Ил Саган, Кейн Алекс: другие произведения.

Младенца на трон!

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 7.08*142  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (15.11.добавлена гл.25) Парижанин Пьер Рудницки, потомок русских эмигрантов, получает предложение поучаствовать в испытании на должность начальника проекта. Он с радостью хватается за этот шанс, не подозревая, что в результате окажется в Русском царстве начала XVII века, да еще в теле трехлетнего малыша. Сможет ли Пьер выжить среди боярских интриг и заговоров?

АЛЕКС КЕЙН, ИЛ САГАН

МЛАДЕНЦА НА ТРОН





Часть I

Глава 1

          Пьер улыбнулся красавице-медсестре и закрыл глаза. Укола он почти не почувствовал, лишь голова слегка кружилась, а в ногах появилась расслабленность. Хорошо... Теперь вздремнуть бы.
          Ему вдруг показалось, что тело словно бы плывет по невидимой реке. Неумолимый поток уносил его все дальше и дальше, стремительно засасывал в мутную безнадежность. В душе холодным, липким комком зародился страх, нарастая с каждой секундой. Еще мгновение − и страх превратился в животный ужас, безотчетная паника накрыла Пьера с головой, сжала горло, мешая дышать. Жадно ловя губами воздух, он открыл глаза. Что происходит?!
          Вокруг стояла кромешная тьма.
          Страх исчез так же внезапно, как и появился. Дышать стало проще, и Пьер с облегчением перевел дух. Фу-ух, отпустило...
          Господи, что за дрянь ему вкололи?! Врагу не пожелаешь.
          Немного успокоившись, он прислушался к своим ощущениям. Вроде ничего не болит. Лежит на чем-то твердом, явно не на кровати. Пьер осторожно огляделся. Вокруг по-прежнему была темнота, но теперь он заметил колеблющиеся огоньки, кое-где разрывающие мрак.
          Глаза постепенно привыкали к темноте, и в слабом свете мерцающих огней Пьер смог различить несколько массивных колонн, силуэт окна с кованой решеткой, а высоко вверху − что-то похожее на старинный сводчатый потолок. Брр, холодно... Где он?
          Сладковатый запах щекотал ноздри. Что-то знакомое... Ну конечно, ладан! Уж ему ли не знать! В Париже Пьер частенько ходил на службу в православный храм на улице Дарю. Будучи выходцем из семьи русских эмигрантов, он считал, что это помогает ему сохранять память о Родине.
          Огоньки, запах ладана. Точно, лампады! Как он сразу не догадался? Ну конечно, это же церковь!
          Уж не отпевать ли его собрались? Может, он впал в летаргию, и его приняли за мертвого? Господи Боже, только этого не хватало!
          Пьер в панике вскочил... и тут же свалился. Ноги не держали, тело не слушалось, словно вообще ему не принадлежало. Он попытался крикнуть:
          − Je suis vivant! Aidez-moi! [1]
          Но вместо слов из горла вырвалось какое-то бульканье, похожее то ли на крик, то ли на плач.
          В темноте за окном раздалось сердитое карканье. Потеряв над собой контроль, Пьер снова попробовал вскочить, истошно заголосив:
          − Au secours! [2]
          И вновь оказался на полу, не сумев выговорить ни слова. Да что ж такое-то?! Не умер ли он, в самом деле? Может, в шприце был яд?
          Усилием воли Пьер заставил себя успокоиться. Всему должно быть разумное объяснение. Надо просто отдышаться и все обдумать.
          Итак, что ему известно? Он находится в церкви, скорее всего, лежит на полу, или, по крайней мере, на чем-то твердом и холодном. Сейчас, похоже, ночь: напротив темное окно. Церковь православная, как на улице Дарю, но явно не она. Тело и язык не слушаются. Вывод? Медсестра тут не при чем, она сделала укол, Пьер заснул или потерял сознание, и в это время в больнице что-то произошло. Может, пожар, или потолок обвалился. Его, видимо, эвакуировали. Куда, в церковь? Бред какой-то! Хорошо, допустим, он сильно ранен. Ничего не болит, но это может быть следствием наркоза. Может, перебиты ноги? Да, и, видимо, с горлом тоже что-то не так. А сканер? На нем же был сканер, отслеживающий состояние!
          Он осторожно поднял руку, поднес к лицу, пытаясь разглядеть датчик, и обомлел: перед глазами маячила крошечная детская ладошка!
          "Oh mon Dieu! Я брежу..."
          Натужно скрипнули дверные петли, где-то справа мелькнул свет. Пьер напряженно уставился во тьму. В едва освещенном пятне на мгновенье мелькнуло рогатое чудовище, волочящее за собой окровавленное тело. Тварь уставилась на него плотоядным взглядом... и тут же исчезла в темноте.
          "Фреска! − облегченно вздохнул Пьер. − Сошествие в ад. Нда, так недолго и рассудком подвинуться".
          Но не успел он отойти от испуга, как сердце снова заколотилось.
          − Ей-ей, пришибу тебя, Тишка, ежели посмеяться вздумал, − хриплый шепот эхом отразился где-то высоко под куполом.
          − Истину глаголю, не сумлевайся, младенец тута благим матом орал. Вот те крест, − огромная тень на стене вскинула руку и перекрестилась.
          Это что ж, по-русски, что ли? Пьер хорошо знал русский, родители об этом позаботились. И в детстве, и сейчас они частенько говорили с ним на языке предков.
          Но что за странный говор? К чему это коверканье слов? Или какой-то местный диалект? Куда ж он попал-то?!
          Между тем двое вошедших обследовали помещение в колеблющемся свете свеч, которые держали в руках. Пьер с изумлением смотрел на странные фигуры. Они показались ему огромными. Незнакомцы были одеты в меховые душегрейки и перепоясанные грубыми веревками темные рясы в пол, из-под них торчала стоптанная войлочная обувь. Немного похожи на монахов, как их рисовали в старых книгах.
          Наконец они приблизились, и один из них в упор посмотрел на Пьера.
          − Глянь-ка, Филимон! Прямо у врат царских дитятко притулилось! − воскликнул он.
          − Как же он тут очутился? − нахмурился второй, теребя лохматую, с проседью, бороду. − Все ж заперто было?
          − Маринка свово Ивашку-Воренка подкинула? Хитрость какую задумала? Собор ведь вмале[3].
          − Хм... Ему годка два, как и Воренку, но это точно не он. Маринка сейчас с полюбовником в бегах где-то на Низу. Да и дитем ей бросаться несподручно: через него только они трон оттяпать и могут. А малец-то не простой! Глянь, парча какая. Такую не на всяком боярине увидишь.
          Пьер молча хлопал глазами, стараясь осознать, что происходит. Почему они называют его младенцем? Кто сошел с ума, он или эти странные мужики?!
          − Батюшки, а лежит-то где! − ахнул вдруг Тишка. − Прямо под образом Заступницы Владимирской!
          − И то... − кивнул Филимон, открыв рот от удивления.
          "Мне все это снится", − решил наконец Пьер и незаметно ущипнул себя за руку. Боль была вполне ощутимой, но видения не пропали. Над головой висела та самая икона Владимирской Богоматери, которую он видел в Третьяковке. Да что ж такое происходит-то?
          Странные монахи внимательно рассматривали его. Тот, которого звали Тишка, присел рядом, протянул громадную, больше лица Пьера, ладонь, и осторожно коснулся его щеки кончиком пальца.
          − Настоящий, − с благоговением прошептал он.
          Оба замерли, тараща глаза на Пьера. Минуту спустя Тихон выдохнул:
          − Слышь-ка, Филимон... Никак это посланец.
          − Вот и я мыслю. Чай, неспроста он под Богородицей-то.
          − Мать честная!
          − А лежит-то как тихонько, не плачет. Глазенки удивленные вытаращил да молчит. Могет, немой он?
          − Ага, немой, сказывай. Так заливался, я аж подскочил, как услышал.
          Филимон откашлялся и сурово сказал:
          − Вот что, Тихон, мы с тобой в таком деле не решальщики, тут нашими скудными умишками не разобраться. Надобно кого-нить кликнуть. Ступай-ка ты на Чудово подворье к отцу Аврамию да все ему про младенца-то и обскажи. А я покуда здесь покараулю, дабы чего не вышло.
          Тишка с готовностью кивнул, перекрестился и исчез в темноте. А Пьер, проводив его взглядом, поднял глаза на Филимона. Тот по-прежнему с интересом его рассматривал, примостившись на корточках.
          − Кто вы? − попробовал спросить Пьер, но вместо вопроса изо рта вырвался несвязный лепет. Лицо Филимона вдруг подобрело, и он с участием произнес:
          − Надобно тебе что-то, да? Ах ты, бедолага, небось несладко на каменном полу-то лежать.
          Огромный монах подхватил Пьера и, выпрямившись во весь рост, принялся его укачивать.
          − Ну-ну, баю-бай, − неумело забормотал он.
          Леденея душой, Пьер поднял руки и в рассеянном свете снова увидел перед собой детские ладошки. Повертел головой, глянул на живот, на ноги... и чуть не потерял сознание. Сомнений не было: он стал младенцем!
          "Ничего, − попытался он себя успокоить, − скоро я проснусь, и кошмар закончится".
          На руках монаха было тепло и уютно. Пьер спрятал руки под его душегрейку, и Филимон понимающе усмехнулся:
          − Ишь ты, хитрюга. Маленький, а сообразительный. Ну спи, баю-бай.
          Монотонное бормотание успокаивало. Пьер, пригревшись, закрыл глаза и в самом деле задремал.


          [1] − Я жив! Помогите! (фр.)
          [2] − Спасите! (фр.)
          [3] Вскоре.



Глава 2


          − Мсье Рудницки!
          Пьер обернулся. К нему спешил полный коротышка, на ходу поправляя прилипшие к вспотевшей лысине редкие пряди. Подойдя ближе, толстяк перевел дыхание и с улыбкой протянул пухлую ладонь.
          Филипп Жюно, начальник кадрового департамента, − а это был именно он − никогда не нравился Пьеру. Вроде вежливый и участливый − эдакий добрячок, но после разговора с ним всегда оставалось впечатление, что тебя провели.
          Пьер работал маркетологом в корпорации "Глобаль Технолоджи" и был веселым, остроумным парнем, никогда не пасовавшим в трудных ситуациях. Главной любовью его жизни была история, русская и французская, а свободное от нее и работы время Пьер предпочитал проводить в компании друзей и подруг. Вместе они ездили в путешествия, на морские курорты и пару раз катались на горных лыжах в окрестностях Монблана. В общем, жизнь летела весело и беззаботно.
          Однако с годами он научился скрывать свою природную бесшабашность под маской сдержанности: ему было уже за тридцать, да и работа обязывала. Она не казалась ему особенно интересной, и все надежды на будущее Пьер связывал с перспективой роста. Но время шло, а давать ему высокую должность никто не торопился. Единственное предложение, которое он получил от руководства − перейти в филиал корпорации в России. Пьер решительно отказался − что он, ненормальный, менять Париж на Москву? Съездить на родину предков на недельку-другую − это пожалуйста, но чтоб жить в России? Ну уж нет!
          Других вакансий ему не предлагали, он уже подумывал о другой работе и от встречи с кадровиком ничего хорошего не ожидал. А потому, слегка поморщившись, пожал протянутую руку.
          − А я вас искал, − сообщил Филипп, вытирая носовым платком вспотевший лоб. − Ну и жара сегодня, а?
          − О да. Вы что-то хотели, мсье Жюно?
          − Не застал вас на месте, уже собрался уезжать, − толстяк кивнул на припаркованный возле здания компании красный "Ситроен", − а тут как раз вы. Не уделите мне немного времени?
          В этот вечер Пьер договорился встретиться с приятелем, Патриком, таким же любителем истории, как и он сам. Оба обожали разговоры и споры до хрипоты, и Пьеру совсем не хотелось пропускать встречу из-за назойливого кадровика. Ладно бы променять встречу с Патриком на вечеринку с друзьями, а тут... Но делать было нечего, и он вежливо улыбнулся.
          − Конечно. Но у меня только полчаса.
          − О, этого больше, чем достаточно, − заторопился Жюно и ткнул пухлым пальцем в расставленные на другой стороне улицы столики. − Давайте выпьем по чашечке кофе.

          Пока не принесли заказ, Филипп продолжал жаловаться на жару, а Пьер нетерпеливо ерзал. Что нужно от него старому лису? Сколько еще он будет тянуть?
          Но вот стройная официантка поставила перед ними чашки. Пьер проводил взглядом ее ладную фигурку и перевел глаза на Жюно. Лицо толстяка сразу приобрело серьезное выражение.
          − Вы слышали о "Наполеоне"? − деловито спросил он.
          Нелепый вопрос. Об этом проекте говорила вся корпорация, как можно о нем не слышать? Пьер давно мечтал возглавить что-то подобное − вот это были бы перспективы! Карьера, финансирование, командировки по всему миру и, конечно, интереснейшая работа. Не то, что нынешняя, скучнее которой еще поискать.
          − Так что же, мсье Рудницки?
          Пьер встрепенулся и перевел задумчивый взгляд на собеседника.
          − Конечно, слышал.
          − Вот и чудесненько, − обрадовался толстяк. − Тогда вы, наверное, знаете, что руководитель проекта еще не выбран?
          К чему он клонит? Что за намеки? Неужели хочет предложить должность? Или просто проверяет? В любом случае, заинтересованность демонстрировать не стоит.
          Внутренне собравшись, Пьер пожал плечами:
          − Нет, я не в курсе.
          − Не лукавьте, − усмехнулся Жюно. − Ни за что не поверю, что вам это безразлично. Впрочем, к делу. Как вы наверняка слышали, на должность руководителя я выдвинул мсье Шарля Ферре из отдела высоких технологий.
          Пьер невольно поморщился. Что ж этому засранцу так везет-то, а? Мало того, что невесту у него увел, так теперь еще и на руководство "Наполеоном" претендует! А ведь они с Катрин три года прожили и на Рождество собирались подавать заявление в муниципалитет. Свадьба, венчание, все дела... Так нет же, девушка уехала в Бордо якобы к заболевшей матери, а через две недели прислала смс, в которой покаянно сообщала, что влюбилась в Шарля Ферре. Наверняка не о мамаше своей заботилась, а умотала с ним на Ривьеру. Тьфу!
          − Вы с ним знакомы? − Жюно бросил на Пьера косой взгляд.
          − Да в общем-то нет. Так, пару раз пересекались.
          − Ясно. − По усмешке кадровика было понятно, что ему известна история с Катрин. − Несколько дней назад совет директоров объявил конкурс на это место, и появилось сразу не меньше десятка кандидатур. Мне дали возможность предложить еще одного человека, и, не скрою, я за нее уцепился. Совершенно не хочется, чтобы претендент пришел со стороны. Зачем мне темная лошадка?
          − И что же? − спросил Пьер, теряясь в догадках.
          − Часть кандидатов отсеяли сразу, а из оставшихся пяти сегодня утром на совете директоров были выбраны два. Вы не поверите, но оба − мои. То есть те, которых предложил я.
          Стараясь не выдать нетерпения, Пьер слегка подался вперед.
          − И?
          − А, догадались? − хихикнул кадровик. − Да, именно вашу кандидатуру я и выдвинул в качестве альтернативы Шарлю Ферре. Я давно приглядываюсь к вам, Пьер. Вам тридцать один. В таком возрасте юношеская дурь уже отступает, а жизненных сил еще предостаточно. Вы не обременены семьей, значит, сможете полностью погрузиться в работу. К тому же, вы прекрасный специалист.
          От неожиданности Пьер поперхнулся, едва не расплескав кофе.
          − Простите, что не согласовал это с вами, решение пришлось принимать в большой спешке. К тому же я не особо надеялся, что вы оба пройдете отбор.
          − Что я должен делать?
          − Если вы согласны, вам нужно будет принять участие в особом соревновании, которое будет проводиться с помощью "Прорыва", нашего суперкомпьютера.
          Видя, как буравит его глазками толстенький кадровик, Пьер изо всех сил пытался сохранять присутствие духа.
          "Он меня проверяет, − догадался Пьер. − Так, спокойно. Досчитать до пяти. Раз, два, три..."
          Он степенно кивнул.
          − Я готов участвовать в конкурсе.
          − Ну вот и отличненько, − улыбнулся Жюно. − Завтра я все объясню, вы подпишете согласие, и начнем.
          − Но скажите хотя бы, что это будет за состязание? В чем оно заключается?
          Толстяк вдруг заторопился и демонстративно посмотрел на часы.
          − Обещаю, вы все узнаете, мсье Рудницки. А сейчас приношу свои извинения, мне пора бежать. До завтра.
          Он поспешно вскочил и засеменил к своей машине, а Пьер растерянно смотрел ему вслед. В голове все смешалось. Неужели это не шутка, и у него действительно есть шанс? Вот так удача!
          Бросив на столик пару евро, Пьер поднялся и двинулся к дороге. О встрече с другом-историком он даже не вспомнил. Мысли скакали как сумасшедшие. Боже, какая перспектива! А карьера! А зарплата! Да что там, он станет одним из первых лиц корпорации, а дальше...
          Истошно взвизгнули шины, и металлический капот ткнул Пьера в бок. Не удержавшись на ногах, он упал.
          − Куда смотришь, придурок? − высунувшись по пояс в окно, заорал разъяренный шофер. − Красный же горит!
          Пьер приподнялся и потряс головой, пытаясь прийти в себя. Вокруг него тут же собралась толпа. Водитель выскочил из машины и теперь, наклонившись, ощупывал его ноги.
          − Все цело, мсье? Что-то болит? Где?
          Нахмурившись, Пьер сел на асфальте.
          − Все в порядке. Дайте руку.
          Шофер злополучной машины помог ему подняться. Осторожно переступая с ноги на ногу, Пьер сообщил:
          − Похоже, ничего не сломано.
          Водитель с облегчением выдохнул, а люди вокруг заволновались.
          − Это шок. Надо вызвать скорую, − крикнул кто-то. − Вдруг скрытая травма или сотрясение мозга.
          Пьер принялся было возражать, доказывая, что легко доберется до дома, но тут сквозь толпу неожиданно протиснулся Филипп Жюно.
          − Куда это вы собрались, мсье Рудницки?! − сходу завопил толстяк. − Нужно провериться. Я уже вызвал медиков из клиники корпорации, они через минуту будут здесь.
          Жюно достал визитку и, энергично ею размахивая, принялся объяснять окружающим:
          − Я из корпорации "Текноложи глобаль"! Пострадавший − наш сотрудник! Медики уже едут, можете расходиться!
          Неожиданно Пьер покачнулся, толстяк поддержал его и помог опереться о капот автомобиля.
          − Вот видите, − укоризненно сказал он. − А вы говорите "домой".
          "А ведь мне и правда хреново".
          − Уверяю вас, все нормально. Завтра же я готов приступить к испытанию.
          − Но согласитесь, если что-то не в порядке, вы будете в заведомо проигрышном положении, − затараторил Жюно. − Не беспокойтесь за конкурс, без вас не начнут.
          Пьер внимательно посмотрел на него, вздохнул и махнул рукой.
          − Ладно, убедили.
          − Хорошо, что я не успел уехать, − улыбнулся кадровик и тут же хитро подмигнул: − Не ожидал, что вы так эмоциональны.

          − Хочу вас поздравить, мсье Рудницки, − произнес доктор, поглаживая седую эспаньолку. − Ничего серьезного. Пара царапин, не более.
          − Отлично, − обрадовался Пьер. − Значит, я могу идти домой?
          − Лежите, лежите. Авария − серьезный стресс для организма. Денек-другой в клинике вам точно не повредит.
          − Мсье доктор прав, к чему рисковать, − вмешался стоявший тут же Жюно. − Можете не беспокоиться, корпорация все оплатит, я позабочусь.
          − Нет, − решительно покачал головой Пьер, глядя на кадровика, − ведь завтра конкурс.
          − Никаких проблем. Бумаги у меня с собой, подпишите согласие на участие, и он от вас никуда не денется.
          Жюно сунул ему папку с прикрепленным договором и ручку. Пьер попробовал его прочесть, но мелкий шрифт расплывался перед глазами. Боясь, что Филипп заметит его состояние и, не дай Бог, передумает, Пьер быстро поставил подпись.
          − Ну вот и хорошо, − обрадовался толстяк. − Ни о чем не беспокойтесь, мсье Рудницки. Вы лежите в клинике корпорации, в здании "Текнолоджи глобаль", "Прорыв" прямо под вами, этажом ниже, так что, считайте, у вас все под контролем. Испытание начнется, как только вы почувствуете себя лучше.
           − Кроме того, у вас на запястье укреплен сканер, − доктор ткнул пальцем в черный браслет на руке Пьера. − С помощью него "Прорыв" мониторит ваше состояние ежесекундно. Хотя бы сутки это совершенно необходимо.
          Он повернулся к медсестре, миловидной брюнетке с точеной фигуркой.
          − Жанна, сделайте-ка нашему другу укольчик, вот состав.
          − Конечно, − кивнула та, откинув локон со лба тонкими пальцами.
          У Пьера загорелись глаза: Жанна была на редкость красива. И чем-то неуловимо напоминала Катрин.
           'Хороша! − восторженно разглядывая медсестру, подумал он. − Нельзя упускать шанс познакомиться с такой куколкой'.
           − Спасибо. А насчет пары дней в клинике... − Пьер улыбнулся. − Пожалуй, я останусь.
          − Поработайте кулачком, мсье Рудницки, − попросила Жанна. − Так, прекрасно, теперь расслабьте руку. Не волнуйтесь, больно не будет.
          Пьер улыбнулся красавице-медсестре и закрыл глаза.



Глава 3


          Проснулся он от топота ног и гомона множества голосов. Открыл глаза и задохнулся от удивления: с высоты на него смотрели Иисус и Богоматерь, изображенные на потолке собора.
          Пьер чуть повернул голову и уперся носом в лохматую седую бороду. Выходит, он по-прежнему на руках у монаха? Когда же кончится этот нелепый сон?!
          А если это явь?! Может, Жанна напутала с раствором и вколола ему какую-то дрянь? Он умер, и его душа переселилась в новорожденного? Да ну, бред какой-то.
          И тут пришло озарение: испытание! Проклятый Жюно, не предупредив, подключил его к "Прорыву".
          "Точно! Не зря он так настаивал, чтоб я поехал в больницу. Вот поганец! И укол, видимо, был неспроста, он заранее договорился с доктором о снотворном или галлюциногене. Ладно, мсье Хитрец, сочтемся. Я вам покажу, когда выберусь отсюда!"
          − Где он, Филимон? − требовательно произнес незнакомый голос, и Пьер, наконец, обратил внимание на вошедших.
          А было их немало, целая толпа. Впереди стоял худой пожилой священник в рясе под накинутой шубой и высоченном клобуке. Строгое, полное достоинства лицо сейчас выражало нетерпение. Рядом с ним, кутаясь в синий шерстяной плащ с меховой оторочкой, возвышался широкоплечий богатырь лет тридцати пяти с небольшой кудрявой бородкой и кудрявыми же волосами. Лицо смелое, открытое, он с явным удовольствием смотрел на Пьера, с трудом сдерживая радостную улыбку. А возле богатыря, едва доставая до его плеча, топтался дородный степенный толстяк средних лет с бородой до пояса и непропорционально маленькой головой. Он был в богатой красной шубе, подбитой соболем, с длинными, почти до пола, рукавами и жемчужным стоячим воротом, а на сгибе локтя держал высоченную горлатную шапку. Глаза его с настороженным любопытством разглядывали Пьера. Позади этой троицы стояло человек двадцать горожан и церковников, среди которых был и Тишка.
          Да-а, вот это экземплярчик! Патрик сдохнет от зависти, когда об этом узнает. Небось, не поверит. Недурно спецы постарались, антураж получился что надо!
          Филимон поклонился и с готовностью шагнул навстречу гостям, демонстрируя лежащего на руках ребенка.
          − А что ж ты сказывал, будто младенец? − обернулся священник к Тихону. − Дите ужо, годка два аль три. А ну, Филимон, спусти-ка его.
          Монах осторожно поставил Пьера на пол, и тому показалось, что земля пошла под ним ходуном. С трудом удержавшись на ногах, он осторожно сделал шаг, потом другой...
          − Глянь-ка, ходит! − воскликнул здоровяк в шубе, его пухлые щеки складкой легли на твердый жемчужный ворот.
          Все зашумели, а священник скомандовал:
          − Ступай сюда, дитятко.
          Осторожно перебирая крохотными ножками, Пьер поковылял к нему. Он уже вполне освоился и не видел нужды бояться виртуального мира.
          − Как звать-то тебя, милок?
          − П..п..ел, − еле выговорил Пьер, пытаясь приноровиться к необычной артикуляции.
          − Как-как? Петр? − скупо улыбнулся старец. − Ладное имя.
          Молодой богатырь присел на корточки и сочувственно спросил:
          − Кто ж такую дитятку на ночь тут приткнул? Где ж мамка и тятька твои?
          Отец Пьера погиб в железнодорожной катастрофе, когда ему было пятнадцать, а вот мать умерла недавно, и потеря до сих пор отдавалась болью в сердце. Но хитрец Жюно не дождется от него проявлений слабости. Испытание так испытание.
          Мысленно усмехнувшись, Пьер ткнул пальцем в сторону иконы Богородицы:
          − Ма-ма...
          − Эк ты высоко взял, братец, − рассмеялся богатырь, легко подхватил Пьера на руки и закутал в свой плащ. − Ее сын − Господь Бог наш Иисус Христос. Хотя... и мы, людишки, дети Царицы небесной...
          Все разом закивали, и тут вмешался Тишка:
          − Ей-ей, Она его и послала, дабы на земле русской державствовал. Точно так, как преподобный Амвросий сказывал: Москва гореть будет, а опосля появится царь малолетний и русскую землю умирит.
          Среди собравшихся пробежал удивленный шепоток. Люди переглядывались, некоторые с благоговением крестились.
          − Погодь, Тихон, − одернул его священник. − Поначалу дознаться надобно. Где, сказываешь, лежал-то он?
          Тишка подскочил к иконе и затараторил:
          − Тута, Владыко, прям вот тута и лежал младенчик-то, аккурат под Заступницей Владимирской, у врат царских.
          Толпа удивленно загомонила.
          "Владыко?! Неужели сам патриарх?"− изумился про себя Пьер, а священник между тем распахнул ворот его рубашонки и с удивлением воззрился на маленький золотой крестик.
          − Эва, како-ой! Глянь-ка, Федор Иваныч, видывал такие?
          Здоровяк в шубе шагнул к богатырю, на руках которого сидел Пьер, а следом и другие окружили их плотным кольцом. Перешептываясь и ахая, они смотрели на крест круглыми от удивления глазами. Отблески свечей метались по лицам, придавая им нечто зловещее.
          Что они в нем нашли? Крестик как крестик, самый обыкновенный, мама подарила.
          − Нет, Владыко, − ответил толстяк. − А шнурок-то и не шнурок вовсе, а тонкая цепка. Я доселе про эдакие и не слыхивал.
          − Сказываю ж, то Царица небесная его к нам послала, − не унимался Тишка.
          − Да почем ты ведаешь? − взорвался вдруг Федор Иванович. − А ну как кто из искателей державы сюды его незримо принес, дабы раздор меж нами посеять да через него к венцу подобраться?
          − Филимон! − скомандовал священник. − Как воротимся, запишешь: такого-то, мол, дня, года 7121 от сотворения мира, в Соборной церкви Успения, на полу, под образом Богородицы Владимирской, найдено дите мужеска пола, двух аль трех годов от роду, именем Петр. И крест на шее евойной, работы дивной, на тонкой цепи висел. А нашли-де его чернец Чудова монастыря Тихон да ты, писарь Филимон.
          − Слушаюсь, Владыко.
          Ничего себе, Соборная церковь Успения! Это ж Успенский собор в Москве!
          Он поплотнее прижался к богатырю, державшему его на крепких руках. Незнакомец ему положительно нравился, он был силен, глаза излучали доброту, а от шерстяного плаща пахло костром. Заметив, как он закутал Пьера, Федор Иванович рассмеялся:
          − Гляжу, ты, князь, ровно с сынком возишься. Али своих шестерых не достает?
          Пьер с удивлением посмотрел на богатыря. Князь? А по виду не скажешь, одет совсем скромно.
          − Мои подросли уже, − улыбнулся тот. − А об мальце, чую, и позаботиться некому. С собой его возьму.
          Здоровяк в собольей шубе вдруг забеспокоился.
          − Господь с тобой, Дмитрий Михалыч, куды ж ты его? На Орбат? Дык он вусмерть по пути замерзнет, стужа-то какая. И хозяюшка твоя ноне в уезде, кто ж дитятей займется? А мой двор, вон он, в оконце видать. Я в шубейки свои его оберну да до палат-то мигом домчу, а там мамок да нянек хватит.
          − Боярин дело говорит, − кивнул священник. − Пущай чадо покамест на дворе Шереметевых поживет, пообвыкнется. А мы тем временем усердие проявим, дабы дознаться, откель он к нам явился. На соборе Земском об нем доложим, да всем миром решим. А коли и впрямь Царица небесная его нам даровала, дабы смуту на Руси закончить, так, могет, она знак нам какой даст.
          − Что ж, добро, − кивнул князь, передавая Пьера Федору Ивановичу. − Да только помни, боярин, ты ныне предстатель мальчонке и пред всей землей нашей за него в ответе. Береги его пуще живота, а ну как он и вправду Божий посланник. А дабы тебе покойнее было, я своего человека пришлю, под дверью будет сидеть да чадо охранять.
          Но Пьеру такое решение не понравилось. Он чувствовал, что этот князь с открытым и честным взглядом куда надежнее, чем толстый хитроглазый Шереметев. А поэтому нахмурился и выдал:
          − Неть!
          Все с удивлением воззрились на малыша.
          − Похоже, не хочет он к боярину, − рассмеялся какой-то служка, а вслед за ним и остальные.
          − Отдай его князю Пожарскому, Федор Иваныч, коли сам просит, − послышалось из толпы.
          − Уж решено, негоже нам думки свои по указке мальца титешного менять, − отрезал Шереметев.
          Он распахнул шубу и, укутав Пьера, твердым шагом направился к выходу.



Глава 4

          "Надо все спокойно обдумать, а то полный сумбур в голове", − размышлял Пьер. Он лежал на кровати, почти утонув в пуховой перине, и пытался разглядеть комнату, куда поселил его Шереметев. Но вокруг было темно, лишь отблески огня от высокой, до потолка, печи пробивались сквозь щели заслонки.
          Пьер невольно улыбнулся, вспомнив, как при выходе из церкви Федор Иванович распахнул красную соболью шубу, и под ней оказалась еще одна. Потому его тело и казалось непропорционально большим по сравнению с головой: боярин был одет, словно капуста.
          У выхода ждали сани, возница бережно подсадил его, и Федор Иванович тяжело плюхнулся на покрытое шкурой сиденье. Ехали совсем недолго, и вскоре Шереметев передал Пьера челяди. Его разместили в небольшой, в одну комнату, каменной пристройке, выходившей в просторные натопленные сени.
          И теперь он лежал на перине, глядя на блики огня, и размышлял.
          Итак, если разум подключен к "Прорыву", а в этом Пьер не сомневался, значит, он находится в виртуальном мире. Ладно, до хитреца Жюно он еще доберется и непременно придумает, как его наказать. Но что нужно делать здесь? В чем состоит испытание? Похоже, никто его посвящать в это не собирается, получается, ждут, что он сам додумается. А может, где-то подсказки раскиданы?
          Пьер сосредоточенно почесал вихрастую голову. Что ему известно? Он находится в России, вернее, на Руси. Время − начало семнадцатого века. Священник сказал, 7121 год, минус 5508... получается, сейчас тысяча шестьсот тринадцатый. Значит, поляков только недавно выгнали, везде разруха... Ну и попал же он!
          Богатырь в плаще, безусловно, Пожарский, освободитель Москвы. Помнится, на Красной площади стоит памятник князю, но там он совершенно другой. Видимо, программисты проявили фантазию. А толстяк − боярин Шереметев. Вспомнить бы еще, который из них. А впрочем, кажется, в составе Семибоярщины был кто-то с такой фамилией. Может, это он? Федор Иванович... Да, похоже, так и есть.
          Они еще говорили про Земский собор... Выходит, это тот, на котором избрали первого Романова. Интересно... Но что это дает?
          − Спи, милок! − раздался настойчивый голос, и к кровати подошла грузная женщина, приставленная к нему мамкой. Ее пухлые румяные щеки улыбались, но глаза смотрели недовольно. Пьер насупился и отвернулся к стене.
          Похоже, мадам будет мешать, нужно потребовать, чтоб ее убрали. Впрочем, что значит потребовать? Младенец и есть младенец, к его мнению никто прислушиваться не станет. Но ведь зачем-то Пьера поместили в детское тело? Значит, есть способ воздействовать на этих людей, и он его непременно найдет.
          Тишка и другие... они говорили, что малыша Богородица послала. Может, чтобы выдержать испытание, надо убедить их, что он и вправду дар небес? И, кстати, где его конкурент, этот... Шарль Ферре? Ясно, что должен быть в этом же мире.
          И тут в голову Пьеру пришла простая мысль, от которой он чуть не ахнул. Ну конечно! Его задача − стать царем, а мсье Ферре как раз и есть Михаил Романов! Жюно говорил, что Шарль − основной кандидат, а Пьера он предложил от безысходности... Значит, условия для Ферре должны быть проще. Все сходится: если Пьер не сможет ничего придумать, то Земский собор выберет Романова, как и было в реальности. По сути, конкуренту надо просто сидеть и ждать, когда за ним в Кострому приедут бояре. А вот как его обойти − в этом и состоит испытание.
          Горящими от возбуждения глазами Пьер смотрел на крашеную стену. Мысли лихорадочно прыгали. Поначалу задача показалась несложной, но чем дольше он думал, тем яснее понимал, что будет непросто.
          Да уж, придется покрутиться... Что можно противопоставить мсье Ферре? Фаворита этой гонки кинули в тело Михаила Романова − сына всенародно любимого митрополита, а его, Пьера, − в неизвестно откуда взявшегося младенца без роду, без племени, и говорить-то толком не умеющего. Правда, в этом смысле Шарлю еще хуже, он вряд ли вообще по-русски понимает. А Пьер? Может ли он сказать что-то более или менее связное? Интересно, почему младенцы не говорят, ума не хватает слова в предложения связывать или речевой аппарат еще не развит? Эх, попробовать бы втихаря, да мадам рядом... Завтра непременно надо устроить, чтобы ее убрали.
          Дрова в печи потрескивали, наводя сладкую дремоту, и глаза Пьера понемногу стали слипаться. Зарывшись с головой в перину, он заснул.

          Солнце тускло светило сквозь единственное окно, мешая спать. Пьер открыл глаза и удивленно осмотрелся. Вот это да! Настоящая русская старина! Он с тихим восторгом оглядел крашеные в цвет травы стены и бледно-желтый сводчатый потолок. В углу увидел небольшой, крытый вышитой скатертью стол с резным деревянным креслом, рядом притулилась скамеечка для ног. Над столом на красной полочке были расставлены православные иконы. Свежие, яркие, словно только что написанные. Вдоль стен стояли покрытые рушниками лавки, над ними красовалось слюдяное оконце с разноцветными стеклышками, а рядом прислонился обитый сукном навесной ставень. И это все придумали компьютерщики корпорации?! Просто невероятно! Пьер перевел взгляд на деревянный сине-зеленый шкафчик с золотыми узорами. Красота! Возле него блестели металлическими накладками два больших, окованных железом сундука. А напротив стола потрескивала поленьями изразцовая печь, даря всему вокруг тепло и уют. Рядом с ней стояло железное ведерко с углем.
          Да, есть на что посмотреть, прямо как в музее! Не то что его минималистичная квартирка. Пьер протянул руку и с удивлением пощупал тяжелый напольный подсвечник. Настоящий! Как жаль, что все эти вещи − лишь образы в виртуальном мире! Как было бы здорово иметь пару таких вещиц дома, в Париже. Да все антиквары обзавидовались бы!
          Заметив, что в комнате никого нет, Пьер принялся изучать свое новое жилище. Откинул перину, потом полотняную простыню и обомлел: под ней лежала шкура с бурым мехом. Медвежья, что ли? А ниже − плотно набитый матрас, на ощупь напоминающий соломенный.
          "Похоже, наши программисты собрали в кучу все стереотипы", − усмехнулся Пьер, поглаживая лоснящийся мех.
          Сообразив, что не стоит терять времени, он неслышно встал и сделал несколько шагов. Споткнулся с непривычки, но все же устоял. Деревянные половицы, покрытые разноцветными ковриками, тихо скрипнули. Пьер обошел комнату, взобрался на стул, зачем-то заглянул в стоявший на столе кувшин, потрогал лежащее рядом зеркальце в изящной серебряной оправе и полез на лавку, чтобы выглянуть в окно. Он был уверен, что ничего не увидит: не могли же, в самом деле, компьютерщики ради одного конкурса воспроизвести весь мир. Но ошибся: узкое оконце открывало вид на небольшую часть двора, покрытую сугробами, и на деревянный забор-частокол. За ним через узкую улочку возвышалась массивная зубчатая стена, крашенная в белый цвет. Зубцы кое-где обвалились ("Наверняка от пушечных ядер"), а штукатурка облупилась, под ней проглядывал красный кирпич. Пьеру была видна половина четырехугольной башни с колокольней.
          Ничего себе − Кремль! Впрочем, чему удивляться, если двор Шереметева находится рядом с Успенским собором, значит, в Кремле. Странно только, что башня без привычного зеленого шатра. Может, еще не построили? И почему стены белые?
          Вдоволь насмотревшись, Пьер спрыгнул на пол, едва не поранившись о торчащий из стены рожок для свечи, и вернулся к изучению комнаты. Его "кровать" оказалась широкой лавкой, на которую были положены матрас и постель. Под ней − детский горшок. Подойдя к сундуку, Пьер подергал крышку − не заперто − и с огромным трудом приподнял ее. Одежда, ткани, собольи шкурки...
          Нет, это не пригодится. А что в шкафчике? Ух, какая дверца тяжелая, вот как ее ребенку открыть? Угораздило ж этого Жюно запихнуть его в детское тело! Мог бы сделать, к примеру, молодым турецким султаном с гаремом на пару сотен девиц. Вот это было б весело. А то беспомощный младенец. Ну ничего, еще увидите, он и в таком виде не пропадет... Так, что тут у нас? Банка какая-то, надо будет проверить, когда мадам уберут.
          Словно в ответ на его мысли, тихо скрипнула низенькая дверь, и в комнату вошла мамка. Увидев открытые сундуки, она запричитала:
          − Да что ж ты творишь, а?! Почто тебя Федор Иваныч впустил, чтоб ты по ларям без спросу шарил?
          "Пора", − решил Пьер и заголосил что было сил.
          Женщина от неожиданности оторопела. Дверь распахнулась, и в комнату вбежал веснушчатый рыжеволосый парень лет двадцати в перепоясанном кушаком длинном зеленом кафтане, похожем на те, что Пьер видел на фигурах стрельцов в музее Гревен. На боку висела длинная сабля.
          − Что с дитем? − обеспокоенно крикнул он.
          Мамка всплеснула руками.
          − Да что ему сделается, окаянному? Вон, гляди, все сундуки отомкнул.
          Но "стрелец", не слушая ее, рванул к малышу, присел перед ним на корточки и принялся ощупывать. Веснушки на его лице побледнели от волнения.
          − Все ладно? Где-нить болит?
          Пьер отрицательно покачал головой и ткнул пальцем в мамку:
          − Не хосю!
          И, чтобы усилить впечатление, гневно топнул ножкой:
          − Уди!
          − Ого, и впрямь ровно царь, − удивился парень.
          В открытой двери стали появляться привлеченные шумом челядинцы. Глядя на растерявшуюся мамку, кто-то сказал:
          − Ступай-ка ты, не гневи дитятю.
          − Да что ты, Кузьма, обалдел? − возмутилась она. − Меня ж Федор Иваныч посечет!
          Вдруг все разом расступились, и появился сам Шереметев в желтом суконном кафтане, из-под которого виднелись красные сафьяновые сапоги. Без шуб он оказался не таким уж и толстым.
          "Приделать Черчиллю бороду − и прямо одно лицо будет, − мысленно фыркнул Пьер. − Сейчас я вам выдам представльеньице, мсье Шереметев".
          Между тем тот, нахмурившись, кинул взгляд на Пьера и грозно сказал мамке:
          − Я, Агафья, почто тебя сюда поставил? Дабы ты крик на весь двор разводила?
          Та сжалась, словно уменьшившись в размерах, и принялась оправдываться:
          − Помилуй, батюшка Федор Иваныч, да нешто я...
          − Хватит причитать! Сказывай, что тут у вас учинилось!
          − Мальцу она не глянулась, − ответил за нее "стрелец". − Требует, чтоб ушла.
          − Требует?! − глаза боярина полезли на лоб. − Это как же?
          Пьер решил, что настала его очередь вступить в разговор. Он подбежал вплотную к Агафье и, упершись обеими руками в ее бедро, стал выталкивать.
          − Уди! Уди!
          − Ну, ты погляди, а, − всплеснула она руками, а толпа у двери умиленно заахала.
          − А ну, цыц там! − прикрикнул Шереметев и снова накинулся на мамку. − С чего это он серчает?
          − Ведать не ведаю, батюшка. Я ставень-то сняла с оконца да отошла по надобности. Вертаюсь − а он тут в ларях твоих шмыгает, вот я и спросила.
          − Уди-и! − завопил вдруг Пьер, гневным жестом указав на дверь. − Уди!
          − Вот что, братец, − наклонился к нему Федор Иванович, − утихомирься-ка. Агафья − баба душевная, и тебе за няньку будет. Так что свои коленца выкидывать прекращай, а то ведь я и высечь могу!
          − Эй-эй, боярин, полегше, − нахмурился "стрелец".
          − А ты, Васька, замолчь, − огрызнулся Шереметев. − Коли князь Пожарский силком мне тебя приставил, так не в свое дело не сувайся.
          "Что ж, придется дать спектакль, иначе от нее не избавиться", − мысленно улыбнулся Пьер и, придав лицу самое злобное выражение, на какое только был способен, топнул ногой.
          − Не хотю! Уди! Уди-и! − крикнул он и заверещал на одной ноте противным, писклявым голосом.
          Лицо Федора Ивановича налилось кровью, с минуту он молча смотрел на Пьера, а потом заорал:
          − Да нет у меня никого, окромя нее!
          − А-а-а!
          − Замолчь немедля!
          − А-а-а!
          − Могет, мою Варвару к нему посадить? − спросил кто-то из толпы.
          − Не-е! А-а-а!
          Шереметев схватился за голову.
          − Царица небесная, дай мне сил! Что тебе надобно, чадо? Нешто один в горнице хочешь жить?
          Пьер мгновенно замолчал и улыбнулся. Стоявшие у двери челядинцы зашушукались:
          − Почто ему нянька, такому-то умненькому.
          − Коли так положено, возражать не должон.
          − Да как ты без мамки-то будешь? − начал было Шереметев, но Пьер демонстративно набрал воздуха в легкие, и боярин обреченно махнул рукой:− Господь с тобой, оставайся. Васька, слышь, ты заходи к нему почаще, чтоб чего не вышло.
          Пьер улыбнулся еще шире и дернул Федора Ивановича за длинный рукав:
          − Ам-ам!
          − Ох ты, Господи, он же не жрамши, − всполошился Шереметев. − Сейчас принесут.
          Несколько человек тут же сорвались с места, но Пьер решительно заявил:
          − Сам! − и потопал к двери.
          Люди, улыбаясь, расступились, он вышел из комнаты и вопросительно оглянулся. Мужичок лет сорока, стоявший ближе других, кивнул и протянул руку:
          − Туда. Ступай со мной.
          Пьер сунул кулачок в его теплую ладонь и решительно зашагал за мужиком.



