# Казачий край.

Василий Иванович Сахаров

Гражданская война в России. Белые. Красные. Зеленые. Анархисты. У каждого была своя правда. Кто победил, известно. А что, если бы сложился и устоял Доно-Кавказский Союз? Этот вопрос я задавал себе несколько раз и в этой книге попытался на него ответить.

Сахаров Василий.

Казачий край.

Тифлис. Октябрь 1917 года.


Я лежал в одноместной офицерской палате военного госпиталя в городе Тифлис. Делать было совершенно нечего, до обхода врача еще целый час, и мне снова вспоминался мой первый бой, который врезался в память, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Это произошло давно, в далеком 1914-м году, а помню все так, словно это случилось только вчера. Мысли унеслись далеко в прошлое, и на меня снова повеяло жаром раскаленных гор русско-турецкой границы...

- Господа "кавкаи"! Турки объявили войну России и нашему отряду приказано немедленно выступать на Баязет. С нами Бог!

Командир полка полковник Мигузов, крупный и широкоплечий брюнет, настоящий богатырь, снял свою высокую черную папаху и размашисто перекрестился. После чего все наши полковые офицеры, в тот день, собравшиеся в душной штабной палатке, последовали примеру командира.

Как же я тогда переживал. Нет, не боялся, но волнение было сильнейшим. Так ведут себя чистокровные кони перед скачкой. Они готовы. Им не терпится начать свой бег. И вот, наконец-то, дается команда начать движение. Это моя первая война, скоро бой, и сбудется то, ради чего и выбрана военная карьера. Я встану на защиту своей страны, Родины, Святой Руси, и буду делать то же самое, что и многие поколения моих предков до меня. Мы победим! Что нам турок, стародавний противник? Так, мелюзга. Наша армия размажет вражеских аскеров и диких курдов по всем окрестным горкам, и до самого Царьграда-Стамбула дойдет. В чем-чем, а в этом я не сомневался.

Прерывая мои размышления, рядом остановился командир нашей первой сотни, подъесаул Алферов, поджарый и вечно настороженный казак, который окинул меня оценивающим взглядом, чему-то сам себе ухмыльнулся, и спросил:

- Как настроение Костя?

- Боевое! - без раздумий, выпалил я и вытянулся по стойке "смирно".

- Молодца, Черноморец!

Алферов ободряюще хлопнул меня по левому плечу, и направился на выход, строить сотню и извещать рядовых казаков о начале войны.

В тот момент я был горд собой, поскольку меня впервые похвалил и одобрил сотник. И учитывая то обстоятельство, что в полку я служил уже полгода, это дорогого стоило. Впрочем, перехожу непосредственно к боевым действиям.

Вскоре был получен боевой приказ о движении полков, и наша Закаспийская отдельная казачья бригада направилась к русско-турецкой границе. Впереди шел наш 1-й Кавказский наместника Екатеринославского генерал-фельдмаршала князя Потемкина-Таврического казачий полк, если по простому, то "кавкаи". За нами вслед 1-й Таманский имени атамана Безкровного полк, без одной своей сотни, посланной в разведку, и 4-я Кубанская казачья батарея. Наша бригада была сильна, и не хватало только Туркменского конного дивизиона из текинцев, который остался на нашем прежнем месте дислокации в Туркестане.

По извилистой дороге казаки продвигались вперед. Ночь. К рассвету мы должны были подойти к границе, а там враг, и смертельная схватка, в которой я не должен оплошать и струсить. Перед самым рассветом, впереди и справа от колонны мы услышали выстрелы. Видимо, разведка таманцев вступила в бой.

Развиднелось, и к голове полка, прямо к Мигузову, подскакал один из разведчиков-таманцев. Конь казака был ранен, да и сам он с трудом держался в седле. Не знаю, может быть, казак тоже ранение имел, а возможно, он был истомлен боем и дорогой.

- Младший урядник Краснобай, - представляется посыльный полковнику. - Разъезд хорунжего Семеняки вступил в бой с турками. Офицер ранен, но не отступает, и просит оказать ему поддержку.