Глава 5

          Василий Григорьевич Телепнев, думный дьяк Посольского приказа, ехал в обитых дорогим сукном санях через Кулишки, что на востоке Белого Города, и, кутаясь в подбитую мехом ферязь, лениво смотрел по сторонам.
          Тусклое зимнее солнце размытым кругом виднелось из-за низких туч, скупо освещая сугробы и заметенные снегом крыши.
          Вокруг стоял адский шум: стук молотков, визг пил, крики, ругань. Москва, лишь недавно освобожденная от поляков, строилась заново. Горожане буравили промерзлую землю, пилили, кололи, и их жилища потихоньку росли. Тут и там виднелись новенькие срубы, кое-где еще без крыш, но уже чувствовалось, что вскоре сожженная столица восстанет из пепла.
          Через Покровские ворота сани въехали в Китай-город, где жили церковники, дворяне, купцы. Здесь разрушений было меньше, лишь кое-где виднелись припорошенные снегом пробоины в досках мостовых − следы от пушечных ядер осаждавшего Москву ополчения. Заметенные деревянные терема с резными наличниками посреди обширных дворов, церквушки с блестящими маковками на каждом углу, лавки и кабаки − все теперь было обыденным и мирным. Словно и не пожирали Русь голод и разруха, последствия войн и бесцарствия.
          "Ничего, − размышлял Василий Григорьевич, − даст Бог, выберем самодержца на Земском соборе да заживем по-прежнему, тихо и благочестиво".
          По улицам сновал народ: степенно шествовали монахи в торчащих из-под шуб рясах, на перекрестках дежурили стрельцы и казаки, бегали ободранные мальчишки, неспешно прохаживались торговцы с висящими на груди лотками, в которых лежали прикрытые тряпкой пироги. Перед каждой церквушкой с дюжину нищих и юродивых вопили, требуя милостыни и демонстрируя всем желающим заскорузлые раны. Василий Григорьевич, брезгливо поджав губы, отворачивался от них и прятал бороду в меховой воротник.
          Между тем, миновав Ильинку, сани выехали на Пожар. Площадь была полна: здесь раскинулись торговые ряды. В воздухе плыли запахи свежеиспеченного хлеба, чеснока и жареных куропаток, которых готовили здесь же, на костре. Продавцы, притоптывая от холода, расхваливали свой товар, а румяные бабы, бородатые мужики, оборванные дети толпами бродили между рядами, крича, споря, торгуясь.
          Сани замедлились, а потом и вовсе остановились.
          − Что там? − крикнул Телепнев вознице.
          − Кажись, драка, Василь Григорьич.
          И в самом деле, два мужичка в тулупах азартно пинали бродягу в дырявом зипуне. Тот закрывался руками и верещал:
          − Больно же, ироды!
          − Ниче, тебе наука, вдругорядь не будешь воровать!
          − Ладно, нехристи, вмале попляшете, вот выберут царя-батюшку, он вам живо покажет, как втридорога драть!
          − Эва, сказанул. Да бояре век промеж себя не договорятся, − засмеялся стоящий у лотка старик.
          Отпихнув нападавших, бедолага в зипуне торжественно поднял багровый от мороза палец:
          − Истинно, Царица небесная послала ужо заступника нам! Надысь[4] нашли на алтаре Успенском младенца с державою в руках и скипетром, и бысть ему царем!
          − Да ты почем, дурак, ведаешь?
          − А все про то сказывают, а иные и сами видели. А живет он в Кремле-городе, в палатах боярина Шереметева.
          − Уй, да слыхала я про того младенца, − фыркнула толстая тетка в убрусе, − да только не Богородицей он послан, а извергами-иноземцами, дабы Рюриковичев престол загрести да нас в латинство обратить.
          − И не иноземцами вовсе, а боярами нашими, которые из седмочисленных[5]. Жалко им с властью-то расставаться.
          "Чего только ни болтают", − усмехнулся про себя Телепнев, пока возница кнутом прокладывал дорогу.
          Пять минут спустя сани миновали мост надо рвом, окружающим Кремль, и через широкие Никольские ворота прямиком направились к Житничной улице, где стоял двор боярина Шереметева.

          − Здрав будь, боярин Федор Иванович!
          − О, Василь Григорьич, наконец-то, − обрадовался Шереметев, поднимаясь. − А я как раз отдыхаю. Проходи, садись. Марфа! Сбитня гостю горяченького!
          Они уселись возле накрытого парчой стола. Холопы забегали, и через пять минут перед Телепневым стояли большая кружка с дымящимся сбитнем, плошка с патокой и вазочка с вареньем. Перекрестившись на иконы, Телепнев с видимым удовольствием втянул носом пряный запах горячего медового напитка.
          Выгнав всех из горницы, Шереметев выжидательно взглянул на Василия Григорьевича:
          − Ну, сказывай, как съездил.
          − Да неча сказывать-то, Федор Иваныч, − развел руками гость. Свою ферязь он оставил в сенях и теперь радовал глаз ярко-синим бархатным кафтаном с золотыми пуговицами. − Не желает старица Марфа сынка свово на царство отдавать. Мы-де четырех царей за восемь годков извели, и Мишке, мол, она такой судьбы не желает.
          − Уговаривал ее? Дары мои отдал?
          − А то как же. Да она ни в какую, хоть кол на голове теши. Вот, грамотку тебе прислала.
          Телепнев достал из-за пазухи помятый свиток и передал Федору Ивановичу.
          − И молю тебя, батюшка мой, все свое могущество употреби, − Шереметев бегал по строчкам глазами, бормоча под нос, − дабы Мишу мово от такой участи отвести... а уж я за тебя молюсь денно и нощно... и за господина моего полоненного Федора Никитича... а сынок мой молод и к державной доле не способный...
          Наконец он откинул письмо и в сердцах плюнул:
          − Тьфу ты, вот упрямая баба! Уж чего, кажется, лучше, так нет − противится.
          − И не говори, − вздохнул Василий Григорьевич. − Что ж теперь делать станем, а, Федор Иваныч? Для нас лучше Мишки-то Романова не сыскать.
          − А ничо. Я уж и с батюшкой его списался, обговорили, дескать, как только сын на царство встанет, так сразу его, Филарета, из полона-то и выкупит. А мы уж тут постараемся, чтоб митрополиты его патриархом поставили, нам не впервой. Так что хочет инокиня Марфа Мишку благословить аль нет, никакого различия. Выберем его, и согласится, некуда ей деваться-то будет.
          − Добро, − кивнул дьяк.
          Шереметев отхлебнул сбитня и задумался. Минуты три гость и хозяин сидели молча, потом Телепнев осторожно спросил:
          − А скажи-ка, Федор Иваныч, чегой-та на Пожаре болтают про мальца, при тебе живущего? Мол, он будущий царь, Богородицей на Русь посланный.
          Боярин удивленно вскинул брови:
          − Уже болтают? Скоренько. Тут, вишь, Василь Григорьич, какое дело: недавно в церкви Успения мальца нашли, прям под иконою Богоматери Владимирской. Я как раз у архимандрита Чудова был, у Аврамия, и князь Пожарский со мной. Обсуждали про Земский собор всякое... ну, ты понимаешь. И тут прибегает ихний чернец да орет как оглашенный, дескать, Заступница небесная царя послала. Ну, мы и пошли всем скопом поглядеть, а там и всамдель дитятя...
          − Во-он оно что, − удивленно протянул Телепнев. − И впрямь, похоже, непростой ребетенок.
          − Оно конечно, не всякий день на алтаре мальцов-то находят.
          − И что ж, он у тебя?
          − Да, Василий Григорьич, здесь расположился.
          − И как, глянулся он тебе? Не пужается?
          Шереметев обреченно махнул рукой.
          − Да какое там. Шустрый − спасу нет, кого хошь расскучает. Весь день по палатам да по двору бегает, пришлось ему Сенькину шубейку отдать. Бывает, и в лари-сундуки заглядывает. А скажешь чего − орет.
          − Как бы вторым Иоанном Мучителем не оказался, − вздохнул Телепнев, намазывая варенье на ржаную булку. − А почто ты его взял?
          Федор Иванович усмехнулся, глаза лукаво заблестели.
          − А ну как с Мишкой Романовым не выгорит у нас дело? Ну как мальца-то и выберут? Кто тогда при нем, малолетнем, за главного будет, а? То-то, воспитатель его да предстатель.
          − Хитро, − усмехнулся Телепнев. − И впрямь поваден он нам, пока в летах-то несовершенных. Да только вряд ли Салтыковы обрадуются, коли их родню, Романовых, обойдут в царском выборе.
          − Ну, это так, на случай. Все ж Миша повыгоднее будет, батюшка его у вора Тушинского в лагере патриаршествовал, значится, мстить нам за то, что польского королевича на русский трон звали, царь не смогет. Опять же, я Романовым сродственник.
          − Оно конечно, но за младенца легше будет уговаривать, он вроде как ставленник Божий получается. Как звать-то его?
          − Петром. Нам с тобой, Василь Григорьич, что Миша, что Петя − оба повадны. И надобно теперь учинить, чтоб других искателей державы случаем не выбрали. Понимаешь?
          − Сказывай, что придумал, − усмехнулся Телепнев. Хорошо зная Шереметева, он ни на секунду не усомнился, что у того уже есть план.
          − Ну, гляди: среди Шуйских и Годуновых есть хотельщики, но их всурьез и обдумывать не будут, дабы не мстили они за загубленных царей-сродственников. Из Голицыных никого не осталось, Василий полонен вместе с Филаретом, Андрейка погиб, а Ивашка ни на что не годен. Ивана Романова да Черкасского не кликнут, у них сторонников мало. Сурьезные претенденты − боярин Иван Михалыч Воротынский и князь Куракин, вот против них бы что измыслить... А боле прочих видится мне опасным князь Пожарский. Остальные-то − кто в седмочисленных боярах сидел, кто в Тушинском лагере, как Трубецкой, так что их бояться нам не след.
          − Нда, Дмитрий Михалыч человек видный, спаситель отечества. Только я тебе, боярин, так скажу: коли ты извести его надумал, то мне с тобой не по пути. В венценосцы я князя Пожарского не хочу, но самолично ему в пояс кланялся, когда он Москву освободил. Он человек чести, а такие нашей земле нужны.
          − Что ты, Василий Григорьич, что ты, − замахал руками Шереметев. − Я вот что мыслю: надобно нам его именем грамотку написать. Шведам. Желает, мол, Москва в цари Карла, ихнего королевича. А коль на Земском соборе об этой грамотке кто случаем проведает − вот и будет Пожарскому тяжельче в венценосцы пробиться. Что скажешь?
          − Дельно, − улыбнулся дьяк. − За такое и не накажешь, а в душах сумления останутся. Вечерком самолично напишу да со своим человечком отправлю. И тотчас пошлю кого-нить грамотку-то перехватить.
          − Уговорились, − Шереметев от души обнял гостя.
          Тот потоптался, словно не мог решится, но все же спросил:
          − Мальчонку-то покажешь, батюшка Федор Иваныч?
          − Дык пошли, секрету-то в том никакого нет.
          Через несколько минут они уже входили в комнату Пьера, у двери которой мирно дремал посланник Пожарского. Мальчик тоже как будто спал, сложив ладошки под румяной щечкой. Хозяин с гостем тихо подошли к нему, и Шереметев прошептал:
          − Вот он, Василь Григорьич.
          − А с виду совсем обыкновенный, − усмехнулся думный дьяк.
          − Ну а как ты думал, он с крылами, что ль?
          Они тихо беседовали, а Пьер притворялся спящим, боясь пропустить хоть слово.
          − Сведать бы, как он попал в церковь Успения, − пробормотал Телепнев.
          − Архимандрит Аврамий пытается дознаться, и Пожарский тоже.
          − А что ты с ним делать будешь, коли Мишу Романова царем нарекут? Почто тебе тогда чадо-то?
          − Да мало ли, с младенцем всяко могет случиться, наипаче с таким шустрым. Сам понимаешь, беда − она ведь всегда рядом ходит.
          "Ничего себе! − обалдел Пьер. − Не компьютерные персонажи, а форменные бандиты! Мало того, что я в детском теле, так еще каждый, кому не лень, норовит прикончить. Значит, Жюно решил меня из игры вывести? Своего протеже продвигает? Не выйдет!"
          − Тсс, Федор Иваныч, тут об таком невместно.
          − Помилуй, Василь Григорьич, ему годков-то сколько? Коли и проснется, не уразумеет, о чем я сказываю.
          Потоптавшись с минуту, они вышли, а Пьер рывком сел в кровати. Похоже, пора действовать. Надо срочно что-то придумать, если он не хочет расстаться со своей компьютерной жизнью и тем самым провалить испытание.
          Поразмышляв несколько минут, Пьер полез под лавку, где стоял детский горшок.

          Василий, страж, присланный князем Пожарским, лениво потянулся, лежа на лавке у двери. Ночь прошла спокойно, он выспался и теперь был в прекрасном настроении. Эх, хорошая у него работенка, не суетная. Князь Дмитрий Михайлович дал ему строжайшие распоряжения: не спускать глаз с мальчонки и тщательно следить, чтобы с ним не случилось беды, но пока ребенку явно ничего не грозило.
          Пожарского Василий буквально боготворил, тот, можно сказать, спас его от смерти. Парень был крепостным дворянина Богданова, имевшего большой двор в Ярославском уезде. Отец Васьки, боевой холоп, погиб еще при царе Дмитрии, и из близких людей остались лишь мать и невеста, Настена. Два года назад, когда через их места проходили отряды первого ополчения, случилась беда. От войска отстало несколько отрядов, состоявших из беглых крепостных и разбойников, которые называли себя казаками. Они не стеснялись грабить местных жителей, пройдя по Ярославскому уезду опустошительной волной. Одной из их жертв стала Настена: изнасилованная пьяным негодяем, она повесилась на собственной ленте прямо в спаленке.
          Казаки ушли, и Васька так и не узнал, кто погубил его невесту. Едва пережил беду − пришла следующая: тяжело заболела мать. А вокруг голод, разруха. Парень стал воровать горох и чечевицу в хозяйских амбарах, чтобы прокормить матушку. Всякий раз у Васьки душа переворачивалась, когда он вспоминал, как она плакала, принимая из его рук обжигающе горячую похлебку, как благодарила...
          Но не помогло: она умерла, а вот самого Василия поймали. Барин повелел бить его розгами, "пока не сдохнется". Каким-то чудом парню удалось бежать, и он упал к ногам князя Дмитрия, ополчение которого как раз стояло в Ярославле. Это было совсем другое войско − солдаты не грабили, не убивали, напротив, старались помочь местным жителям: где забор поправят, где огород вскопают.
          Пожарский пожалел Василия, выкупил его на собственные средства и оставил при себе. И не прогадал: парень изо всех сил старался быть полезным. Проявив при взятии Москвы чудеса героизма, он заслужил уважение Дмитрия Михайловича и теперь выполнял его личные поручения. Поэтому к мальчонке, столь важному для Руси, князь приставил именно его.
          Нисколько не сомневаясь, что Петр − посланец Господа, Василий считал свою миссию ответственной и почетной. И был уверен: если бояре друг с другом и договорятся, то непременно изберут кандидата, выгодного для них самих, а о счастье простого народа не задумаются. Поэтому он тщательно приглядывал за ребенком и оберегал его от малейшей опасности.
          Потягиваясь и зевая, Василий неохотно сел. Сейчас придет Агафья, хоть и отставленная, но все еще помогавшая ухаживать за неспокойным мальчишкой. Стражу она нравилась, и он никогда не упускал случая поболтать с ней.
          И в самом деле, вскоре появилась мамка. Взглянув на Василия, улыбнулась:
          − Все почиваешь?
          Тот бодро вскочил, приобнял ее и, ущипнув за бок, пропел:
          − Жаль больно, что без тебя.
          − Охолонись, нахальник! − рассмеялась Агафья и толкнула дверь в спальню Петра. − Уйди, окаянный, пора мне ставенку сымать.
          Оставив свечу на пороге, она шагнула в комнату. Василий снова сел было на лавку, как вдруг мамка заголосила:
          − А-а-а! Батюшки-святы! А-а-а!
          Парень рванул к ней, его рыжие волосы растрепались, на веснушчатом лице застыла тревога. В горнице было темно, снять ставень женщина не успела. Стоявшая на пороге свеча отбрасывала тусклый свет на ее грузную фигуру.
          − Чего орешь?!
          Агафья, не в силах больше сказать ни слова, с ужасом тыкала пальцем в сторону постели мальчика. Василий взглянул туда и оторопел: над еле видным в темноте ребенком сияли зеленоватым светом какие-то буквы. Парень застыл, потрясенный невиданным зрелищем, а комната между тем набилась челядинцами, которые сбежались на крики мамки. А та все тыкала и тыкала в буквы, другой рукой зажимая рот.
          Едва взглянув на светящуюся надпись, девки визжали, а мужики ошеломленно замирали, потом крестились и бормотали:
          − Мать честна!
          − Диво, эко диво!
          − А что начертано-то?
          − Откуда ж у нас грамотеи.
          − Святые угодники, это чего ж такое?!
          − Федор Иваныча надобно кликнуть.
          − Да нет его, в храме он.
          Бородатый старичок в сермяжной рубахе бухнулся на колени и с размаху приложился блестящей лысиной к половицам:
          − Заступница небесная, спаси нас и помилуй!
          Василий наконец пришел в себя, рванулся к лавке, схватил Пьера на руки и бросился вон из комнаты. И вовремя: едва он достиг низенькой притолоки, как зеленоватое свечение превратилось в огонь, буквы вспыхнули бело-зеленым пламенем, и толпа разом ахнула. Пошел едкий, удушливый дым, все закричали, закашляли, а Василий, закрыв Пьеру лицо огромной ладонью, завопил:
          − Ставень сымите, оконце откройте!
          И бросился в сени. Там, отдышавшись, он расстегнул кафтан и укрыл им мальчика. Холопы, выбегавшие из комнаты, метались рядом с ними, все еще кашляя и заполошно отдавая друг другу приказы:
          − Дверь, дверь замкните!
          − Воды сюда!
          − Ванька, беги в храм за хозяином!
          Перепуганная Агафья наконец вспомнила о Пьере. Дернув Василия за рукав, она прокричала:
          − Как малец? Жив?
          − Чего орешь, он и так напужался, − отмахнулся тот и наклонился к мальчику: − Все хорошо, не бойсь, милок. Мы с тобой тута маленько посидим, покамест хозяин не вертается.
          Между тем весть о происшествии в доме Шереметева быстро распространялась, и вот уже из соседних дворов стали прибегать люди с расспросами. Им рассказывали о чуде, как водится, преувеличивая и привирая, и вскоре оказалось, что сам мальчик, посланец Господень, выбрасывал в воздух таинственные знаки, а потом движением руки их сжигал. На Пьера, сидевшего на коленях у Василия, косились с опаской и благоговением.

          − Здорово, чадо! − раздалось над ними.
          Пьер поднял голову и увидел Филимона, того самого монаха, что качал его на руках в Успенском соборе. Он улыбнулся и потянулся к нему.
          − Гляди-ка, признал, − обрадовался чернец и потряс ребенка за пальчик.
          − Ты кто? − требовательно спросил Василий, отстраняясь и пряча малыша за спину.
          − Дык это... писарь из Чудова, Филимошка. Мальчонку-то твово я нашел при алтаре.
          − А здесь чего тебе надобно?
          − Архимандрит прислал. Сведай, грит, что там за буквицы таинственные сверкали. Велено их записать и прочесть Владыке.
          Василий усмехнулся.
          − Как чего было − я обскажу. Своими очами видел диво неизглаголанное. А вот что там начертано, не ведаю, безграмотный, уж не обессудь.
          − Дак пойдем поглядим, − предложил Филимон.
          − Эва, поглядим, − засмеялся Васька. − Буквицы-то сгорели, а дымина-то такой пошел, что не продохнуть. Теперь вот, вишь, сидим тута, вертаться боязно.
          − Как так − сгорели? Ну-ка, давай, сказывай по порядку.
          Василий откашлялся, приосанился и выдал историю в красках и со всеми подробностями. Филимон слушал, дивясь и недоверчиво усмехаясь.
          − Что ты хмыкаешь? − рассердился Василий, и веснушки на его лице вспыхнули. − Сказываю, все так и было, вот те крест.
          − И прям ярким пламенем буквицы горели?
          − Истину Васька глаголет, − кивнула стоявшая неподалеку Агафья. − Ни в чем не слукавил.
          Филимон, переведя взгляд с нее на стражника, решительно кивнул в сторону двери:
          − Пойдем-ка глянем.
          − Куды? Ступай один, я с дитяти глаз не спущу. А с ним идти несподручно, а ну как беда какая учинится.
          − Давай подержу покамест, − Агафья с опаской протянула руки.
          Поколебавшись, Василий передал ей ребенка, на всякий случай погрозил пальцем − стереги, мол! − и пошел с Филимоном в комнату Пьера. За ними, переглядываясь и пожимая плечами, потянулись боярские холопы.

          Филимон зашел первым, отворив тяжелую дверь. Через распахнутое оконце комнату наполнял морозный московский воздух. Монах огляделся − неплохо мальца пристроили − и повел плечами:
          − Брр, студено...
          И вдруг замер: в полутора аршинах выше лавки, служившей ребенку постелью, на крашеной стене копотью чернели буквы.
          − Царь, − прошептал Филимон.
          − Чаво? − переспросил кто-то из челяди, уже набившейся под низенькой притолокой.
          − Царь, − заворожено повторил монах и обернулся к Василию:− Эти буквицы пламенем горели? Помнишь ты их?
          − Вроде эти, − неуверенно кивнул страж, и народ зашумел, подтверждая.
          − Да они это, они. Что начертано-то?
          − Сказываю ж, "царь"! − рявкнул Филимон, но холопы по-прежнему вопросительно смотрели на него.
          − Что, вот прям "царь"? Вот прям точно так?
          − Чего тут у вас? − сквозь толпу, тряся бородой, протиснулся Шереметев, встал посреди комнаты, глянул на стену и потрясенно выдохнул: − Царь...
          Домашние зашумели, заахали и принялись креститься. Послышался разноголосый шепот:
          − Господь Вседержитель!
          − Знак дала нам Царица небесная.
          − Видано ли дело...
          − Прямо ж над ним!
          − Что там? Что? − верещала Агафья, пытаясь с Пьером на руках протиснуться в комнату.
          Ее пропустили, и она в оцепенении уставилась на стену. Потом, словно о чем-то вспомнив, повернулась к Шереметеву:
          − Батюшка Федор Иваныч, не моя вина, вот те крест!
          Боярин несколько секунд непонимающе смотрел на нее, а потом вдруг расхохотался. Его пухлые щеки колыхались, из открытого рта смотрели подгнившие зубы. Насмеявшись вдоволь, он принял грозный вид, обвел толпу тяжелым взглядом и гневно спросил:
          − Кто это учинил?!
          Холопы, вобрав головы в плечи, молча косились друг на друга. Потом один из них, самый смелый, сделал полшага вперед:
          − Не серчай, батюшка, лучше послухай, как дело было, − и рассказал Шереметеву о случившемся чуде.
          Федор Иванович верить не спешил, а потому и мамка, и Василий, и многие другие были подвергнуты строгому допросу. Но все как один твердили о чуде, и боярину так и не удалось дознаться, чьих рук это дело.

          К вечеру суета улеглась. Писарь Филимон по приказу архимандрита остался в доме Шереметева, чтобы записывать все происходящие чудеса. Теперь он, как и Василий, сидел на лавке в сенях, готовый в любой момент встать грудью на защиту "посланника".
          В комнате прибрали, но буквы пока закрашивать не стали. Пьер смотрел на них и мысленно усмехался. Да, нелегко ему далось это шоу.
          После подслушанного разговора Шереметева с дьяком он долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, вспоминая слова боярина. "Беда всегда рядом ходит"− это ж надо, а?! Ничего себе условьица придумали для него неугомонные программисты! Ладно, только бы отсюда выбраться, а уж там он им задаст! А сейчас надо думать, думать. Да, похоже, без хитрости здесь не выжить.
          Простыня на постели сбилась, и Пьер уткнулся лицом в пахнущую дымом медвежью шкуру. Эх, превратиться бы в зверюгу какую-нибудь и всех их напугать до полусмерти... Впрочем, злость тут не помощник, надо придумать что-то необычное, яркое. Яркое?!
          Пьер рывком сел. В голове мелькнуло воспоминание, как мальчишкой он баловался с приятелями.
          "Ладно, я вам покажу собаку Баскервилей!"
          Утром, едва позавтракав, Пьер подошел к Василию и потребовал:
          − Гуять!
          Возможно, он мог бы говорить и лучше, но что-то подсказывало ему − окружающим об этом знать не стоит. И потому Пьер при любой нужде ограничивался одним-двумя исковерканными словами.
          Малыша одели ("Надо же, карманов нет. Ох, точно, их же еще не придумали... Надо обязательно "изобрести"!) и под присмотром стражника отпустили гулять. Выйдя на высокое, с витыми столбами, крыльцо, Пьер оглядел двор: беленая златоглавая церквушка, рядом погреба, голубятня... Все это он уже видел много раз. Но где же найти... А, вот, конюшня. То, что нужно.
          Василий протянул руку, и они спустились по скрипучим ступеням. Пьер для вида покопался в снегу, а потом, праздно шатаясь из стороны в сторону, словно ненароком подошел к конюшне и ткнул в нее пальцем.
          − Хосю!
          Василий пожал плечами и заглянул внутрь.
          − Ну давай, покажу. Лошадки тут живут, краси-ивые − страсть.
          Пьер бочком протиснулся в дверь и удовлетворенно улыбнулся: он нашел то, что искал. Пол в конюшне был покрыт толстым слоем песка. С радостным писком он присел в уголке и принялся лепить куличики.
          − Ох, дитя неразумное, почто ж ты лошадок-то не смотришь? − засмеялся Василий и принялся сам разглядывать стоявших в стойлах коней.
          Он прицокивал языком, поглаживая лоснящиеся крупы, а Пьер между тем незаметно насыпал песка в заранее приготовленный мешочек и спрятал его за пазуху.
          Ночью, когда все спали, он достал ночной горшок с мочой, засыпал туда песок и уголь из ведерка. Брезгливо поморщился: нда, запашок не очень. Процесс, конечно, не из приятных, но ничего, можно и потерпеть, был бы результат. Пьер обмотал руку полотенцем, снял заслонку с печи и осторожно поставил в угол. Эх, только бы получилось! Накрыв горшок крышкой , он сунул его в горящие угли. Не обжечься бы... Маленькие детские ручонки слушались плохо, и пришлось порядком помучиться.
          Провозившись несколько часов и все-таки обжегшись, он, наконец, получил то, что хотел: желтый фосфор. Пьер смотрел на него не без опасения: жутко ядовитая гадость, нужно держать его закрытым. Прикрыл горшок крышкой и оставил рядом с лавкой, пока не услышал возню и разговоры за дверью. В тот же миг он взобрался на скамеечку для ног, которую заранее поставил на свою лавку. Орудуя деревянной ложкой, украденной на кухне, нанес фосфором буквы на стену, спрятал скамейку и горшок под "кровать", а ложку − под подушку, накрылся периной и притворился спящим. Не прошло и минуты, как дверь открылась, и началось представление.
          Впрочем, часть его оказалась неожиданной и для самого Пьера. Он никак не ожидал, что фосфор загорится, и потому с радостным удивлением смотрел на пламенеющую надпись. Вот удача так удача! Но как опасно!
          "Эх, горе-инженер. Надо быть осторожнее, а то спалю нафиг всю виртуальную реальность", − весело думал Пьер.


          [4] Недавно, на днях.
          [5] Седмочисленные бояре − старое название членов Семибоярщины.



Глава 6

           Погожим январским днем по дороге на Перемышль, что под Калугой, ехали сани. На душе седока, князя Ивана Петровича Буйносова-Ростовского, было неспокойно, он торопился и беспрестанно подгонял возницу:
          − Гони, Прошка, гони, надобно поспеть засветло.
          Сухонький старичок с жидкой заиндевелой бородкой, высунув нос из широкого ворота тулупа, послушно хлестал лошадей:
          − Нно-о-о!
          Буйносов возбужденно смотрел на пролетающие мимо глухие леса. Это ж надо, какой шанс выпал! Такой раз в жизни бывает! Лишь бы сестрица не заартачилась.
          Светило солнце, под полозьями скрипел наст. Тройка быстро мчалась по заснеженной санной дороге, и часом позже разрумянившийся от мороза Иван Петрович уже взбегал по лестнице резного деревянного терема. Был он высок, широкоплеч, лет тридцати пяти; глаза смотрели дерзко и весело, бархатная шапка-мурмолка, лихо заломленная на бок, придавала ему почти разбойничий вид.
          Среди холопов случился легкий переполох, один принялся отряхивать от снега сафьяновые сапоги гостя, другой подскочил, чтобы принять его шубу, третий метнулся предупредить хозяйку. Горделиво расправив плечи, Буйносов шагнул в горницу, а из внутренних покоев навстречу ему уже спешила молодая женщина в длинном синем охабне, из-под которого виднелись рукава парчовой рубашки.
          − Боярыня, − с улыбкой поклонился князь. В глазах его замелькали озорные огоньки.
          − Ивашка, − она обняла его и троекратно расцеловала. − Здравствуй, братец.
          − А ты цветешь краше прежнего, Машута. Мужней женой быть тебе к лицу.
          Женщина зарделась и шутливо махнула рукой. Это была сестра Буйносова, Мария Петровна. С тех пор, как она вышла замуж за боярина Ивана Воротынского и переехала в Перемышль, виделись они редко, и приезд брата был для молодой хозяйки большой радостью.
          Род Буйносовых-Ростовских происходил от Рюриковичей, оба − и Иван, и Мария − были знатнейшими людьми. Их старшая сестра, Екатерина, пять лет назад стала женой царя Василия Шуйского, а после его низложения томилась в монастыре.
          А теперь сразу два родственника Буйносова считались претендентами на престол. Одним из них как раз был муж Маши, боярин Воротынский, вторым − князь Иван Семенович Куракин, брат его жены Марии Семеновны.
          − Ой, батюшки, да что это я? − всполошилась хозяйка. − Пожалуй к столу, сейчас трапезничать будем.
          − Постой, Марьюшка. Дело у меня, неможно нам время терять. Ивана-то твово нет?
          − Так в Москве ж он.
          − Ну да, ну да. Оно и хорошо. Проводи-ка в свою светелку, чтоб никто нам не мешал.
          Вскоре они уже сидели на обитых мягким сукном стульях друг напротив друга.
          − Что стряслось, Ваня? − с тревогой спросила Мария.
          − Не пужайся, сестрица, ничего дурного. Супротив того, коли мы с тобой поспешаем, то могет статься, лучше прежнего заживем. Слыхала ты про младенца, посланца Божьего?
          Глаза боярыни округлились от удивления.
          − Не слыхала. Неужто Господь смилостивился и послал нам, грешным, заступника?!
          Погладив небольшую бородку, Иван посмотрел в забранное ажурной решеткой окно. Да, нелегко будет убедить сестру... Скажешь что не так − и упустишь столь близкое счастье. Она баба пугливая.
          Он натужно откашлялся и начал:
          − Недели две аль три тому на алтаре Успенской церкви нашли мальца. Уж затемно было, спать ложились, ключарь пошел замкнуть, а тут он, орет как оглашенный. Народу сбежалось − страсть. И бояре, и челядь. Крест на нем был какой-то невиданный. Федор Шереметев подхватился и забрал чадо в свои палаты, дескать, для егонного обережения.
          Женщина смотрела с удивлением и недоверием, то крестясь, то качая головою.
          − И теперича на Москве весь люд посадский болтает, что младенца того царем нарекут. А мне не верится, что и впрямь посланец он. Мыслю я, кто-то из бояр сынка свово подложил, дабы потом от его имени сподручно было править. Смекаешь, куда я клоню?
          Мария покачала головой.
          Буйносов недовольно поморщился. Ну что же ты, сестрица? Неужто объяснять надо?
          − Ну, слухай. Пока еще младенца на Москве мало кто видал, так что, ежели мы поспешаем, то смогем его подменить на Алешку. И тогда вот она, держава-то царская, только руку протяни.
          − На какого Алешку? − удивилась сестра.
          − Ну что ты, Маруся, право, − начал терять терпение Буйносов. − Забыла, как сына твово звать?
          На лице женщины мелькнуло понимание, она тут же вскочила и заполошно всплеснула руками.
          − Да в уме ли ты, Иван? Чтоб я свою кровиночку на такое дело отдала?
          Ну вот, началось. Ох и хлопотный народ эти бабы!
          − Тихо, тихо. Сядь и послухай. Супружник-то твой алчет государем на Москве сесть?
          Мария кивнула.
          − А выберут его?
          − Не ведаю я, братец.
          − Вот то-то, а я ведаю. Вся Москва нонеча за младенца этого, и коли мы чего с тобой не надумаем, не видать Ваньке твому державы как ушей. Да помысли, сестрица, он же тебе благодарен будет, шутка ли − царев отец! Да и ты государыней станешь.
          Но женщина лишь испуганно смотрела на брата и качала головой.
          − Не пойму я тебя, Маруся, али ты сыну свому счастья не желаешь? Ты только слушайся меня, и тогда и он, и вы с Иваном до конца дней будете пребывать в покое и благости.
          Сладкие речи проникали в сердце Марии, будя в ее воображении картины будущей жизни в царских теремах.
          − Так а что делать-то надобно?
          Мимолетная улыбка мелькнула на губах Буйносова. Наконец-то! Похоже, дело сдвинулось.
          − В вечеру своим челядинцам скажи, что с Алешкой сама погулять желаешь. Отойди от околицы, я его там и заберу. А ты выжди маленько, а потом криком кричи: пропал, мол, сын. Люд со всего посада сбежится, ты рыдай да сказывай: появился-де с небес свет золотой, столбом вниз, да прямо на Алешку, а как рассеялся − мальца-то и нету. И прикажи тута бегать да искать его везде, дня три, не меньше. А я покамест того мальчонку-то выкраду да на нашего Алешку и подменю.
          Побледневшая Мария с ужасом смотрела на брата, глаза ее блестели в сгущающихся сумерках. Она никак не ожидала, что придется отдать сына. Нет, такое не стоит царского венца!
          Иван встал, зажег сальную свечу и поставил на столик для рукоделия. Ему было не по себе от взгляда сестры, но отступать он не собирался. Не каждый день такой шанс выпадает. Он добьется своего, даже если придется забрать мальчишку силой. Помедлив с минуту, он продолжил:
          − К мужу письмишко пошли об этом, все обпиши, но не ране, чем через два дня. А потом делай вид, будто услыхала, что чадо Алешкиных годов в церкви Успения нашли, да в Москву поезжай. Там тебе каждый скажет, где его искать-то − у Шереметева. Одна ли, с Иваном ли − приходи туда, требуй у боярина показать мальчишку. Только не сказывай, что он третьего дня пропал, скажи, мол, раньше. А как увидишь его... ну, сама ведаешь, как голосить-то на радостях.
          Мария сидела, не шелохнувшись, округлившимися глазами глядя на брата. Прошла минута, другая... Иван с волнением ждал ответа. Наконец, словно очнувшись, она решительно покачала головой.
          − И не думай, не отдам я Алешку. Видано ли дело? А ну как кто сведает?
          − Да кто могет сведать? − Иван соскользнул со стула и встал рядом с сестрой на одно колено. − Сама помысли, Маруся, кто?
          "А коли и сведают, так я шурину всю затею обскажу, будто это Воротынский замыслил. И будет тогда у Куракина на одного соперника меньше в борьбе за державу, а уж он меня отблагодарит".
          − По мне, так любой сможет подмену признать. Ведь ребетенки разные, то ж не младенцы грудные, третий годок чай.
          Иван натужно рассмеялся. Эка непонятливая баба, ей счастье на блюдечке преподносят, а она ерепенится!
          − Не пужайся ты зазря, Марусь. Кому из бояр дело есть его разглядывать? А детки все одинаковы, белобрысы да кудрявы. Это ж только ты свово и отличаешь.
          − А как ты дитя-то подменишь?
          − У-у, об этом не печалься, сестрица. При нем охранник стоит, уж с ним-то я завсегда уговорюсь. Твое дело только шум поднять да в Москву приехать и там мальца за свово признать. Только подробно обскажи Алешке, чтоб он там не шумел, а коли будут спрашивать про мамку, пусть на небеса кажет.
          Но несмотря на все уговоры, боярыня все еще сомневалась.
          − Грех-то какой, Ванечка!
          − Да с чего грех? Сказываю ж, не посланец то вовсе, а боярское дите, кто-то из них подсуетился да свово сынишку в Успенскую церковь и подкинул. Эх, жаль, я сам не скумекал ране такое учинить.
          − Боязно мне, братец. Как он будет без материнского присмотру-то?
          − Положись на меня, я за Алешку животом отвечаю. Уж поверь, ни волосинке с головушки его упасть не дам.
          Видя, что сестра все еще колеблется, князь решительно добавил:
          − Право, Маруся, смешно. Я ей престол в дар подношу, а она противится. В общем, не послушаешь честью − скраду мальчонку. Дело-то государственное! Не ты ль говаривала, дескать, Руси честный государь надобен? Аль твой Иван Михалыч не таков?
          Мария закрыла лицо ладонями и долго сидела так, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Наконец опустила руки и вздохнула. Может, она слепо верила брату, а может, искушение побороло страх в ее сердце, но она ответила:
          − Будь по-твоему, братец.
          − Ну, вот и ладненько, − обрадовался Буйносов. − Давай, сбирай Алешку, а я за околицей, у Калужской дороги, подожду тебя.

***

          В то утро Василий отправился с докладом к князю Пожарскому. Мальчонку оставлять было боязно, но дело есть дело, и, строго настрого наказав Филимону не спускать с дитя глаз, он пошел на Орбат.
          Было холодно и пасмурно, ветер гнал над Москвой мрачные сизые тучи, а над куполами Троицкого подворья с карканьем кружилось воронье. Даже здесь, в сердце Руси, чувствовались разруха и запустение.
          Миновав Житничную улицу, Василий через Ризоположенские ворота покинул Кремль. Но едва перешел мост через Неглинку, как из проезжающих мимо саней его окликнули:
          − Здорово, служивый.
          Оглянувшись, Василий увидел в санях человека лет сорока, в военном кафтане и накинутом на плечи тулупе. Маленькие хитрые глазки прищурены, кустистые черные брови почти срослись у переносицы. То был Савелий Ковров, доверенный человек князя Буйносова.
          − Васька, никак ты? − радостно воскликнул он. − Куда путь держишь?
          − На Орбат, − осторожно ответил парень. − А ты, мил человек, кто будешь?
          − Вот те раз! Я ж Гришка Потапов, мы с тобой в ополчении в одном отряде служили. Аль запамятовал? Залазь, подвезу, до Орбата путь неблизкий.
          Василий готов был поклясться, что никогда не встречал чернобрового незнакомца. Но тот его явно узнал, с чего бы? Движимый крестьянской пытливостью, он полез в сани. Уселся на обитое сукном сиденье и выжидательно взглянул на "Гришку", нисколько не сомневаясь, что вскоре во всем разберется.
          − Трогай, − крикнул Савелий вознице и повернулся к Василию:− Ну, сказывай, где ты, как ты.
          "Тут надобно с осторожностью", − подумал парень, а вслух ответил:
          − С Божьей помощью, служу помаленьку.
          − Все так при князе Дмитрии Михалыче и состоишь?
          − Твоя правда, при нем.
          − А я тут к одному пристроился, так, веришь ли, живу − горя не знаю. Хороший хозяин, щедрый. Задание какое даст, сделаешь − что хошь проси у него. Вот у тебя есть заветное желание?
          − Да вроде нету.
          − Вот прям-таки нету? Деньги там, аль земли?
          Да кому они нужны, деньги и земли. Вот если б хоть одна родная душа осталась у него на белом свете! Мать в сырую землю легла, невеста повесилась, а виновник ее смерти где-то гуляет, жрет и пьет вволю...
          На глаза Василия навернулись слезы, и, на мгновение потеряв бдительность, он ответил:
          − Чтоб сыскали того стервеца, что снасильничал мою Настену.
          − У-у, этот сыщет, не сумлевайся, − важно кивнул Савелий. − Уж для такой-то малости моему хозяину только пальцем шевельнуть. Давай, Васьк, переходи к нему на службу. Тем паче, сказывают, твой князь-то опростоволосился?
          − Как так?
          − Не слыхал? − рассмеялся чернобровый. − Вроде бы поймали на Волоцкой дороге посыльного с грамоткой, Дмитрием Михалычем твоим писанной. Будто зовет он на престол московский шведского королевича. Сказывают, князь от грамотки той на Земском соборе отрекался, мол, она подметная, и на том крест целовал. Но многие тепереча на него злы, и веры ему стало меньше. Неужто и правда не слыхал? Разве ты не при его особе состоишь?
          − Нет. То есть, вестимо, состою, но ныне у меня особенное дело. Кто ж заместо князя грамотку-то написал?! Сведаю − самолично придушу поганца!
          − Постой-постой, особенное дело, сказываешь? А это не ты ль мальчонку охраняешь, коего на алтаре нашли?
          Василий почувствовал, что как раз это и интересовало непонятного Гришку. Похоже, они подходят к самой сути... Ладно, мил человек, давай, выпытывай, посмотрим, кто окажется хитрее. Он улыбнулся и беззаботно кивнул:
          − Я.
          − Ого, так ты ж моему хозяину и надобен! − обрадовался Ковров. − Слухай, что скажу. Есть к этому дитяте у него свой интерес, и ежели ты ему пособишь, так и обидчика Настены сыщешь, и сам обогатишься. Поверь, мой Иван Петрович не поскупится.
          − А что делать-то надобно? − Василий по-детски распахнул глаза, всячески демонстрируя желание помочь неведомому Ивану Петровичу.
          Савелий внимательно посмотрел на него, придвинулся поближе и зашептал:
          − А вот чего. Нынче вечером выведи мальчонку во двор, а я к забору подъеду с улицы. Со мной тоже дитя будет, такого ж росту и возрасту. И мы в темноте мальцов и поменяем. Тебе-то различия нету, которого охранять, а хозяин мой за это позорника того сыщет да деревеньку тебе в удел даст. Ну, согласен, что ли?
          "Так вот оно что! − похолодел Василий. − Богом данное чадо хотят на чьего-то сынка подменить! Ну все, нехристи, теперь вы попались!"
          Боясь спугнуть удачу, он напустил в глаза дури и преданно кивнул.
          − Сделаю. Только и ты уж не подведи меня, Гриша. Надобно, чтоб твой Иван Петрович непременно сыскал того, кто Настену... Ну и деревенька, вестимо, лишней не будет.
          − Не подведу, не сумлевайся. Эх, паря, мы с тобой таких делов понаделаем! Ну, вот и Орбат. Ступай, Васька, да про встречу в вечеру не запамятуй.


Глава 7

          На следующий день в крестовой палате боярина Шереметева беседовали трое. Сам хозяин сидел на покрытой бархатной накидкой лавке, привалившись к бархатной же подушке. Напротив него на мягком стуле с резной спинкой восседал Дмитрий Михайлович Пожарский. Третьим был князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой. Невысокий, плотный, с прямым носом и широкой, окладистой бородой, он два года возглавлял первое ополчение и держал поляков в осаде до прибытия второго, а потому, как и князь Пожарский, носил гордое звание Спасителя отечества.
          Все трое были сосредоточены, даже мрачны. Накануне Василий, прибежав к хозяину с докладом, застал у него Трубецкого и поведал обоим о плане подмены мальчишек. Князья, снесясь с Шереметевым, попытались схватить таинственного "Гришку", но тот вырвался и дал деру, оставив в руках преследователей маленького Алешу.
          − Эх, жаль, вечор того стервеца не поймали, − вздохнул Федор Иванович. − А все твои, князь, челядинцы, до чего нерасторопны.
          − Не беда, − отмахнулся Пожарский, запустив руку в густую кудрявую шевелюру, − дознаемся.
          − Давайте-ка, други, помыслим, что нам ныне вестно учинилось, − Трубецкой встал и прошел по комнате. С минуту постоял, разглядывая обитую дорогим красным сукном стену.
          "Надобно вычислить негодника, что это дельце с подменой мальца замыслил. Ох уж эти бояре, так и норовят к венцу подобраться. Как освобождать их из полона, так Трубецкой, а как речь о державе, так обо мне и позабыли. А разве ж я не заслужил? Москву осадил позапрошлым летом, когда о Пожарском еще никто и не слыхивал! А из Китай-города кто ляхов нонешней осенью выбил? Кто живота не жалел, ведя дворян и казаков на приступ? Кому "за многие службы, за храбрость, за правду и за кровь" Шенкурск с землями в удел пожалован?"
          Дмитрий Тимофеевич с негодованием посмотрел сквозь разноцветные стеклышки окна на широкий двор. Как тихо, мирно. Было бы так, если б он полтора года не держал поляков в осаде? Нет, конечно. Ему, ему Русь обязана своим избавлением! Уж кто, казалось бы, больше него заслужил царский венец? Так нет же! Половина Земского собора кричит Мишку Романова, другая − Петьку-подкидыша, а бояре, змеи подколодные, сами к престолу рвутся. А разве они землю родимую спасали? Они за нее кровь проливали?! И даже казаки, слуги верные, по большей части отвернулись. Кто-то за князя Черкасского, кто-то − все за того же Романова. А его, Трубецкого, шансы тают на глазах.
          − Че сказывать-то сбирался, Дмитрий Тимофеич? − прервал его размышления Пожарский.
          − А? Да вот мыслю, малец у нас, стало быть, можно его порасспрашивать.
          Шереметев, привычно уткнув щеки в жемчужный ворот-козырь, фыркнул:
          − Да кого там расспрашивать? Дитя неразумное, из-под лавки не видать. Только и бормочет "маменька" да "маменька".
          − Во-от, − кивнул Трубецкой, − а у маменьки-то имя, поди, есть. Вот и дознайся.
          − Спрашивал, сказывает, Мария.
          − Пречистая? − встрепенулся Пожарский.
          − Да ну, князь, мало ли Марий на белом свете. Могет, так матушку его и кличут.
          − А самого-то мальца как звать?
          − Молчит, не ответствует. Видать, подучил кто. Думайте, братцы, думайте, − Шереметев перекрестился на иконы в красном углу и снова обернулся к собеседникам. − Это должон быть кто-то из верхних бояр, нам ровня, с сынком такого возраста и женой по имени Марья. Никто на ум не приходит?
          − Васька сказывал, тот стервец Гришкой Потаповым назвался, − напомнил Пожарский. − Как прибег ко мне вчерась, так мы с Дмитрием Тимофеичем и обомлели. Это ж надо такое удумать, мальцов поменять!
          − Да помню я, помню, − отмахнулся Федор Иванович. − Запамятуешь тут, когда вы как оглашенные ко мне галопом прискакали.
          − Дык боялись, как бы чего с мальчонкой дурного не вышло.
          − И все ж жаль, что не поймали охламона. Хорошо хоть ребетенка из его рук успели вырвать. А ежели б мы его самого взяли, так допрос по всей форме учинили бы, и тут уж ему никуда не деться. Выложил бы нам все, и про хозяина свово взбалмошного, и про то, чей малец этот. Ох, святые угодники, еще недавно не было у меня ни одного дитяти, а теперь аж двое тут толкутся.
          − Чай ты сам вызвался, − усмехнулся Пожарский, постукивая по ковру сафьяновым сапогом. − Васька сказывал, мол, того хозяина Иваном Петровичем кличут.
          − Имя-то уж больно частое. − У нас пол-Москвы Иванов, и чуть не все Петровичи.
          − У боярина Воротынского сын Алешка как раз такого возраста.
          − А вот он как раз хоть и Иван, но Михайлович, − ответил Трубецкой и снова задумался.
          Как же получить царский венец? Чем, к примеру, взял этот Петька приблудный? Чудесами. Это князь Дмитрий знал доподлинно: его палаты находились на Никольской, в одной улице от двора боярина Шереметева, и слухи через челядь доходили мгновенно. Но в чудесах он был не силен, значит, придется придумывать что-то реальное.
          "Надобно казаков к себе перетянуть. Ежели они мое имя выкрикнут, могет, Собор и не посмеет ослушаться. Но что же измыслить, дабы они за меня встали?"
          Князь сидел, погрузившись в свои мысли и не слыша того, о чем говорили Шереметев с Пожарским. Ему вспомнилось, как все любили молодого полководца Михайло Скопина-Шуйского, как горевали, когда он умер. А разве у него, Трубецкого, меньше военных заслуг перед Русью? Вот если бы... А что, это мысль! Тогда и чудо можно будет явить. Как раз у Мстиславского скоро именины...
          Дмитрий Тимофеевич замер, устремив горящий взгляд на иконы. В голове молниями мелькали идеи. Не прошло и минуты, как план полностью сложился.
          − Что ты, князь, все безмолвствуешь? Аль измыслил чего?
          Ответить Трубецкой не успел. Раздался тихий стук, низенькая, обитая сукном дверь приоткрылась, и в комнату заглянула сенная девка. Робко вошла, поклонилась в пол и негромко сказала:
          − Боярыня Воротынская пожаловали, батюшка.
          Все трое переглянулись, Пожарский радостно хлопнул в ладоши.
          − Вот оно, Федор Иваныч!
          − И то. Чую, неспроста, − кивнул Шереметев. − С чего б боярыне вдруг ко мне жаловать.
          Он вскочил, засуетился, затряс бородой.
          − Вы бы, князья, вон за той дверцей схоронились покамест. Там, в спаленке, и ребетенок этот безымянный сидит, порасспрошайте, могет, вам откроется.
          Гости поднялись и направились во внутренние покои, а хозяин обернулся к сенной девушке:
          − Проси!
          Минуту спустя дверь снова отворилась, и вошла Мария Воротынская в серебряном парчовом летнике, подбитом мехом, с длинными, до пола, рукавами. Жемчуг на воротнике и манжетах скупо поблескивал в лучах падающего из оконца света. Склонившись под низкой притолокой, она шагнула в комнату, бледная, дрожащая.
          − Боярыня Марья Петровна! − Шереметев улыбнулся и, расставив руки, слегка, по чину, наклонил голову.
          − Здравствуй, батюшка Федор Иванович.
          − Благодарствую за милость, проходи, матушка, усаживайся. Вмале трапезничать станем, уж не побрезгуй.
          Умоляюще сложив руки, Мария с тоской взглянула на Шереметева.
          − Беда у меня, Федор Иванович. Только ты пособить могешь, не откажи, Христом Богом прошу.
          − Господь с тобой, матушка, да что учинилось-то? Пожалуй вот сюда, на лавочку. Ну, будет, будет, а то уж я и сам испужался. Эй, кто там? Водицы принесите студеной! Садись, Марья Петровна, сказывай.
          Боярыня села, дрожащими руками взяла принесенный холопом золоченый кубок, сделала пару глотков и глубоко вздохнула. Лицо ее было так бледно, что, казалось, живы лишь глаза, тревожные, молящие.
          − Сынишка у меня пропал, Алешенька, − начала она. − Надысь гуляли с ним в Перешмышле, вдруг столб с неба золотой, а как рассеялся − мальчика-то и нету. Я уж все очи исплакала, Иван Михалычу моему в Москву весть послала. А вечор услыхала, будто живет у тебя чадо годов двух аль трех, дескать, нашел ты его где-то. Вот я и кинулась сюда, вдруг, мыслю, то мой Алешенька? Так поспешала, что и к Иван Михалычу не заехала, прямиком к тебе велела гнать.
          Шереметев слушал и кивал, пряча под усами довольную улыбку. Выходит, не зря они на Воротынского думали, замазался боярин по самые уши.
          "Ну ниче, мы тебя на чистую воду выведем".
          − Так что? − тревожно спросила Мария, и Федор Иванович вздрогнул.
          − А?
          − Так аль нет? Нашел ты дитятю, батюшка?
          − Ну да, ну да, как не найти. Тут он, живет у меня в палатах.
          − Покажи мне его, умоляю, − воскликнула Воротынская и, соскользнув с лавки, упала перед Шереметевым на колени.
          Федор Иванович в растерянности вскочил и принялся ее поднимать.
          − Полно, полно, Марья Петровна, встань. Ну что ты, право? Вестимо, покажу, хошь, так прям сейчас и пойдем.
          Обезумевшая от тревоги женщина смогла только кивнуть. Поддерживая ее под локоть, Шереметев повернулся к выходу. Но едва они сделали пару шагов, как дверь в крестовую палату распахнулась, и ввалился высокий тучный мужчина лет пятидесяти, в длинной шубе из золотой камки, обшитой драгоценными камнями. Обычно спокойный и степенный, сейчас боярин Воротынский был решителен и порывист, длинная борода торчала лопатой, глаза смотрели прямо и тревожно.
          − Федор Иванович! − он коротко склонил голову. − Уж не осердись, батюшка, прознал я, что моя боярыня к тебе поехала, вот и приказал сюда править без оплошки.
          Шереметев, который во времена Семибоярщины немало попортил Воротынскому жизнь, заискивающе улыбнулся.
          − Батюшка Иван Михайлович, милостивец, полно, куда ж тут серчать. Марья Петровна сказывала, мол, сынок у вас пропал, эко горе. А у меня как раз мальчонка пришлый живет. Аккурат сейчас собираемся пойти, глянуть, авось, признает его боярыня.
          Федор Иванович осторожно подтолкнул Марию к мужу. Тот подхватил ее под локоть и укоризненно сказал:
          − Что ж ты, Марьюшка, ко мне сначала не приехала? Вместе-то сподручнее.
          Женщина подняла на него виноватые глаза и тут же опустила их снова.
          − Ступайте вперед, − распорядился Шереметев, − через сени посолонь[6].

          Минутой позже все трое без стука вошли в комнату, где Пьер сидел на лавке, водя пальцем по строкам толстого фолианта. Нужно было научиться понимать старинные буквы, узнать побольше местных слов, чем он втихомолку и занимался. Чей-либо визит был сейчас ох как некстати, и он поднял на гостей недовольный взгляд. Но на книгу в его руках никто не обратил внимания, все были заняты более важными мыслями.
          Едва войдя, Мария заметила Пьера и беспомощно оглянулась на Шереметева.
          − Это он? Он?
          − Он самый, матушка. Признаешь?
          Глаза ее закатились, она издала тихий стон и стала оседать. И упала бы, не поддержи ее Воротынский.
          − О, Господи, − испугался Шереметев, − напасть-то какая. Агафья, Варвара, воды скорее!
          Вбежали, засуетились слуги, брызгая в лицо боярыни. Она слабо охнула, открыла глаза, взглянула на Пьера и тихо заплакала.
          − Алешенька... Он же должон тута быть... Где мой Алешенька?
          − Здесь! − раздался властный голос, и все дружно обернулись.
          В дверях стоял Дмитрий Пожарский, державший малыша, за его спиной маячил князь Трубецкой.
          − Алешенька! Сынок! − воскликнула женщина, протягивая к нему руки.
          − Э, нет, матушка, − отстранился Пожарский. − Спервоначалу обскажи, как всамдель было.
          Мария испуганно перевела взгляд с него на мужа, закусила губу и разрыдалась.
          − О чем ты, князь? − сурово нахмурился Иван Михайлович. − Аль винишь в чем Воротынских? Так сказывай то в глаза мне, а не боярыне!
          − Погодь, Иван Михалыч, не серчай. Позволь Марье Петровне ответствовать, и сам все сведаешь.
          Маленький Алеша вдруг протянул ручонки:
          − Маменька!
          Этого Мария вынести не смогла. Закрыв голову руками, она снова упала на колени и завыла:
          − Ой, да вы казните, да не до смерти. То братец, Иван, сговорил меня малышей поменять, сказывал, наш Алешенька царем станет. Уж я как супротив умышления такого была, да он обещался скрасть сына, коли добром не соглашусь.
          Бородатое лицо Воротынского пошло багровыми пятнами.
          − Он как лучше хотел, − всхлипнула Мария, − чтоб на Руси державствовал человек честный да праведный, такой, как Иван Михалыч.
          − Себе он лучше хотел! − в бешенстве крикнул Воротынский. − А ты в том ему попускала! Дура, ай, дура! Вот уж истинно сказывают, куды бес не пролезет, туды бабу пошлет! Но ужо задам я этому ярыжке, будет помнить, как чинить нам досады!
          А Пьер сидел истуканом, слушая признания боярыни, мысли его лихорадочно метались:
          "Дьявол разбери этих фантазеров из корпорации! Это ж надо такое удумать! А я-то, я-то хорош! Расслабился, решил, что самый умный и всех вокруг пальца обведу, дурак!"
          Воротынский повелительно махнул рукой:
          − Отдай, князь, Алешку боярыне, пущай едут с миром. А я стану через нее ответствовать, с бабы-то что возьмешь.
          Прижав сына к груди, Мария бросилась в сени.
          "Два претендента долой!"− с ликованием подумал Шереметев, а вслух, притворно вздохнув, сказал:
          − Эва, какие дела-то. Ведь и тебя, Иван Михалыч, и боярина Куракина Буйносов-то враз опорочил.
          Воротынский промолчал, лишь желваки заходили на заросших бородой скулах.
          − Надобно и нам уходить, а то вон, глядите, мальца моего вусмерть испужали. Ступай, Иван Михалыч, в крестовую палату, в спокойствии все обсудим.
          Но Воротынский упрямо повел бычьей шеей.
          − Нечем мне перед вами и Русью оправдаться, опозорил меня шурин. Одно скажу: о затее грешной я не ведал, но коли стал невольно ее причиною, то на державу ныне претендовать отказываюсь и на том крест целую. Будет ваша воля − сберегите все нонешнее в тайне, век не забуду. Эх, что ж за доля такая, второй раз Алешка мой поперек русской судьбинушки встает. Мало мне смерти князя Михаила[7], преемника царского, так теперь еще и это!
          Склонив голову, он твердым шагом вышел, сопровождаемый земными поклонами челядинцев.


          [6] Посолонь − по солнцу, т.е. по часовой стрелке.
          [7] Имеется в виду князь Михаил Скопин-Шуйский, отравленный на пиру по случаю крестин Алексея Воротынского.


Глава 8

          Молчать Пьеру надоело. Ох, как много он мог бы сказать, но физиология двухлетнего малыша не позволяла. К своеобразной старинной речи он уже привык, и теперь решил разрабатывать горло и связки, чтобы как можно быстрее начать говорить складно и уверенно.
          Каждый день, убедившись, что деревянная дверь плотно закрыта, Пьер тренировался. То ходил из угла в угол, произнося русские слова, то, водя тоненьким пальчиком по строчкам, читал вслух церковные книги, взятые в шкафчике. Поначалу это давалось непросто, но потихоньку он приспособился, и дело пошло быстрее.
          Голосок у Пьера был тоненький, высокий, как у девчонки, и всякий раз, открывая рот, он не переставал этому удивляться.
          "Мне, пожалуй, впору называть себя мадемуазель".
          В тот день после обеда Пьер, как обычно, ходил из угла в угол по скрипучим половицам, повторяя слова. Он уже мог вполне отчетливо говорить, но пока предпочитал скрывать свои успехи.
          − Надобно стать царрем. Надобно стать царрем, − шептал он на ходу.
          Буква "р" далась ему совсем недавно, и он наслаждался ею, словно и в самом деле был ребенком.
          Царем, конечно, стать необходимо, иначе испытание будет провалено. Но как это сделать? Что еще нужно этим виртуальным русичам? Он им такое "чудо" с буквами сотворил, а толку?! Да, дворня смотрит на него с благоговением и опаской, Василий с Филимоном уверены, что он Божий посланец, и вроде бы даже Шереметев начинает верить... А остальные? Конечно, время от времени приходят какие-то люди, глазеют на него, полушепотом спрашивают Федора Ивановича: "Он?". Дивятся, говорят, что на вид совсем обычный мальчишка... Но где радующийся Божьему посланнику народ? Где всеобщее ликование? Где, в конце концов, царские палаты, в которые его, по идее, должны были давно переселить?!
          Нда, похоже, маловато одного чуда. Нужно еще что-то придумать. Эх, жаль, нет интернета и социальных сетей, запустить бы флеш-моб с хэштегом "#Младенца_на_престол", вот это был бы номер!
          Потихоньку темнело. Пьер в сумерках мерил комнату шагами и скандировал на ходу:
          − Младенца на пррестол! Младенца на престол!
          Увлекшись своими мыслями, он не замечал, что почти кричит. Тоненький голосок звенел под каменным сводом.
          Сидевший в сенях Филимон поднял голову и насторожился:
          − Васьк, это откуда ж глас?
          Рыжий страж повертел головой, прислушался.
          − Кажись, из Петрушиной комнатки доносится.
          − А что там за баба? Агафья?
          − Нет, − покачал головой Василий, − она ж вот только во двор метнулась.
          Они тревожно переглянулись и, не сговариваясь, ринулись к двери. Приникнув к ней ухом, Филимон кивнул:
          − И впрямь отсель.
          − Да как?! Чадо-то наше не могет так сказывать! То ж не лепет детский, слышь?
          Бледные от волнения, стражи замерли, тревожно глядя друг на друга. Из комнаты вполне явственно донеслось:
          − Младенца на престол!
          − Надобно глянуть, − прошептал Василий и осторожно толкнул дверь.
          Она тихо скрипнула. Пьер, очнувшись, едва успел отскочить к столу и принять безмятежный вид. Неужели услышали?! И как теперь объясняться?
          Но охранники, против обыкновения, не обратили на него ни малейшего внимания. Оба ошалело оглядывались и, казалось, что-то искали.
          Осмотрев комнату и никого, кроме ребенка, не обнаружив, стражи в ужасе уставились на иконы, освещенные тусклой лампадкой. На бледных щеках Василия ярко выделялись веснушки, лицо Филимона пошло пятнами. Они переглянулись, рты у обоих приоткрылись.
          − Никак то был глас Богородицы! − выдохнул писарь. − Ей-ей, это Она повелела младенца на престол возвести!
          − И то, − кивнул Василий, и оба, не сговариваясь, бухнулись перед иконами на колени, ткнулись лбами в половицы и заголосили:
          − Пресвятая Царица Небесная...
          Пьер смотрел на них во все глаза. Выходит, они приняли его болтовню за глас небес? Вот так удача! Не успел он подумать, что требуется еще одно чудо, и на тебе − оно само случилось!
          Не глядя на него, стражи самозабвенно били лбами об пол, и в голове у Пьера мелькнула шальная мысль. Вскочив на лавку, чтоб голос шел сверху, он громко и торжественно изрек:
          − Быть вам заступниками чада сего!
          И тут же снова сел. Василий с Филимоном на мгновение замерли, приподняли головы, огляделись... На лицах их был написан благоговейный ужас, казалось, они даже не дышали.
          − Голосок-то как будто детский, − прошептал Васька.
          − Дык ты на икону-то середнюю глянь − "Введение во храм Пресвятой Богородицы". Ей там годка три всего.
          − Видать, она и глаголила.
          − Батюшки святы, − прошептал писарь, снова ткнулся лбом в половицу и, не вставая с колен, задом пополз к двери.
          Василий двинулся за ним, непрерывно кланяясь в пол, и через несколько секунд оба оказались в сенях. Пьер, еле сдерживая смех, слушал, как стражи вскочили и с воплями кинулись в хозяйские покои.


Глава 9

          Восьмого февраля еще один претендент на царский престол, боярин Федор Иванович Мстиславский, праздновал именины. Высокий, тучный, с седой бородой до пояса, он сидел во главе стола в своих палатах, расположенных в Кремле, в двух шагах от колокольни Ивана Великого.
          В огромной зале, стены которой были обиты дорогим европейским сукном, под сводами высокого потолка собралось с полсотни гостей, в основном самые знатные бояре. Столы под парчовыми скатертями, составленные буквой "П", ломились от угощений. Тут были жареные перепелки и зайцы с хрустящей корочкой, аппетитные судаки и щуки, тушеные на меду куриные ножки, соленые осетры и семга, печеные яйца, мягкие подовые пироги с разнообразной начинкой, маринованные фрукты и овощи, имбирные пряники с дивным запахом, орехи, изюм. Рекой лились сбитни, медовуха, пиво, заморские вина, квас, морс.
          Боярин, подражая царям, завел стольников, которые в дверях палаты принимали блюда из рук челядинцев и подавали гостям.
          Поначалу все было чинно, бояре в роскошных кафтанах и ферязях сидели на крытых бархатными накидками лавках и смаковали подаваемые блюда. Время от времени кто-нибудь из них вставал и произносил тост во славу Мстиславского. Но постепенно голоса становились все громче, речи оживленнее, лица − румянее. А после того, как наевшийся до отвала и изрядно захмелевший Воротынский пустил по кругу серебряную заздравную братину, гости начали вставать, подсаживались друг к другу и группками вели беседы.
          Сам Федор Иванович пересел в кресло с высокой спинкой, подозрительно напоминающее трон. Рядом с ним на резных стульях сидели князь Трубецкой и боярин Борис Михайлович Лыков-Оболенский. Втроем они вели неторопливую беседу.
          Пару лет назад Мстиславскому бы и в голову не пришло звать на именины такого человека, как Дмитрий Тимофеевич. Род Трубецких был, конечно, не из захудалых, но далеко не так знатен, как большинство московских боярских родов. Федор Иванович поморщился: ничего не поделаешь, терпи − Спаситель отечества, глава Совета всея земли, к тому же претендент на трон.
          − Загорелись эти буквицы над его ложем и сложились меж собой словом "Царь"... − рассказывал тем временем князь.
          − Про буквицы мы ведаем, − перебил его хозяин. − А с тех пор ничего боле не учинилось?
          − Давеча сказывали челядинцы, будто стражи младенца, что в доме Шереметева стоят, саму Богородицу слышали. Вошли в его комнату, там никого, и только женский глас с небес: дитя, мол, для престола Руси дано, а вы будьте ему заступниками.
          − Да полно, − повел плечами Лыков, розовощекий тридцатипятилетний здоровяк. − Чай, они промеж собой сговорились, чтоб страху на нас нагнать.
          − Нет, Борис Михалыч, − покачал головой Трубецкой. − Тут не усомнишься, ладно б кто один такое сказывал, а тут двое, да от разных хозяев. Никак не могли они сговориться, да и грех великий такое измыслить.
          − Это верно, − кивнул Мстиславский, − не станут писарь архимандритов с человеком Пожарского такое удумывать. Да, братцы, похоже, прижал нас младенец Богоданный. Ни тебя, князь, ни меня, ни твово, Борис, Мишку не выберут. А станет он царем да подрастет − так седьмочисленных бояр, целование креста Владиславу да сиденье у вора Тушинского нам не простит.
          Собеседники понуро кивнули: у каждого был свой грех перед Русью. Мстиславский совсем недавно был главой Семибоярщины, в которой состоял и Лыков, а Трубецкой и вовсе входил в правительство Лжедмитрия Второго.
          − А ты, Федор Иваныч, как мыслишь-то, он и взаправду посланник?
          − Да Бог его ведает. Только я вам, други, так скажу: ежели кто из бояр сынка своего подкинул, то мне не диво.
          Трубецкой, покосившись на сидевшего неподалеку Воротынского, подался вперед и прошептал:
          − Намедни было такое. Марья Петровна, сестра князя Буйносова, призналась, что муж ее вместе с боярином Куракиным пытались того мальца за сына Иван Михалыча выдать. Насилу мы с Пожарским разобрались.
          Мстиславский с Лыковым переглянулись и придвинулись поближе к Дмитрию Тимофеевичу. Тот шепотом рассказал о том, чему был свидетелем в доме Шереметева, присовокупив изрядную долю слухов и сплетен. Не успел он закончить, как над их головами послышалось:
          − Здравствуй, князь.
          Над ними склонился Воротынский, вены на его мощной шее вздулись. Трубецкой вспыхнул, вскочил и неловко поклонился.
          − Батюшка Иван Михалыч...
          − Об чем шепчетесь?
          Дмитрий, метнув предостерегающий взгляд на Мстиславского, рассмеялся:
          − Дык о чем вся Москва ноне шепчется? О посланнике Господнем, вестимо. Слыхал, батюшка, про глас Богородицы?
          − Нет, не ведаю, сказывай.
          Трубецкой шагнул в сторону, увлекая за собой собеседника. Они отошли, а Лыков удивленно выдохнул:
          − Да-а. Значит, Воротынский на венец больше не претендент. И Куракин с ним.
          − Что ж, тем лучше. Но скажу тебе, Борис Михалыч: покудова младенец жив, всяк им могет воспользоваться. Намедни у Буйносова не получилось, так получится у кого-нибудь другого. Решать с ним надобно.
          − А ежели он всамдель Божий посланец?
          − Брось, не дури, он либо дите боярское, либо просто приблуда, которого нерадивая мать по бедности в церкву подкинула. Но для нас он опасный, вот что важно. Надобно нам к нему как-нить подобраться. Вишь, охраняют его.
          Лыков неуверенно пожал плечами.
          − Даже и не ведаю.
          − Слухай, Борис Михалыч, давай без затей. Пока подкидыш этот жив, ни мне венец не примерить, ни твому Мишке-отроку. Значит, нам с тобой и дело делать.
          Мстиславский знал, на какую мозоль давить: женой Лыкова-Оболенского была Анастасия, родная тетка Михаила Романова.
          − Ладно, Федор Иваныч, сказывай, что замыслил.
          − А что тута мыслить? Послать к нему душегуба с острым ножичком, да и всего делов. И без оплошки надобно − собор-то Земский до Великого поста царя должон выбрать. Только как нам охрану обхитрить?
          Повисло тягостное молчание. Гости смеялись, шумели, но заговорщики этого не слышали, каждый из них обдумывал мрачный план.
          − Здравица боярину Федору Иванычу! − раздалось за столом, и все подняли чарки.
          Мстиславский привстал, благодарно склонил голову и снова вернулся к своим мыслям.
          − Погодь-ка, − встрепенулся вдруг Лыков. − Кажись, ведаю, как нам мальца приговорить. Мой конюх, Ефимка, на соседний двор к одной девке бегает.
          − И что нам с того?
          − Ты, батюшка, никак запамятовал? Я ж через забор от Шереметева живу. Вот и сказываю: конюх мой девицу ихнюю обхаживает, а та приставлена к младенцу для присмотру. В комнате его убирается, ставенки распахивает, да мало ли чего.
          Мстиславский замер, блеклые глаза его загорелись, дряблые щеки затряслись.
          − А ведь и верно, ты ж с тем двором соседствуешь! Добро, Борис Михалыч, пусть так оно и будет. Обскажи своему холопу, что делать надобно, ну, а мы с тобой сочтемся, чай, не впервой. С Божьей помощью нам...
          Испуганные крики гостей помешали ему договорить. Федор Иванович поднял голову и побледнел. Трубецкой стоял у стола, судорожно ловя ртом воздух, в одной руке он держал чарку с вином, другую прижимал к горлу. Глаза его, казалось, вот-вот вылезут из орбит, лицо покраснело, вены на висках вздулись. Он медленно поставил чарку на стол, зашатался и рухнул на пол.
          Гости вскочили, окружили упавшего князя, пытаясь ему помочь. Раздались крики:
          − Яд! Потрава!
          У Мстиславского задрожали губы. Господи, даже подумать страшно, чем может грозить ему отравление Спасителя отечества! Он расправил плечи и шагнул к толпе. Решительно развернув к себе стольника, все еще в растерянности стоявшего рядом, он закричал:
          − Негодяй! Сказывай, что подложил в вино князю!
          Тот упал на колени, лицо его от страха перекосилось и пошло пятнами:
          − Батюшка, милостивец, и в думках не имел! Клянусь, не я это, не я!
          − А кто?!
          Боярин рывком поднял стольника за шкирку, схватил стоявшую на столе чарку Трубецкого и сунул ему в руки.
          − Пей!
          − Федор Иваныч, отец родной, смилуйся! − заголосил холоп, но Мстиславский был непреклонен, ему надо было кого-то покарать.
          − Пей, убивец, али сей же час в медвежью яму брошу!
          Несчастный дрожащими руками поднес чарку к губам, расплескивая вино на новую шелковую рубаху. Гости зашумели, присоединяясь к приказу хозяина.
          После трех глотков взгляд стольника затуманился, рот раскрылся, чарка выпала из ослабевших рук. Сделав несколько судорожных вздохов, он повалился на пол рядом с тяжело дышавшим Трубецким. Все разом замолчали, глядя на распростертое тело. Федор Иванович брезгливо ткнул слугу сапогом в бок и вынес вердикт:
          − Сдох, паскудник.
          И тут же обернулся к челядинцам, в страхе толпившимся у дверей крестовой палаты. Впереди других стоял невысокий кряжистый мужичок с квадратной, словно лопата, бородой. Лицо его было белее снега, темные глаза с ужасом смотрели на лежащих.
          − Ну, что замерли?! − в ярости заорал Мстиславский. − Запрягайте немедля! Князя домой, и в Китай за лекарем. Быстрее, сволочи, быстрее, а то всех велю на конюшне сечь до смерти!
          Через пять минут Трубецкого уложили в сани, и возница погнал лошадей на Никольскую.


Глава 10

          Прошка, холоп Федора Мстиславского, вышел из поварни и осторожно подошел к воротам в частоколе, окружающем двор. (По весне боярин планировал поставить каменную ограду, ну а пока жил так, по старинке.) Огляделся − вокруг одни сугробы; челядинцы заняты своими делами. Вроде никто его не видит, можно идти.
          Выскользнув на улицу, Прошка мимо Крутицкого подворья направился к Фроловским воротам. Низкие серые тучи висели над Кремлем, едва не задевая кресты соборов. Ветер катал мусор с Пожара по заледеневшей деревянной мостовой. Мерзкая погодка. Сейчас бы на печь завалиться или стопку опрокинуть, но дело есть дело. Поплотнее завязав кушак на проеденном молью шерстяном армяке, он спрятал руки в широкие рукава.
          Фамилии у Прошки не было, а за широкую квадратную бороду его прозвали Лопатой. Сколько себя помнил, он служил в поварне боярина Мстиславского, а в последнее время отвечал за разлив вина. Чего скрывать, втайне и сам попивал, но немного − меру знал.
          Наклонившись вперед, против ветра, он упорно шел к Пожару. Там, на другой стороне площади, находилась цель его путешествия − Старый Земский двор, у входа в который должен ждать сын, Михайло. Во всяком случае, тот странный человек от князя Черкасского обещал, что Мишку выпустят, если... Ох-ох-ох, даже вспомнить жутко.
          "Ведь как он сказывал? − размышлял на ходу Прошка. − Трубецкой занеможет, будет дома на теплой перине лежать, всего-то надобно, чтоб он день-другой на Земском соборе не объявлялся. А что учинилось? Бедолага при смерти, а другой, стольник, и вовсе помер. И все это через меня. Эх, Мишка, Мишка".
          Лопата горько вздохнул. Что тут скажешь, не доглядел за сынком. Тот с детства был откровенным шалопаем, а когда подрос, присоединился к шайке, грабившей посадских на дороге к Москве. Это сходило ему с рук в лихое время, но теперь князь Пожарский навел в городе порядок, и дурачка поймали. Ему грозила плаха, и вдруг появился этот...
          Прошка нахмурился, вспоминая.
          − Тебе всего-то и надобно, что на именинах хозяина добавить вот эту пудру в князев кубок, − сказал странный человек. − Не боись, с Трубецким ничего худого не учинится, посидит денек в нужнике, и все. А коли ладно сделаешь, так на следующее утро у Старого Земского двора смогешь балбеса своего получить, живого и в полном здравии. Не сумлевайся, хозяин мой, князь Черкасский, об этом позаботится.
          И Прошка, как последний дурак, поверил! А что было делать, упустить единственную возможность спасти непутевого сына? Положа руку на сердце, он и сейчас не жалел, что согласился. Да, один человек погиб, другой при смерти, но зато Мишку освободят!
          Ну и задаст ему Прошка! Будет под отцовым присмотром сиднем сидеть, и без дозволения ни шагу со двора не сделает!
          Ничего. Двойное убийство, конечно, страшный грех, но он его отмолит. Господь милостив, как-нибудь обойдется.
          Подходя к Фроловской башне, Лопата, как предписывала традиция, стянул с головы шапку и низко поклонился: здесь под неугасимой лампадой висел образ Спасителя Смоленского. Миновав ворота и мост через ров, Прохор вышел на Пожар и огляделся. Впереди бесконечные аркады торговых рядов, справа Лобное место и черное дуло Царь-Пушки, чуть дальше − заснеженные маковки Покрова на Рву, построенного еще при Иване-Мучителе, и небольшое кладбище вокруг, а слева вдоль крепостной стены длинной вереницей расположились кресты церквушек "На Крови".
          Мимо них по заледенелой тропинке Прошка и пошел. Заскочил в одну из часовенок, поставил свечку, поклонился − дозволь, Господи, чтоб помог неведомый князь Черкасский, приказал бы выпустить Мишку. Подумал и, кряхтя, опустился на колени. Стукнул пару раз лбом о промерзший пол, перекрестился и поплелся дальше.
          Земский приказ, небольшая каменная изба, располагался в самом конце Пожара, перед Неглинными воротами, за которыми начинался Белый Город. Миновав торговые ряды, Прошка подошел к высокому крыльцу. Оно было пусто, никто его там не ждал, лишь одинокий сторож мел ступеньки веником из прутиков. Потоптавшись немного, Лопата обратился к нему:
          − Слышь, мил человек...
          − Чего надобно? − старик с трудом разогнулся и подозрительно посмотрел на Прошку.
          − Сына мово тут... обещались вывести...
          − Кто обещалси?
          − Князь Черкасский.
          − Чаво?! − засмеялся сторож. − Да ты в уме ль, милок, каки тута князья? Все больше подьячие да целовальники.
          "Неужто обманул тот стервец? − растерялся Прохор. − Нет, неможно мне пужаться, когда об сыне надо думать".
          Он поднял голову, расправил плечи и важно сказал:
          − Ты вот что... Проводи-ка меня к тому, кто здесь все учиняет.
          Старик оглядел его поношенный армяк и, усмехнувшись, пожал плечами:
          − Да проходь, больно жалко.
          Прошка, удивленный такой покладистостью, поднялся на крыльцо, то и дело оглядываясь на сторожа. Потоптавшись у двери, перекрестился и дернул большую деревянную ручку.
          В сенях было тепло, пара ступенек, еще одна низенькая дверь − и вот Прохор уже в избе. Огляделся: когда-то беленые стены облупились, на иконах − паутина. В углу жарко пылала печь, а напротив нее стояло несколько столов, покрытых грязными, в пятнах, скатертями. За одним из них сидел сонный белобрысый человечек, непослушные вихры его волос падали на глаза. Он лениво скрипел гусиным пером по лежащему перед ним свитку. Вокруг стопками лежали толстенные фолианты.
          Рванув с головы шапку, Лопата поклонился в пол и робко шагнул к подьячему. Тот поднял голову и недовольно поморщился.
          − Ну?
          С перепугу Прошка повалился на колени и забормотал:
          − Смилуйся, батюшка, уж не осерчай, родимый...
          Подьячий утомленно вздохнул, казалось, ему и сердиться-то лень.
          − Сказывай уже, не тяни. Чего надобно?
          Прошка поднял голову и, подобострастно глядя в глаза приказчику, прошептал:
          − Сынок у меня тута, поймали его недавно на большой дороге. Отпустили, аль нет? Верхние люди похлопотать обещались.
          − А ты сам-то откель? Кто такой будешь?
          − Местный я, батюшка. Боярина Мстиславского холоп, в поварне служу, к винам приставленный.
          − Дык то тебе в Разбойный приказ, − вихрастый прекрасно знал: все московские дела разбираются здесь, но, чтобы что-то выяснить, надо встать, порыться в записях.
          − Не осердись, батюшка, тута он, не сумлевайся. Да и хлопотуны сказывали, что в Земском надобно челом бить.
          − Пшел отсель! − рассердился подьячий. − Всякий ярыжка мне перечить будет!
          Дверь внутренних покоев отворилась, и в комнату шагнул важного вида человек с бородой до пупа, в длинной бархатной однорядке и красной тафье. Он недовольно взглянул на приказчика и спросил:
          − Ну? Готово?
          Растерявшийся подьячий вскочил, сонное выражение с его лица как ветром сдуло. Он поспешно поклонился и залебезил:
          − Ужо вот-вот будет готовенько, батюшка Иван Фомич. Вот сию минутку.
          − Да когда же? − возмутился важный бородач. − Почто ты тута, лытать [8] да казенную деньгу прожирать? Аль по розгам соскучился?! Дык я тебя мигом расскучаю!
          − Помилосердствуй, батюшка, в чем моя вина-то? Проситель, вишь, притащился не ко времени.
          Бородач, казалось, только заметил Прошку, все еще стоящего на коленях. Он подошел к нему вплотную и, глядя сверху вниз, спросил:
          − Ты почто здеся?
          Тот, боясь даже поднять голову, ткнулся лбом в сафьяновый сапог и забормотал пересохшими губами:
          − За сына пришел челом бить, батюшка. Схватили его на святую Варвару, вот милости прошу.
          − Как звать?
          − Прошкой.
          − А дальше?
          − Э... Лопатой меня кличут.
          Закатив глаза, бородач тяжело вздохнул:
          − Так то твое имя, что ль?
          − Вестимо, мое, батюшка, − Прошка снова ткнулся лбом в сапог.
          − Да почто мне твое, бестолочь! Сына как кличут?
          − Михайло, милостивец...
          − Афанасий, глянь-ка без оплошки, Михаил Прохоров, сын Лопатин. Да не мешкай, делов-то у нас нынче больно много.
          Подьячий заметался, открывая то один фолиант, то другой, и наконец сообщил:
          − Вечор на дыбе отдал Богу душу.
          Бородач наклонился к фолианту, провел пальцем по строчке на пергаменте.
          − А ну-кась... Все правильно, помер.
          У Прошки зазвенело в ушах. Уж не ослышался ли? Он поднял голову и, дикими глазами глядя на подьячего, спросил, как дурной:
          − Чаво?
          − Чаво-чаво, преставился сынок твой, вот чаво. Ступай отсель, без тебя делов навалом.
          Прохор не помнил, как оказался на улице, как сошел с высокого крыльца, не видел, как растерянно посмотрел ему вслед сторож. Ничего не замечая вокруг, Лопата шел, то и дело натыкаясь на торговцев, священников, баб с корзинами. Пару раз чуть не попал под копыта, вслед ему летели ругательства, но и их он не слышал.
          "Что же это? − билась в голове мысль. − Да как же? Обещались ведь сынка-то спасти, я ради него на страшный грех пошел, а они..."
          Кто "они", Прохор не знал. Но боль и горечь потери заполонили его душу.
          "Эх, Мишка, Мишка, что же ты, дурак, наделал?! И помыслить-то жутко, на дыбу вздернули, все косточки переломали. А я-то, я-то хорош, не пособил сынку единственному!"
          Слезы катились из глаз, оставляя заиндевевшие дорожки на искаженном болью лице. Зачем теперь жить?
          "Что теперича делать мне, Господи всемилостивый? Я ж за ради Мишки две живые души загубил".
          Получасом позже в домовой церкви Мстиславского Прохор уже исповедовался, рассказывая священнику о том, как отравил Трубецкого по подкупу князя Черкасского.