Мигузов поворачивается вправо и обращается к командиру 4-й сотни:

- Калугин, атакуй Гюрджи-Булах! Выручай Семеняку!

- Есть! - отвечает есаул.

Поворот головы влево, к нашему сотнику, и новый приказ:

- Алферов, впереди по дороге персидское село Базыргян. Взять его!

- Есть! - откликнулся наш сотник и уже через минуту, широким наметом мы понеслись по дороге на Базыргян.

В ушах свистел ветер. Моя кобылица Ксана мчалась впереди общего строя, и вскоре я увидел перед собой горный хребет, на который взбиралась узкая каменистая дорога. За перевалом должен был находиться аул Базыргян, но добраться к нему сразу нам не удалось. Мимо меня пронеслась первая вражеская пуля. Дорога плохая, лихой конной атаки не получилось, и сотник скомандовал:

- Спешиться!

Спрыгнув на каменистый грунт, я сдернул с плеча винтовку. Хоть и не положена она офицерам, но я еще в училище отменно стрелял, так что хороший стрелок в сотне не помеха.

- Чу-чу-чу! - закрутив повод, я уложил лошадь на бок, а сам спрятался за ее теплым и распаренным телом. Ствол винтовки опустился на седло и, прищурив левый глаз, я плотнее прижал приклад к плечу.

- Фью-ить! Фью-ить! - Словно разозленные шмели над головой пронеслись пули турецких пограничников, и пришло время дать им ответ. Я высматривал противника и, вскоре, заметил одного, который сидел за выпирающим из горы большим серым валуном. Вражеский солдат время от времени приподнимал над камнем свою голову, стрелял и снова прятался за это укрытие. Цель достойная, как раз для меня. И двинув затвор, я дослал патрон в патронник, прицелился и выстрелил. Действовал при этом, не задумываясь, точно так, как на родных кубанских и оренбургских полигонах инструктора учили.

Выстрел! Ствол подкидывает вверх, а по плечу бьет отдача. Мимо! Как так!? Черт! Прицельная планка не выставлена на нужную дистанцию. За волнениями боя, совсем про это забыл. Поэтому я быстро исправил свою оплошность и со второго выстрела снял турка, который словно мешок с овсом выпал из-за камня и метров двадцать, раскинув руки, катился по склону вниз. Выстрел! Выстрел! Выстрел! У меня закончилась обойма, и одновременно с этим турки отступили.

Наши лошади остались под присмотром коноводов, а мы вскарабкались наверх, заняли гребень горы, и оказались на высотке. Однако за нашим хребтом находился еще один, он хоть и пониже, и можно было бы продвинуться дальше, но к противнику подошло подкрепление, и сил нашей сотни хватало только на перестрелку. Эх! Не было у нас тогда пулеметов. По штату не полагались. Но зато, какие люди в строю стояли. Кадровые воины. Один к одному. Элита!

Тем временем Алферов послал к полковнику своего ординарца с запиской, и вскоре подошла полусотня под командованием хорунжего Елисеева. Казаки из третьей сотни легли в цепь рядом с нами по гребню горы, плотность огня усилилась, но турки все одно отступать не желали. Перестрелка затянулась до самого полудня, и просидели бы мы на этой вершине до вечера, если бы подъесаул Доморацкий не обошел противника слева, и лихим наскоком не сбил его с позиций.

Турки и несколько десятков курдов, которых можно было опознать по белым шароварам, бежали так, что только пятки сверкали. Мы заняли следующий хребет. За ним турецкий аул, в центре которого развевалось зеленое знамя на длинном шесте. Налево был виден длинный горный кряж, который вел к самому Баязету, крепости, где мои предки два раза в осаде сидели, а справа виднелся таинственный и величавый, одновременно грозный и прекрасный Большой Арарат.

Мы переглянулись с Федей Елисеевым, с которым вместе учились в Оренбургском казачьем училище и перемигнулись.

- Ну, как ты? - спросил Елисеев, и одернул полы своей строевой серой черкески, подвернутой за пояс.