          [8] Лодырничать.



Глава 11

          Очередной день Земского Собора подошел к концу, и бояре, вспотевшие в своих меховых шубах, расселись на лавках в ожидании, пока все остальные покинут церковь Успения. Конечно, по уму-то весь этот гостиный, приказный, стрелецкий, посадский да уездный сброд должен их пропустить, но увы − народу собралось так много, что дородным боярам к выходу было не протолкнуться. Вот и сиди теперь, прей в мехах, ожидая, пока всякая шелупонь освободит дорогу.
          Об этом с грустью размышлял Федор Иванович Шереметев, то и дело вытирая платком намокший лоб. Сколько же это будет продолжаться? Второй месяц почти каждый день собираются, а толку нет. Не могут никак выбрать царя, и все тут.
          Поначалу дело шло гладко: почти сразу договорились "иноземных королей и Маринку с сыном не хотеть", а выбирать из русских родов. И вот тут началось − бояре хотели одного, дворяне другого, казаки − третьего, да и внутри сословий единства не было. И как ни старался Федор Иванович, и так, и эдак уговаривая за юного Михаила Романова, к единому мнению Собор пока не пришел.
          Церковь потихоньку пустела, и бояре потянулись к выходу. Шереметев, задумавшись, по-прежнему сидел на лавке, когда его окликнул святитель Ефрем, митрополит Казанский.
          − Федор Иваныч!
          − Владыко?
          Священник − серьезный, седобородый, в парадной шапке с вытканными ликами святых − сидел на золоченом стуле, полагавшемся ему по чести первого архиерея Русской Церкви. Вот уже год, как скончался Патриарх Ермоген, и с тех пор Ефрем пребывал Местоблюстителем.
          Он оглядел опустевшую церковь и повелительным жестом подозвал к себе Шереметева. Тот молча подошел, опустился на колени. Получив благословение, встал и вопросительно посмотрел на митрополита.
          − Доколе ж мы венценосца выбирать будем, а, Федор Иваныч? − Ефрем сурово взирал на боярина, словно именно он был виноват в том, что ну Руси до сих пор нет царя.
          − Откель же мне ведать-то, Владыко? Ежели глядеть, как ноне все идет, так, могет, и до лета аль доле.
          − Да уж и достойных не осталось, всяк себя опорочил, а иные померли. Мстиславский у седьмочисленных бояр головой был. Куракин, Воротынский − уж куда, кажется, лучше бы, так нет, опоганили имя свое подменой младенцев.
          − И то, − кивнул Шереметев.
          Ему доставляло удовольствие слушать, как Местоблюститель перечисляет претендентов-неудачников. Подтянув ближайшую лавку, он сел, скинул верхнюю шубу и облегченно вздохнул.
          − Князь Пожарский грамоту за шведского королевича писал и тем себя запятнал, − продолжал Ефрем. − Да и худороден он для державы-то. Трубецкой... Что с ним, помер уже?
          − Здравствует покамест...
          − Ну, дай Бог, дай Бог.
          − Но, сказывают, недолго ему осталось. Совсем плох.
          − Ох-ох-ох, грехи наши тяжкие, − вздохнул Местоблюститель. − И ведь за раз двух потеряли из тех, кто венценосцем-то мог бы стать. Слыхал ты, сказывают, мол, чей-то челядинец покаялся, будто по велению князя Черкасского Трубецкого-то опоил? Вроде как они казачьих атаманов не поделили.
          − Слыхать-то слыхал, да брешут, поди, Владыко, − Шереметев знал: если возражать упрямому Ефрему, он лишь сильнее утвердится в своем мнении.
          − Нет, не брешут! А коли и брешут, все одно, князю теперича веры нет. В таком-то деле и маленького пятнышка с избытком. Коготок завяз − всей птичке пропасть.
          − Оно конечно.
          − Нельзя Руси без царя, Федор Иваныч, − святитель наставительно поднял палец, − ибо некому тогда о ней печься да о людях Божиих промышлять.
          − Вестимо, − в который раз кивнул Шереметев.
          − И кто ж у нас остается, а, боярин?
          − Да мало ли родовитых племен на Руси? Вон хоть Романовы. Федорова отрасль младая, Мишка, чем не венценосец? Сарыни[9] он памятью Анастасии любезен, а нам − добродетелью его батюшки-митрополита.
          Ефрем упрямо мотнул головой.
          − Он молод, неразумен, к тому ж Филарет у Тушинского вора служил.
          − Тогда, могет, Богоданный посланник? Мыслю, коли выберем его, Заступница небесная укроет Русь своим незримым покровом, и прекратятся наши беды.
          − Сумлений много, − вздохнул святитель. − Слыхал, ты его на своем дворе держишь? Чудеса, сказывают, вокруг чада происходят?
          − Воистину, Владыко. "А коли выберут Петрушу, так я при нем как-нибудь пристроюсь".
          − Сам хочу их видеть, − решительно сказал Ефрем. − А то казаки кричат, мол, подложное дите-то. Они, окаянные, к своей воле нас хотят наклонить, а сами-то и не ведают, кто им более любезен, Черкасский аль Трубецкой. А ноне и вовсе один помирает, другой опорочен. Ты вот что, Федор Иваныч, как диво какое учинится, без оплошки за мной посылай. Помнишь, поди, я на Крутицком подворье стою.
           Шереметьев задумчиво кивнул, явно думая о чем-то своем.

***

          − Куды ты, Иван?
          − К Дмитрию Тимофеичу, куды ж еще-то.
          − Неможно к нему, помирает князь, сам же ведаешь.
          − Гиль[10], − Иван, высокий худой детина с жиденькой бороденкой, писарь и доверенное лицо Трубецкого, нетерпеливо отстранил челядинца, преградившего ему дорогу, и толкнул низенькую дверцу.
          Здесь, в бывших палатах Годуновых, в опочивальне, где на мягких перинах лежал князь, находились трое: лекарь, приказчик и личный духовник Дмитрия Тимофеевича. Они тихонько переговаривались, косясь на больного, который своей бледностью мог поспорить с сугробами за окном.
          Услышав скрип открывающейся двери, Трубецкой с трудом приоткрыл глаза, увидел Ивана и тут же перевел взгляд на приказчика.
          − Подите.
          − Но как же, ба...
          − Ступайте.
          Все трое вышли, Иван плотно закрыл за ними дверь и шагнул к лавке, служившей Трубецкому постелью. Подтащил небольшую скамеечку, уселся и улыбнулся нетерпеливо смотрящему на него князю. Тот выглядел гораздо лучше, чем несколько минут назад.
          − Все учинилось, как надобно, батюшка Дмитрий Тимофеич, − сообщил он и замолчал.
          Приподняв голову, больной поторопил:
          − Ну, сказывай же, Ванька, сказывай, чего годишь.
          Расправив на коленях полы темно-синей ферязи с золотистой окантовкой, Иван начал:
          − Нашел я Прошку Лопату, отца того Михайлы, коего за разбой на Волоцкой дороге поймали. Пришел к нему и сказываю: спасет, мол, князь Черкасский, хозяин мой, сына твово, коли подсыпешь Дмитрию Тимофевичу вот эту травку сушеную. И даю ему обычную ромашку, в пудру молотую. Прошка мялся попервоначалу, но потом сладили. А как ты выпил то вино-то, да притворился опоенным, так страшно и помыслить, что с ним учинилось.
          − Не видал его, − улыбнулся князь. − Но всполох знатный получился. Ох, как Мстиславский-то испужался, и вспомнить смешно.
          − А как ты сведал, что он стольника-то принудит из твоей чаши хлебнуть? − поинтересовался Иван, преданно глядя на хозяина.
          − Что ж ему еще-то делать было? Вестимо, кого-нить виноватым учинить. И я б так же поступил. Потому, как только я будто б занемог, так в суматохе и подкинул в чарку тот корень ядовитый, дабы все ведали, что я отравы-то хлебнул. Ну да Бог с ним, дальше сказывай.
          − Как ты, батюшка, велел мне к священнику в домовой церкви Мстиславского ступать, так я и пошел. Сказываю, вроде как сон видел, что придет к нему человек исповедаться, и, мол, глас мне был, должон-де он хозяину свому, Федор Иванычу, эту исповедь открыть. Да токмо церковник тот ох ушлый оказался, сразу распознал, что я его провести пытаюсь. Пришлось ему деньгами да сукном заплатить. Но зато он все сделал, как надобно, и боярину Мстиславскому доложил, что от Прошки услышал.
          − И этот дурак таки пошел к священнику?
          − Пошел, батюшка, как не пойти. Все, как ты сказывал. Ты Мишку-то приказал замучить на дыбе до смерти, а отец его как о том сведал, так напрямки в домовую церковь и побежал. Я издали поглядывал, как его корежило. Из Земского приказа вышел весь белый − и тотчас же на исповедь, даже в избу не завернул.
          − И как теперича?
          − Дык все по-твоему вышло, батюшка Дмитрий Тимофеич. Боярин Мстиславский-то всем раззвонил, ровно колокол, про вину князя Черкасского. Ну, а Прохора в кандалы да на дыбу. И как только ты все наперед-то так угадал?
          − Добро, − Трубецкой радостно потер руки. − Что ж, теперь все казаки на моей стороне будут. Еще пару ден полежу для верности да явлю им чудо исцеления.
          Он тихо рассмеялся, а потом, спохватившись, прикрыл рукой рот. Иван, который весь разговор с удивлением его разглядывал, наконец решился спросить:
          − А как ты бледный-то такой да исхудавший, батюшка? Всамдель ровно преставиться собрался.
          − Полежи тут столько нежрамши. Ладно, Ивашка, теперича ступай, а после ты мне еще будешь надобен. С казаками станем сговариваться.
          Проводив взглядом писаря, Трубецкой торжествующе щелкнул пальцами − получилось!


          [9] Чернь, толпа.
          [10] Ерунда, чепуха.




Глава 12

          Филимон осторожно открыл дверь и заглянул в комнату Пьера. Мальчик сидел на лавке, на коленях у него лежал толстый фолиант. Писарь открыл рот от удивления: неужели читает?! Подошел поближе, глянул − фу-ух, книга лежит вверх ногами, значит, ребенка просто привлекли красивые закорючки.
          Ласково погладив малыша по голове, Филимон сел рядом.
          − Как ты тут, чадо?
          Пьер с готовностью улыбнулся. Еще бы не порадоваться, когда в последний момент успел книгу перевернуть. Он представил себе, как удивился бы писарь, узнав, что трехлетний ребенок целыми днями читает. Да, забавно получилось бы.
          Филимон принялся было что-то рассказывать, но в этот момент дверь снова распахнулась, и вошла Агафья.
          − Ты чего тут? − хмуро спросила она, обращаясь к писарю.
          − Да вот, решил с мальцом посидеть, расскучать его. А то он все один да один. Федор Иваныч не велел его гулять пускать, студено больно. Да и сказывают всяко...
          − Что сказывают?
          − Да так, − смутился Филимон. − Вроде как мальчонку извести хотят. Аль не слыхала?
          Агафья слегка покраснели и отрезала:
          − Нет. Ты это... ступай отсель. Прибраться мне надобно. И Петьку забери.
          Что-то в ее голосе насторожило Пьера, и он решил остаться. Кто эту няньку знает, вдруг подложит что-нибудь. Он демонстративно встал, скинув книгу с колен на лавку, и засеменил к столу, на котором рядом с чернильницей лежало гусиное перо и чистый пергамент. Все в доме уже привыкли, что он частенько "рисует", а попросту − калякает, и никто ему в этом не препятствовал. На самом деле Пьер пытался освоить своими маленькими ручками навыки письма, маскируя буквы под каракули.
          − Куда ты? Кыш! Сказываю же, приборка у меня тута. Филимошка, унеси его.
          Писарь попытался взять Пьера за руку, но тот заартачился: нахмурился, выпятил губы и приготовился орать. Но этого не потребовалось.
          − Не хочет Петруша уходить.
          − Да что ж такое, − всплеснула руками Агафья. − Аль глупости мальчишки титешного тебе важнее наказа боярина?
          − Негоже посланника Божьего неволить, − отрезал Филимон и вышел, закрыв за собой дверь.
          Мамка с негодованием посмотрела на Пьера.
          − У, аспид...
          Но тот, нимало не смутившись, принялся за свои каракули. А Агафья, поворчав, начала протирать слюдяные ромбики окна. Она почти успокоилась, но вдруг задела за жестяной рожок для свечи, торчащий из стены, и вскрикнула. Пьер вздрогнул, рука его дернулась, чернильница опрокинулась, и на вышитой скатерти расплылось уродливое пятно.
          − Да что ж ты творишь, негодник?! − взвизгнула мамка. − Меня ж Федор Иваныч прикажет на конюшне сечь за твое баловство!
          Схватив с лавки рушник, она замахнулась на Пьера. Но тот стащил с ножки тапок, кинул в нее, проворно скользнул под стол и затаился. Нянька пришла в бешенство и вне себя зашипела:
          − Ах ты возгря[11]! Доколе ж мне еще терпеть-то? Ну, ниче, ужо Ефимка-конюх тебе задаст! Вмале придет твоя смертушка, и я от тебя избавлюсь!
          "Ничего себе! − опешил Пьер. − Меня эти компьютерные людишки еще и убить хотят?! И нянька тоже?! Так вот о чем говорил Филимон!"
          Не успел он так подумать, как писарь заглянул в комнату.
          − Че блажишь, Агафья?
          − Глянь-ка, что твой любезный посланник вытворил, срамота. В меня хлопанец свой кинул, да и вот − весь стол загадил. Как теперича перед боярином отвечать?
          − Пустое, − махнул рукой Филимон. − Я уж сколько раз чернила на столы лил, ниче. Лимона в воду капни и отскоблишь. А где Петруша-то?
          − Вона, внизу затаился.
          Присев на корточки, писарь приподнял бахрому скатерти и встретился взглядом с Пьером.
          − Совсем сдурела баба, − проворчал Филимон, вытащил его из-под стола и посадил на лавку. − Гляди у меня, так оттаскаю, коли будешь посланца обижать.
          Закусив губу, Пьер проводил писаря глазами и задумался. Кто этот Ефимка-конюх? И какое ему дело до незнакомого мальчишки? Впрочем, холопы народ подневольный, что хозяин прикажет, то и сделают... А может, задание вовсе не в том, чтобы стать царем? Может, цель испытания − просто выжить? Вот как разобраться в такой круговерти?!
          Агафья, закончив уборку, ушла, на прощанье погрозив Пьеру тряпкой, а он все сидел в задумчивости. Мало того, что в детское тело запихнули, так еще каждый, кому не лень, норовит прикончить. Как обмануть убийц и уберечься от смерти?
          В поисках ответа он шарил глазами по комнате. Печка, сундуки, стол, лавка-постель со все еще чернеющим над ней словом "Царь". Вот если бы снова что-нибудь фосфором написать... Но на улице мороз, вьюга, из дома не выпустят, сейчас ему можно лишь в сени, в столовую палату да в поварню.
          Вот что Пьер любил в доме Шереметева, так это кухню. Там всегда что-то жарилось, парилось, аппетитно шкворчало. Местная еда ему пришлась по нраву. Конечно, до парижских говяжьих медальонов здешнему мясу далеко, но и его готовят недурно, с необычным соусом и печеными яблоками.
          Интересно, как им удается так долго их сохранять? Февраль месяц, а в поварне яблоки словно только что с дерева. Правда, кислющие. Ну да, селекцию еще не придумали, что растет, то и растет. Стоп! Кислые яблоки... Там еще и лимоны были... А это идея! Уж что-что, а рисует-то он неплохо, и им ни в жизнь не догадаться.
          Воодушевившись задумкой, Пьер спрыгнул с лавки и отправился на кухню.

          Тем же вечером Василий с Филимоном, как обычно, зашли в комнату Пьера, чтобы проверить, все ли в порядке. Было уже темно, оконце закрыто ставнем, лишь лампадка тускло освещала иконы, да на выступе изразцовой печи зачем-то стояла зажженная свеча.
          − Агафья, что ль, забыла, − прошептал писарь и кивнул в сторону лавки: − Почивает уже посланец-то наш.
          − Угу. А это чего?
          На полу белело светлое пятно. Василий шагнул к нему и поднял с половика кусок пергамента.
          − Начертано что-то, − удивился он. − Не разглядеть.
          − А ну-ка.
          Филимон взял свиток и подошел к свече. Оказалось, это рисунок: в нижней половине пергамента был изображен маленький мальчик, неуловимо напоминающий Пьера.
          − Это откель же? Не могет же Петруша сам такое начертать.
          Он положил свиток на печь рядом со свечой, разгладил его, чувствуя ладонями горячую поверхность. И вдруг прямо на глазах в верхней, пустой части пергамента стали появляться непонятные, словно подгоревшие линии. Пара мгновений − и они сложились в очертание руки с ножом, занесенным над головой мальчика.
          − Мать честная, − выдохнул Василий. − Это ж знак!
          − Святые угодники!
          Несколько секунд они молча стояли с разинутыми ртами, словно громом пораженные. Потом разом заголосили, нимало не заботясь о том, что рядом спит ребенок, и кинулись вон из комнаты. В дрожащей руке Филимон уносил необыкновенный пергамент.
          Пьер сел в постели и тихо хихикнул. Все-таки химия − великая наука. Всего-то рисунок лимонным соком да тепло от печи − и вот вам, пожалуйста, чудо.
          Что ж, теперь стражи знают, что ему грозит опасность, и будут беречь, как зеницу ока. Ефимка-конюх... Это кто ж такой? Вроде здешнего конюха Власом зовут. Значит, убийца − человек со стороны, и Шереметев не при чем. И наверняка он о дополнительной охране позаботится, ему совсем не нужно, чтоб посланца в его доме грохнули.
          Рассчитал Пьер верно: потрясенный рассказом стражников, Федор Иванович выделил еще двух человек для дежурства в сенях перед дверью Пьера, приказал выставить у ворот ночную охрану и каждый час дозором ходить вокруг палат.
          Теперь Пьер ощущал себя в большей безопасности, но все же планы неведомого злодея беспокоили его. Он ломал голову, что бы еще придумать.
          Потребовать, чтобы Василий спал в его комнате? Нет, это не годится, страж будет мешать, к тому же, напасть могут и днем. Как? Гулять Пьер не ходит, на улице мороз под тридцать. Получается, убивать его будут здесь, в комнате. Однако за дверью охрана. Может, преступники полезут через окно? Вообще-то днем снаружи его открыть можно, а вот ночью вряд ли − изнутри закрыто ставнем. Чтобы его сбить, вражинам придется молотком дубасить, и сбежится вся дворня. Но лезть в окно, когда светло − безумие, их любой холоп заметит. Значит, они планируют как-то отвлечь охрану, ничего другого не остается.
          Два дня он не мог думать ни о чем другом, а на второй вечер, когда Агафья укладывала его спать, заметил кое-что странное. Закрывая оконце ставнем, мамка долго возилась и с подозрением оглядывалась на Пьера, который старательно делал вид, что не замечает ее взглядов.
          Когда женщина ушла, он выскользнул из постели, взобрался на лавку под окном и тут же увидел, что ставень не втиснут в пазы, а стоит сверху. Достаточно легкого толчка, чтобы его убрать.
          Ясно. Значит, полезут через окно этой ночью. Сердце гулко забилось. Пьер сел на лавку и попытался придумать план, но от волнения ничего в голову не шло.
          Так, спокойно. Сколько осталось времени? Стемнело довольно давно, но в доме еще не спят. Как минимум два часа у него есть. Комната на первом этаже, но под ней трехметровая подклеть. Значит, убийцам придется пользоваться приставной лестницей.
          Он юркнул в постель, дожидаясь, пока Василий с Филимоном сделают свой ежевечерний обход. Вскоре они зашли, оглядели комнату, перекрестились и, не увидев ничего подозрительного, отправились восвояси. Конечно, Пьер мог указать им на ставень, но кто ж знал, как они отреагируют? Заподозрят ли Агафью? Нет, он должен сделать все сам, чтобы и убийц поймали с поличным, и от няньки избавиться, и молва еще об одном чуде пошла по Москве.
          Пьер вскочил и первым делом снял с печи заслонку, чтобы было светлее. Потом убрал ставень с окна, подтянул резное кресло под иконы, залез на него и попытался добраться до лампады. Бесполезно, слишком высоко. Пришлось водружать на стол скамеечку для ног, и только встав на нее, Пьер сумел снять лампадку с крюка, на котором она висела.
          Осторожно спустившись, он вернулся к оконцу. Оно было прорублено в стене, во всю глубину которой располагался подоконный камень. Пьер вылил из лампады масло и тщательно размазал его. Теперь убийце нелегко будет сюда залезть.
          Что бы такое еще придумать? Он обвел глазами комнату, взгляд его задержался на печи. Пьер удовлетворенно улыбнулся: пожалуй, неплохая мысль. Но это позже, когда придет враг.
          Ставень Пьер укрепил не так, как это делала Агафья, а повыше, чтобы между ним и "подоконником" был небольшой зазор. Оглядел плоды своих трудов − вроде все нормально. Теперь оставалось только ждать, главное, не заснуть от безделья.
          Несколько часов он таращился в стену, прислушиваясь. Представил, как выглядит со стороны: маленький взлохмаченный мальчик в длинной рубахе до пят сидит на лавке, обхватив колени руками. А где-то в ночи крадется здоровый убийца.
          Да уж, достойное противостояние. Прямо слон и моська. Но ничего, на войне главное − подготовка. Сейчас бы еще бокальчик красного вина, чтоб успокоиться, и можно сразиться хоть с Голиафом.
          О сне не могло быть и речи. Пьер напряженно вглядывался в темноту, сердце билось так, что, казалось, могло разбудить охранников.
          Постепенно в доме все стихло, и лишь ночной сторож на улице уныло постукивал деревянной колотушкой. Звук ее то приближался, то удалялся. Но вскоре смолк и он.
          И вот послышалось какое-то шуршание, возня, потом тихий стук, словно кто-то бросил в стену маленький камушек. Пьер тенью скользнул к оконцу, прислушался. Да, определенно внизу что-то происходит. С минуту он стоял, не шелохнувшись, и вдруг раздался лязг отпираемой рамы.
          Пьер метнулся к печи, схватил совок и, сунув его в топку, набрал с десяток тлеющих угольков. Подбежал обратно к окну, вскочил на лавку и высыпал угли в щель под ставнем. Вовремя: через мгновение рама распахнулась, в комнату клубами покатился морозный воздух, а чьи-то руки схватились за "подоконник". И тут же соскользнули по маслу, задевая за шипящие угли; послышался вскрик, звук падающего тела и тихая ругань.
          − Твою ж мать!
          На несколько секунд все смолкло, потом захлопали двери, зазвучали встревоженные голоса. Пьер, дрожа от холода, бросился к печи. Закрыл заслонку, юркнул в постель и облегченно вздохнул.
          Ждать пришлось недолго: дверь скрипнула, из-за нее показалась лохматая голова Василия. Он сразу увидел распахнутое окно и невольно повторил слова преступника:
          − Твою мать! Филимошка, сюда!
          Оба вбежали в комнату, писарь зажег свечу и бросился к постели, а Василий, высунувшись наружу, гаркнул:
          − Чего там?
          − Татя[12] поймали, − ответили снизу, − в твое оконце по лестнице лез, да сорвался.
          − Да какой тать? − заорал обалдевший Василий. − Истинный убивец, ведь тута Петруша живет! Держите его крепче, мужички!
          Он захлопнул окно и, крикнув на ходу Филимону "Присмотри за ним!", умчался на улицу.


          

[11]Сопля.

          

[12]Вор.




Глава 13

          И снова Василий Григорьевич Телепнев, думный дьяк Посольского приказа, сидел в палатах Шереметева, обсуждая с хозяином дела насущные.
          − Я, Василь Григорьич, тщусь придумать эдакую фигуру, дабы Мишку-то выбрали, а все никак. Одна надежа на тебя.
           Потягивая питной мед, гость вздохнул.
          − Да коли ты, батюшка, не могешь, что уж про меня глаголить?
          − Есть одна думка, − решительно тряхнул головой Шереметев. − Казаки ноне без главаря остались, Трубецкой при смерти, Черкасский опорочен. Надобно бы их как-то за Мишку подговорить. Мнится мне, тебе это по силам.
          Телепнев поставил чарку, облокотился на стол и задумался, глядя на пузатую братину.
          − А чего? Мыслю я, это вполне можно учинить. Пошлю к ним Алешку Власова со товарищи, оденутся в кафтаны стрелецкие, побалакают, и все станет ладно. Казаки − это ж такой народ... податливый, быстро сговоримся.
          − Добро, − кивнул боярин и, встав, подошел к оконцу. Посмотрел во двор мрачно, тревожно.
          − Чегой-то у тебя стражей вкруг палат немерено, Федор Иваныч? Аль опаска откуда идет?
          Шереметев кивнул, все еще глядя в окно.
          − Вечор поймали разбойника, Господь ведает, то ли тать, то ли убивец. Васька, иже посланца оберегает, сказывает, мол, Петрушу этот нехристь извести хотел. Хотя кому сие вестно? Могет, обшибся Васька.
          − Нет, не обшибся. Я про то, что мальца погубить умышляют, уж ведаю стороной. Одни мой знакомец на том пиру, где Трубецкого опоили, слыхал, как Мстиславский с Лыковым об том шептались.
          − Да неужто?! Испужался, знать, боярин, что Петруша его обскочит? От ведь злыдень, а?
          − Семя-то тли, как сказано в Писании, во всяком лежит, − усмехнулся Телепнев. − Вот и мы с тобой тоже свою пользу разумеем. Каким же дивом малец жив-то остался?
          Федор Иванович почесал бороду и задумчиво ответил:
          − То ль по случаю, то ль по Божьей воле, свалился убивец с лестницы наземь и расшибся. А когда схватили его − обе длани-то у него пожжены. Но до оконца Петиного добраться успел, оно было открыто и ставень поднят, точно его с умыслом так оставили. Мамку я за недосмотр сечь велел, да от мальца теперича ее подальше держу. А на подоконном камне-то угли разбросаны, об них, видать, злодей и пожегся. А как они там оказались − Господь ведает. Видать, хранит Богородица мальчонку.
          − А душегуб этот что сказывает? Кто его послал?
          − Вот тут незадача вышла, − развел руками боярин. − Посечь хотели, а он возьми да и сбеги. Ну да ладно, мы ж ноне ведаем, что по воле Мстиславского он пришел, вот и обскажем на Соборе, коль боярин на престол будет метить. Пусть поруки за то никакой нет, но все одно пятно на нем теперича будет.
          − Ну да. А на Москве судачат, мол, чудеса вокруг мальца неистовые учиняются?
          − Да уж куды деваться. Я, вишь ли, обещался Владыку на чудо-то кликнуть, дабы он своими очами... Да недосуг было, такая суета поднялась. Да и ночь-полночь.
          − Ну, вдругорядь кликнешь.
          − Ох, хлопотно с Петрушей. Но скажу тебе втаи − уверовал я, что он всамдель посланец Заступницы небесной. Что ни седмица, то новое чудо. Никак не могет он боярами подкинутым быть.
          − Эва... Так почто ж ты за Романова предстательствуешь?
          − Да я и сам уж в сумлениях, − пошевелил усами Шереметев. − Ладно, Василь Григорьич, ступай. А мужичкам твоим, что к казакам пойдут, накажи: коли те Мишки держаться не восхотят, пущай за Петрушу их подбивают. Нам с тобой различия-то нету.

***

          Казачий сотенный голова Ермолай, прозванный за зверскую рожу Пугалом, кивнул на низкую кривую избенку, до окон занесенную снегом.
          − Вот и пришли. Ох, погуляем всем на страх!
          Вид у него и в самом деле был пугающим: черные, как вороново крыло, волосы топорщились во все стороны из-под мохнатой шапки, косматые брови почти закрывали глаза. Правую щеку пересекал шрам, оттягивающий вверх угол губы, отчего создавалось впечатление, что Ермолай все время злобно усмехается.
          − Вижу, не слепой, − ворчливо отозвался его спутник, казак Гаврила Тонкий.
          − Денег-то будет у нас? От того, что князь Трубецкой выдал, ноне и полушки не осталось.
          − Не боись, Гришка Хортиц обещался, мол, всем хватит.
          − Ну, лады, − кивнул Ермолай. − А то ведь нынче не то, что ране. Это мы осенью могли взамен платы саблей перед целовальничей мордой помахать. А нонича князь Пожарский, будь ему пусто, свои порядки везде поставил. Как скажешь, что платить нечем, вмиг подьячий кабальную запись начертает, и прости-прощай, воля вольная.
          Они вошли в распахнутые ворота, обогнули стоявшие на дороге розвальни с сеном, в которых сладко сопел мужичок в шапке-ушанке и крестьянском армяке, и взбежали на крыльцо.
          Изба эта, приютившаяся между Соляным двором и церковью Пятницы на Кулишках, была государевым кабаком, днем и ночью открытым для страждущих. Казаки, и в самом деле получившие от Земского правительства по восемь рублей, проводили здесь почти все время. Вот и сейчас, едва войдя, Ермолай с Гаврилой увидели в одной из комнаток, на которые перегородками был разделен кабак, с десяток своих.
          Они кивнули целовальнику[13], прошли к казакам и скинули тулупы на широкую лавку у входа. Вояки, сидевшие за длинным дубовым столом, повскакивали, приветствуя друзей.
          − Наконец пожаловали. Где шатались-то? Эй, кто там, вина сюда!
          Кряжистый целовальник тотчас вырос со штофом вина и двумя оловянными чарками и, ловко втиснув их между блюдами и прямо на столе набросанными объедками, метнулся в соседнюю комнатку к орущим гостям.
          Гаврила сел на лавку и дернул друга за рукав, приглашая присоединиться. Но тот остался стоять, из-под черных бровей с подозрением глядя на двух незнакомцев в зеленых стрелецких кафтанах.
          − Вы кто ж такие будете? − сурово спросил он.
          − Погодь, Ермолай, не бузи. Мы тут дело важное судим. Послухай лучше, что братья наши, стрельцы, сказывают.
          Пугало неохотно сел и плеснул себе из штофа. Заглотнул разом всю чарку и нетерпеливо спросил:
          − Ну?
          Один из незнакомцев, высокий тощий парень с желтыми, словно соломенными, волосами, наклонился вперед и негромко произнес:
          − Так вот, коли вы, казаки, за Мишку Романова встанете, то будет вам при нем слава и почет. Потому как батюшка его, митрополит Филарет, в стане вора Тушинского нареченным патриархом значился. Да вы и сами ведаете, небось, не раз его там встречали.
          Казаки нестройно закивали.
          − Ну и вот, коль выберут Мстиславского там, аль Пожарского, так быть вам в горе, эти пребывание ваше в Тушине не простят. А Мишка-то Романов дитя совсем, несовершенных лет, и державствовать будет так, как Филарет укажет.
          − Дык он в полоне, под спудом, − возразил Гаврила.
          − Михайло как венец наденет, так его и выкупит у ляхов. И будут они вдвоем государевыми делами управляться. И худого вам не учинят.
          − А тебе какая печаль об нас беспокоиться? − нахмурился Ермолай. − Вы, поди, сиденьем у вора не опорочены, с вас и взятки гладки.
          Вперед подался второй стрелец, черноволосый, лет сорока, с серьезным и умным лицом.
          − Порешили мы промеж собой, − ответил он вместо "соломенного", − что будем за младого Мишку стоять. И вас к тому ж призываем, дабы всем на одном кандидате помириться и боярам свою волю обсказать. Ежели не прижать их, они никогда на Русь царя не выберут, так и будут ругаться да спорить. А вам при отроке ловко будет, дык что ж за резоны супротив него прекословить?
          − Нам чем доле без самодержца, тем ловчее.
          − Да с чего же? Свои деньги вы уже продуванили, самое время венценосца выбрать да на жалованье сесть.
          − Вот что, стрельцы, ступайте-ка вы отсель и средь нас раздора не сейте. Мы за князя Трубецкого держимся.
          − Фи, где он ноне-то? − опять влез "соломенный". − Слыхал я, ему уж в храме местечко под склеп уготовили.
          − Погодь, Федька, − одернул его старший и повернулся к Ермолаю:− Я тебе так скажу, паря − Трубецкой ваш лжец знатный. Аль не обещался он вас озолотить за московское взятие? А ноне что? Себе Важскую землю взял, а вам по восемь рублев кинул? Праведно ль это? А окромя того, всяк ведает, что один ваш князь другого извел, и через это дело вы обоих потеряли. И остались для вас неопасные токмо Мишка-отрок да Петька, чадо приблудное. Ежели Романов вам не мил, мы и на мальце могем сговориться.
          − Без тебя разберемся, − мотнул головой Пугало. − Ступай отседова, пока цел.
          Брови стрельца угрожающе сомкнулись, он вскочил, Ермолай тоже, но Гаврила споро встал между ними.
          − И правда, мил человек, поди, поди. А мы промеж себя поратуем, за кого нам теперича держаться.
          − Что ж, добро. Напоследок вот что скажем: иноки Троице-Сергиева монастыря за Романова да за младенца склоняются, и через три дня на подворье в Китае сход будет. Келарь ихний, Аврамий Палицын, его учинил. Так что и вам туда дорога, коли надумаете. Прощевайте.
          Стрельцы, посверкав глазами, ушли, а казаки выпили по чарке и продолжили разговор.
          − В том они правы, что без нашего слова бояре долго-онько сумлеваться будут, − вздохнул Гаврила. − Надобно порешить да на Крутицкое подворье податься, там, сказывают, на время Собора митрополит Казанский стоит, Ефрем.
          − У, вот он тебе бытие у вора-то и припомнит, − засмеялся один из сидящих за столом, Гришка Хортиц.
          − На нас и окромя Тушина грехов, как блох на собаке, − отмахнулся Гаврила Тонкий.
          Ермолай мутно посмотрел на него, потом перевел взгляд на оконце в покосившейся раме. Глядя через разрисованные морозом слюдяные стеклышки на заснеженный двор, он будто воочию снова увидел посиневшее вздувшееся лицо с выпавшим изо рта языком.
          Это было в Ярославском уезде во времена сбора первого ополчения. Пугало и еще один казачий голова со своими сотнями отстали от основного войска и принялись разбойничать. Делали набеги то на одну деревню, то на другую, дочиста обирая и без того нищих жителей.
          Однажды с двумя товарищами Ермолай ворвался в избу, где находилась лишь девица лет шестнадцати. Голодные и промерзшие, они приказали накрыть на стол, зорко приглядывая, чтоб она не сбежала.
          − Как звать? − нагло спросил Пугало.
          − Настасья, − прошептала девчонка еле слышно.
          Пошарив в печи, она собрала, что смогла, а казаки достали отобранную в соседней деревне брагу и заставили девку сесть с ними за стол.
          Ермолай помнил, как дрожали ее губы, какой дикий ужас стоял в глазах вместе с непролившимися слезами. Но это не тронуло ни его, ни двух других разбойников. Они вновь и вновь силой вливали ей в рот очередную порцию и, гогоча, смотрели, как она задыхается и кашляет. Потом девку затошнило, и Пугало выволок несчастную во двор, где ее долго рвало в сугробе.
          А позже, наевшись и порядком захмелев, он сальными глазами взглянул на Настасью. Подельник ткнул его локтем − давай, мол, действуй, и Ермолай накинулся на девку, задышал в лицо парами браги и вонью гнилых зубов. Та с перепугу шарахнулась, бухнулась об стол, глиняные плошки на нем зазвенели и треснули. Девчонка подобрала осколок и с размаху саданула острым краем Ермолаю по щеке. Он завопил, схватил ее за косы и, поливая свежей кровью из раны, поволок в спаленку. Девка выла, как белуга, но он кинул ей на лицо подушку, чтоб не слышать этот вой, не видеть этих глаз... И сделал свое черное дело.
          Друзья улеглись в горнице, на печи, а Пугало заснул прямо на своей жертве. А когда солнце позолотило комнату, открыл заплывшие глаза и обомлел: перед ним качались голые пятки. Он в смятении попятился, тихо ахнув: на ленте, привязанной к вбитому в потолок крюку для люльки, висела Настасья. Тело ее тихо покачивалось, лицо посинело и распухло, изо рта болтался почерневший язык.
          Ермолай вздрогнул и потряс головой, отгоняя жуткое воспоминание. Машинально потер шрам и задумался. Да уж, прав собрат, грехов на нем немало. Если узнают, что он сотворил с девкой − все, плаха. Слава Богу, оба дружка его тогдашних сгинули, и вестей от них нет. Но если станет царем Пожарский − порядок наведет, это точно. И тогда все былые преступления откроются...
          Пугало молча встал и, не одеваясь, вышел на улицу. Холодно. Он помочился прямо с крыльца, зябко ежась, завязал штаны и вернулся обратно в избу. Подойдя к столу, за которым сидели казаки, решительно произнес:
          − Стрельцы дело сказывают, никакие Пожарские да Мстиславские нам не надобны. Давайте-ка, братцы, за Мишку-отрока хлопотать.