- Нормально, - ответил я ему. Мы засмеялись, а вскоре спустились вниз, и заняли Базыргян, первый населенный пункт на вражеской земле.

С этого боя началась моя трехлетняя военная эпопея на Кавказском фронте, прервавшаяся только одним отпуском на Родину и пятимесячным пребыванием в военном госпитале. Сколько было битв и походов после Базыргяна? А сколько перевалов взято и дорог исхожено? Сейчас уже и не сосчитать, но то, что я помню, уже немало. Бои в Макинском ханстве, Алашкерт, Ван, поход в Месопотамию, Мелязгерт, Мерденекский перевал и Ольтское урочище, Ит и Эрзерум, Хасан-кала и Сарыкамыш. Везде я шел с нашей первой сотней 1-го Кавказского, а теперь родной полк где-то в далекой Финляндии, а я валяюсь на больничной койке, вспоминаю былое и размышляю о том, как бы поскорее вернуться домой.

Дернулась нога и, поморщившись, спиной я облокотился на спинку кровати, а моя ладонь прошлась по косому шраму, пересекающему левую половину головы, след от вражеской пули, память о последнем бое.

Так случились, что в начале апреля я случайно попался на глаза командиру нашей 5-й Кавказской казачьей дивизии генералу Томашевскому. И тот, не долго думая, вручил мне пакет и уже спустя час, с десятком казаков я ехал в отдельный партизанский отряд Лазаря Бичерахова, который находился в Персии. Задание было выполнено, и через две недели мы возвращались обратно в расположение своей дивизии, которую снимали с Кавказского фронта и отправляли вглубь России. Однако если к Бичерахову мой небольшой отряд добрался без потерь и столкновений с противником, то на обратном пути нас атаковали три десятка курдов. Мы отбились, но в самом конце стычки, по моей голове прошлась эта злосчастная пуля и еще одна засела в ноге. Вот так я получил свои первые ранения, и чуть было не погиб.

Как тогда выжил, до сих пор не понимаю. Но когда казаки везли меня в расположение наших частей, начинающих отход по всему фронту, мне привиделся абсолютно седой казак лет пятидесяти в простом потертом чекмене. Мне казалось, что я сижу посреди пустыни, вокруг никого и ничего, постоянно хочется пить, а голова окровавлена и каждое движение вызывает нестерпимую боль. Вдруг, рядом со мной возникает этот человек и, присев прямо на песок, заглядывает в мои глаза и спрашивает:

- Что внучок, и твой час пришел?

- Да, - отвечаю, я ему, хочу встать, а ноги не слушаются.

- Это ты зря. Тебе еще жить и жить.

- Как же жить, когда я умираю?

- Это ничего, сейчас я тебя подлечу, и смерть отступит, - старик кивает подбородком и проводит своей рукой по моей голове. После чего кровь перестает сочиться, а головная боль уходит.

- Как это? - удивляюсь я, и тоже провожу руками по голове, потом смотрю на ладони, а они совсем чистые.

- А вот так, - усмехается этот непонятный седой казак. - Я тебя спасаю, а за это ты должен продолжить службу на благо своего народа и, может быть, помочь ему из той кровавой каши, что сейчас заваривается, с меньшими потерями выбраться.

- Ну и шутник ты дедушка. Службу я продолжу, а вот насчет народа это ты загнул. Я далеко не герой, а ты говоришь про такое дело, которое только богатырям по плечу. Как народу помочь, когда тысячи лучших умов российских, политиков, генералов и ученых, не знают что делать? Да и сама революция такое дело, что никогда точно не определишь, кто прав, а кто виноват.

- Ты все поймешь, обещаю, и предназначение свое выполнишь, - этот старик улыбнулся мне доброй улыбкой, и добавил: - Ты просто живи по чести, и иди туда, куда тебя сердце зовет.