          Иван, доверенный человек Трубецкого, приоткрыл низенькую дверь и шепотом спросил:
          − Звал, батюшка?
          Князь, заметив его, махнул рукой.
          − Заходь.
          Осторожно шагая по набросанным на пол коврикам, Иван подошел к широкой лавке, на которой лежал хозяин, подтянул скамеечку для ног и сел на нее. Лицо его было мрачнее тучи. Трубецкой же, напротив, улыбался, щеки его зарумянились. Покосившись на дверь, он радостно прошептал:
          − Завтра явлю миру чудо исцеления. Ух, и подивятся бояре! Меня, небось, уже схоронили, а? Ниче, теперь сведают, что не только чадо найденное могет чудеса учинять.
          − Поздненько сподобился, батюшка, − горестно вздохнул Иван.
          Дмитрий Тимофеевич нахмурился.
          − Что так? Да сказывай же, не томи.
          − Утрась казаки тьмочисленные осадили Крутицкое подворье. Им отомкнуть не восхотели, так они ворота выломали, подать, кричат, нам митрополита Ефрема.
          − И? − встревожился Трубецкой. − За что стоят?
          − Грамоту приволокли, мол, дайте им Мишку Романова на царство. Приподнявшись на локте, князь ошарашено воскликнул:
          − Кого?!
          − Да, батюшка Дмитрий Тимофеич, его, Филаретову ветвь младую. Ефрем-то своего человечка им выслал, чтоб грамотку принять, так они сверх нее еще саблю положили. Мол, за ними сила.
          − Так и есть. Не зря бояре время-то тянули, все ждали, когда казаки по домам разъедутся. С ними-то не поратуешь. Но как? Почему за Мишку они? Меня ж надобно держаться, разве не я им отцом родным был?
          − Оно конечно, да только опоздал ты с чудом исцеления-то, батюшка. Покудова они думали, что ты помрешь с часу на час, их кто-то за Мишку и подговорил.
          − Ох, несмыслы, дураки лободырные! − вскипел Трубецкой. − Да как же они на отрока-то польстились? Аль посулил им чего? А я ведь у Пожарского денег для них стребовал! Пиры им закатывал, вином поил! И так они благодарствуют! Межеумки проклятые!
          Он вскочил с постели, пошатнулся, но на ногах устоял. Иван с удивлением наблюдал, как князь, обычно такой спокойный, нервно ходит из угла в угол. Борода его стояла торчком, усы топорщились, щеки пылали гневом. Проходя мимо стола, Дмитрий Тимофеевич в ярости ударил по нему кулаком.
          − Предатели! Негораздки! Ну, я им не спущу!
          Стоявшие на столе кувшин и плошки с лекарствами подпрыгнули и жалобно звякнули.
          Выпустив пар, Трубецкой повалился на лавку. Несмотря на свои угрозы, он прекрасно понимал, что дело сделано. Раз уж казаки потребовали в цари Михаила Романова, то повернуть назад их уже не заставишь. Князь сидел, обхватив голову руками, раскачивался из стороны в сторону и тихо стонал от бессилия.


          

[13] Продавец в питейном заведении.




Глава 14

          Мороз на улице сменился пургой и сильным ветром, порывами бившим в стены палат. Маленькое оконце дрожало и постукивало под напором стихии.
          Филимон сидел на лавке, держа на коленях Пьера. То, что происходило на Земском соборе, безмерно тревожило душу писаря, и теперь он выговаривался тому, кто, по его мнению, все равно ничего не мог понять.
          − Ох-ох-ох, горемыка ты моя, Петрушенька. Что ж с тобой, сердечным, станется? − по-бабьи причитал он, слегка раскачиваясь.
          Пьер поднял лицо и вопросительно посмотрел на Филимона. Ну давай же, рассказывай, что там у вас стряслось.
          − Что глазенки-то вытаращил? − писарь ласково погладил малыша по голове. − Эх, бедолажка, что ж с тобой будет? Мыслю я, как Филаретова отрока державцем выберут, так и изгонит тебя боярин-то. А Мишу теперича уж беспременно царем поставят, к бабке не ходи. Казачьи сотни за него, сказывают, выступили. А коли так − иного уж не дадено. Днями церковники да бояре в Крестное хождение пойдут, дабы Господь разум ихний просветлил, а опосля него и выскажутся за Романова. Деваться им, Петруш, некуда. Ежели поперек казаков пойдут − паки лихое время могет учиниться.
          − Кес..клесное? − прогнусавил Пьер, старательно имитируя детское произношение. Ему позарез нужно было получить побольше информации.
          − Ах ты, слова-то какие уже сказываешь. Ладные слова... Да, милок, Крестное хождение из церкви Успенья, той самой, где тебя нашли. Сымут ту икону, под которой ты лежал, Заступницу Владимирскую, да понесут с хоругвями и молитвами кругом Кремля-города.
          Пьер устремил задумчивый взгляд в окно. То есть все, что он тут творил − фосфор, симпатические чернила, "глас Богородицы", − не помогло? Все равно собираются выбрать мсье Ферре? Может, тот у себя в Костроме показывает еще более впечатляющие "чудеса"? Как это вообще возможно? Нет уж, мсье Жюно, победа вашему протеже так легко не достанется! Нужно только казаков утихомирить...
          Между тем Филимон со вздохом встал, немножко покачал Пьера на руках и осторожно поставил на пол.
          − Ничего, Петруша, ничего. Завтра пойду бить челом архимандриту, могет, он как-нибудь на бояр подействует. А коли нет, так мы с тобой в монастырь на Белоозеро сбежим. Мне Богородица поручила об тебе предстательствовать, и я не отступлюсь.
          Улыбнувшись, он вышел, а Пьер остался стоять посреди комнаты.
          Ничего себе перспективка − монастырь на Белоозере! Нет, это, конечно, интересно с точки зрения истории, но жить там... Впрочем, испытание закончится с избранием царя, так что монастырь ему не грозит. Но что же придумать? Это последний шанс, и он просто обязан что-то предпринять.
          Весь день Пьер ломал голову и к вечеру, наметив план, сказал вошедшему в комнату Филимону:
          − К маме хосю.
          Лицо писаря вытянулось от удивления.
          − Это куды ж?
          − В цекву.
          − В какую? В Успенья, что ль, где нашли тебя?
          Пьер радостно кивнул.
          − Ах ты, Господи, − умилился Филимон, − помолиться хочешь. Разумник мой. Погодь, сейчас сведаю.
          И бросился в сени. Через мгновение Пьер через приоткрытую дверь услышал возбужденный бас писаря, советовавшегося с Василием. После короткого совещания решено было просить разрешения у Шереметева, и Филимон ушел. Вернувшись, заглянул в комнату Пьера и сказал:
          − Боярин дозволил, завтра с утречка поедем. Он свои сани даст. И Васька с нами. Позову тебе ныне Варвару, ложись-ка пораньше, дабы в церкви не капризничать.
          Варварой звали новую няньку, приставленную к Пьеру вместо Агафьи. Он не возражал: ему по-прежнему разрешали жить в комнате одному, и девушка заходила лишь по необходимости. Была она высокой, стройной, длинная коса доставала почти до колен, и Пьер, который даже в теле русского ребенка оставался французом, нередко втихомолку любовался ею.
          Через несколько часов, когда все стихло, и палаты Шереметева погрузились в сон, Пьер тихонько вылез из постели, зажег свечу, достал несколько книг, хранившихся в шкафу, чистый пергамент и чернильницу. Работа предстояла большая и трудная. Успеть бы.
          Всю ночь он старательно выводил букву за буквой, подражая писарям старинных книг. Глаза слипались, маленькие пальчики дрожали от напряжения, но Пьер упорно работал, пока не закончил "документ" до последнего слова. Убрав все со стола и спрятав написанный свиток, он в бессилии повалился на перину.

          Ветер стих, выглянуло солнышко. Сани с расписным задком весело летели по Троицкой улице мимо бывшего Цареборисова двора, потом повернули на Никольскую. Пьер, сидевший между Филимоном и Василием, с интересом оглядывался. Полозья скрипели по санной дороге, морозный воздух щипал лицо, а вокруг мелькали церкви, купола, кресты.
          Сани прокатили мимо высоких зеленых ворот Чудова монастыря, за которыми блестели на солнце маковки храмов, миновали серый неказистый домишко − холопий приказ − и, наконец, выехали на Соборную площадь. Пьер с восторгом смотрел на невероятную смесь деревянного зодчества и огромных златоглавых белокаменных храмов.
          Справа виднелся рустованный фасад Грановитой палаты с Красным крыльцом, слева возвышались две колокольни: одна деревянная, с резным шатром наверху, вторая каменная, увенчанная золотым куполом с круговой надписью под ним − Иван Великий. Она была столь высокой, что Пьер чуть не свернул шею, пытаясь ее разглядеть.
          Впереди открывался вид на два величественных белокаменных собора, а вдали маячила Тайницкая башня с набатным колоколом.
          "Вот это да! Все как настоящее! Не иначе, как наши компьютерщики советовались с историками... И ведь как похоже на реальный мир! Видно, "Прорыв" и в самом деле суперкомпьютер..."
          Сани остановились перед украшенным фресками входом в церковь Успения, Филимон взял Пьера на руки и поставил на снег. Притоптывая от мороза, они постояли немного, пока Василий давал указания вознице. Вокруг ходили разодетые бояре с женами, стрельцы, посадские, крестьяне. Тут и там слышался стук молотков: Кремль восстанавливали после недавней войны.
          В этот раз церковь Успения показалась Пьеру огромной. Когда он так неожиданно появился здесь, было темно, и оценить размеры собора ему не удалось. И лишь теперь он понял, насколько величественным было это место. Пространство разделялось квадратными и круглыми колоннами, поддерживающими высокий сводчатый потолок. С него на цепях свисали громадные паникадила, освещающие все вокруг желтым, слегка мерцающим светом. Гранитные стены, усеянные фигурами святых в золоченых окладах, казались бесконечными. И потолок, и колонны были расписаны сценами из Евангелия. В целом собор производил впечатление строгого и в то же время роскошного величия.
          Молящихся было немного, заутреня уже кончилась, человек двадцать стояли перед образами на коленях, и еще столько же служителей готовили церковь к предстоящему Крестному ходу и избранию царя.
          Икону Владимирской Богоматери Пьер нашел не сразу. Лишь подойдя к алтарю, где от обилия позолоты слепило глаза, он увидел ее. Встал на колени, перекрестился и принялся ждать, пока отойдут Василий с Филимоном.
          Те поначалу стояли за спиной, бормоча молитвы и осеняя себя крестным знамением. Но минут через двадцать начали переглядываться.
          − Какой набожный малец-то, − прошептал писарь. − Пойду покамест погляжу, как церковь к Крестному хождению убирают.
          − Ступай.
          Василий остался приглядывать за малышом, но вскоре ему наскучило стоять без дела. В конце концов, что с Петрушей может случиться в храме, у всех на глазах? И страж отошел, чтобы поставить свечку.
          Услышав удаляющиеся шаги, Пьер осторожно огляделся. Вроде бы никто на него не смотрит. Пора. Сердце застучало чаще. Он быстро достал из-за пазухи свернутый трубочкой свиток и, встав на цыпочки, сунул за икону. Оклад был позолоченный, тяжелый, и ему едва хватило сил сделать щель между ним и стеной. Закончив, он снова бухнулся на колени.
          Ну, если и это не поможет... Нет, не может быть. Должны они клюнуть, зря, что ли, он этот манускрипт всю ночь рисовал. По крайней мере, толстяк Жюно будет видеть − Пьер сделал все, что мог.




Глава 15

          Двумя днями позже из церкви Успения собирался Крестный ход. Заутреню отслужил сам митрополит Казанский Ефрем, местоблюститель Патриаршего престола. И теперь он, высокий, полный, с седой бородой ниже пояса, в ризе из золотой парчи, унизанной жемчугом, и шапке с вытканными ликами святых, стоял с кадилом в руке на специально изготовленном амвоне, покрытом ярко-красным сукном. С двух сторон от него расположились архимандрит Чудова монастыря Аврамий и архимандрит Троице-Сергиевой Лавры Дионисий.
          Перед ними в два ряда выстроилось все высшее духовенство с хоругвями. Впереди стояли дьяконы и священники, за ними архимандриты всех значимых монастырей, следом игумены, протопопы соборных и ружных церквей, иноки, певчие. Красные, золотые, серебряные ризы и епитрахили ослепляли своим великолепием.
          Остальное пространство церкви занимали празднично одетые бояре, дворяне, посадские, гостинодворцы, стрельцы, казаки, крестьяне. Они стояли плотной толпой, страдая от духоты и с нетерпением ожидая, когда приготовления закончатся, и можно будет выйти на свежий воздух.
          Напротив амвона расположился митрополит Крутицкий Иона, нестарый еще человек с жесткими и резкими, словно высеченными из камня, чертами лица. Он по одной принимал иконы, подносимые дьяками, и держал перед Местоблюстителем, пока тот окуривал их кадилом. Сначала шли менее чтимые образа, которые предполагалось нести в Крестном ходе, затем самые почитаемые, и, наконец, очередь дошла до Богоматери Владимирской.
          И тут случилась заминка: иноки, снимавшие ее со стены, заметили выпавший из-под оклада свиток. Один из них развернул его, начал читать... и брови поползли вверх от удивления. Перекинувшись несколькими словами с товарищем, он с поклоном подошел к Ионе и что-то шепотом ему сказал, протягивая пергамент. Тот нахмурился, на лице отразилось раздражение.
          − Почто чин нарушаешь? − прошипел он еле слышно. − Подавай икону!
          Священник растерянно взглянул на него, потом перевел глаза на Ефрема.
          − Что такое, братья? − степенно спросил местоблюститель.
          − Диво дивное, Владыко, − прошептал священник и протянул ему свиток.
          Слегка нахмурившись, − шутка ли, прервали чин каждения в такой момент! − Ефрем взял пергамент и пробежал написанное глазами. И тут же с усилием сглотнул, плечи его дернулись. Он повернулся к Аврамию и Дионисию и коротко приказал:
          − Ступайте за мной.
          И все трое под удивленными взглядами братии и прихожан скрылись за Царскими вратами алтаря.
          Собравшиеся в церкви с недоумением смотрели им вслед. Отродясь такого не бывало! Какое невиданное дело должно случиться, чтоб местоблюститель прервал чин каждения икон? Но поскольку никто не мог ответить на этот вопрос, то все терпеливо ждали, растерянно переглядываясь, перешептываясь и пожимая плечами.
          Прошло не менее четверти часа, прежде чем митрополит Ефрем вернулся в сопровождении Аврамия и Дионисия. Лица их были преисполнены благоговения и понимания святости момента. В церкви воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи. Откашлявшись, святитель торжественно произнес:
          − Братья! Множество чудес свершилось в последние дни вокруг чада, найденного тут, у царских врат. Слава Господу Вседержителю, и меня Он сподобил одно увидать. И теперича сию великую весть я несу вам! Нынче под окладом иконы Заступницы нашей небесной, Богоматери Владимирской нашли мы письмо, кое я полагаю прочесть немедля.
          Он помолчал, собираясь с духом, и негромко начал:
          − "За грехи великие, царем Иоанном учиненные, прервется семя Рюриковское его сыном. И станут венценосцами Московскими люди безродные, древностью рода не знаменитые, люди подданные и самозваные. И наступят лихие годины, и начнется на Руси смута великая, гибель душевная и телесная, и возжелают бояре самодержца иноземного, и будут ему крест целовать. А мысли иноземные лишь в том будут, чтоб на святой Руси православную веру истребить да латинство проклятое насадить. И в сей страшный час пошлет Богородица, своим покровом земле нашей предстательствующая, дитя невинное, судьбою назначенное умирить государство, и сотворит множество чудес вокруг него. И бысть ему на Руси самодержцем на многие годины, и радеть вседушно о благе земли нашей. А коли, вопреки воле Божественной, на престол злостно вступит иной, так бысть Москве паки в смуте и лихости на многие времена.
          Сию грамоту дрожащей рукою начертал я, митрополит Московский Антоний, года 7089, генваря в 20 день. Чаю смерть скорую, и было мне давеча явление Ангела Господнего, и вестно учинилось мне начертанное".
          Присутствующие слушали, затаив дыхание. Местоблюститель закончил читать, но еще несколько минут в церкви стояла полная тишина. Люди, потрясенные неожиданной находкой, молчали, прикидывая, сколько же лет эта грамота скрывалась от глаз людских. Видимо, ее время настало лишь сейчас, вот она и показалась.
          Потом все зашевелились, задвигались, с разных сторон послышался шепот. Он все нарастал, пока не перерос в уверенные крики:
          − Петра на престол!
          − Посланца Богородицы царем желаем!
          − Уж знаков нам с лихвой дадено!
          − Не хотим иных претендентов!
          Поднялся оглушительный шум. И церковники, и бояре, и посадские что-то вопили, требовали, размахивая руками. Даже те, кто еще вчера сам мечтал о троне, сейчас выкрикивали имя Петра.
          Ефрем поднял руку, призывая всех к молчанию. Потребовалось довольно много времени, чтобы шум стих. Наконец Местоблюститель провозгласил:
          − Блаженной памяти митрополит Антоний, почивший многие годы назад, из глубины времен ясно узрел то, что ныне учинится. А мы с вами, аки слепые котята, не увидели, и чуть было не свершили ошибки великой. Мы радели о Крестном хождении, дабы Господь просветлил наш разум, и Он дал нам сведать свою волю. Так обойдем же в благодарствие Кремль-город, и будет же, яко писано, что изберет Земский собор самодержцем русским чадо именем Петр!
          Множество радостных голосов стало ему ответом.

          Забравшись на лавку, Пьер смотрел в оконце на Кремлевскую башню, когда услышал вдали колокольный звон. Немного позже послышался необычный заунывный гул, он делался все громче, словно волной накатывая на палаты Шереметева, и вскоре стало понятно, что это молебен, который поют множество голосов.
          Такое было Пьеру в новинку, и он, неуклюже соскочив с лавки, бросился в сени: лишь оттуда через маленькое оконце можно было увидеть Житничную улицу и главные ворота двора.
          Василий, Филимон и еще два охранника, приставленные несколько дней назад Шереметевым, уже толпились у окна, пытаясь хоть что-то разглядеть.
          − Никак Крестное хождение, − предположил один из стражей.
          − Не, − возразил писарь, − оно ж утрась было. Ноне уже, поди, царя-то выбрали.
          Проскользнув за их спинами и толкнув тяжелую дверь, Пьер выскочил на крыльцо. И обомлел: по Житничной шел настоящий крестный ход с иконами и хоругвями. Возглавлял его седобородый старец в шапке, расшитой ликами святых, за ним шли другие церковники (Пьер узнал среди них архимандрита Аврамия), бояре, дворяне, купцы, посадские. Конца процессии видно не было, и все в едином порыве пели:
          − Цари-ице моя Преблага-ая, надеждо моя Богороди-ице, прия-ятелище си-ирых и странных предста-ательнице, скорбя-ащих ра-адосте, обидимых покрови-ительнице...
          − Батюшки, Петруша, куды ж ты в исподнем-то? − воскликнул Васька, сгреб Пьера и потащил обратно в комнату.
          − Никак наше чадо самодержцем выбрали, − ахнул им вслед Филимон.
          Страж посадил малыша на лавку и взмолился:
          − Посиди здесь, Петрушенка, не балуйся. А я быстренько сведаю, что там учинилось.
          Он метнулся было к двери, но в это время в сенях послышалась возня, и через мгновение в комнату ввалился Шереметев. Федор Иванович поклонился в пол и произнес:
          − Государь...
          Пьер открыл рот от неожиданности, а боярин между тем продолжал:
          − Не изволишь ли одеться, государь? Вся земля русская ждет припасть к твоим стопам.
          Он оглянулся, сделал кому-то знак, и в комнату сквозь собирающуюся толпу челяди протиснулась Варвара с парчовой одеждой в руках.
          Сердце Пьера скакнуло. "Государь?! Неужели меня наконец выбрали?! Сработало! Теперь я глава проекта! Ну что, мсье Ферре, сделал я вас?!"
          Мамка между тем упала на колени и стукнулась лбом о половицу:
          − Государь-батюшка!
          Пьер бестолково смотрел на нее, а Варвара встала и подошла поближе. Шереметев тут же выгнал всех их комнаты, закрыл дверь, и из сеней послышался его голос:
          − Государь облачаться изволят.
          Пока нянька одевала Пьера, снова вошли какие-то люди и, предварительно бухнувшись на колени, положили на лавку детскую соболью шубейку, шапку на меху и сафьяновые сапожки.
          И через десять минут Пьер, одетый по-царски, уже вышел на высокое крыльцо. Рядом, раздуваясь от важности, стоял Шереметев, а внизу, у лестницы, разлилось людское море.
          Седой старец в вышитой шапке выступил вперед и произнес:
          − Государь!
          Все, и столпившиеся во дворе, и оставшиеся на улице, разом опустились на колени, не обращая внимания на грязь и снег.
          − Митрополит Казанский Ефрем, − старец приложил руку к груди, показывая, что это он и есть, − и архиепископы, и епископы, и архимандриты, и игумены, и честных монастырей старцы, и бояре, и окольничие, и чашники, и стольники, и стряпчие, и дворяне, и приказные люди, и дети боярские, и головы стрелецкие, и сотники, и атаманы, и казаки, и стрельцы, и всякие служилые люди, и гости московские, и торговые люди всех городов, и всякие жилецкие челом тебе, государь, бьют. Ибо ведомо, что на Руси царский корень пресекся, и по общему земскому греху учинилась в Московском государстве рознь. Иноземцы злым умыслом царствующий град разорили и святые церкви осквернили. Но по милости Божией боярин и воевода князь Трубецкой да стольник и воевода князь Пожарский со многими ратными людьми Москву от ляхов очистили, и ныне церкви православные в былую лепоту облеклись, и имя Божие в них славится по-прежнему. Но царский престол вдовеет. А без государя нам всем ни на малое время быть неможно.
          Пьер слушал этот поток слов, пытаясь ничего не упустить. Он уже вполне освоил старорусский, и понимал почти все. Но только сейчас осознал, как это непросто − быть царем. Нужно выслушивать длинные речи, участвовать во всем этом официозе, прилежно исполнять правила.
          − И из замосковских, из поморских, из северских и из украинных городов всяких чинов выборные люди съехались, − продолжал между тем Ефрем, − дабы на соборе Земском сведать о том, кому благоволит Бог на Московском государстве. И февраля в 21 день пришли мы в церковь к Пречистой Богородице честного и славного ее Успения и просили всей землей с великим молением и воплем, чтобы всемилостивый Бог объявил, кому быть на Руси государем царем. И даровала нам Заступница Небесная знак, явив из иконы своей Владимирской древнее пророчество. И аки в сем пророчестве писано, так и склоняемся мы пред самодержцем нашим, царем и великим князем и преславным посланцем Господним, Петром Федоровичем, дабы вечно Русь предо всеми государствами аки солнце сияла и на все стороны ширилась.
          "Почему это я Федорович, − удивился про себя Пьер, − уж не усыновил ли меня Шереметев? Вот хитрец, никак в регенты метит!"
          − И просим мы у всемилостивого Бога и Пречистой Богоматери за царево и великого князя Петра Федоровича многолетие. И поем молебны со звоном, дабы Господь отвратил от нас свой праведный гнев и подал бы тебе, государю нашему Петру Федоровичу всея Руси, здравье против недругов и на всех неприятелей победу и одоление, дабы христианскую нашу землю в мире, тишине и благоденствии устроил.
          К этому моменту Пьер откровенно заскучал. Он ненавидел собрания и встречи, на которых не обсуждалось ничего нового, лишь повторялось уже известное. Вот и сейчас митрополит говорил только то, что Пьер уже знал.
          Приятно было сознавать, что его маленькую хитрость они приняли за "древнее пророчество". Интересно, почему древнее? Ведь Антоний, которым Пьер подписался, жил лет пятьдесят назад. Впрочем, при их продолжительности жизни полвека, наверное, огромный срок.
          − А мы же, рабы твои, всякие люди от мала до велика, сердцем радуемся, и во всех нас единая мысль вместилась, что по изволению Божию быть на Руси царем и великим князем тебе, посланцу Господню Петру Федоровичу. Ни по чьему заводу Бог тебя, государя, на сей великий царский престол поставил, а по своей неизреченной милости, и всем людям на Соборе вложил Бог единую мысль о твоем царствии. И да явит Господь в тебе доброго поборника и промыслителя о нас, грешных.
          Едва старец, закончив, перевел дух, как со всех сторон, словно по неведомому знаку, зазвонили колокола. Огромные − низко рокотали: "Царь избран!" Маленькие заливались мелодичными трелями: "Царь избран!" Народ истово крестился, многие плакали от счастья − царь избран! Даже Пьер, хоть замерз и утомился длинной речью митрополита, готов был прослезиться, настолько его тронула искренняя радость этого людского моря.
          Шереметев слегка надавил ему на плечи, и Пьер послушно опустился на колени. К Ефрему тут же подскочили церковники, подали ему икону Богоматери Владимирской, и митрополит благословил ею будущего царя.
          Его бережно, под локотки, подняли. Пьер крепко сжал в руке длиннющий царский посох, врученный старцем. Победа! Он смог, смог! Что, мсье Ферре, остались с носом? Не смог помочь вам любезный Жюно? Так-то, знай наших!
          Он расправил плечи и гордо посмотрел на бескрайнюю толпу у своих ног, на синее небо, на сияющие маковки церквей... Он смог!
           Однако какие же всё-таки молодцы компьютерщики, столько разных лиц, ярких деталей! Но пройдет несколько минут, и все начнет расплываться, подтормаживать. Даже немного жалко, что цель достигнута, и сейчас весь этот виртуальный мир исчезнет, а он, Пьер, снова окажется в больничной палате. Ну, ничего, он все-таки получил здесь свою минуту славы, а главное − теперь он руководитель грандиозного проекта "Наполеон"!




Часть II


Глава 16

          − Ты уж сделай милость, батюшка, пособи моему Акимке.
          − Вестимо, Трифон Андреич, пособлю, − важно кивнул Шереметев. − Не тревожься, найдем твоему сынку хлебное место.
          − Благодарствую, Федор Иваныч, век не забуду.
          − Пустое. Ступай, князь, с Богом.
          Боярин проводил глазами просителя и удовлетворенно откинулся на стуле. Да-а, вот и настали времена золотые. Конечно, он и раньше не последним человеком на Руси был, но теперь... Это ж надо, такие люди с поклоном приходят! И как же вовремя он тогда, в церкви Успенья, подсуетился! Замешкайся он чуток, и Пожарский забрал бы Петрушу под свое крыло. Но нет, Федор Иванович вовремя смекнул, какие выгоды сулит этот неизвестный младенец, и вот вам, пожалуйста − полугода не прошло, а как все изменилось! Богоданный посланец стал царем, но по малолетству своему править не может. А значит, кто на Руси первый человек? Пра-авильно, он, боярин Шереметев. Правитель-регент. От него все зависит: и указы царские, и места в городах, и раздача волостей, да мало ли чего. Царенок-то еще лет десять-двенадцать дитем останется, это ж сколько всего успеешь сделать за это время!
          Федор Иванович с удовольствием обвел взглядом комнату. Как удачно все получилось: он переехал в царские палаты, и теперь Петруша под полным его присмотром! Можно было бы и дома жить, благо недалече, но опасно, и не заметишь, как влияние утратишь. А здесь мимо него и мышь не проскочит. Главное, для виду Петруше иногда докладывать да его согласия на законы новые просить. А то вырастет деспотом, как Иван Мучитель, и припомнит свои детские годы, когда бояре к нему невнимательны были.
          В дверь снова постучали. В который уже раз? Десятый, не меньше. Вот она, оборотная сторона власти − никакого покоя.
          − Да заходь уже, чего скребешься? − раздраженно буркнул Шереметев.
          В проеме показалось испуганное лицо Сеньки, дьяка с его двора.
          − Да я, батюшка... − замялся тот, заметив, что боярин не в духе.
          − Ну, сказывай, что там у тебя?
          − Вот, батюшка Федор Иваныч, − дьяк шагнул в комнату, с поклоном протянул свиток и тут же уткнулся взглядом в пол.
          − Та-ак... Опять деньгу подавай...
          − Дык коняг-то кормить чем? − не поднимая головы, промямлил Сенька. − И чихнуть не успеем, как зима настанет. Надобно ж загодя запасы копить.
          − Ладно, ступай, измыслю уж чего-нибудь.
          Шереметев властно махнул рукой, и Сенька тут же юркнул за дверь. Боярин тяжело вздохнул. Нда-а... Прокормка дюжины лошадей, конечно, дело плёвое, но денежный вопрос в последнее время как кость поперёк горла. Да еще война эта проклятая, никакого доходу, одни убытки. С запада давят поляки, севернее − шведы, где взять денег и людей, чтоб воевать? Все разрушенное восстанавливать − опять плати. А казна что, бездонная? Вон, для венчания на царство пришлось даже бояр тряхнуть, да и в собственную мошну руку запустить.
          Ну ничего, скоро, даст Бог, всё окупится, сторицей возвернется. А пока малость потерпеть нужно. Он, конечно, расставил своих людишек на денежных местах, но оттуда что? Ручейки. Вот если бы доход с западных владений...
          Землицы Федор Иванович прибрал к рукам немало, но сгоряча отхватил пару волостей в Старорусском уезде, польстившись на имевшиеся там залежи соли, и Косицкий погост в Водской пятине Новгородской земли. Но ныне те места заняты шведами. А когда враг стоит в твоих владениях, какой с них доход?
          Замириться бы, ведь вопрос это не только личный, но и государственный. К ляхам вон послов уже засылали, но те выдвинули такие условия − и несколько уездов им передать, и королевичу польскому присягнуть, − что и вспоминать-то не хочется. Попробуешь в боярской думе о таком заикнуться − тот же Пожарский костьми ляжет, но справить мир не даст. Да и зачем ему, Шереметеву, Владислав, когда есть Петруша?
           Федор Иванович вздохнул, уставившись в расписанную золотыми узорами стену. Еще б церковников как-то подмять, а то много воли взяли. Филарета бы у ляхов выкупить, вот это было б дело. Поставить его патриархом да наказать, как правильно вести дела. А что, это мысль. Надо сходить к царенку и все ему рассказать, пусть кивнет согласно. Вот так разок-другой-десятый сходишь, и вырастет Петруша в уверенности, что ты о земле русской неустанно печешься.
          Шереметев, пыхтя, встал, одернул длинные рукава и направился в царские покои.

***

          Петр стоял у забранного ажурной решеткой оконца и невидящим взглядом смотрел на возвышающуюся неподалеку колокольню Ивана Великого. Казалось, воздух за прозрачной слюдой чуть колышется в июльском мареве. В комнате, которую ему отвели под игры, было душно и жарко, под потолком назойливо жужжали мухи.
          Не отрывая взгляда от окна, он машинально вытер пот со лба. Что же все это означает? Когда, наконец, его отсюда заберут? Старая Русь ему порядком надоела, безумно хотелось вернуться домой, в Париж. Оказаться в своей небольшой, но такой уютной квартирке на Монмартре...
          Петр обвел взглядом комнату. Да-а, современностью и не пахнет. Все старинное, простое. Хорошо хоть стол и стулья поставили, привычку виртуальных русичей сидеть на лавках вдоль стен он так и не смог перенять. Вон, даже что-то, напоминающее кресло, приволокли, подушек накидали. В нем любила сидеть Серафима, новая мамка. Впрочем, Петр ее не жаловал и часто прогонял.
          Конечно, постарались компьютерщики от души, но ведь надо и честь знать. Сколько уже прошло, полгода? Даже чуть больше. Поначалу он ожидал, что испытание закончится, когда народ пришел крестным ходом и Ефрем объявил его государем. Но нет, ни в тот день, ни в последующие ничего не изменилось. Он по-прежнему оставался в этом странном мире в теле трехлетнего малыша. Тогда появилась мысль, что его приключения не окончены, и нужно дождаться венчания на царство. Быть может, подразумевается, что до этого момента его попытаются убить, или произойдет еще что-нибудь, помешающее ему стать царем? И Петр терпел, ежеминутно ожидая подвоха от виртуальных бояр.
          Неделя шла за неделей, но никто на него не покушался. Его перевезли в царский терем, наскоро подлатанный после невзгод "Разрушного" времени. Вместе с ним переехал и ушлый Шереметев. Неудивительно, кто ж захочет от своего счастья отказываться.
          Петр усмехнулся. Да, Федор Иванович, конечно, пройдоха знатный. Но ни он, ни кто-либо другой никаких козней не замышлял. Всех, казалось, устраивал младенец в роли царя.
          В бесплодных ожиданиях прошла весна, наступило лето. А неделю назад состоялось венчание на царство, и он был наречен государем Петром Федоровичем Богдановым. На отчестве настоял Шереметев: вроде бы оно показывало, что новый самодержец ведет свое происхождение от последнего Рюриковича, Федора Ивановича. Но Петр небезосновательно подозревал: народ по простоте душевной считает, что отчество ему дано по имени боярина. Ну, а в фамилию потихоньку переродилось прозвище "Богоданный".
          Сколько же можно сидеть в этой компьютерной тюрьме? Когда кончится его заключение? Уже отгремели утомительные торжества, жизнь вошла в обычную колею... Может быть, цель испытания в чем-то другом? Как узнать, что замыслил Жюно, или кто там выдумывал этот проклятый сценарий? Ни связи с ними, ни каких-либо подсказок. Просто сиди и жди, как дурак! Или ломай голову в попытках догадаться.
          Стоп! Боже, какой же он осел! Ферре! Ведь в этом мире живет Ферре! Вот кто может объяснить, что происходит − ему, как фавориту испытания, наверняка известно гораздо больше! Нужно срочно велеть, чтоб его привезли в Москву. Наверняка так и сидит в своем Костромском уезде.
          Петр ринулся к двери и нос к носу столкнулся с Шереметевым.
          − Государь, − боярин поклонился и, тяжело дыша, принялся обмахиваться ладонью. − Ну и жара. Как ты, батюшка, не сопрел ли?
          Юный царь покачал головой и вопросительно посмотрел на Федора Ивановича.
          − Вот и ладно. Дозволь присесть, государь, ноги в такою духоту не держат.
          Еще бы, усмехнулся про себя Петр. Что зимой, что летом носят по сто одежек. Вот и сейчас на боярине был широкий опашень золотой камчи, из-под которого виднелось малиновое атласное платье, в тон красной, усыпанной драгоценными камнями шапочке-тафье. А под всем этим великолепием наверняка еще рубаха и порты − это Петр знал по себе. Попробуй-ка в таком обмундировании выжить душным летним днем.
          Петр торопливо плюхнулся на стул, понимая, что боярин не сможет сидеть, пока стоит царь. Шереметев между тем устроился на крытой алым сукном лавке, облокотился на подушки и облегченно вздохнул.
          − Я тут умишком своим жалким помыслил, государь: надобно нам Филарета из полона вызволять. Никак не можно ляхам его оставить. А тут он бы мог на вдовеющее патриаршие место встать да чести тебе да Руси прибавить. Казне изъян, вестимо, немалый, да уж как-нибудь сладим.
          Петр с готовностью кивнул. Почему бы и в самом деле не выкупить старшего Романова? Что бы там ни было целью испытания, а такое дело по-любому в плюс пойдет.
          − И Мису хосю.
          − Мишу? Филаретова отрока, что ль?
          − Да.
          − Добро. И впрямь дельно замыслил, батюшка. Вернется старец, а уж сынок его поджидает. Востер ты умишком-то, государь.




Глава 17

          − Обвенчаться нам, душа моя, надобно.
          − Что за нужда? − удивилась Марина Мнишек.
          Голос у бывшей государыни был глубокий, низкий. За долгие годы она хорошо освоила русский и говорила почти без акцента, а вот прежние интонации − властные и капризные − сохранились. Невысокая, белокожая, черноволосая, с правильными чертами лица и гордо вздернутым подбородком, она все еще считала себя царицей.
          Семь лет назад вельможна панна приехала на Русь, чтобы выйти замуж за государя Дмитрия Ивановича. Происхождение его никому не было известно, но это не помешало ему стать царем огромной и, по мнению Марины, совершенно дикой страны. Увы, сразу после их свадьбы бояре подняли мятеж, Дмитрия убили, а сама она оказалась в Тушинском лагере, где властвовал самозванец, назвавшийся именем ее мужа. Марине пришлось "признать" в нем супруга. Он был ей неприятен, но ему присягнуло полстраны, и гордая пани терпела. От тоски она сошлась с удалым казачьим атаманом Иваном Заруцким, высоким статным красавцем, храбрым до безрассудства. Отношения с ним хоть немного скрасили ее жизнь.
          С тех пор много воды утекло. Самозванца убили, а Марина вскоре родила сына, которого теперь они с Заруцким прочили на русский престол. Когда ополченцы князя Пожарского подошли к Москве, атаман увел своих людей на юг, в Воронеж. Взяв город приступом, Иван самолично прирезал воеводу и поселился в его палатах, выделив три комнатки бывшей царице с ребенком. И теперь частенько навещал по ночам ее опочивальню.
          Заруцкий погладил возлюбленную по щеке и откинулся на подушки. Его давно не стриженные темные кудри разметались по белому полотну, черные глаза глядели весело и нагло. Сидя рядом с ним на разобранной постели, Марина сверху вниз смотрела на атамана, губки ее пренебрежительно кривились.
          − Надобно, надобно обвенчаться. Так для дела сподручнее.
          − Гиль. Станут шептаться, что Ивашка от тебя.
          "Вот проклятая ветрогонка, − поморщился атаман, − что ни слово, все поперек".
          Марину он не любил. Поначалу Заруцкий пленился прекрасной пани, но быстро разочаровался. Гордая, властная, строптивая − разве такой должна быть баба? Нет, ему нужна тихая, мягкая и покорная. А лучше − несколько. Увы, к власти его могла привести лишь эта своевольная полячка, и невероятное честолюбие удерживало атамана рядом. Ведь только женившись на ней, он сможет стать регентом при малолетнем Ивашке − а в том, что рано или поздно мальца удастся посадить на московский престол, атаман не сомневался.
          Он рывком сел на постели и прихватил пани за шею − вроде бы обнял, но ладонь сжал крепко, до боли.
          − Смотри, Маринка, не перечь мне. Я ж не твой киселяй Дмитрий, иже престол удержать не сумел. Не пойдешь по доброй воле венчаться − силком приволоку.
          Она в упор посмотрела на атамана, глаза полыхнули гневом.
          − Сыми руку. И супружника моего хаять не моги. Он царем на Москве был, я − царица законная.
          − Ты − царица? − захохотал Заруцкий, но руку убрал. − Да ты волочайка дюжинная[14], тебя окромя того горе-царька и Богдашка второлживый[15] дрюкал, и я! Ты ж сама не ведаешь, кто тебя обрюхатил-то!
          Щеки Марины вспыхнули. Совсем наглец распоясался! Бросить бы его к такой-то матери, да увы, нужен он ей, нужен. И потому, стараясь держать себя в руках, она вздернула подбородок и ответила с холодным бешенством:
          − Ивашка − твой сын, и быть ему царем. А ты без нас − мизинный человечишка. Поди от меня прочь!
          Сжав кулаки, Заруцкий вскочил. Эх, врезать бы ей, руки так и чешутся. А нельзя. Права вельможна пани − хоть за ним тысячное войско, но без нее власти он не получит. Она нужна ему не меньше, чем он ей.
          Атаман в сердцах плюнул и вышел вон.

          − Иван Мартыныч!
          Заруцкий обернулся. К нему спешил хорунжий Данилко Столбов, один из самых преданных его сторонников. Он обожал атамана за храбрость, глубокий, изворотливый ум и недюжинную смекалку, которые тот не раз демонстрировал и в Тушинском лагере, и при взятии крепостей. Одно лишь смущало Данилку: уж слишком жесток и не богобоязнен был и сам Иван, и его войско. Все чаще хорунжий думал: обходись они с жителями захваченных городов помягче − это ж насколько больше сторонников у них было б. Сказать бы об этом, да боязно, уж больно крутенек атаман-то. Вот и сейчас − глазищи прямо огнем сверкают.
          − Чего там? − нахмурился Заруцкий.
          − Баловень гонца прислал, − поспешил сообщить Данилко, − днями будет тут с двумя тыщами донцов.
          − О, любо! А Самойлов и Васковский?
          − От них пока весточек нету. Да только слушок прошел, будто войско атамана Самойлова царю Московскому присягнуло.
          − Петьке, что ль, Богданову?
          − Ему самому.
          Черные глаза атамана загорелись гневом.
          − Вот стервец, вымесок окаянный! Ну да ладно, Самойлов, сочтемся... А ты, Данило, вперед об том не мели. Будем сказывать, что он опосля подоспеет.
          − Добро, Иван Мартыныч.
          − Закликай круг.