После этих слов седой казак исчез, а я очнулся в военном госпитале Тифлиса и узнал, что десять дней был без сознания. Врачи говорили, что шансов выжить у меня практически не было. Однако я не просто выжил, но и выздоровел, хоть и придется мне теперь всю оставшуюся жизнь волосы на одну сторону зачесывать. Кроме того, доктора утверждали, что меня должны были мучить постоянные головные боли, а я чувствовал себя вполне неплохо, и быстро шел на поправку. Правда, надо признать, с ногой, не все ладно было. Но это ничего, кости не задеты, а мясо нарастет.

Когда окончательно оклемался, я долго размышлял над странным происшествием и встрече с седым казаком. И в итоге, ради своего душевного спокойствия, решил, что меня посетила галлюцинация. Говорят, что при большой потере крови такое случается, так что ничего удивительного в этом нет, просто игра подсознания, временное помрачение рассудка и не более того...

Неожиданно, раньше положенного срока, в палату вошел Петр Петрович Евстафьев. Милый такой сухонький старичок с крепкими руками, лет за шестьдесят, хирург от бога и человек, который, как выяснилось, в свое время, будучи прикомандирован к действующему против хивинцев и бухарцев корпусу, еще дядю моего оперировал. Вид у Евстафьева был чрезвычайно серьезный, и он, присев рядом со мной, спросил:

- Ну-с, батенька, как вы себя сегодня чувствуете?

- Неплохо, - ответил я. - Передвигаюсь спокойно, голова не кружится, и нога не болит.

- Это замечательно, потому что пора бы вам покинуть наше заведение. Причем, чем быстрее вы это сделаете, тем для вас будет лучше.

- Что-то случилось, Петр Петрович?

- Да. В городе назревают беспорядки, солдаты начинают убивать офицеров, и относительный порядок сохраняется только в центре города и на вокзале. Однако уже завтра утром последняя крепкая воинская часть покинет Тифлис, и вот тогда-то мародерам будет раздолье. Поэтому, хоть и стоило бы вам еще недельку-другую под присмотром врачей побыть, уезжайте батенька, дома долечиваться станете.

- Я уеду, а как же вы?

- Ничего, врачей и медсестер не тронут. Офицеры госпиталь покинут, благо, их сейчас немного, всех тяжелых в Россию отправили, а рядовые чины за нас заступятся.

- Ну, удачи вам, - сказал я, вставая с кровати, и вынимая из-под подушки верный "браунинг".

- И вам всего хорошего, Константин Георгиевич. Дяде поклон, скажите, что помню его.

- Обязательно.

Евстафьев покинул палату, а я направился к сестре-хозяйке и получил свои вещи. После чего переоделся, взял в руки чемоданчик и отправился на выход. Здесь получил документы на выписку и прежде чем выйти на улицу и отправиться на вокзал, остановился перед большим зеркалом. Из него на меня посмотрел высокий, стройный и несколько истощенный брюнет двадцати пяти лет. Одет в темно-синюю черкеску с серебряными газырями, на поясе кинжал в позолоченных ножнах, на голове низкая черная папаха-кубанка с красным верхом, а на плечах погоны подъесаула. Это я, Константин Георгиевич Черноморец, потомственный казак Кавказского отдела Кубанского Войска, после лечения возвращаюсь домой.

За плечами три года войны и ранение, Георгиевский крест и наградное оружие. Вроде бы, все достойно, да вот только возвращаюсь я после войны, в которой наш народ проиграл. Для меня это хуже любых ран. Ну, ничего, глядишь, еще все образуется. Самое главное сейчас домой добраться, а это, учитывая, что повсюду мародеры из солдат и местного криминала, задача не простая. Впрочем, мне не впервой опасности в глаза смотреть. Так что прорвемся.

Севастополь. Ноябрь 1917 года.