          В самом центре Воронежской крепости, на площади, окруженной теремами местных дворян, собрался казачий сход. Горожане в страхе попрятались и через слюдяные окошки украдкой поглядывали на необычное зрелище. А посмотреть было на что. Несколько десятков хорунжих, сотников и есаулов встали кругом перед крыльцом палат убитого воеводы, а на ступенях, возвышаясь над всеми, восседал Заруцкий в шапке-трухменке из бараньей смушки. На нем блестел вышитыми узорами богатый кафтан, перевязанный алым кушаком, плечи укрывал шелковый плащ. Справа у аналоя, унесенного из местной церкви Успения, топтался священник, слева караульный держал казачье знамя.
          Данилко, как и все остальные, стоял в полной казачьей справе, с нетерпением ожидая начала схода. Вот когда можно попенять на излишнюю жестокость и предложить казакам план: быть помягче с жителями и добром переманивать их на свою сторону.
          Атаман поднялся со ступеньки, снял шапку и лихо подкрутил ус.
          − Кликнул я вас, братцы, дабы решить, что учинять станем. Я сбираюсь вести вас на Москву во славу Ивана Дмитрича. Добудем для него венец царский − обретем честь и богатство. Каждый из вас − каждый! − поимеет жирную добычу и благодарность государеву. А нечестивых бояр Кремлевских, кои на самодержца посягнули, отдам на ваш суд, как и все ихние богатства! Никто обижен не будет! А нонича идет нам в подмогу атаман Михайло Баловень с тремя тыщами войска. Не совру, я ждал окромя него и Самойлова с Васковским, они, однако ж, идут мешкотно и нагонят нас у Москвы. Так что ж, братья, пойдем на Кремль-город? Достанет удали у нас да силушки супротив Пожарского со товарищи стоять?
          − Любо! Любо! − закричали казаки, и в воздух полетели шапки.
          − Любо! − вместе со всеми завопил Данилко.
          Еще бы не любо! Возьмут Москву, получит он вознаграждение, накупит подарков − и домой, в станицу. Привезет мамане шелков на платья да сукна для рушников. Интересно, как там кареглазая Катюха из соседской хаты? Выросла уже, поди. Надо ей тоже что-нибудь привезти, уж больно хороша девка!
          − И мне любо ваше радение, братцы! Положим животы за дело государево! Коли порешили, пущай нам скарбник да обозный − тута они? − обскажут, как...
          Среди казаков вдруг пробежал шепоток, на лицах, обращенных куда-то за спину Заруцкого, застыло недовольство. Иван обернулся: на крыльце стояла Марина в походном платье. Нахмурившись, атаман сжал кулаки: баба на сходе? Не бывать этому!
          Все опустили головы, отдавая дань уважения бывшей царице, однако чувствовалось, что ей здесь не рады. Заруцкий, не глядя на нее, сквозь зубы бросил:
          − Ступай, Марина Юрьевна, неча тебе тут.
          − Я желаю сказать свое слово, − гордо мотнула головой пани.
          Внизу зашумели, заволновались. Послышались крики:
          − Сход не бабское дело!
          − Да где ж такое видано?!
          Марина нетерпеливо взмахнула рукой.
          − Я не баба! Я мать законного государя вашего! И в его малолетство...
          Заруцкий легко взбежал по ступеням и, подойдя вплотную к ней, тихо, но настойчиво потребовал:
          − Ступай, сказываю. Не тревожься, все порешим, как надобно. Вскорости будешь на Москве с золотых тарелок есть да на камчовых перинах почивать.
          Внимательно посмотрев в глаза атаману, Марина кивнула и ушла в палаты. Казаки одобрительно засмеялись.
          − Эк ты ее, Иван Мартыныч...
          − Пустое, братцы.
          В центр круга вышел невысокий казак лет тридцати в темно-красных шароварах.
          − Что, Степан, слово молвить имеешь?
          Тот снял шапку и, смяв ее в руках, кивнул.
          − Агась. Давеча наши с Москвы пришли, сказывают, венчали на царство государя Петра Федоровича.
          − Окромя Ивана Дмитрича государей не ведаю! − рявкнул Заруцкий.
          − Оно конечно. Дык ведь скоро царевы-то вестники и сюда поспеют, атаман. А тута и без них неспокойно, уж больно воронежцы серчают, что мы ихнего народу много порешили. Я про что глаголю-то: уйдем мы на Москву, так они нашего воеводу мигом скинут. И возвернуться нам, коли дело не выгорит, будет некуда.
          − Понял, за какую вожжу дергаешь, − кивнул Иван и задумался.
          Поразмыслив с минуту, он спустился с крыльца, шагнул в круг и понизил голос:
          − Слухайте, братцы. Вышлите ноне тех гонцов, что с Москвы приехали, пущай на рассвете в крепость воротятся, словно б только поспели, да кричат − Кремль-город, дескать, поляки заняли, и Петра Федорыча с боярами умертвили. И нету на Руси теперича государя законного, окромя Ивана Дмитрича, ему и надобно крест целовать. А иначе, мол, все под пятой короля Сигизмунда окажемся! И пущай они эту весть разнесут по всем деревням да селам окрест.
          Вокруг одобрительно зашумели, всем понравился хитрый план атамана.
          "Пора", − решил Данилко. В конце концов, чего ему бояться? На казачьем кругу каждый может высказаться, на то и вольница. А если Ивану Мартыновичу его мысли дельными покажутся, так, небось, еще и наградит.
          И он бесстрашно шагнул в центр. Стащив с головы шапку, Данилко заткнул ее за кушак и выкрикнул:
          − Правильно Степан сказывает, серчают на нас воронежцы. Ан не зря серчают-то! Почто мы так лютовали, братцы? На кой ляд коменданту набили в рот пороху да подожгли? Это ж сколько народу русского зазря погубили! Казнили всех без сана и возраста, и мужиков, и баб! Купцов вон богатых пограбили, а они б могли о нас добрые вести по земле-то разнести. Эх... Дык и церковники ноне нас благословлять не желают, потому как ты, Иван Мартыныч, из храма ихнего паникадило серебряное умыкнул да приказал из него стремена себе сделать. Да разве ж это дело богоугодное? Вот если б мы с местными добром да ласк...
          Договорить он не успел. Заруцкий выхватил из-за пояса саблю и одним ударом разрубил Данилку от плеча до пояса. Кровь брызнула во все стороны, и казаки, тихо ахнув, невольно отшатнулись. Несчастный хорунжий дернулся, захрипел и повалился на землю.
          Иван наклонился, сорвал пучок травы и неспешно вытер кровь с клинка. Нахмурился и грозно оглядел сход.
          − А ну, кто еще поучит меня атаманить?!


          

[14] Обычная, заурядная.

          

[15] Имеется в виду Лжедмитрий Второй, Тушинский вор.




Глава 18

          Прошел месяц после венчания на царство. Дни текли монотонно и скучно. Петра будили ни свет ни заря и вели стоять заутреню. После нее он завтракал, переодевался в парадные одежды и два часа высиживал на троне, принимая иностранных послов. Это была чистейшая проформа, так как бояре вели переговоры сами, словно специально не обращая внимания на маленького царя.
          В полдень снова служба в церкви, после нее обедали, и вся Москва погружалась в дневной сон. Петр никак не мог этого понять. Где ж видано, чтоб среди дня все придворные вповалку дрыхли на лавках?! Но вскоре он понял, что многовековые традиции так просто не отменишь.
          После сна − полдник, вечерня, ужин. И снова сон, на этот раз на всю ночь. Когда же они работают?!
          Но сегодня, наконец, все закончится. Петр с самого утра не находил себе места от нетерпения, ожидая приезда Ферре. И вот теперь соперник стоял перед ним, а царь его с интересом разглядывал.
          Петр сидел на миниатюрном троне, специально для него поставленным на возвышении в небольшой комнате, которую теперь называли Малым тронным залом. Стены, сводчатый потолок и подпирающие его колонны расписали золотыми узорами, царское место украсили бархатным балдахином с каменьями, лавки − бархатными же накидками и подушками. В результате получилась хоть и маленькая, но вполне солидная зала для приемов.
          Перед Петром стояли бояре во главе с Шереметевым, позади них робко топтался юноша лет шестнадцати в скромном зеленом кафтане. За его спиной к двери прислонился Василий, который все последние месяцы не отходил от царя дальше, чем на несколько метров.
          − Здрав будь, государь, − начал Шереметев и вместе со всеми поклонился в пол. − Наказывал ты надысь боярину Михайле Романову на Москву прибыть да пред твои светлые очи предстать. Повеленье твое сполнено, батюшка наш, с сим тебе и кланяемся.
          Группа поддержки, как мысленно окрестил пришедших Петр, расступилась, и Михаил шагнул вперед. Снова отвесив поясной поклон, он замер, нерешительно глядя на царя.
          "Нда, − мысленно улыбнулся Петр, − и представить страшно, каково ему сейчас. Проигравший, побежденный. Небось, не меньше меня хотел главой "Наполеона" стать. Ладно уж, прощу ему Катрин".
          Он величественно кивнул Михаилу и махнул рукой остальным боярам:
          − Ступайте.
          Те переглянулись и потянулись к выходу, под притолокой, наклонив голову, остался стоять лишь Василий.
          − И ти ступай, Вася, − приказал царь, и охранник тут же испарился, осторожно прикрыв за собой дверь.
          Начинать разговор Петр не торопился. Он молча разглядывал гостя, наслаждаясь торжеством. Юноша был невысок, довольно бледен, лицо приятное, скромное, темные волосы слегка кудрявились, а на подбородке пробивалась первая поросль. Взгляд почти робкий, что совсем не похоже на Шарля Ферре...
          Вдоволь порадовавшись унижению проигравшего соперника, Петр сказал:
          − Bonjour, monsieur Ferret, comment vous allez-vous? [16]
          Михаил, хлопая глазами, безмолвно смотрел на царя.
          − Ne soyez pas tellement surpris que je vous ai reconnu, c'était assez simple.[17]
          Губы юноши слегка шевельнулись, и он торопливо перекрестился.
          − Arrêtez donc de montrer ici votre stupidité, monsieur Ferret, c'est assez déja.[18]
          Неподдельная растерянность отразилась на лице Романова. Склонив голову на бок, он вопросительно прошептал:
          − Государь?
          Петр почувствовал, что теряет терпение. Долго этот болван будет притворяться? Хотя странно, конечно, выглядит совершенно искренним. Он что, гениальный лицедей?
          − Pas de soucis, je ne vous en veux pas. A propos, comment va Catherine? [19]
          Михаил, наконец, обрел присутствие духа и, поклонившись, ответил:
          − Прости, государь-батюшка, ты глаголишь на наречии, кое мне не ведомо.
          Пришла очередь Петра растеряться. Чтоб Ферре мог так чисто говорить по-русски, да еще приправлять свою речь старинными словами?! Он что, выучил язык за полгода? Не может такого быть! Даже ему, Петру, местное произношение нелегко далось, а ведь для него русский с детства почти родной. Бред какой-то. Ладно, сейчас проверим тебя, друг Шарль, держись!
          − Сказивай, как зивешь.
          Романов поклонился и тихо начал:
          − Благодарствую, государь, слава Богу. Матушка моя, инокиня Марфа, в полном здравии, и за то, что Русь ты умирил, славит тебя ежечасно. Сестрица Татьяна осенью преставилась, уж сколько мы слез пролили, ну да что ж, воля Божья. А вот то лихо, что батюшка мой родимый в полоне у ляхов по сю пору. Как вспомню об нем, так словно в сердце рогатиной ткнет. А стоим мы в матушкином имении в селе Домнино, иже под Костромой.
          Петр слушал, открыв рот. Ничего себе! И это говорит француз?! Ерунда полная. Получается, парень и правда Романов? А кто ж тогда Ферре?!!
          Он проворно соскользнул с трона и метнулся к столу писаря, занимавшему угол комнаты. Встал спиной к гостю, схватил перо и торопливо черкнул несколько слов по-французски. Подойдя к Михаилу, он протянул ему свиток. Тот посмотрел на написанное, огорченно вздохнул и пояснил:
          − Прости, великий государь, грамоты-то я не разумею. Но, ежели твоя воля, матушке покажу, она смогет разобрать.
          Земля ушла у Петра из-под ног. Этот странный парень даже не понял, что надпись сделана по-французски! Значит, он действительно Романов?! Как можно было так ошибиться?! Но где теперь искать проклятого Ферре?!
          В бессилии бухнувшись на трон, он махнул рукой − ступай, мол. Михаил поклонился и поспешно вышел. В ту же секунду дверь снова приоткрылась, и в проеме показалось узкое лицо какого-то дьяка. Царь в бешенстве вскочил, топнул ножкой и пискляво проорал:
          − Во-он!
          Дверь мгновенно захлопнулась, а Петр в отчаянии опустился на ступеньку перед троном, на глаза навернулись слезы. Проклятье! Где искать выход из компьютерной темницы? Как вернуться домой? Ответов на эти вопросы он не знал.

***

          Встреча с Романовым стала для Петра потрясением. Он впал в уныние и не хотел ни с кем общаться. Бояре перепугались, созвали лекарей, но и их царь выгнал. Не желая никого видеть, он сидел в одиночестве, одни и те же мысли крутились в голове. Проклятый Жюно, это ж надо все так запутать!
          Но постепенно первый шок прошел, и Петр начал рассуждать спокойнее. Может, он вообще неверно все понял, и дело вовсе не в конкурсе? Ведь не могут же, в самом деле, его на столь долгий срок оторвать от дома, от работы. Впрочем, наверняка в виртуальном мире время течет по-другому, и в реальности прошел всего час-другой, максимум день. Да, вряд ли больше. Но он-то ощущает время как настоящее, значит, ему нужен отдых от компьютерной жизни, как они этого не понимают?! А вдруг о нем просто забыли?!
          Нет-нет, нельзя падать духом. Необходимо действовать так, чтобы потом не стыдиться минутной слабости. Итак, что надо сделать, чтоб победить? Сейчас под его властью огромная полуразрушенная страна, ею можно управлять как душе угодно. Чем-то похоже на компьютерную игру, которой он увлекался в юности. Как бишь она называлась? Ах да, "Цивилизация". Там каждый игрок получает в свое распоряжение отдельное государство и должен его развить как можно лучше. Хм... А вдруг здесь то же самое? Что, если трон был не целью, а средством? И теперь Петр, пользуясь безграничной властью, должен вытащить Русь из разрухи и... Точно! Шарля тут нет, для него устроена такая же игра! "Прорыв" создал два одинаковых мира, и в каждом из них проходит испытание один соперник. Ферре тоже царь или король, и победит тот, кто первый достигнет процветания!
          Так, стоп. Спокойно. А если это все же не виртуальность? Ведь за полгода пребывания здесь он ни разу не видел каких-либо багов, глюков или зависов. Да и может ли он заметить их, находясь внутри системы? Но как бы то ни было, выглядит здесь все как абсолютно реальный мир. Допустим, Жюно солгал, и дело вовсе не в руководстве проектом? Может, этот толстый пакостник вообще не при чем? Конечно, он мог договориться с доктором, чтоб тот подключил Петра к "Прорыву", но как кадровик подстроил аварию? Впрочем, это и аварией-то назвать нельзя, ткнули чуток капотом. И все же Жюно никак не мог знать, что Петр пойдет именно в ту сторону, шагнет на дорогу, попадет в больницу... Хорошо, предположим, толстяк не у дел, какой из этого вывод? Получается, все произошедшее вовсе не испытание?! Но что тогда? Открылся временной портал, а Петр, сам того не заметив, шагнул в него и превратился в младенца? Ну, нет, полный бред. Методов путешествия во времени, тем более в чужом теле, пока не придумали. Или придумали? Возможно ли, чтоб был изобретен метод путешествия во времени, и Петр об этом не знал? Маловероятно, но ведь не исключено, что это секретный проект. Еще бы, такой прорыв в технологиях! Вряд ли о нем будут кричать на каждом углу, предварительно не протестировав.
          Что?! Прорыв? "Прорыв"! Конечно, неведомый суперкомпьютер с невероятными возможностями! Петр думал, что машина создала неотличимый от реальности виртуальный мир, но... Допустим, она создана для путешествий во времени, что тогда? Елки-палки, получается, им с Ферре уготована участь подопытных кроликов! Они попали в прошлое, и именно здесь и будет проходить испытание! А еще вероятнее, что конкурса и вовсе нет, а они с Шарлем просто выполняют функцию Белки и Стрелки... Не исключено, что "Прорыв" мог дать сбой, и он очутился здесь вообще по ошибке. Дьявол их побери, вот как во всем этом разобраться?!
          Петр потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок. Ему вдруг вспомнилось, как они с Патриком много раз спорили о путях развития России, обсуждали ошибки царей. Что могло бы быть, не случись того или иного... Хм, а ведь теперь есть замечательная возможность это проверить! Попытаться поднять страну, избежать потрясений и кровавых революций. Почему бы не попробовать? Ведь если сидеть и ждать, когда его отсюда вытащат, можно просто свихнуться. И упекут его охотники до трона в психушку, если, конечно, она здесь есть.
          Окрыленный, он вскочил и заметался по опочивальне. Все, цель ясна. Что бы это ни было − виртуальность или реальное прошлое, запланированный "заброс" или ошибка − плевать. Если он сможет сделать Русь могучей, это во всех случаях будет хорошо. Значит, теперь нужно придумать план развития и действовать, действовать, действовать!


          

[16] − Здравствуйте, мсье Ферре, как поживаете?

          

[17] − Не удивляйтесь, узнать вас было несложно.

          

[18] − Ну, хватит притворяться, мсье Ферре. Выглядит довольно глупо.

          

[19] − Не беспокойтесь, я не держу на вас зла. Кстати, как дела у Катрин?




Глава 19

          Петр в очередной раз прогнал мамку и теперь, нервно шагая из угла в угол, размышлял. Ну почему, почему он не технарь, как тот же Ферре? Ни оружия нового внедрить, ни металлургию какую-нибудь продвинуть. Да и в экономике не силен. Нда, с такими знаниями не разгуляешься.
          Эх, как же сложно выстроить мало-мальски толковую программу действий! Это только в фантастических книгах все легко: какой-нибудь клерк-замухрышка, попав в прошлое, тут же перестраивает все по технологиям будущего и становится владыкой мира. А в жизни? Что он, Петр, знает о прогрессе? Он всего лишь пользователь таких привычных вещей, как телевидение, интернет, автомобили, самолеты. Но ведь он понятия не имеет, как все это работает!
          А местные жители? Они что, дураки, что ли? Нет, конечно. У них своя логика, свои устои, традиции, обычаи. И со всем этим он, Петр, знаком лишь по книгам. Единственное его преимущество − он знает, как будут развиваться события, кто и какие ошибки совершит. На этом и надо строить план действий.
          Да, пусть он не силен в военном деле и смутно представляет, как устроен какой-нибудь двигатель, но развивать страну можно и по-другому − культурой, наукой, искусством. По крайней мере, в "Цивилизации" был и такой путь. А в других направлениях он попробует действовать, исходя из логики и знания истории. При этом все время помнить главное правило врачей - не навреди.
          К вечеру Петр составил некое подобие плана и решил, что пора начинать. Он вышел из своих покоев, огляделся − Василий, как всегда, был тут: дремал на лавке, привалившись головой к стене. Рот приоткрыт, на конопатом лице капельки пота.
          "Верный страж", − мысленно улыбнулся царь и потряс его за плечо.
          Тот мгновенно вскочил, на лице появилось умильное выражение.
          − Государь...
          − Вась, Филимоску хочу, сыщи его мне.
          − Да как же я тебя оставлю, батюшка Петр Федорыч...
          − Ступай, меня вон стрельцы охраняют, − кивнул царь на стоявших у следующей двери молодцов с бердышами.
          Василий покорно вздохнул, поклонился и двинулся прочь, непрерывно оглядываясь.
          Часом позже он явился пред светлые царские очи.
          − Государь, Филимон дожидается твово слова.
          Петр махнул рукой, дескать, веди. Василий пропустил писаря и уже хотел закрыть дверь, но Петр приказал:
          − Не уходи.
          Присев в кресло, он указал гостям на лавку, и те нерешительно уселись на самый краешек. Если Васька, не доверяя боярам, по-прежнему держался возле царя, то Филимон не видел его с весны и теперь сильно робел.
          Петр приосанился и мысленно улыбнулся. Что ж, представление начинается.
          − Василий, Филимон, − начал он торжественно, − вы были преданными стражами, когда мне угрожали напасти, будьте же верными слугами и ныне, когда я пребываю в спокойствии и счастии.
          Он произнес эти слова с облегчением, уже не коверкая. Как же ему надоело прикидываться несмышленым малышом и ломать язык! Но открываться перед народом рано, уж слишком он пока одинок и беззащитен. Хотя голос и речь уже были настолько натренированы, что, имей он такие в прошлом, наверняка мог бы вести какую-нибудь радиопередачу. Тьфу ты, в будущем! Петр невольно усмехнулся царившей в голове каше.
          Между тем, услышав совершенно взрослую речь маленького царя, Филимон тихо ойкнул, соскользнул с лавки и через мгновение уже сидел на полу. Из-под задравшейся до колен рясы уморительно торчали тонкие ноги. Василий же, напротив, вскочил, ловя губами воздух, кадык его задрожал. Оба уставились на Петра в священном ужасе. Тот не выдержал и расхохотался:
          − Что это с вами учинилось?
          Первым опомнился Васька.
          − Гос... Го-гос... − прокудахтал он и замер.
          Петр, наконец, успокоился и заговорил серьезно.
          − Вижу, дивитесь. Оно и правильно. Так ведайте ж, что послан я к вам самим Господом. Бог и матерь его Пречистая по милости своей даровали вам меня, дабы обустроить землю русскую в счастии и благости. Для дела сего надобны мне верные помощники, и я выбрал вас, поелику свою преданность показали многажды.
          Охая и крестясь, Филимон поднялся, однако ноги его не держали. Он опустился на скамью, но тут же снова сполз на пол, упал на колени и слушал царя, уткнувшись носом в ковер. Василий же так и стоял столбом, не шевелясь и не произнося ни звука.
          − Ну, полно, полно. Аль вы ране не ведали, что я не простой младенец?
          − Диво дивное, − пробормотал Василий, истово перекрестился и плюхнулся на лавку.
          Петр кивнул писарю:
          − И ты садись. Вот что я вам скажу, слуги верные: открываться мне пред боярами покамест рано, надобно, чтоб они меня несмыслом видели. А мы с вами тем временем будем землю русскую подымать.
          Филимон, перебравшись на лавку, во все глаза смотрел на царя, губы его шевелились в безмолвной молитве. Наконец он очнулся и, прочистив горло, изрек:
          − Сказывай, государь, мы за тобой хоть в пекло адово.
          − Ну, туда нам без надобности, − улыбнулся Петр. − Тебе, Филимон, велю каждое утро являться ко мне и записывать, что я наказываю. И первое мое слово будет таким: сыщите мне на Москве всех лекарей да людей ученых, кто науки ведает. А в Немецкой слободе порасспрошайте про ихних таких же, пущай и за границею. Надобно нам как можно боле таких умников призвать и на Руси школы учинить да академии.
          − Да какая ж ноне Немецкая слобода-то, батюшка? − удивился Василий. − Ее ж еще прошлогод ляхи пожгли.
          Вот это новость! Петр был уверен, что иностранная деревня существовала в России аж с шестнадцатого века, и очень на нее рассчитывал.
          − Хм... Но жители ж не погорели? Где они нынче?
          − Да кто где, государь. Какие на Орбате отстроились, а иные у Поганых прудов[20].
          − Вот к ним и ступай, покрутись там, выпей с ними да про умных сведай.
          − Слушаю, батюшка Петр Федорыч, − поклонился Васька. − Да только как иноземцам к нам приехать? Все западные уезды ворогом заняты.
          − Ты порасспрошай, а как приедут − это уж моя забота. А ты, Филимон, наших мастеров пригляди, они мне поболе чужих надобны.
          − Все сделаю, как накажешь, государь.
          − И помните, об том, что я вам открылся, никому ни слова покамест!

          Что ж, начало положено. Приедут европейцы, соберутся наши умельцы, и пойдет дело. Наука поднимется, медицина разовьется, искусство светское...
          "Надо же, наши, − усмехнулся про себя Петр, − похоже, я уже считаю Русь своей родиной".
          Но в первую очередь, конечно, необходимо покончить с войнами. Не вмешаться − так они закончатся лишь через несколько лет, причем Польше придется отдать Смоленск и Чернигов, а шведам − все русское побережье Балтики. Паршиво. Значит, нужно что-то поменять.
          Петр настолько погрузился в свои думы, что не заметил, как вошел Пожарский. За ним показался Василий с бледным как смерть лицом.
          Дмитрий Михайлович поклонился по чину, в пол, и решительно заговорил:
          − Государь, чегой-то Васька сказывает, будто ты не по-ребячески глаголишь? Молю тебя, яви милость, покажись холопу верному во всей красе.
          − Та-ак! − нахмурился Петр.
          Хотя гнев такого малыша выглядел скорее уморительно, чем грозно, лицо Василия приобрело пунцовый цвет, он бросился на колени и уткнулся лбом в половицу.
          − Не вели казнить, великий государь. Все для пользы твоей, батюшка. Ты ж мне наказ дал иноверцев кликать, а как я такое дело без хозяина осилю? Поруку даю, князь Дмитрий Михалыч человек честный, достойный, об деле твоем будет как о своем печься и нас не выдаст.
          Ну, Васька, ну, болтун! Впрочем, Петр и сам собирался открыться Пожарскому: ему нужны сильные и верные сторонники.
          − А то я не ведаю, − хмуро сказал он. − Садись, князь. А ты, Василий, ступай. Да дверь поплотнее притвори.
          Охранник вскочил и, согнувшись в поклоне, задом вышел из комнаты. А Пожарский в удивлении потряс головой, словно отгонял наваждение.
          − Так значит, не соврал Васька?!
          − Как видишь. Ладно, князь, коли мы теперь заодно, садись да сказывай, какие дела на Руси.
          − Слава Богу, государь, − пряча улыбку, ответил Дмитрий Михайлович. − Я нонеча лишь из войска возвернулся, добрые вести привез. Отвоевали мы с князем Черкасским да воеводою Бутурлиным для твоей царской милости крепости Белую, Дорогобуж и Вязьму. Князь с государевым войском на Смоленск двинулся, а воеводу раненым свезли в Калугу.
          Оп-па! Смоленск как раз один из первых пунктов в плане Петра! Если его отвоевать, поляки наверняка пойдут на переговоры, причем на совсем не на тех условиях, что были в дейтсвительности.
          Петр прекрасно помнил: взяв три крепости практически без боя, русские командиры уверились, что и Смоленск сдастся на милость победителя. А оттого просто взяли его в кольцо. И это при двенадцатитысячном войске! Ни штурма, ни подкопов. Даже артиллерию не потрудились привезти. А ведь внутри тогда было всего несколько сот защитников! Так и просидели наши четыре года под стенами, за это время половина войска разбежалась по домам. А вот ляхи не дремали, несколько раз прорывали осаду снаружи, пополняя гарнизон и запасы провизии.
          Петр задумчиво посмотрел в окно на золотые маковки соборов. Да-а, надо исправлять дело. Сколько раз они с Патриком обсуждали это бездарное "сиденье". Тот, помнится, говорил, что и осадные орудия не спасли бы русских. А вот посмотрим!
          Так-так, а крепость Белая − это не та ли самая, где Лермонтовский предок воевал? Ого, как интересно!
          Оторвавшись от созерцания куполов, Петр искоса взглянул на князя.
          − В Белой вместе с литовцами наемные иноземцы были?
          Пожарский взглянул с изумлением.
          − Как же ты, батюшка, про то сведал-то? Я ж никому покамест не сказывал, вот только утрась в Москву въехал. Да, там полно немцев, мы их бельскими кличем. Били тебе челом, дабы принял ты их на государеву службу.
          Проигнорировал вопрос, Петр приказал:
          − Там среди прочих должно быть Джорджу Лермонту. Вели сыскать и привести ко мне, поглядеть на него желаю.
          Князь с удивлением кивнул, а Петр продолжил:
          − А немцам ответствуй, мол, царь согласен, и накажи дать им жилье да жалованье. Ну, а что на Москве деется?
          − Дык я ж токмо приехал, батюшка Петр Федорыч, ничего покамест не ведаю. Разве что посольство из Персии прибыло. Шереметев велел послать им пять карет для торжественного въезда, вот мы у стен-то и встренулись. Разместили их в Китае, на богатых дворах, да пятерых толмачей придали, − Дмитрий Михайлович прислушался к колокольному звону за окном и вдруг лукаво усмехнулся: − Кабы ты их видел, великий государь, смешные − сил нет. Все с шарами на головах.
          Царь в недоумении уставился на Пожарского.
          − С какими шарами?!
          − Дык из тряпок. Аршин по десять, поди, на голову наматывают.
          − А-а... Погодь, это шаха Аббаса, что ль, люди? − сообразил Петр. − И Ризу привезли?!
          − Какую Ризу, государь?
          − Ну ту, что в Грузии захватили... − начал было царь, но тут же опомнился.
          "Боже, что я несу? Ее ж только лет через десять привезут!" [21]
          − Ни про какую Ризу никто мне не сказывал, батюшка. А персы − да, от шаха Аббаса посланники. Изволишь их принять аль пущай бояре с ними бают?
          − Невместно мне пока открываться. Давайте уж сами. Они об союзе супротив турок просить будут, а он нам теперича без надобности. Вот если маленько попозжее...
          − Ты что ж, сбираешься с османцами воевать? − изумился Пожарский.
          − Нет, Дмитрий Михалыч, нонеча не с руки. Но опосля нам персы понадобятся. Ты скажи Шереметеву: в союзе совсем-то пущай не отказывает, ни "да", ни "нет" не ответствует, тянет время.
          − Как прикажешь, великий государь.
          − Шах Аббас силушку немалую имеет, Грузию с Арменией и с Ширваном у османов, вишь, умыкнул...
          Юный царь задумчиво пожевал губами, разглядывая мысок маленького сапожка. Ох, что сейчас начнется! Он поднялся по ступенькам к своему трону, вскинул голову и в упор посмотрел на Пожарского:
          − А теперича вот что, Дмитрий Михалыч: надобно нам с Польшей да Швецией замириться.
          Князь отпрянул, на лице его застыло изумление.
          − Как замириться, государь?! Да об чем ты?! Сказываю ж, три крепостицы у ляхов отобрали, Смоленск вот-вот возворотим!
          − Как возворотим-то? Нешто вы туда осадные орудия подвели?
          − Вот об этом не ведаю. Могет, и в Дорогобуже оставили... Крепостицы-то сами нам ворота отворяют.
          − А коли в сей раз не отворят? Сколько ляхи продержатся?
          − Ну-у... Небось, до весны-то сдюжат, а то и поболе.
          − Дык к тому времени полвойска разбежится, в лагере зиму сидеть охотников мало. Да и урожай, поди, собирать надобно.
          − Не сумлевайся, государь, по осени сдадутся ляхи.
          − Нет, Дмитрий Михалыч, не сдадутся, а супротив того, Сапега еще защитников приведет, − вздохнул Петр и задумался.
          "Ну да, все, как и было в реальности, ничего не изменилось. Ладно, исправлю эти досадные ошибки − и Смоленск будет взят. А потом попробую надавить на короля Сигизмунда... Как? Чем я могу ему грозить? Что про него знаю? Он хочет посадить сына на русский престол. Что еще? У него много детей, или, по крайней мере, будет много. Обожает жену, помнится, умрет от горя вскоре после ее смерти. Дети, жена... Кажется, скоро у него должен родиться сын... И после этого королева заболеет. Вот на чем можно его подловить! Рискованно, конечно, но попробовать стоит. А когда с поляками мир будет подписан, можно союзом с ними и шведам угрожать".
          Между тем князь в отчаянии воскликнул:
          − Да почто ж нам мириться, коли ломим? Ляхи-то затребуют, чтоб Владислав ихний царем русским звался. И помыслить жутко, сраму не оберемся, батюшка!
          − Пусть себе, − беззаботно махнул рукой Петр. − Нам нынче не о чести, а о выживании государства думать надобно. Вот обрастем жирком, поднакопим силенок − тогда и займемся прочим.
          Пожарский, с пунцовыми от стыда щеками, стоял перед царем и качал головой. Это что ж малец удумал-то?! Нет, совершенно невозможно делать ляхам столь унизительные уступки! Он решительно шагнул к трону.
          − Воля твоя, государь, выслушай. Ты, хотя и Божий посланец, но дите малое, и в делах сих несмышлен. Дозволь боярам самим рассудить, не дай свершиться срамному миру.
          − Чего ж ты, Дмитрий Михалыч, хочешь? Чтобы длилось великое шатание? Народу и без того едва не в половину убыло, дык и еще столько же на поле брани положить?! Я, хотя и в малом теле, но именем Господа сказываю. И все наперед ведаю.
          − Да неужто? − рот у Пожарского приоткрылся сам собой. − Нешто ты будущность видеть могешь?!
          − Вестимо. Откуда ж иначе я про бельских немцев услыхал? И все не так ладно, как ты, князь, себе мыслишь. Вон, новгородцы уже шведскому королевичу присягнуть вздумали. Сказываю − коли нынче не замиримся, пять годов землю кровушкой русской поливать будем − и все одно Смоленск и Чернигов ляхам уступим.
          Честное, открытое лицо князя помрачнело, зубы сжались, на скулах заходили желваки. Было очевидно, что его раздирают сомнения: можно ли положиться на слово царя-младенца? верить ли?
          Петр сел на свой мини-трон и протянул ему руку:
          − Поди сюда, Дмитрий Михалыч.
          Тот опустился на колени на ступеньку, и лицо его теперь было прямо напротив лица царя. Сжав его запястье, Петр проникновенно сказал:
          − Верь мне, князь, я токмо счастия для земли русской желаю. Господь мне порукой − ничего худого не учиню.
          Пожарский долго смотрел ему в глаза, потом медленно кивнул.
          − Не сумлеваюсь, государь. И да поможет тебе Бог!
          Облегченно вздохнув, Петр продолжил:
          − Так что ступай да на Боярской думе настояние о мире обскажи. Пущай кондиции готовят. А мы с тобой на помощь князю Черкасскому двинемся, да пушки с мортирами прихватим.
          Пожарский недоверчиво мотнул головой.
          − Ужель ты, государь, самолично на Смоленск пойдешь?
          "Чтоб я упустил возможность посмотреть, как воюют в семнадцатом веке? Как на моих глазах меняется история? Да ни в жизнь!"
          − Пойду, князь. Город нам ох как надобен, опосля его сдачи ляхи посговорчивее станут. А как возьмем его, так и двинешься к ним с кондициями.
          − Худой из меня переговорщик-то, государь. Ты лучше Иван Михалыча пошли, Воротынского.
          Петр кивнул: он и сам планировал привлечь Воротынского. То, как боярин повел себя, узнав о проделках жены и шурина, не могло не вызывать уважения.
          − Добро. Пущай зайдет, сам его наставлю.
          Пожарский вдруг усмехнулся в усы, тепло и ласково глядя на царя.
          − Чего ты?
          − Прости, государь, − пожал плечами князь. − Все никак не могу привыкнуть, что малец такие умные речи ведет.
          Представив, как выглядит со стороны карапуз, поучающий государственного мужа, Петр рассмеялся весело и заливисто. Его звонкому смеху вторил могучий хохот Пожарского.


          

[20] Старое название Чистых прудов.

          

[21] Имеется в виду подарок шаха Аббаса царю Михаилу Романову в 1625 году - фрагмент Ризы Господней.




Глава 20

          Вот уже две недели, как Ермолай Пугало присоединился к войску Заруцкого. Не то, чтоб его манила казачья вольница, нет. Он предпочел бы остаться в Москве, но кто-то из товарищей мимоходом упомянул, что видел в городе Акимку Рыжего и Николу Роговца, собутыльников, с которыми Ермолай вломился в тот проклятый вечер в дом девчонки. Эх, а ведь он надеялся, что дружки его сгинули в пламени смуты...
           И, в общем-то, пес бы с ними, не один Пугало в смутные времена насильничал, и ничего, все забыто и быльем поросло. Но слух прошел, будто кто-то из людей Пожарского ищет виновников смерти этой пигалицы. Да так ищет, что всех готов наизнанку вывернуть. Видать, сестрой ему та деваха приходилась, али ещё кем. А люди у князя серьезные - найдут, как пить дать. И тогда уж Ермолаю несдобровать. Эти двое, хоть и были в тот вечер с ним, сами в насилии не замазаны, спали сладким сном на печи, пока он измывался над девкой. А значит, расскажи они обо всем − им ничего не грозит. А вот ему головы точно не сносить.
          Ну почему это происходит именно с ним? Что за напасть?! А тут еще приятель рассказал, что Акимка в кабаке спьяну трепался, будто днями ему кучу денег отвалят. Как пить дать, хочет его, Ермолая, продать! Аспид! Ладно, еще поглядим, кто кого.
          Нет, так оставлять нельзя, решать надо. Если Рыжий и в самом деле с людьми князя Пожарского надумал встретиться, то надо этого не допустить!
          Акимку он нашел быстро. Подстерег бывшего дружка возле церкви Гавриила Архангела в Мясницах, когда тот из трактира возвращался и... А что сложного? Один удар ножом − и нет свидетеля.
          Но мысль об опасности прочно засела в голове. Коли Рыжий с людьми князя снюхался, так и Роговец может. Нужно и его туда же... к праотцам.
          Несколько дней Пугало бродил по Москве, шлялся от кабака к кабаку, пытаясь выследить Николу, а все без толку, не нашел. Но и забыть про бывшего приятеля не мог: звериным чутьем он чувствовал, что Роговец для него смертельно опасен. Эх, кабы не люди князя Пожарского...
          Пришлось Ермолаю податься на юг. Он собрал с полсотни самых отъявленных головорезов и двинулся к Заруцкому.

          Атаман с войском все еще стоял в Воронеже, дожидаясь Краснобая. Казаки заняли все свободные терема, благо их было немало: многие жители покинули свои дома, едва услышав о приближении Заруцкого. Те, кто не поместился в воронежских избах, разбили шатры прямо на улицах, отчего город теперь походил на табор.
          Иван принял Пугало с распростертыми объятиями, дал под его начало сорок человек и сделал сотником.
          Август выдался холодным, над городом низко висели серые тучи, по улицам гуляли стылые ветра, и Ермолай в ожидании похода на Москву поспешил занять небольшую избенку возле церкви Успения. Но вскоре стало известно, что Баловень со своим войском застрял где-то под Вологдой, и Заруцкий решил идти в без него.
          Неподалеку от нового жилища Ермолая, на берегу реки Воронеж, стоял небольшой трактирчик. Хозяин, Федька Ухарь, хоть и ограбленный, но не павший духом, из города не уехал и продолжал наливать казакам доброго вина. Те его старания оценили и теперь платили за штоф звонкой монетой. Пугало, как и многие другие, повадился туда ходить, коротая промозглые вечера.
          За два дня до выступления, решив, как всегда, промочить горло, Ермолай отправился в трактир. Подойдя к старенькому, скошенному на бок домишке с наскоро намалеванной вывеской "Кружало[22] у Федьки", он дернул на себя скрипучую дверь и ввалился в тепло натопленной комнаты. Завидев его, из-за прилавка подмигнул хозяин:
          − Здорово, Ермолай!
          − И тебе не хворать, − Пугало стянул с головы шапку.
          − Озяб, небось?
          − Да уж, студено. Где наши-то?
          − А во-он, за печкой.
          Но едва гость сделал пару шагов, как из угла послышалось:
          − Ермолай! Пугало, ты, что ль?
          Он обернулся: к нему, раскинув руки, спешил Гришка Хортиц.
          − Здорово, братец!
          Друзья обнялись.
          − Ты откудова? Давно ль тут?− наседал Гришка.
          − Со Спасова дня.
          − Это как же мы не свиделись? А ну, давай к нам.
          Он кивнул на длинный стол, заставленные штофами вина и плошками с закуской.
          − Федька! − крикнул Ермолай, − Мне туды принесешь.
          − Добро!
          Гришка подвел его к столу и принялся знакомить с сидевшими за ним друзьями.
          − Казачки, это Ермолай Пугало, сотник, с ним не пропадешь! А это Васька Луков, Петюня Шацкий, Николка Роговец, Лукьян Семенов...
          Пугало впился взглядом в лицо одного из сидящих. Николка? Роговец? Твою ж мать! Как?! Ему из-за этого гада из Москвы пришлось бежать, и все ради того, чтоб нос к носу встретиться в этом Богом забытом кабаке?!
          − Сидай, выпей с нами, друже, − загалдели казаки, хлопая Ермолай по плечу.
          − Ха, да мы знаемся! − воскликнул Никола. − Здорово, братец. Выходит, тебя теперича Пугалом кличут? За это, что ль? Это тебя девка приложила?
          Он выразительно ткнул пальцем в щеку Ермолая. Тот отшатнулся, потер шрам и процедил сквозь зубы:
          − В бою саданули.
          Роговец расхохотался на весь кабак, под кустистыми бровями лукаво блеснули карие глаза. Между тем подскочил целовальник, поставил на стол свечу в оловянном подсвечнике, штоф вина и оловянный же стакан. Ермолай сходу плеснул себе полный и залпом выпил.
          − Что за девка? − заинтересовался Гришка.
          Пугало грозно уставился на Николу и, не глядя на Хортица, бросил:
          − Попутал Роговец.
          − Ну как же, как же, − залился тот, но, поймав взгляд бывшего приятеля, осекся. − А могет, и всамдель попутал.
          − А пить-то ты горазд, Ермолка, − засмеялся молоденький казак, которого Хортиц назвал Лукьяном, − полон стакан кувыркнул махом.
          Мысленно порадовавшись, что разговор перешел на другую тему, Пугало кивнул:
          − Агась, мы могем.
          − Давайте-ка, братцы, за здравие царя Ивана Дмитрича!
          Казачки дружно подняли стаканы, выпили и загалдели. Шум, болтовня, стук посуды, смех... Лишь Ермолай сидел молча, прикидывая, насколько опасен для него Роговец. Нет, пожалуй, бояться нечего, уж кто-кто, а Заруцкий за какую-то там девку корить не станет. Подумаешь, снасильничал, да у атамана в войске сплошь и рядом такое. Тогда почему душа волком воет, предупреждая об опасности?
          − Давеча из Москвы прискакали, когда мои на воротах стояли, − услышал Пугало голос Гришки, − дык, сказывают, то послы от бояр к Иван Мартынычу.
          − Прям послы? − недоверчиво спросил Никола, почесав бороду.
          − Ну, прям не прям, а люди государевы. Поди, об замирении хлопотать станут. Так что, могет, братцы, и распустит нас атаман заместо похода-то.
          − Ага, хрен им да редьку, − пьяно воскликнул Лукьян. − Какое замирение? Пожгем Москву, меха да шелка их отымем, тогда и поглядим.
           Ермолай нахмурился. Вот так так! Это что ж получается? Приехали чины московские, умаслят атамана, и все. Нагрянут люди Пожарского, те, что его ищут. Н-да, только он вздохнул свободно, решив, что Роговца бояться не стоит, а тут на тебе, новый поворот. И что тогда? Снова бежать? В Дикое Поле аль еще куда? Сколько ж можно?! Нет уж, кончать с Николкой надо, пока худого не случилось. Согласится Заруцкий или повесит послов, еще поглядим, а всякий день ходить, словно под топором... Проще порешить, и всего делов

          Застолье продолжалось уже часа три. Пугало захмелел, в голове шумело, дьявольски хотелось спать. Но уйти он не рискнул, а ну как Николка осмелеет, пока его нет, и проболтается Гришке и остальным.
          И тут Роговец встал, похлопал Хортица по плечу:
          − Ладно, братцы, идти мне надобно.
          − Куды? Рано больно!
          Но он, не слушая, кинул на стол медяк и направился к двери.
          − Погодь, Никола, я с тобой, − тут же подхватился Ермолай.
          Они вышли, слегка пошатываясь, холодный ветер пахнул в лицо запахом далекого костра. Внизу, под крутым берегом, катились темные воды Воронежа.
          − Ты, Ермолк, не боись, про девку ту убитую я молчок, − язык у Роговца слегка заплетался.
          − А то не ведаешь, что я ее не убивал. Сама удавилась.
          − Сама-то сама, да не без твоей причастности.
          − А кто меня подзуживал?! Давай, мол, неча робеть... А теперича не замазанным остаться хошь? Ты, Николка, не сумлевайся, коли меня потопишь − вместе утопнем.
          − Да уймись ты, сказываю ж − не проболтаюсь.
          Но Ермолай на его слово полагаться не желал. И потому, когда кабак остался позади, осторожно огляделся. Дорога шла вдоль берега, вокруг темно и пусто: с наступлением вечера оставшиеся в крепости жители запирались в своих домах, чтобы не попасть под руку хмельным казакам.
          Сделав вид, что споткнулся, Пугало наклонился, выхватил из-за голенища нож и с размаху воткнул его в Роговца, целясь в грудь. Тот вскрикнул, схватился было за саблю, но обнажить ее не успел. Силы покинули Николу, глаза закрылись, и он мешком свалился к ногам убийцы.
          Вдруг послышался цокот копыт, и через мгновенье чей-то голос заорал:
          − Эй, кто тут?
          Ермолай взмок. Господи, если его застанут над телом казака... Но и здесь оставлять нельзя! Он схватил Роговца за ноги и потащил к берегу. Тут невысоко, ну да наплевать, лишь бы избавиться от проклятого трупа.
          Сердце колотилось, пот заливал глаза, но действовал Пугало быстро. Ему понадобилось не больше полуминуты, чтобы подтащить Николу к обрыву и сбросить вниз. Услышав спасительный всплеск, Ермолай повернулся и бросился бежать.