Теплый осенний день, какие не редкость в Крыму. К причалам Графской пристани швартуются баркасы, катера, шлюпки и ялы, а в них сотни людей в тельняшках, черных бушлатах нараспашку, бескозырках и хромовых ботиночках. Это моряки Севастополя прибыли на 1-й Общечерноморский съезд. Массы людей самых разных возрастов и специальностей: мотористы, комендоры, торпедисты и кондукторы, рулевые и сигнальщики, кочегары и боцмана, с шумом и гамом, смеясь и перешучиваясь, радуясь возможности прогуляться по берегу, сходили на причал. И тут моряков встречала веселая праздничная толпа, гармонь и разухабистое "Яблочко" в исполнении крепкого светловолосого матроса лет двадцати в лихо сдвинутой набекрень бескозырке. Военные моряки усмехались и шли дальше, однако некоторые подходили ближе, и смотрели на матроса, которого многие из них знали.

Раскинув руки, на причале, вместе с симпатичной фигуристой брюнеткой лет восемнадцати, одетой в дорогую шелковую блузку, по кругу ходил любимец всей Северной стороны, старший рулевой с эсминца "Гаджибей" Васька Котов. Сегодня у него был праздник, день рождения и моряк, по жизни лихой и веселый человек, который с утра уже немного поддал, хотел выплеснуть свое доброе настроение на людей и поделиться радостью с такими же матросами, как и он сам. А тут как раз съезд, митинг и праздник, организованный "Центрофлотом", так отчего не повеселиться. И Котов вместе со своей подругой Наташкой Каманиной с улицы Малая Эскадренная и земляком из Рязани Андрюхой Ловчиным, который играл на гармошке, выдавал:

- Сине море не наполнить, оно очень глубоко, всех буржуев не накормишь, у них пузо велико.

Матросы, особенно те, у кого на бескозырках была надпись "Гаджибей", поддержали своего любимца одобрительными криками:

- Давай, брат! Жги!

- Так их! Крой царевых холуев и фабрикантов!

- Теперь свобода, все можно!

Видя одобрение родного экипажа, Васька весело смеялся, и продолжал:

- Дайте новеньку винтовку, вороного мне коня. Мы поедем бить буржуев и буржуйского царя!

Наталья, такая же веселая, как и Котов, раскрасневшаяся и немного хмельная от непривычного к себе внимания множества людей и алкоголя, поддержала его следующим куплетом:

- Эх, яблочко, сладко-кислое, буржуйские глаза, ненавистные!

И снова Котов:

- Не за веру, за царя, воевать охочие. За заводы, за поля, за крестьян с рабочими.

Людей в толпе становилось все больше и кое-кто, подобно Котову и Каманиной, собирался пуститься в пляс. Однако, прерывая веселье, появился средних лет седоватый матрос Драчук, большевик и один из организаторов съезда. Он положил тяжелую руку на меха гармони, остановил игру, и выкрикнул:

- Ша, братва! Все на съезд! Сбор в Морском Собрании! Сначала дело, гулянка потом!

Черная бушлатная толпа повалила от Графской пристани в город. Василий, Наталья и гармонист, сигнальщик с "Гаджибея", двинулась вслед за моряками. Вскоре они оказались в переполненном людьми здании Морского Собрания. Митинг только начинался, возле трибуны в углу актового зала, определяя очередность выступлений, суетились ответственные лица и представители разных партий, а матросы вокруг вели свои разговоры.

- Хватит, навоевались! - высказался стоящий рядом с Котовым невысокий парень, судя по бескозырке, из экипажа линкора "Александр Третий". - "Коробочка" хуже тюрьмы. Унтера, все как один, холуи господские. Офицеры-шкуры. Подъем. Отбой. Тревоги. Приборки постоянные. Надоело, домой пора! Теперь свобода! Сколь земли возьмешь, все твое!

- Да, кто же тебе даст, эту землю? - усмехнулся его сосед, такой же моряк, но не с линкора, а с тральщика "Феофания".

- Большевики дадут. Из Питера Алексей Мокроусов приехал, серьезный товарищ. У нас на "Александре" был и прокламации раздавал, а там сказано, что долой войну, бей эксплуататоров, фабрики - рабочим, землю - крестьянам. Все ясно и понятно.

- Бумага она, братишка, и не такие словеса стерпит.

- Не скажи, я думаю, что все серьезно. Поэтому за большевиков кричать стану.

- А кто у нас большевики?

- Драчук и Пожаров.

- А-а-а... - протянул матрос с тральщика, и произнес: - Драчука знаю, а Пожаров кто?

- Да ты что? Это же наш браток с Кронштадта. В Минной дивизии служил, коммунист.

- Да и хрен бы с ним, что коммунист. Все одно его не знаю.

Василий прислушивался к их разговору, и тут за рукав бушлата его подергала Наталья:

- Начинают.

Матрос повернулся к трибуне, и постарался вникнуть в то, что говорили выходящие к ней люди. Но понять их было мудрено, так как политикой Василий никогда особо не интересовался. Однако она занимала Наталью, отец которой несколько лет назад пострадал за свои революционные взгляды, был приговорен к тюрьме, а затем убит на пересылке блатными. Кстати сказать, с девушкой он познакомился на одном из митингов на Малаховом кургане, куда его притянул, ненавидящий офицерье и царские порядки Ловчин. Наташка ему приглянулась, и с тех пор, невольно, матрос стал посещать все массовые политические мероприятия. Благо, сейчас никто этому не мешал. Корабельные офицеры притихли, опытные унтера разбегались кто куда, а все решения на эсминце принимались революционным комитетом через голосование. А поскольку он являлся членом этого комитета, то сход на берег у него был круглосуточный.

В общем, свобода, про которую вокруг так много говорили, имелась. И свое будущее Васька Котов видел достаточно ясно и просто. Скоро окончится война с германцами и турками, начнется демобилизация, и он покинет опостылевший ему эсминец. В родную деревню, разумеется, не вернется, за три года службы он отвык от крестьянского труда. И в мечтах Котов видел, как станет матросом гражданского судна, купит домик на берегу, и заживут они с Наташкой счастливо и привольно. Правда, перед этим придется немного капиталистов и шкурников погонять. Но это ожидаемо, месяц-другой, как говорят Наташкины товарищи большевики, и все, амба, начнется новая жизнь.

- Ты слушаешь или нет? - толкнув Василия в бок, спросила подруга.

- Да-да. Конечно, - поддакнул Котов. После чего он прогнал прочь мечты о светлом будущем, и прислушался к речи своего ровесника, молодого матроса, который только что вышел на трибуну:

- Братья-черноморцы! Кто не знает, меня зовут Николай Пожаров. Я секретарь Севастопольского комитета партии большевиков, такой же военный моряк, как и вы, и прибыл к вам с Балтики. Вот предыдущие ораторы, правые эсеры и меньшевики, говорили, что насилие не приемлемо. Но не мы первые начали! Как и все здесь присутствующие моряки, большевики хотят мира. Всей душой его желают. Однако гидра контрреволюции не дремлет! Помещики, фабриканты, купцы, казачьи атаманы и золотопогонная сволочь собирают в кулак свои силы и мечтают о том, чтобы вновь посадить нам на шею царя-захребетника и всех его прихлебателей.

- Не слушайте этого болтуна! - выкрикнул из зала комиссар Черноморского флота эсер Бунаков-Фондаминский. - Большевиков к нам немцы в запломбированном вагоне прислали! А все для того, чтобы русский народ извести!

- Заткнись! Шкура! - Сразу несколько голосов оборвали комиссара, и тут же поддержали Пожарова: - Правильно говоришь братишка! Давай дальше! А кто будет мешать, того к стенке, как контрреволюционера!

- Благодарю! - Балтиец хлопнул раскрытой правой ладонью по груди, на миг замолчал, оглядел актовый зал, в котором раньше офицерики с дамочками балы гуляли, и продолжил: - Так вот, пока мы здесь в Севастополе сидим, в других местах контра голову поднимает. Все офицеры Балтийской морской дивизии, которая находилась на Дунае, перешли под команду полковника Дроздовского, ярого монархиста, готового ударить в спину революции. На Кубани самостийники свою Раду создают. Киев с немцами шашни крутит. На Дону атаман Каледин рабочих и крестьян сотнями расстреливает, а шахтеров из-под палки работать заставляет, словно они рабы.