***

          В просторной палате с расписными стенами на обитых дорогим червленым сукном лавках сидели два десятка бояр, окольничих и кравчих. В центре у стола восседал глава Боярской думы − Федор Иванович Шереметев. Сбоку приткнулся писарь, взятый с Крутицкого подворья.
          Солнечный свет, преломляясь в ромбиках окон, отбрасывал разноцветные блики на потные лица думцев. Духота давила, мешала дышать. Каждый из них в этот жаркий полдень предпочел бы вздремнуть часок-другой, но дела государственной важности собрали их вместе.
          Бояре спорили, произносили длинные речи, пытались в чем-то убедить друг друга. Лишь князь Пожарский молча сидел на скамье, погруженный в свои мысли.
          Этим утром из Новгорода прискакали гонцы с известием, что часть горожан присягнула шведскому королевичу. Случилось то, что на днях предсказывал царь. Как он об этом проведал? Дмитрий Михайлович, будучи человеком осторожным, лично опросил гонцов, пытаясь понять, мог ли кто-то их опередить и привезти новость раньше. Те удивлялись, качали головами − нет, мол, скакали днем и ночью, лошадей загнали, и никто вперед них поспеть не мог. Выведав, что и как, Пожарский понял: Петр рассказал ему о присяге новгородцев буквально через несколько часов после случившегося. Ну как тут не поверить в чудо?!
          Младенец был найден в церкви, в доме Шереметева вокруг него постоянно происходили диковинные события, сам он в три года говорит и рассуждает, как взрослый, а теперь еще доказал, что и будущность видит. Про бельских немцев прознал, про Лермонта... Князь не поленился и это проверить − да, верно, среди сдавшихся иноземцев и в самом деле есть такой. А шаховы послы? Пожарский встречался с ними на приеме, поинтересовался Ризой. И те подтвердили: при захвате Грузии у митрополита тамошнего внутри большого креста нашли кусок Ризы Господней. Вот зачем она им, басурманам? Приехали просить союза против османцев, так могли б и ее в подарок привезти. Не додумались. Впрочем, князь не постеснялся и намекнул этим тугодумам: вот если б шах Аббас сделал бы дар нашему царю... А какой дар может быть желаннее для православного государя, чем Риза? И вроде бы послы намек поняли.
          Да-а, ну и малец! Как он мог все это знать заранее?! Никаких сомнений, он высшее существо! И знает, что и как для Руси лучше. Коли он сказал, что нужно договариваться о мире, значит, так тому и быть.
          Князь отвлекся от своих мыслей и прислушался.
          − Шведы да ляхи жмут немилосердно, − говорил между тем Воротынский, − Новгород, Старая Русса, Ладога под ними уже. А намедни из Воронежа человек прибежал, сказывает, Иван Заруцкий на Москву целится. А главная наша сила ушла к Смоленску, вот и Дмитрий Михалыч туды сбирается.
          − Ужель и вправду, князь? − шевельнул потной бородой Мстиславский. − А мы-то как же от атамановых войск отбиваться будем? Был бы хоть Черкасский тут, так ведь и он в Смоленске.
          − Не тревожься, Федор Иваныч, − Пожарский встал, шагнул к столу и оглядел обеспокоенные лица думцев. − Мы там стоять долго не станем, подгоним пушки с мортирами да возьмем ляхов с налету. А опосля того ваш черед − о замирении уговариваться.
          − Ча-аво?! − возмутился Воротынский и с такой силой сжал посох, что пальцы покраснели. − Да в уме ль ты, князюшка?
          − Коли крепость отобьем, туды гарнизон немалый надобен. А ежели война будет длиться, так, почитай, всех там оставлять. И некому Москву оборонять станется. Али хочешь отдаться Заруцкому, а, Иван Михалыч?
          − Этот нас всех тут на колья посадит, − вздохнул Мстиславский. − Вона Федор Иваныч к Заруцкому людей своих отправлял, дык не вернулись. Так ежели ляхи на престол наш притязать не станут, можно и замириться, что мешает?
          Со своего места поднялся высокий старик с длинной седой бородой − князь Иван Семенович Куракин, бывший еще полгода назад претендентом на престол.
          − Неможно нам с ляхами о мире уговариваться! − громогласно объявил он, стуча посохом об пол. − Не откажутся они Владислава свово царем кликать, а над нами насмехаются, варвары, дескать. Сколько они крови на земле нашей пролили за годы бедствий? Да и сами бедствия не с их ли помощи учинились? Как привели к нам самозванца лживого, так и началось лихо в государстве.
          − Что ж, теперь до скончания мира за то их бить? − усмехнулся Пожарский. − Нет, бояре, воля ваша, но воевать нам доле невместно. Русь из развалин подымать надобно, а не землю кровушкой кропить. Опять же, у Заруцкого сила немалая, его еще надобно одолеть.
          − Дельно говорит князь, − вступил статный боярин лет сорока, Иван Васильевич Голицын, старший брат которого томился в польском плену. − А в кондициях замирения пропишем, чтоб ляхи возвернули нам Филарета да братца мово, Ваську.
          − Об Филарете с государем уговорено, − важно кивнул Шереметев. − Уж и грамотка ушла в Казенный приказ.
          − А об Ваське что ж?
          − Ну, Иван Васильич, сам ведаешь, денег-то в казне ноне уж больно мало.
          − Дык я ж про то и глаголю: добавьте Ваську в кондиции, вот и не будет убытку. Ты сам-то, Федор Иваныч, об замирении как мыслишь?
          Шереметев опустил голову, чтоб скрыть радостную улыбку. Это ж надо, он боялся, что Пожарский костьми ляжет, чтоб не допустить мира, а тут сам князь об этом же хлопочет. Чудеса! И теперь, если грамотно подойти, враг оставит Старую Руссу, и солевой промысел возобновится. Это ж сколько дохода-то сразу прибудет!
          − Слово Дмитрия Михалыча верное, замиренье нам надобно. И не токмо с ляхами, а и со шведами. И чтоб земли Новгородские да Псковские нам возвернули!
          Он помолчал немного, вздохнул и добавил:
          − Вот только не согласятся они...
          − Не тревожьтесь, бояре, − улыбнулся Пожарский. − Вы об замирении порешите, а как ворогов уговорить, опосля измыслим. А теперь вот что: надобен нам в Смоленск второй воевода заместо раненого Михайла Бутурлина.
          Со своего места у противоположной стены поднялся широкоплечий, крепко сбитый бородач лет пятидесяти. Лицо его, казалось, кто-то собрал из нескольких: полные губы и мясистый нос совершенно не соответствовали пронзительному взгляду умных карих глаз. Это был князь Иван Федорович Троекуров, зять Филарета, один из помощников Пожарского в прошлогоднем московском походе.
          − Чаю, я к сему дело могу быть гож, бояре.
          Шереметев, пожевав губами, вопросительно взглянул на Пожарского:
          − Что скажешь, князь?
          − А чего ж, Иван Федорыч воин знатный, опытный, отрядом Угличским командовал. Мы с ним поладим.
          − Добро, − важно кивнул регент.
          Троекуров сел, пряча в усах удовлетворенную усмешку. Ну вот, теперь будет проще. И этот горе-правитель еще попляшет! Уж об этом Иван Федорович позаботится!
          Он ненавидел Шереметева за то, что тот отрекся от их общего родственника, Михаила Романова, и переметнулся к Петьке-найденышу. Свои-то интересы смог соблюсти, регентом стал, а вот про него, Троекурова, позабыл. Даже боярства не дал! Пригрелся у мальцова горшка, распоряжается тут всем, словно царь! И думает, небось, что все спокойно это проглотят? А вот выкуси!
          − Завтра спозаранку и отправляйся, Иван Федорыч, − замечтавшийся Троекуров вздрогнул, услышав голос Пожарского. − А вослед тебе и мы с государем.
          Услышав это, Шереметев обомлел.
          − Да неужто ты, Дмитрий Михалыч, царя-батюшку на осаду взять чаешь?!
          Все загалдели, в удивлении переглядываясь, а Пожарский поднял руку.
          − Ведаю, бояре, ваше беспокойство. Но то воля государева, и перечить ей неможно. Не тревожьтесь, за жизнь Петра Федорыча честью и головою своей отвечаю!
          Троекуров мысленно потирал руки: под Смоленском царя достать будет несложно. На осаде и со взрослым-то что угодно случиться может, а тут малец. Заодно и самому князю крылья пообломаем, а то уж больно высоко взлетел. Ну, потом и Мишу на царство поставим. Уж он-то без щедрот своих не оставит!


          

[22] В старину − питейный дом.




Глава 21

          Юный царь стоял на вершине насыпного вала, окружавшего центральную часть осадного лагеря, и с замиранием сердца смотрел на открывающуюся панораму. Позиция была на редкость удачной для наблюдения. Впереди высились стены и башни Смоленска, словно бы плывущие в утреннем тумане, а в километре от них, ожидая команды на штурм, выстроились войска московитов: поблескивающее доспехами поместное ополчение, яркие пятна стрелецких полков, норовистые скакуны татарских лучников, казаки и стройные ряды немецкой пехоты.
          Петр никак не ожидал, что реальная осада − это так величественно и так страшно. Одно дело − читать про нее, смотреть документальные фильмы, развалившись с бутылкой пива на мягком диване, и совсем другое − самому находиться в гуще событий. Прибыв сюда и увидев эти стены, − высоченные, крепкие, непробиваемые − юный царь с трудом подавил в себе желание скомандовать отбой. Но потом, несколько справившись с волнением, рассудил здраво: это не замок нового времени, с бастионами и равелинами, который сложно взять с помощью одной артиллерии, а самая обычная средневековая крепость - просто башни и стены. У наших − пушки, мортиры, гауфницы, вполне способные пробить защиту поляков. Хотя и недооценивать врагов нельзя. У них пушек не меньше, вон стоят в три яруса, отсюда видно. Эх, нам бы парочку хоть самых захудалых бомбардировщиков!
          Ну ничего, справимся. Главное − сохранять спокойствие, положиться на Пожарского и других воевод да помогать им в меру сил своими историческими знаниями.

          Едва приехав сюда, Петр сразу понял причину неудачной осады. От Пожарского это тоже не укрылось, и он устроил разнос прибывшему неделей раньше Троекурову.
          − Что у вас тут деется?! − кричал князь. − Это война али гулянка?! Лагерь кое-как поставили, ратники туда-сюда шатаются, бражничают, деревни вон соседские пограбили!
          Воевода, проглотив обиду, принялся исправлять положение, и вскоре все пришло в норму. У кромки леса, окружавшего город, разбили несколько лагерей из сотен шатров, которые русские называли ставками. Основные силы сосредоточились у восточной стены, напротив Авраамиевской и Заалтарной башен, несколько батарей было развернуто с запада от города и еще две − с севера, на противоположном берегу Днепра. Юг, защищенный валом, решили не трогать.
          Пожарский готовил штурм по всем правилам военного искусства: расставил на подходах к Смоленску конные заставы, приказал начать бомбардировку города калеными ядрами, строить передвижные туры для орудий и рыть подземные галереи под стены, чтобы заложить в них порох.
          Однако, когда до крепости копателям оставалось всего несколько десятков метров, осажденные обнаружили их через специальные слуховые туннели и взорвали подкопы. И открылся счет русским потерям, человек двадцать остались под завалами. А тех раненых, кого смогли вынести, устроили в большом шатре-госпитале, неподалеку от царского.
          Решено было взрывать стену другим способом. Понимая, что враги настороже, Петр предложил отвлечь их внимание. Для этого с учетом направления ветра в лесу вырубили несколько больших полян, свалили в их центр деревья и с вечера подожгли. Ветер понес дым от раздувавшихся пожаров прямо на город. Одновременно с трех сторон по нему ударила артиллерия.
          Рёв канонады, вспышки залпов, режущий глаза дым, запахи пороха и горящего леса − все это сделало ночь поляков незабываемой. Защитники, коих было всего несколько сотен, метались от башни к башне, укрывались за острыми зубцами, терли слезящиеся глаза, пытаясь рассмотреть, откуда идет опасность.
          Внезапный взрыв сотряс землю, и Петру показалось, что покрытая копотью огромная стена пошатнулась. Через мгновенье в отблесках огня стали видны трещины, пробежавшие по ней, словно молния. Сработали взрывные ящики, которые минеры, пользуясь дымовой завесой, заложили в выдолбленные в стене ниши.
          − Сейчас чоховские[23] бомбарды начнут... − стоявший за спиной царя Васька отчаянно пытался переорать шум боя.
          Он не успел договорить, как с жутким воем в стену врезалось громадное ядро. Потом ещё одно, и ещё... Казалось, это будет продолжаться бесконечно. Наконец, не выдержав напора, ослабленная трещинами стена рухнула, образовав пролом шириной в несколько метров. Грохот падающих камней перекрыл звуки артиллерии, на пару минут оглушив и поляков, и русских.
          И теперь тысячи казаков, стрельцов, дворян и детей боярских, выстроившись в ряды, ожидали команды к штурму. Заливисто ржали лошади, в нетерпении топча копытами траву. Впереди войска на горячем вороном коне восседал князь Пожарский в кольчуге и шишаке.
          Но вот ратники дружно опустились на колени, священники прочли молитву. Едва она закончилась, Петр увидел, как Дмитрий Михайлович махнул рукой. И тут же заиграл сигнальный рожок, застучали барабаны, взметнулись полковые знамена. Секундная заминка − и огромная армия медленно, словно нехотя, двинулась на приступ. Юный царь, стоя на насыпи, с волнением смотрел, как передние ряды ускорились и перешли на бег. Через несколько минут и они, и Пожарский исчезли в дыму и тумане.
          Петр потряс головой, словно отгоняя наваждение. Неужели он видит это своими глазами? Настоящий, не киношный штурм Смоленска! Подумать только!
          И вновь заработали пушки, с грохотом и свистом ядра выскакивали из закопченных дул и летели в сторону города, неся смерть и разрушения. Петр обернулся к Ваське, который в нетерпении приплясывал рядом, и прокричал:
          − Хорошо!
          − Государь, молю, изволь вернуться в шатер! − завопил в ответ тот. − Не видать же ниче, дымина-то! А тебя, батюшка, тута задеть могут!
          − Сюда не долетает. Эх, как бы понять, выступил ли Черкасский!
          − Вестимо, выступил, Петр Федорыч, не тревожься! И он, и Троекуров, и все остальные!
          Царь улыбнулся: он видел, как хотелось его верному стражу поучаствовать в битве. Глаза у того горели, рыжие вихры топорщились во все стороны, он возбужденно притоптывал, ни секунды не оставаясь на месте.
          И тут сквозь дым подкатились от крепости совсем другие звуки: крики, звон сабель, треск полевых пищалей.
          − К пролому подошли! − заорал Васька, пытаясь перекричать бесконечный свист ядер. − В сечу вступили!
          Петр отчаянно потер глаза. Слезы от дыма текли сами собой, становилось трудно дышать. Василий снова принялся уговаривать его вернуться в шатер, но царь отрицательно замотал головой:
          − Светает.
          В самом деле, с каждой минутой становилось все светлее, и вскоре с насыпи уже можно было видеть, что под стенами города идет жаркая драка. Гарнизон отчаянно бился, не давая наступающему войску пройти в пролом. Сверху и на тех, и на других с обеих сторон летели ядра, картечь, обломки кирпичей. В каменной пыли мелькали клинки, знамена, руки, головы, каждую секунду кто-то падал, убитый или раненый, и все поле боя перед брешью в стене за считанные минуты покрылось кровью.
          Вскоре у станов стали появляться первые раненые. Еще до битвы Петр приказал Пожарскому создать особый отряд, чтобы выносить раненых с поля боя. И теперь члены этой спасательной команды одного за другим приносили окровавленных, но живых ратников, и заносили их в "госпиталь".
          Взошло солнце и осветило беспощадную рубку яркими золотистыми лучами. В ту же секунду Васька повернулся к царю и восторженно завопил:
          − Ломим, государь, ломим!
          Прижав руки к груди, Петр смотрел, как с боем, медленно, но верно атакующие входят в крепость. Сотни ратников во главе с Пожарским уже скрылись в проломе, и царь открыл было рот для победного клича да так и застыл, заметив, что с юга в тыл русскому войску мчались крылатые гусары.
          − Господи Боже, откуда они взялись?! − в замешательстве пробормотал Петр.
          Васька, несмотря на грохот, услышал его. С ужасом вытаращившись на всадников, он ответил:
          − Сии не из крепости. Видать, сквозь заставы пробились.
          Петр растерянно огляделся: кого послать на помощь? Но лагерь был пуст, вокруг, ахая и сокрушенно качая головами, столпилась лишь сотня стрельцов-охранников, да кто-то из раненых выглядывал из больничного шатра.
          Между тем польская кавалерия, ощетинившись пиками, с разбегу врезалась во фланг русского войска. И хотя ратники успели ее заметить, но сходу оказать достойного сопротивления не смогли. Послышались вопли, крики раненых, и воины заметались в растерянности. Что делать − то ли на приступ идти, то ли с гусарами биться?
          В этот момент откуда-то сбоку выскочил еще один конный отряд. Впереди скакал молодой смуглый здоровяк, его длинные волосы развевались на ветру. Петр помертвел: с таким количеством кавалерии точно не справиться. Но всадники, размахивая саблями, врезались не в толпу растерявшихся русских пехотинцев, а в тыл гусарам. Те попытались развернуться, чтоб принять атаку, и оказались спиной к русскому войску.
          И только тут царь заметил, что новоприбывшие конники скакали под знаменами с изображением православных ликов. Он почувствовал такое облегчение, что ноги чуть не подкосились. Стрельцы радостно зашумели, а Василий, словно безумный, заорал:
          − Братцы, глядите, наши-и!
          − Кто это, Вась? − изумился Петр. − Откель взялися?!
          − Резерв, государь. Полк князя Юрия Еншина, мурзина сына.
          − Кого-о?!
          − Сулешева. Отец его из Орды переметнулся.
          Между тем бой у стены продолжался. И те, и другие рубились отчаянно. У Петра заболели глаза, настолько часто то здесь, то там сверкали солнечные блики на окровавленных клинках. Всадники Сулешева размахивали саблями, гусары − длинными кончарами[24], пехотинцы стаскивали их на землю и добивали бердышами и палицами, кто-то стрелял из пищалей, лошади метались в толпе, взвивались на дыбы...
          "Смешались в кучу кони, люди", − всплыло в голове у Петра.
          − Батюшка царь! − раздалось рядом.
          Он повернул голову: перед ним повалился на колени толстый краснощекий бородач с перепачканным копотью лицом. Подняв голову и пытаясь отдышаться, он выпалил:
          − Князь Пожарский послал... меня, государь. Ваську кличет. Ранен он, помирает!
          − Как?! − в один голос воскликнули царь и страж.
          − Да, батюшка, − кивнул краснощекий, − из пищали в него саданули. Я было к нему, а он − ступай, мол, Ваську мово немедля приведи.
          Василий недоверчиво нахмурился и воинственно шагнул к нему.
          − А ты кто такой?
          − Иван я, Козлов. Голова с полка воеводы Троекурова. Еле пробился к вам. Не сумлевайся, паря, меня всамдель князь Дмитрий Михалыч послал. Вот, перстень в поруку передал. Велел тебе со стрельцами, не мешкая, к нему прорываться, он возле смоленского арсенала лежит.
          Козлов протянул Василию кольцо с красным камнем, тот взял его дрожащей рукой и молча кивнул.
          − Евонный... − прошептал страж и в растерянности взглянул на царя.
          Тот кивнул, глазами указал на шатер и шагнул внутрь. Васька, опустив руки, с лицом белее мела, тихо пошел за ним.
          − Ступай, − тихо, но решительно сказал Петр, едва за ними опустился полог. − И стрельцов бери, князь пустое велеть не станет.
          − Да как же я тебя оставлю-то, государь, − запротестовал было Василий, но тут же сник.
          Губы его тряслись, на белесых ресницах дрожала непрошеная слеза: весть о скорой кончине Пожарского совершенно выбила беднягу из колеи.
          − Не тревожься, ступай, − повторил царь. − Оставь мне пару дюжин, остальных уводи. Почто мне боле? А тебе люди надобны, Бог знает, скок князя искать придется.
          − Коли в ставке не укроешься, никуда не пойду, − заупрямился страж.
          − Добро. Пока не воротишься, буду тут дожидаться. Ну, ступай.
          Васька упал на колени и поцеловал полу походного кафтана царя. Ему до холода в груди боязно было покидать своего маленького подопечного. Но там, в огне и дыму, умирал тот, кого он почитал больше родного отца. И страж, перекрестив напоследок Петра, поспешно вышел.
          У ставки толпились стрельцы, заполошно размахивая руками. Василий кивнул в сторону города и крикнул:
          − Пошли, робята!
          − За-а мной! − рявкнул сотник, и стрельцы горохом посыпались с насыпи.
          Васька последний раз обернулся на царскую ставку − все спокойно. Охранники стоят рядом с шатром, а самого Петра не видать.
          − Держит слово государь, − благодарно улыбнулся страж и переключился на предстоящую задачу.
          А была она непроста. Спотыкаясь и падая, Василий и стрельцы бежали под огнем городской артиллерии, ядра свистели над головой, где-то впереди стрекотала картечь. Человек двадцать из отряда упали, не добежав до стены.
          У пролома все еще шла жаркая битва. Гусары отчаянно размахивали кончарами и карабелами[25], пытаясь выбраться из гущи русского войска. Вот один из них ранил саблей казака, тот упал и тут же попал под копыта чьей-то лошади. С отвратительным хрустом треснул череп.
          Василий сглотнул, чтоб подавить накатившую тошноту. Помочь бы! Но нет, задерживаться здесь нельзя. Князь хочет сказать что-то важное перед смертью, значит, нужно спешить. Протолкнувшись сквозь плотные ряды наших, он со стрельцами оказался у стены.
          Пролом уже никто не защищал, бои с гарнизоном переместились в город. Васька вскарабкался на насыпь, образованную рухнувшими камнями. Вот он − Смоленск! Разгромленный, окровавленный − но уже почти наш! Сердце радостно забилось. Васька оглянулся, но царской ставки не увидел, все вокруг застилал дым. И в это мгновение боль обожгла руку, скользнула к плечу. Он схватился за рану − из-под пальцев медленно расплывалось красное пятно.
          "Хорошо шуйца, не десница", − подумал царский страж и рванулся вперед.
          Тут и там горели избы, завалы из пылающих бревен перегораживали проходы, город застилал сизый дым. Повсюду лежали убитые, корчились раненые. Размахивая саблями и бердышами, отстреливаясь из самопалов, стрельцы прокладывали себе дорогу на узких улочках города в поисках Пожарского. Чей-то клинок слегка достал Василия, но он, возбужденный битвой, даже не заметил этого.
          Но вот поляков стало меньше, и вскоре отряд уже мог бежать беспрепятственно. Миновав очередной поворот, Васька в изумлении замер: невдалеке стоял князь Пожарский и уверенно отдавал приказы. Живой и почти невредимый.


          

[23] Андрей Чохов - русский мастер-пушкарь XVI-XVII вв.

          

[24] Разновидность меча.

          

[25] Разновидность сабли.




Глава 22

          Царь сидел в своем шатре, опустив голову. Как?! Как Пожарский может умереть?! Ведь ему же еще жить да жить в реальной истории! Служить Руси, воеводить... Выходит, все изменилось, потому что он, Петр, так неразумно вмешался? Зачем, зачем он задумал этот проклятый штурм?! Такого человека потерял! Если все это − испытание, то для результатов смерть князя станет огромным минусом, а если нет − и того хуже.
          Его размышления прервали громкие крики и лязг оружия. Дурное предчувствие прокатилось в груди, ледяной рукой сжало сердце. Петр осторожно приоткрыл край полога и поначалу ничего не понял − перед глазами метались ноги, задницы. Он присел, чтобы лучше видеть, и обомлел: у ставки шла настоящая битва. Немногочисленные стрельцы стеной стояли у входа в царский шатер, а со всех сторон на них наседали иноземцы. Все вокруг было в дыму, гораздо более густом, чем раньше. Врагов было намного больше, и охранники, как подкошенные, валились на землю.
          Зажав рот ладонью, Петр заметался по шатру: куда спрятаться?! Схватил лежавший на походном сундуке кинжал и с размаху воткнул его в ткань на противоположной от входа стороне − вдруг удастся выбраться? В нетерпении прильнул к дыре, глянул − и там бой! Господи, да это ж раненые бьются!
          И точно − из больничного шатра один за другим появлялись окровавленные ратники. Шатаясь и едва держа оружие, они вступали в битву, чтобы даже не защитить государя, а просто ценой своих жизней хоть немного задержать врага − быть может, основные силы увидят опасность, придут на помощь и успеют спасти царя-батюшку! Но лагерь окутал густой дым, и трудно было надеяться, что кто-то от города сможет разглядеть, что здесь творится. Да и услышать крики о помощи в той мясорубке, что шла у стен Смоленска, было невозможно.
          Кусая губы, Петр смотрел через узкую щель, как один за другим падают храбрые воины. Господи, сколько же у них силы духа! Это вовсе не те русские, какими он их воспринимал, живя в Париже. Совсем другой глубины люди! Такое самоотречение, такая преданность, что и слов не подберешь!
          Не в силах смотреть на смерть заступников, он встал. Дьявол, как случилось, что ляхи напали именно в тот момент, когда у него почти нет охраны?! И, как назло, этот дым... Откуда он? Или... Да, все это не случайно. Его предали, и поляки специально пришли за ним. Что ж, пусть это конец, но вы, сволочи, увидите, как умеет умирать русский царь!
          Он отряхнул кафтан и сел на свой походный трон. Сердце бешено колотилось, но подбородок упрямо поднимался вверх, а глаза смотрели гордо и смело. Через несколько мгновений чья-то рука откинула полог, в шатер влетел высокий, усатый поляк в кирасе поверх перепачканного кафтана и, увидев царя, радостно осклабился. Насмешливо поклонился и пропел:
          − Ваше величество...
          Вслед за ним в ставку ввалились с десяток человек в немецких одеждах, все в крови и в пыли, и... Козлов. Он кивнул на Петра и горделиво сказал усатому:
          − Вот, пан Самборский, как князь и обещал, отдаю вам царя московского.
          Тот кивнул и ответил:
          − Благодарствую. А это тебе подарок от твоего князя!
          И, резко взмахнув саблей, рассек Козлова от плеча до груди. Кровь брызнула во все стороны, и Петр с отвращением отвернулся. На его глазах впервые убивали человека. Пусть он и предатель, но к нападению был не готов. Звери!
          В это мгновение другая мысль пришла ему в голову − а что за князь? Неужели Пожарский?! Быть не может!
          Между тем один из стоявших у входа шагнул вперед.
          − Что вы делаете, полковник?!
          − Прошу не вмешиваться, пан Маржерет! Князю не нужны свидетели!
          Петр во все глаза уставился на подошедшего. Батюшки, капитан Жак Маржерет! Неужто тот самый француз, служивший наемником еще у Годунова?! Седые волосы до плеч, бородка клинышком, на вид лет шестьдесят... Да, безусловно, он! А может, шанс еще есть? Нужно попытаться!
          Он приосанился и, величественно махнув рукой, громко произнёс:
          − Подойдите, мессир Жак Маржерет!
          Это было сказано по-французски. Пораженный старик уставился на юного царя и невольно сделал шаг к нему. Откуда этот мальчик знает его имя?!
          Петр удовлетворённо кивнул и продолжил:
          − Я ждал вас, капитан. Да-да, именно так. Полагаю, вы слышали обо мне?
          Стоявшие за спиной Маржерета удивленно зашушукались, из чего Петр сделал вывод, что они тоже французы и состоят под началом капитана.
          − Конечно, слышал, ваше величество. Но я не думал, что в самом деле... Прошу простить.
          Пан Самбройский не понимал ни слова и в недоумении переводил взгляд с царя на француза. Заметив, как вытянулось лицо капитана, он занервничал.
          − Что происходит, сударь? Нам надо спешить!
          Тот мельком глянул на поляка и снова повернулся к Петру, разглядывая его с неподдельным удивлением. Неужели слухи правдивы?!
          − Мне известно, что вы, мессир, год назад просились на русскую службу и не получили ответа, − продолжал юный царь. − Я читал ваше "Состояние великой державы" и должен сказать, что впечатлен. Моя страна описана с искренней симпатией. А посему я даю свое согласие и прошу вас возглавить работу по созданию в Москве полков иноземного строя.
          Маржерет замер − этот малыш читал его работу?! Как?! И говорит, словно взрослый... И по-французски! Несколько секунд он не мог вымолвить ни слова, потом всё же взял себя в руки и с достоинством произнёс:
          − Это невозможно, сир. Теперь я служу польскому королю.
          Пётр грустно усмехнулся: ну, вот и все. Идея настолько поразить француза, чтоб тот перешел на его сторону, не сработала. Надеяться больше не на что.
          Между тем Самборский, нервно прикусив губу, в нетерпении смотрел на Маржерета. Он видел, как в глазах француза удивление сменяется растерянностью и даже каким-то священным трепетом. Не может же этот маленький необразованный московит говорить по-французски?! Или это какой-то дьявольский заговор? Ещё чуть-чуть, и проклятый малыш своим колдовством сделает из капитана послушную куклу! И всё сорвётся!
          − Нет времени болтать, сударь, вот-вот подойдут московиты! − рявкнул пан. − У меня приказ привезти его в Краков живым или мертвым!
          Снаружи раздались крики, и поляк побледнел.
          − Московиты! Предупреждал я вас, пан болван! Что ж...
          Одним прыжком он подскочил к царю и занес над ним саблю. Увы, сохранить самообладание Петру не удалось: он невольно зажмурился и втянул голову в плечи. Сердце стучало как бешеное, душу рвал холодный ужас. Все, конец!

***

          Василий растерянно смотрел на Пожарского. Жив! Князь стоял возле дымящегося палисада, отдавая приказы конникам.
          − Кузьма, скачи в лагерь, передай Молодцову, пущай перестанут метать. Город наш! Вы трое − с ним! Ты, Устин, сту...
          − Дмитрий Михалыч! − завопил Васька и рванулся к князю.
          Пожарский обернулся − на шишаке трещина, лицо в пыли, крови и копоти, а глаза сияют. Но тут же их свет померк, брови нахмурились.
          − Ты чаво тут?! Где царь?!
          Васька, на радостях забывший обо всем на свете, встал как вкопанный.
          − Да как же, Дмитрий Михалыч, − в растерянности забормотал он. − От тебя человек пришел, сказывал, ты, мол, к себе кличешь. Кольцо вот порукой дал.
          Страж поспешно выковырял из поясного мешочка перстень и протянул Пожарскому. Тот взглянул, поднял левую руку − на пальце красной звездочкой сверкнул рубин. Лицо его перекосилось.
          − Липа, − процедил он и заорал: − Лошадей! В лагерь!
          Два всадника тут же спешились, князь с Васькой вскочили на их коней и во весь опор помчались к царской ставке. Перемахнув через кучи битого кирпича в проломе, они оказались в ликующем войске, уже закончившем битву с крылатыми гусарами. Последние из них, израненные и ощипанные, спасаясь бегством, скакали на юг, туда, где не было русского лагеря. А за ними во весь опор неслись конники Сулешева.
          − За мно-ой! − что есть мочи заорал Пожарский. − К царю!
          Те, кто мог его слышать, устремились на восток, к шатрам. Праздновать победу было рано.
          Васька немилосердно лупил коня, изо всех сил подгоняя его. Скорее! Скорее! Сердце холодело, горло словно тисками сдавило. Петр Федорович! Господь милосердный, не дай случиться худому с Твоим посланцем!
          Вот уже и насыпь перед царским шатром, а на ней... Боже, трупы стрельцов! Тех самых, что он оставил в охрану!
          Пожарский и Василий подъехали к ставке одновременно. Спешились, Дмитрий Михайлович ринулся в шатер, а страж, кусая до крови губы, топтался среди десятков тел, наших и поляков. Что здесь произошло?! Ясно, что враг напал неожиданно...
          − Никого, − тихо сказал вышедший из ставки Пожарский. − Пусто.
          Услышав это, Васька упал на колени, поднял лицо к небу и отчаянно завыл:
          − Господи-и-и!!
          Князь, мельком осмотрев трупы, все понял. Между тем, к царскому шатру подбежали запыхавшиеся ратники.
          − В погоню! − скомандовал Пожарский. − Черкасского сюда, Троекурова, Сулешева! Немедля!
          Несколько человек бросились исполнять приказ, остальные заметались между шатрами. Василий встал и на подгибающихся ногах пошел куда глаза глядят. Споткнулся обо что-то, глянул − снова трупы. И здесь был бой, и здесь полегли наши, пытаясь спасти царя! А он − он в это время где-то ходил, выполняя лживое поручение. Охранник, твою мать! Не доглядел. Не уберег. Нет ему прощения!
          − Ва-ась, − раздался откуда-то слева тоненький голосок.
          Страж рывком обернулся − впереди, у чьей-то ставки, стоял в окружении иноземцев Петр и радостно улыбался. Васька ахнул. Бросился к нему, упал на колени, обнял его ножки и зарыдал.

***

          Той же ночью, лежа на мягкой походкой постели в своем шатре, Петр пытался привести мысли в порядок. План захвата царя теперь совершенно ясен. Кто-то из наших, то ли будучи подкупленным поляками, то ли действуя по своей инициативе, известил врага о времени штурма. Безусловно, все продумано заранее − иначе откуда бы взяться копии перстня? Да и атака крылатых гусар наверняка была отвлекающим маневром. Князь, сказал Самборский. Знать бы, какой. Даже здесь, на осаде, князей немало, а сколько их сидит в Москве? Останься Козлов жив, дознаться, кто его хозяин, было бы несложно, но неведомый злодей и это предусмотрел. Нда, враг хитер и опасен...
          Мысли его снова и снова возвращались к событиям минувшего дня. Пожалуй, самого опасного за всю его жизнь. Конечно, немного стыдно за холодный, липкий страх, который буквально парализовал его в тот момент, но с другой стороны − кто бы не испугался, когда на него замахиваются саблей?
          Снова и снова эта жуткая сцена вставала перед мысленным взором.
          ...Он сидел на походном троне, от ужаса втянув голову в плечи, и ожидал неминуемой кончины. Свистнула, рассекая воздух, сабля польского пана, а потом раздался лязг металла. И ругань.
          − Дьявол! Что вы себе позволяете, пан Маржерет?!
          Петр разлепил веки и с невероятным облегчением увидел, что французский клинок преградил путь сабле Самборского. Тот, сверкая глазами, двинулся на капитана.
          Маржерет, ловко отразив пару ударов, сделал резкий выпад, и поляк рухнул к ногам Петра. Француз наклонился, поднял юного царя на руки и обернулся к соотечественникам. Те переглянулись, помялись и, наконец, один из них коротко кивнул, одобряя действия капитана.
          − Быстрее, сир, − обратился Маржерет к Петру. − Здесь небезопасно. Я позабочусь о вас.
          Юный царь внимательно посмотрел на капитана: не врет ли? Не попытается ли похитить его, усыпив бдительность сладкими речами?
          Маржерет махнул своим людям, и те выбежали из шатра. Через несколько мгновений Петр услышал голос одного из французов:
          − Мы берем царя Московии под свою защиту, панове.
          Петр не сразу поверил в благие намерения соотечественников. Сомнения исчезли, когда они предложили ляхам забрать тяжелораненого пана Самборского и убираться. Те, прикинув, что их раз в десять меньше, вынуждены были согласиться.
          Маржерет спрятал юного царя в одном из пустых шатров и самолично охранял до прихода русских. Он вышел лишь однажды, а вернувшись, сказал:
          − Поздравляю вас со взятием Смоленска, сир. Похоже, ваши войска одержали сокрушительную победу.
          − Благодарю. Но скажите же, мессир Маржерет, что заставило вас передумать? Ведь вы служили польскому королю.
          − Вы, должно быть, считаете меня предателем, сир, − усмехнулся капитан. − Но нам не только было поручено доставить вас в Краков, но и обещано, что вы не пострадаете. Я не воюю с детьми. Когда пан Самборский закричал, что имеет приказ убить вас, я счел наш договор с королем расторгнутым. Но если ваше величество посчитает невозможным нанять меня после этого, я пойму и удалюсь во Францию.
          − Вы спасли мне жизнь, мессир капитан, − улыбнулся царь, − и я не собираюсь брать назад свое предложение.
          А потом... потом появились наши, и их радости при виде Петра не было предела. Глядя, как безмерно счастливы Пожарский, Васька, ратники, он прослезился от умиления и благодарности. За что они его так любят?
          Петр ворочался с боку на бок и улыбался, прислушиваясь к звукам пира, доносившимся из всех шатров. Пусть, пусть люди празднуют, они заслужили...




Глава 23

          − Ибо кто дает, тот получает, кто забывает себя, тот обретает, кто прощает, тому простится...
          Речитатив пономаря убаюкивал лучше всякой колыбельной. Петр стоял, держа свечу в руках, и почти дремал. Что за охота, в самом деле, проводить службы в такую рань? Неужели они не знают, что в шесть утра лучше всего спится?
          Он приоткрыл один глаз и оглядел сонные лица молящихся. Здесь, в полуразрушенном Никольском соборе Вязьмы, присутствовали и Пожарский, и Троекуров, и Васька, и только что приехавший Филимон. Оставив князя Черкасского обустраивать смоленский гарнизон, рать двинулась на восток, в столицу. Пожарский предпочел бы выступить на Новгород, пока армия на подъеме, но на Москву шло войско Заруцкого. Пришлось возвращаться.
          Как вообще получилось, что у атамана хватает сил угрожать им? Ведь в реальности почти все казаки перешли на сторону царя благодаря подаркам, щедро посылаемым из столицы... Петр украдкой почесал голову. Да, похоже, своим появлением и всем тем, что за этим последовало, он изменил историю, и теперь кое-что идет не так, как должно. Видимо, скаредный Шереметев не послал даров казакам, или их, ратовавших за Романова, не устроил трехлетний царь. Так или иначе, по донесениям, с Заруцким идут не меньше пяти тысяч человек. И если ничего не предпринять... Страшно и подумать.
          Несколько часов спустя он уже сидел в своих покоях − а в Вязьме царя разместили в бывших воеводских палатах − и беседовал с Пожарским. В углу пристроился за столом Филимон с пером в руке. Верный Васька, как всегда, сидел под дверью.
          Стоя на лавке у окна, столь узкого, что оно больше походило на бойницу, Петр задумчиво смотрел на Никольский собор. Облупившаяся, со сколами, краска стен, покореженная крыша, обрушившееся крылечко − печальное наследие польского завоевания. Позади храма высился деревянный частокол крепости.
          Царь прижался лбом к слюдяному витражу. Как же надоело смотреть на эту разруху! Эйфория от победы поутихла, и теперь ему нестерпимо хотелось домой, в Париж. Телевидение, интернет, социальные сети, автомобили, маркетинг казались здесь нереальными и даже смешными. Полно, да было ли все это? Вернее, будет ли?
          Стоявший за его спиной Пожарский тихо кашлянул. Петр, очнувшись от горестных мыслей, обернулся. Хватит мечтать, пора возвращаться к реальности... если это она.
          − Об чем ты сказывал-то, князь?
          − Чую, батюшка мой, француз-то предателем могет оказаться. Зазря, что ль, его ляхи заслали? Лазутчик он Жигимонтовский, государь. Не могу забыть, скок он нам кровушки попортил. Ведь и Тушинцу служил, и Гонсевского спас, когда того на Москве теснили.
          − Нет, Дмитрий Михалыч, он мне жизнь спас.
          − Так-то да, признаю − ныне вся Русь ему должна своим счастием.
          Филимон, который всего час назад услышал от Васьки историю о приключениях царя, горячо закивал.
          − И теперича будет у тебя во вспоможении, − продолжал Петр. − Надобно нам постоянное войско учинять.
          Он слез с лавки и уселся на нее, аккуратно сложив ручки на коленях. Дмитрий Михайлович посмотрел на него и с недоумением воскликнул:
          − Да почто ж, батюшка? Али наше худо? Вона как Смоленск с налету взяли.
          − Сам посуди, князь, сколько у нас по спискам, тысяч пятнадцать? А всамдель сколько было? Среди дворян да детей боярских чуть не половина нетчиков. Иные супротив положенного токмо треть боевых холопов выставляют. А казаки? Глянь, уходят, когда Бог на душу положит. Бражничают, крестьян грабят.
          Упрямо мотнув головой, Пожарский пробормотал:
          − Деньжищ-то сколько на постоянную рать надобно, где ж их взять-то?
          − А вот пущай те, что сами воевать не хотят, подать на армию платят. А коли уклоняться станут, отымем поместья. Довольно спорить, Дмитрий Михалыч, как на Москву воротимся, сбирай-ка своих людей, кликни Маржерета да вместе и порешите, как это учинить.
          − Как прикажешь, государь. Только надобно хотя б у француза дознаться, кто тот князь, для которого Козлов-то старался.
          − Спрашивал, не ведает он. И я ему верю. Будем сами искать.
          Пожарский нервно прошелся по комнате и мрачно сказал:
          − Жаль, Самборского не сыскали. Ума не приложу, как ляхи столь быстро его увезти сумели. Он бы нам мог мно-ого чего порассказать. Эх... На Троекурова я грешу, государь. Козлов евонным головой-то был.
          − А ты бы стал своего человека посылать, коли б предателем был? − усмехнулся Петр.
          Мысль о Троекурове возникала и у него, но как это проверить? Не вздергивать же его, в самом деле, на дыбу! Тьфу, дикость. Слава Богу, Петр все-таки современный человек, а не средневековый варвар. К тому же, от пыток только хуже будет: невиновный сознается, и тогда настоящему предателю настанет раздолье.
          − Сие и меня конфузит, уж больно просто, − Дмитрий Михайлович задумчиво посмотрел на стоявший в углу высокий подсвечник на тридцать свечей. Вдруг лицо его просветлело, глаза загорелись, и он воскликнул: − Так ты ж, батюшка, будущность ведаешь! Значится, должон видеть, кто супостат-то!
          Юный царь замер. Ничего себе! И как ему выкручиваться? Он закашлялся и поспешно ответил:
          − Я, князь, токмо человеческие деяния разумею. А диаволовы козни от меня сокрыты.
          − Да неужто?! Выходит, сам Антихрист злодеем управляет?
          Петр кивнул и задумался, теребя кушак нарядного кафтанчика. Если предателя не найти, он не остановится. Нет, так оставлять нельзя. Видно, не зря русские царскую охранку придумали. Сыск нужен, чтоб недовольных его правлением вылавливать, без этого никак.
          − Ты вот что, Дмитрий Михалыч... Прикажи, чтоб за Троекуровым пригляд был. Коли он Иуда, так, небось, как-то себя проявит. Приставь к нему человечка, пущай по пятам за ним ходит. И за всеми, с кем он беседовать станет, следите тоже. А как на Москву придем, велю Шереметеву, чтоб учинил приказ для сыску. Надобно нам службу особую, дабы прекратить заговоры, а то, гляжу, как со времен царя Бориса повелось, так и остановиться не могут.
          Маленький царь сидел на скамье под оконцем-бойницей и снизу вверх с усмешкой поглядывал на Пожарского. А князь в который уже раз подивился несоответствию детского тела и взрослого ума.
          − Службу так службу, как прикажешь, государь. Да только в стране такой развал, что многие и не скрываются. Вот хоть тот же Заруцкий − не таясь идет на Москву.
          − Об атамане у меня имеется мыслишка, − подмигнул Петр и повернулся к писарю. − Скажи-ка, Филимош, есть у нас на Москве какой-нибудь юродивый али пророк? Такой, чтоб его предсказаниям все верили?
          − Как не быть, батюшка Петр Федорыч, вестимо, есть. Старец Амвросий, об нем все ведают. Он и твое появление, государь, заранее увидел.
          − Неужто? Что ж, добро. Ну-ка, кликни мне Ваську.
          Через минуту страж уже стоял пред светлыми очами царя. Пожарский отошел в сторону, с любопытством глядя на них.
          − Слушайте меня, − Петр спрыгнул с лавки и приблизился к столу. − Возвращайтесь теперича в Москву. Ты, Филимон, ступай к старцу и скажи, что было у меня видение: Заруцкого с Маринкой и Воренком схватили, самого атамана на кол посадили, а мальца повесили. А он, бедолага, из-за малого веса от удушья-то не помер, а так и висел на морозе, пока не замерз.
          − Ох, батюшки, − ахнул писарь и тут же нахмурился. − И поделом ему, неча на царский престол облизываться!
          − Да разве ж он виноват?! Дитя он малое, несмышленое, за него все Маринка с Заруцким решают. Я ведаю, что так и будет, но чаю вмешаться да поменять их судьбу. Да только мне он не поверит, потому и надобно Амвросия уговорить.
          − Супостата уберечь от гибели хочешь? − не поверил Пожарский.
          − Не тревожься, князь. Ежели дело выгорит, государству будет прибыль, а коли нет, то и не жить атаману, − Петр снова обернулся к Филимону. − Ты это старцу-то все обскажи, да будь поубедительнее, уж больно нам надобно, чтобы Амвросий не усомнился. А когда поверит, передай, мол, царь велит ему навстречу атаману отправляться и все тому пересказать. А ты, Вась, бери отряд да поезжай с ним, будешь охранять старца от лихих людей.
          Филимон тщательно записывал все приказы, его перо тихо поскрипывало. Петр подошел к нему и задумался, постукивая атласным чеботом по половице. Хм... План, конечно, интересный, но если Заруцкий согласится на задуманную авантюру, что делать с Мариной и ее сыном? Не вешать же их, в самом деле. Брр, и подумать-то об этом страшно. Нет уж, увольте, мы не звери, чтоб убивать детей. Значит, придется выдумывать что-то другое, может, тайно передать мальчишку на воспитание в какую-нибудь семью, никто и знать не будет, что он претендент на престол. Да, пожалуй, это лучший выход.
          Скрип пера стих, и Петр очнулся. Поманив пальцем Василия, он начал:
          − Сопроводишь старца к Заруцкому, и скажешь атаману, дескать, ты мой тайный посланец. Так что пущай он всех из горницы выгонит и с тобой глаз на глаз глаголет. А предлагать ты ему станешь вот что...
          Все трое, открыв рты, слушали план юного царя. Когда он закончил, Пожарский в сомнении поскреб бороду.
          − Сумлеваюсь я, государь, что он согласится.
          − А вот поглядим, − подмигнул Петр и обернулся к Филимону с Василием: − С завтрева утра и поезжайте.
          Верный страж насупился: отходить даже на шаг от юного хозяина было боязно − случая на осаде хватило. Царь подошел к нему и подергал за полу кафтана.
          − Не тревожься, Вась, князь за мною присмотрит, покудова тебя не будет. Ты, главное, атамана уговори.
          − Ступай, Вась, ступай, − улыбнулся Пожарский. − Грудью закрою государя и от наших супостатов, и от ляховских, от свейских.
          Василий горестно вздохнул, поклонился и вышел. Князь мгновенно посерьезнел и повернулся к Петру:
          − А со свеями-то что делать станем, государь?
          Это был трудный вопрос. Петр прекрасно понимал, что шведский король умен и воинственен. Мало того, он прекрасный полководец или, по крайней мере, станет таковым через несколько лет. Недаром Наполеон считал его величайшим стратегом. Впрочем, это будет позже, во время Тридцатилетней войны, а сейчас, пока король молод, может, не так он и страшен? Конечно, армия у него мощная, а характер − решительный, но разве нельзя попробовать с ним побороться? Допустим, не силой, а хитростью?
          − А вот свеев так просто не возьмешь, − помедлив, сказал царь. − Особливо ежели они за стенами. Вот бы выманить их из города в какую-нибудь засаду, да пострелять из пушек, − Петр мечтательно закатил глаза.
          − Боюсь, государь, нам от сего добра-то не будет. Это ж их дробом придется расстреливать, значит, шагов на двести-триста подпускать придётся. Если дальше, то она бьет не сильней, чем снежинка на ветру. Как их так близко подманить, чтоб не заметили? Вот обычный бой и получится.
          Петр, выслушав это, вперил взгляд в стену и задумался. Пожарский и Филимон почтительно молчали.
          Та-ак, а если использовать шрапнель? Или ее еще не изобрели? Отличие там вроде небольшое, местным оружейникам вполне по силам будет. Главное, объяснить попонятнее.
          − А шары пустые в формах литейных осилим сделать?
          Князь кивнул, заинтересованно глядя на царя.
          − Вестимо, батюшка, а почто они тебе?
          − Дык слушай. Мы в них порох с дробом засыпем, и заткнем трубкой с медленным порохом, чтоб взрывалось на нужном расстоянии. Только пусть мастера такое железо сделают, чтоб выстрел из пушки выдерживало, а при взрыве на осколки разлеталось.
          Интерес в глазах Пожарского сменился удивленным восхищением. По всему было видно, что его план князю понравился.
          − Добро удумал, − выдохнул Дмитрий Михайлович. − Мы назовем его царским дробом.
          Петр удовлетворенно кивнул. Да, это он хорошо придумал. Но одной шрапнелью Густава не возьмешь. Нужно что-то ещё. Швед реформирует армию и прославится в годы тридцатилетней войны... Может сыграть на опережение? Вспомнить какое-нибудь хитрое построение или оружие? Что в те времена было? В памяти всплыли слова: "Артиллерия − бог войны". А может... может конную артиллерию? Она еще не скоро появится, но что мешает сделать это сейчас? Да, мобильность армии может дать хороший бонус!
          − Надобно нам, князь, чтоб пушечки наши полегче были да пошустрее. Тогда смогешь ты с ратью с места на место скоро переходить да появляться там, где ворог тебя увидать не чает.
          Петр наклонился к столу, на котором лежало несколько чистых свитков. Обмакнув перо в чернила, он поспешно принялся что-то чертить. Филимон встал и почтительно пододвинул свой стул.
          − Тележка, что ль, под пушки, государь? Такие у нас имеются.
          Пётр огорченно вздохнул, но тут же встрепенулся. Почему бы не воспользоваться помощью нынешних мастеров? Кто-кто, а пушкари на Руси знатные. Уже сейчас умудряются в пищалях нарезку делать, да что-то наподобие клинового затвора придумали... Куда до них европейцам. Нужно только немного подсказать им, и всё получится.
          − Тележка-то тележка, князь, да не простая. Собери-ка ты мастеров пушечных самых лучших, да обскажи им, что мне таковые учинить надобно. Будем к коням их цеплять. И пушкарей верхом усадим. Вот, гляди, − царь ткнул пальцем в рисунок, − эта ось должна быть из хорошего железа, чтоб не токмо дорогу выдерживала, но и выстрелов множество. Пущай умельцы поразмыслят, как учинить, чтоб с пушкой проще и быстрей в бою управляться можно было. Тут вот надобно что-то удумать, чтоб дуло поднимать. А здесь немного двигаться должно, дабы полегче наводилась.
          Князь Пожарский долго изучал картинку, время от времени искоса поглядывая на царя. Наконец кивнул и ответил:
          − Такое можно учинить. Спробуем.
          Воодушевившись, Петр продолжил:
          − Ты покамест полки создавай, князь, да учи их маршу да стрельбе. И чтоб не шатались туда-сюда, а токмо командиру свому подчинялись. На Москве за Сергием Радонежским вели для сего очистить поле. И пушкари пущай там свои пищали пробуют. А еще отряди в Новгород да по окрестностям лазутчиков, да накажи им с местными слиться, чтоб неразличимы были. Устроим свеям гибридную войну.
          − Какую, государь?! − в глазах Пожарского мелькнуло странное выражение, словно он заподозрил, что царь сошел с ума.
          − Ну-у... − смутился Петр, изобразил в воздухе рукой замысловатую фигуру и продолжил: − В общем, пущай лазутчики твои распускают слухи в новгородских землях, мол, свеи чают всех православных в свою веру еретическую насильно перекрестить. Пущай сказывают, что они из-за того несколько сел уже пожгли. Мужиков, дескать, которые обращаться не пожелали, на кол посажали, баб тоже умертвили, а перед тем еще снасильничали. А детишек малых живьем побросали каких в костер, а иных в реку.
          Увлекшись речью, Петр ходил туда-сюда, а князь завороженно следил за ним взглядом. Как же много идей у этого крохотного посланника! Филимон же и вовсе забыл записывать и замер с пером в руке, в священном трепете глядя на царя.
          − А купцам пущай сказывают, мол, король свейский зело поиздержался и мыслит подати наложить на всех заморских торговцев. И часть товаров изъять на прокорм свово войска. Наемников немецких, штук двадцать, что в полоне, отпустите, велите своим там сказывать, будто русский царь втридорога платит. Авось те, кто послабее, сумлеваться станут, надобно ль задарма кровь свою проливать. Да, и несколько отрядов ногайцев и казаков снаряди туды, пущай ворогов за бороденки подергают: крупные войска стороной обходят, а тех, что поменьше, аль от своих отбились, побивают. Надобно, чтоб свеи нос свой боялись из крепостей высунуть, большим-то войском по мелким делам особо не походишь, ни жратвы, ни фуража не напасешься.
          Краем глаза царь видел, как Пожарский сел за стол, вынул перо из застывшей руки Филимона и самолично начал записывать его указания. И ведь молчит, не возражает, значит, он, Петр, все правильно говорит. Приятно.
          Он замолчал. Князь, закончив писать, поднял на него удивленный взгляд.
          − Ужель ты сам все это измыслил, государь?!
          Важно кивнув, царь плюхнулся в небольшое кресло, которое всюду таскали за ним, и поджал под себя ноги.
          − Как думаешь, поможет нам это свеев одолеть?
          − Вестимо, поможет, батюшка. Ох, какие ж намеренья-то у тебя необычные. Хитрец ты, великий государь. Могет, и с ляхами чего-нить похожее учинить?
          − Воротынского надобно дождаться, − махнул рукой Петр. − Сам его наставлю, что Жигимонту сказывать.
          Еще из Смоленска он послал гонцов за Иваном Михайловичем и другими членами посольства, которым надлежало отбыть в Польшу и Швецию для переговоров о мире.
          − Могет, и прибыл он уже. Сведать, государь?
          − Ступай.
          Пожарский решительным шагом направился к двери, а Филимон, наконец очнувшийся, поспешно перекрестился и забормотал молитву.
          Сентябрьский день клонился к закату. В комнату тенью проскользнула девка с косой до пояса, поклонилась в пол и принялась зажигать свечи. Петр невольно залюбовался ее гибкостью и грацией.
          "Эх..."




Глава 24

          Голова у Пугала болела уже третий день кряду. А все из-за того, что в последнее время плохо спал ночами. Дурные предчувствия терзали его. Все чаще видел он во сне ту проклятую девицу, ее качающиеся пятки перед глазами, раздувшееся синее лицо с вывалившимся изо рта языком... Порой она оживала и грозила ему багровым пальцем: скоро, скоро придет возмездие! И если раньше Ермолай старался не обращать на это внимания, то теперь точно знал: она права.
          А все дело в том, что вчера в трактире Хортиц обмолвился − в городе объявился Роговец. Услышав это, Пугало чуть со стула не упал − как?! Ведь он убил супостата, сбросил тело в реку! Увы, его тогда спугнули, и он не успел проверить, действительно ли Николка мертв. Ан нет, оказалось, жив, подлюка! И пока они с боями шли к Москве, поганец отлеживался в Воронеже, а теперь вот догнал их здесь.
          Атаман с войском стоял в Одоеве, неподалеку от Тулы. Напав на город и разорив его, казаки, как обычно, заняли все жилье. Снова жители сбежали, оставив свои дома захватчикам, и снова те, кто в них не поместился, поставили шатры. Но теперь где-то, в одном из этих шатров, сидел Роговец, и Ермолай ломал голову, чем это может для него обернуться. Пожалуется атаману? Очень даже может быть. А вот что предпримет тот? На казака напасть − это тебе не местного зарубить. Вряд ли Иван Мартыныч такое оставит безнаказанным.
          Нда, похоже, тикать отсюда надо, пока не поздно. На Низ уходить. Но как же жалко сбегать, когда вот она, Москва-то со своими богатствами, под боком уже. Проклятый Николка!
          − Слышь, Ермолай.
          Пугало вздрогнул и поднял голову. Перед ним стоял Сенька Богомол, хорунжий его сотни, которая этой ночью охраняла ворота Одоева.
          − Чего тебе?
          − Послы царские к Иван Мартынычу прибыли, у северных ворот дожидаются. Кочма велел тебя кликнуть.
          Ермолай нахмурился, тряхнул лохматой головой и вышел из караульни.

          За воротами стояла крытая повозка, сопровождаемая небольшим конным отрядом. Пугало, тоже верхом, выехал к незваным гостям и гаркнул:
          − Чего надобно?!
          Вперед выдвинулся молодой парень. Факелы у ворот выхватили из темноты его растрепанные рыжие волосы, покрытое веснушками лицо...
          − К Ивану Мартынычу с царской грамотой. Открывай!
          − Еще чаво, больно атаману нужны ваши грамотки!
          − А вот мы у него и спросим, − усмехнулся рыжий.
          Никаких распоряжений на такой случай у Ермолая не было. Он нахмурился и протянул руку:
          − Ладно, давай сюда. Сам отвезу.
          Но посланец решительно покачал головой.
          − Мне государь приказал самому с Иваном Мартынычем переговорить. И вон ему − тоже, − он кивнул на повозку.
          Пугало подъехал к ней и наклонился к оконцу. Дверца открылась, и он увидел седобородого старика с лицом, испещренным морщинами. Ермолай, которому не раз приходилось видеть этого человека в Москве, с изумлением уставился на него.
          − Старец Амвросий?!
          Тот степенно кивнул. Сотник перевел взгляд на рыжего и задумался. Что может быть опасного в конопатом парне и блаженном старике? Да ничего! Только отряд отогнать надо.
          Минуты две все молчали, лишь треск факелов да ржание лошадей нарушали тишину осеннего вечера.
          − Окромя тебя и старче иных не пущу, − наконец изрек Ермолай, потирая ненавистный шрам. − Вели им, пущай отходят подальше от города, неча тут.
          − Добро, − кивнул парень и, вернувшись к отряду, принялся тихо давать указания.
          А Пугало, измученный сомнениями последних дней, наклонился к Амвросию.
          − Ты, старче, будущность ведаешь, − негромко сказал он, − так скажи, что нас всех ждет?
          Тот пристально посмотрел на него из-под косматых бровей и также тихо ответил:
          − Государству Московскому Богоданный венценосец зело поваден. И бысть нам, православным христианам, отныне в любви и соединении, и прежнего межусобства не чинить.
          − Ты, чай, атамана приехал уговаривать? И что, согласится он али как?
          − Ивашка-младенец, коего вы ныне царем величаете, и мать его, иже имеет дерзость царицею называться, падут смертью лютою. Так что негоже вам противиться, самое время податься под руку государеву. И ведаю: бысть посему.
          − Эй, я готов, веди.
          Ермолай обернулся: рядом с ним гарцевал рыжий. Еще раз внимательно оглядев гостя, сотник кивнул и дал знак открыть ворота. Они со скрипом распахнулись, и парень вслед за повозкой въехал в Одоев.
          − Сенька, проводи их к Иван Мартынычу! − крикнул Пугало, а сам долго смотрел им вслед, мучительно размышляя.

          От натопленной печи шел жар, лениво расползаясь по горнице. За накрытым столом сидели двое: Иван Заруцкий и Василий, посланец царя.
          Исподлобья поглядывая на гостя, атаман размышлял. Эх, сколько ж времени потеряно! По-хорошему, надо было по весне на Москву идти, пока еще мальца того на царство не венчали. Но сил тогда было мало, и Заруцкий не рискнул. Все надеялся на подмогу, все ждал. А теперь что? Баловень вовсе не пришел, люди Самойлова, утихомиренные дарами и обещаниями царя, перешли на его сторону. Да и в Ивановом войске начались шатания, ежедневно то один, то другой есаул сообщал о сбежавших. Города и селения Тульского уезда целовали крест московскому государю и поднимались против атамана. Надо бы торопиться с наступлением, да куда там: даже вместе с теми, кого привел Косой, войско Заруцкого едва насчитывало три с половиной тысячи человек. На небольшие городки сил пока хватало, но на Москву с этим не пойдешь. Оставалось одно − сидеть в Одоеве и ждать Васковского с его сотнями. Вот атаман и сидел. И ждал. И дождался: теперь напротив него сидел государев посланник.
          Заруцкий разлил по стопкам брагу и начал:
          − Ну, сказывай, чего там твои бояре удумали?
          − Не бояре, а сам царь, − возразил Василий.
          − Ага, вестимо, кто ж еще. Думаешь, я не ведаю, что ваш царь не больше нашего?
          − Государь у нас един, и, поелику он Божий посланец, так и в свои несовершенные лета мыслит получше нас с тобой.
          − Ох, чую, бояре хитрость задумали, − усмехнулся Заруцкий и, подняв стопку, примирительно добавил: − Ладно, с Богом.
          Выпив, Васька поудобнее устроился на лавке, прислонился к стене и сложил руки на груди.
          − Слушать-то будешь аль нет?
          Иван, хрустя соленым огурцом, кивнул.
          − Царь Петр Федорыч готов тебе и твоим людям прощение даровать. И даже боле: воеводою тебя сделать. Вот только воеводство свое ты должон сам отвоевать.
          − Это как же?
          − А вот так. Наказывает тебе великий государь отбить донскими и запорожскими силами у турок Азов и засесть там. А уж он тебя всемерно поддерживать станет, слать оружие, еду да питье. В общем, для казачков твоих довольствие. А возьмешь крепость − посадит царь тебя своею милостью воеводою на многие лета.
          Заруцкий расхохотался весело и заразительно, изо рта на дубовый стол выпал непрожеванный кусочек огурца.
          − Никак твой премудрый самодержец решил еще и с османами воевать?
          − А это не твоя печаль. Возьмешь Азов − будет тебе слава да богатство. Пойдешь на Москву − голову сложишь. Аль не слыхал, что старец Амвросий сказывал?
          − Да ты, небось, подкупом аль силой его сюда притащил.
          − Ты, Иван, людей совсем не разумеешь. Ужель не понял, что искренне он глаголал?
          Подперев буйную голову рукой, атаман задумался. Да, в словах Амвросия сомневаться не приходилось, он человек известный и врать не станет. А значит, и в самом деле Маринку ждет смерть на Москве. Бог бы с ней, с Маринкой, но вот Ивашка, сын, к тому же кандидат в цари и его, Заруцкого, пропуск в лучшую жизнь. Может, и в самом деле не стоит идти на Москву, а сделать, как наказывает царь? Азов... А что, неужели он крепость не возьмет? С его-то силами, да еще по дороге, пока доберется до Низу, сколько присоединится. И запорожцев можно позвать на помощь. Конечно, придется постараться − Азов казаки уже брали, но чтоб засесть там...
          − И что ж, ежели я отвечаю согласием? Как мне крепость оборонять, когда турецкий султан придет?
          − Год просидишь там, и опасность минет. Поверь, опосля османцам не до тебя станет.
          − Да, паря, доишь ты шибко, да молоко жидко. Неужто не боятся бояре, что я там другого государя посажу? − усмехнулся Иван.
          − А вот это не сбудется. Ежели даешь добро на Азов, то Маринку с сыном надобно выдать.
          − Что?! − Заруцкий вскочил, черные глаза загорелись грозно и страшно. − Да в уме ль ты, посланец?!
          Он схватился за саблю, но Василий продолжал сидеть, сложив руки на груди, лишь веснушки чуть вспыхнули на его круглом лице.
          − Погодь, Иван, не горячись. Головушкой своей покумекай. Князь Пожарский Смоленск взял да с войском на Москву воротился. С Польшей да Швецией со дня на день замиримся. Вся рать наша теперича супротив тебя встанет. Города да крепости уж государю новому присягнули. Нету у тебя надежи это все вспять оборотить. Тебе нынче одна дорога − на плаху, коли с царем-батюшкой не уговоришься.
          − Да я тебя на куски изрублю!
          − И что с того выгадаешь? Лишь опалу государеву. И кол, как старец Амвросий сказывает.
          Атаман, внимательно посмотрев на Ваську, вдруг рассмеялся.
          − А ты, погляжу, совсем бесстрашный. Любо! А то давай ко мне, есаулом поставлю.
          Василий закатил глаза и обреченно махнул рукой: дескать, что с дураком разговаривать. А Заруцкий вернулся на свое место, разлил еще по чарке, махом опрокинул свою и задумался.
          Да, хитер, конечно, царь, хочет опасного врага подальше от Москвы отослать, а заодно от соперника избавиться. Ан нет, государь премудрый, не выйдет. У нас тут свой венценосец имеется, не хуже тебя. И мы его тебе не выдадим!
          Он поднял на собеседника мутный взгляд и рявкнул:
          − Ступай отсель! Понеже ты посол да при старце, худого тебе не сделаю, и на том Бога благодари.
          Но Василий, неторопливо осушив свою чарку, упрямо покачал головой.
          − Государь велел мне три дня тута оставаться. Мол, тебе, чтоб поразмыслить, время надобно.
          − Ну уж нет, − снова разгорячился атаман. − Я здесь хозяин, а про твово Петьку и ведать не хочу. В ночь не погоню, а на рассвете чтоб духу твоего в крепости не было! И боярам передай, что я Ивану Дмитричу вовек не изменю!




Глава 25

           Конечно, Василий никуда не уехал. Полночи он просидел в кабаке, пытаясь сообразить, как уговорить Заруцкого. Государь, посланец Божий, доверил ему дело важное, а он назад с пустыми руками вернется? Вот уж нет!
          Однако в голову ничего не шло. И так, и эдак вертел Васька, но ничего не придумал. Мрачный и злой, он к полуночи вернулся на постоялый двор и, решив, что утро вечера мудренее, завалился спать.
          На рассвете следующего дня Василий уже стоял на заутрене в приделе святых мучеников Фрола и Лавра Сергиевской церкви. Раз сам ничего придумать не смог, авось Бог поможет. Он опустился на колени и принялся истово молиться за успех своего дела, за здоровье маленького царя и за упокой души любимой Настены.
          Едва закончилась служба, как кто-то тронул его за плечо. Обернувшись, Васька увидел казака, тот кивнул на дверь и поманил его за собой.
          "От атамана, гнать из крепости будут".
          Но ошибся. Когда они вышли на улицу, незнакомец прошептал:
          -Отойдем-ка, покудова никто не услышал.
          Один за другим они пошли вокруг церкви. Василий держался настороженно и украдкой поглядывал по сторонам, пытаясь угадать, что его ждет. Но никого, казалось, тут не было, лишь вдалеке спешил какой-то инок да баба в криво повязанном платке мела двор.
          Наконец незнакомец остановился под высоким дубом, тихо шелестевшим немногими бурыми листьями. Васька подошел и вопросительно уставился на казака.
          -Ты, что ль, от государя будешь? -нетерпеливо спросил тот.
          -Ну, я.
          -Я Николка Роговец. Хочу тебе жалобу дать, поелику тут на правду надежи нет.
          -Что ж, сказывай, -кивнул Васька.
          -Есть тут у нас сотник, Ермолка Пугало, со шрамом на роже. А шрам этот с того, что в разрушные годы он снасильничал девку, а та ему черепком по морде-то и вдарила. И так-то худо, а она опосля еще и удавилась.
          Василий замер, сердце глухо стукнуло и, казалось, остановилось. Он сглотнул подступивший к горлу комок и хрипло спросил:
          -Где это учинилось?
          -В Ярославском уезде, -жарко зашептал Роговец, -мы там с ополчением стояли, аккурат на святого Матфея. Зашли втроем в избу к ней, пожрать попросили. Мы-то с приятелем опосля ушли, а Пугало остался. Потом сказывал нам во хмелю, мол, сначильничал ее да заснул, а она прям возле него на ленте своей и удавилася. Проснулся, дескать, утрась, а пред очами ноги босые качаются. Девка-то больно хорошая, жаль ее.
          Ни один мускул не дрогнул на лице Василия, хотя в душе бушевала такая буря, что он едва стоял на ногах. Сквозь шум в ушах он услышал собственный голос:
          -Как звали девицу?
          -Настасья, кажись.
          Прислонившись к мокрому стволу, верный страж государев помолчал, восстанавливая дыхание.
          -А чего ж раньше не донес?
          Николка пожал плечами.
          -Да как-то недосуг было, разбросала нас судьбинушка, думал, сгинул Ермолка в войне-то. Ан нет, на Успенье в Воронеже свиделись, и он на меня с ножом кинулся, дабы я про него не растрепал, да в реку сбросил. Вон, гля, плечо-то доселе замотано. Слава Богу, промахнулся -в грудь, стервец, метился.
          -Понятно, -кивнул Василий. -Ладно, ступай с Богом. Сыщу я то Пугало.
          -Верно, сыщешь? Ты не думай, я никого не боюсь, но все ж как-то... беспокойно.
          Васька со злостью посмотрел на Роговца: доносчиков он не жаловал. Да и как знать, может, в смерти Настены этот казачок тоже виноват. Затылок вдруг заломило так, что на глазах невольно выступили слезы. Превозмогая боль, государев посланник кивнул:
          -Не сумлевайся.

          Всю ночь Пугало просидел на колченогом стуле в караульне, прикидывая, как ему поступить. Вставал, жадно пил, зачерпнув ковшом из кадушки студеную воду, и снова садился. Как оказалось, что за одно преступление его ищут на Москве, а за другое - здесь? Смерти он не боялся, но хотелось еще пожить. И потому напряженно думал, как выкрутиться. Ну вот что, что ему делать?! Бежать на юг? Или остаться и ждать, когда Роговец на него пожалуется? Но тут, он чувствовал, уже земля горит под ногами. Даже если Иван Мартынович не покарает, Николка может других подговорить. Или того хуже -перейдет Заруцкий, как предсказывал старец, под руку государеву, и что тогда? Люди Пожарского его, Ермолая, рано или поздно отыщут, к бабке не ходи. От них ни один атаман защитить не сможет. Князь высоко сидит, выше него только царь. Но у того свои заботы, с чего бы ему за всякую казачью голытьбу вступаться.
          Если только не... Да! Верно! Нужно показать себя перед государем, совершить что-то такое, чтоб он благодарен был или даже по гроб жизни обязан, а о девке б и не вспомнил. И, если что, и от Пожарского захотел бы защитить.
          Ага, легко сказать, но это ж надо сначала придумать, а потом суметь исполнить. И доказательствами не забыть запастись, а то чужую славу всяк присвоить горазд.
          И посреди ночи ему в голову пришло простое решение. Ермолай даже рассмеялся -да, вот оно, то, что спасет его! Едва сдав караул и наплевав на заутреню, он вернулся в свою избу и заснул блаженным сном. Впервые за последние дни голова совсем не болела.
          Проснувшись ближе к полудню, он сразу же направился к палатам Заруцкого, позади которых располагался двор, обнесенный деревянным частоколом. Пугало обошел терем и заметил неподалеку брошенную подводу. Он примостился под ней и стал наблюдать сквозь дыру в заборе. На улице было пусто, и его никто не заметил.
          Ждать пришлось недолго. Через полчаса во дворе под яблонями появилась Марина, ведя за руку маленького Ивашку. Под покровительством Заруцкого она никого не боялась, гуляла без опаски, и Ермолай об этом знал. Отодвинув прогнившую доску, он протиснулся во двор и спрятался за стволом ближайшего дерева.
          -Када ми подем в Моськву? -услышал он голос малыша.
          -Вскорости, миленький мой, совсем вскорости, -ласково ответила Марина.
          "Надо же, -удивился Пугало, -словно бы иной человек. Ни холодности, ни гонора".
          Голоса приближались, Ермолай осторожно выглянул. Мальчик с матерью остановились в паре саженей от него, женщина вытащила полотняный платочек и наклонилась к сыну.
          -Ну-кась... Чегой-то ты такой чумазый?
          Словно тигр, Пугало выпрыгнул из своего убежища и с налету воткнул саблю в живот Марины. Слабо охнув, она осела на землю, в остановившемся взгляде застыло удивление. Глаза ребенка округлились от ужаса, он попытался закричать, но Ермолай успел зажать ему рот ладонью. Клинок со свистом рассек воздух, и малыш тихо повалился на пожухшие листья, ковром устилавшие двор. Под ним медленно растекалась липкая красная лужа.
          Пугало перевел дыхание и огляделся -никого. Теперь нужно запастись доказательствами, чтоб государевы люди не усомнились, кто избавил царя от соперника на престол. Нагнувшись над телами, Ермолай бегло их осмотрел и заметил, как на мизинце мальчика блеснул крошечный перстенек. То, что надо! Он вырвал из мертвой руки Марины платок, одним движением ножа отсек пальчик, завернул его в полотно и сунул за пазуху.
          Ну, все, дело сделано! Теперь надо найти царева посланника.
          "Это ж в каком почете у государя я теперича буду! Небось, еще и наградит знатно!"
          Воровато осмотревшись, Пугало перекрестился и метнулся к дыре в заборе.

          На втором этаже постоялого двора Василий мерил комнату нервными шагами, уговаривая себя успокоиться. Деревянные половицы жалобно поскрипывали.
          Он знает виновника смерти Настены, и это главное. Безусловно, это тот самый сотник со шрамом, что пропустил их со старцем вчера в Одоев. Он, Васька, видел его, стоял с ним лицом к лицу -и не знал! Не знал! Не знал! И не убил!
          Ладно, что ж теперь волосы-то на голове рвать. Нужно сообразить, как его найти. Можно сходить туда, вдруг негодяй все еще там? Или еще проще -отправиться к Заруцкому и спросить, кто вчера охранял ворота. Только ответит ли? К тому же, атаман требует, чтоб он срочно убирался из города, наверняка скоро пришлет своих людей...
          Словно в ответ на его мысли, дубовая дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ввалились казаки. Ничего не сказав, двое схватили Ваську под руки, третий, видимо, главный, вытащил из-за его пояса саблю и скомандовал:
          -Пшел!
          "Буйно они гостей выпроваживают", -усмехнулся про себя растерявшийся Василий.
          Но поволокли его почему-то не к воротам, а к дому атамана. Втащили вверх по высокой лестнице, втолкнули в горницу и бросили на пол, к ногам Заруцкого. Старший отдал Ивану Васькину саблю, и тот бросил ее на стол, прямо среди плошек и сосудов. Один из них с грохотом упал на пол и разлетелся на мелкие кусочки.
          Василий, оказавшийся на коленях, снизу вверх вопросительно взглянул на атамана. Вид у того был страшен: всклокоченные волосы, горящие лютой ненавистью глаза, раздувающиеся ноздри, перекошенное лицо.
          -Во-он! -завопил Заруцкий, и казаков как ветром сдуло.
          Иван подошел к пленнику, ухватил за ворот кафтана и рывком поставил на ноги.
          -Ну, сказывай! -потребовал он, еле сдерживая ярость.
          Васька растерялся еще больше.
          -Об чем?
          Атаман размахнулся и со всей силы ударил его кулаком по лицу. Василий с размаху влетел спиной в буфет и упал, на голову ему посыпалась глиняная посуда.
          -Да ты что, ополоумел? -гневно завопил он, сидя на полу и размазывая по лицу хлынувшую из носа кровь.
          -Сказывай, говорю, как Маринку с дитем убивал, сволочь! Я тебя на куски изрублю, паскуда, каждый палец поотрезаю!
          Глаза у Васьки полезли на лоб -вот так новость!
          -Не трогал я твою Маринку, -начал было он, но тут же получил сапогом в живот и задохнулся.
          -Не трогал? -зашипел Заруцкий. -Ты давеча прибыл, а сегодня они оба умертвлены! И ты еще станешь лукавить?!
          -Да возле моего постоялого двора твоя стража стоит, думаешь, я не ведаю?! Нешто они не видали, что я токмо на заутреню да обратно?!
          Но атаман ничего не желал слушать. Глаза его сверкали злобой, и Василий понял, что жить ему осталось недолго.
          "Нет, не могу я помереть, не отомстив Настениному обидчику! " -в отчаянии подумал он и закричал:
          -Ладно, ладно. Хошь изрубить меня -изруби. Но прежде дозволь последнее желание, коли я приговоренный.
          -А, так ты сознаешься, стервец?! -взвыл Заруцкий и снова двинулся на Василия.
          -Ни в чем я не сознаюсь. Все одно зарубишь, тебе ж ведать не надобно, кто всамдель виноват. Вот -есть государев человек, ворог -значится, он и убивец.
          -Лжешь! Мне царева посланника казнить не с руки! -заорал атаман и вдруг горько усмехнулся: -Эх, Васька, Васька... Я ж тебя как дорогого гостя принимал, стол с тобой делил, а ты...
          Василий с трудом встал, вытер окровавленные руки о кафтан.
          -Негораздок ты, Иван. Сказываю ж, не трогал я Маринку с дитем! Я и не видал их даже.
          Заруцкий вдруг притих, словно из него воздух выпустили, и в бессилии повалился на лавку.
          -Ладно, -голос его звучал теперь глухо и устало, -сказывай свое желание.
          -Хочу напоследок глаз на глаз повидаться с подручным твоим, Ермолаем Пугалом.
          -На кой ляд он тебе?
          -Дело у меня до него.
          Атаман почесал вихрастую голову и ответил:
          -Глаз на глаз не дам, мало ль чего ты удумал. А сюда, так и быть, приведут. Дозволяю. Эй, кто там есть?
          Велев вбежавшим казакам разыскать Пугало, Иван прислонился к стене и закрыл глаза. Злость улетучилась, и его накрыло отчаянное ощущение потери.
          Оба молчали. Васька искоса поглядывал на лежащую на столе саблю, но между ним и ею сидел Заруцкий. Что ж, придется обходиться без оружия, он эту гниду, что Настену сгубила, и голыми руками придушит.
          Для обоих время тянулось нестерпимо долго. Наконец послышались тяжелые шаги, и в горницу шагнул Ермолай.
          -Еле сыскали, -усмехнулся сопровождавший его казак и вышел.
          Иван открыл глаза и неторопливо сказал:
          -Заходь, сотник. Дверь притвори.
          -Здорово, атаман.
          Василий смотрел на врага, а в душе его поднималась буря. Увидел шрам на щеке Пугала... и потерял голову.
          "Настена, моя Настена, как же ты билась, чтоб не даться этому паскуднику! Но куда ж тебе одолеть такого борова. Ну ниче, я его за тебя... "
          Он вскочил и со звериным ревом бросился на Ермолая, намертво вцепился ему в горло. Тот захрипел, стараясь оторвать от себя Васькины руки.
          -Ты, сволочь, ты мою Настену снасильничал! Подыхай, стервец!
          Они отчаянно боролись, Василий пытался задушить противника, а Пугало изворачивался и трясся, силясь освободиться. Заруцкий ошалело смотрел на них и вдруг увидел, как из-под кафтана Ермолая выпала окровавленная полотняная тряпка, в которую явно было что-то завернуто. У атамана потемнело в глазах: он узнал платок Марины. Одним прыжком он оказался рядом, оторвал Ваську от сотника и отбросил на лавку. Потом нагнулся, рывком развернул полотно... и глаза его полезли на лоб.
          -Так это ты, паскуда?! -взревел Заруцкий страшным голосом. -Сынка мово загубил!
          Пугало побелел, как снег, а Василий потряс головой, пытаясь прийти в себя, и потянулся через стол к своему оружию.
          -Постой, атаман... -забормотал Ермолай, -это ж не то... Я ж не...
          Две сабли, Ивана и Василия, опустились на голову сотника одновременно.


Оценка: 7.08*142  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  В.Казначеев "Искин. Игрушка" (Киберпанк) | | Д.Гримм "Ареал X" (Антиутопия) | | Д.Сугралинов "Дисгардиум. Угроза А-класса" (ЛитРПГ) | | В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа" (Боевик) | | A.Opsokopolos "В ярости (в шоке-2)" (ЛитРПГ) | | Д.Хант "Вивьен. Тень дракона" (Любовное фэнтези) | | Кин "Новый мир 2. Испытание Башни!" (Боевое фэнтези) | | Т.Сергей "Холодная Шутка" (Научная фантастика) | | B.Janny "Дорога мёртвых" (Постапокалипсис) | | А.Крайн "Стальные люди. Отравленная пешка" (Научная фантастика) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"