- Сволочи! - донеслось из зала.

- К ногтю их!

- За все ответят!

Взмахом руки Пожаров остановил выкрики и повел свою речь дальше:

- Правильно, моряки. Не дадим своего брата рабочего и крестьянина в обиду. Поэтому на просьбу Ростовского Совета предлагаю выслать на Дон отряд наших революционных матросов и несколько военных кораблей с десантом. Один рывок, одно усилие и окончательная победа! Даешь!

Раззадоренная речами Пожарова толпа военных моряков поддержала балтийца. После чего с благосклонностью выслушала его сторонников, и постановила:

Первое, выслать на Дон, под командованием матроса Алексея Мокроусова, отряд из добровольцев, готовых биться за революцию и ее завоевания.

Второе, отправить в Ростов-на-Дону отряд кораблей в составе эсминцев "Гневный", "Капитан Сакен", тральщиков "Феофания" и "Роза", и двух сторожевых катеров с десантом на борту.

Третье, сместить с должности комиссара Черноморского флота эсера Бунакова-Фондаминского, а на его место назначить большевика Роменца.

Четвертое, в связи с тем, что большинство офицеров Черноморского флота противники вооруженной борьбы с контрреволюционным элементом, и потенциальные предатели, силами верных большевистскому правительству матросов, провести в Севастополе ряд превентивных арестов.

Это были основные решения, принятые на 1-ом Общечерноморском съезде военных моряков. Каждое из них имело далеко идущие последствия, и сказалось на судьбах многих людей, в том числе на Котове, Ловчине и Наталье, которые проголосовали за поддержку позиции большевиков. И на выходе из Морского Собрания, все так же вместе, рассудив, что, отчего бы и не прогуляться на Дон, они записались в 1-й Черноморский революционный отряд Алексея Мокроусова. Веселые, молодые и счастливые, с самыми радужными планами на жизнь, нацепив на грудь красные банты, они покидали здание Морского Собрания. На крыльце Ловчин растянул гармонь, и снова заиграл "Яблочко". А Котов, оглядев своих верных товарищей с "Гаджибея", которые были готовы вместе с ним идти в поход на Каледина, правой рукой обнял за плечо Наталью, и запел:

- Допорю штыком зимой, генеральский китель, и вернусь к весне домой, красный победитель.

Моряк посмотрел на Наталью, и та не промедлила:

- Эх, яблочко, да ты хрустальное, революция у нас социальная!

Таким был один из самых знаменательных дней в жизни Василия Степановича Котова, который уже на следующий день, вместе со своими друзьями получил винтовку, полсотни патронов и несколько гранат, а затем погрузился в эшелон, и поехал крушить контру. Правда, пока его путь лежал не на Дон, а в Белгород, через который, после расстрела генерала Духонина, к казакам прорывались ударные части Западного фронта. Но моряков, которым предоставили вдоволь провианта и спиртного, это только радовало, поскольку подраться с армейскими золотопогонниками, мечтающими вернуть царские порядки, им давно хотелось. И когда Котов смотрел в окно классного вагона, он раз за разом повторял слова товарища Пожарова: "Один рывок, одно усилие и окончательная победа! Даешь!"

Кубань. Ноябрь 1917 года.


Слышен равномерный перестук колес. Вагон покачивается и неспешно идет от Екатеринодара на станцию Тихорецкая, откуда до моей родной станицы Терновская, рукой подать. На душе тоскливо, тяжело и отчего-то беспокойно. Я встал с полки, оправил одежду и посмотрел в окно. Серый пейзаж поздней осени, степь с редкими деревьями и полями, которые покрыты первым снежком. Все как всегда. Это моя родина. Однако радости на сердце нет.

Три недели назад я покинул город Тифлис, в котором начинались массовые беспорядки и творились бесчинства дезертиров, огромными грязными ордами бежавших с Кавказского фронта на север. Рано или поздно, эта многотысячная масса обозленных на весь свет людей, докатится до российских просторов, и сомкнется там с другой такой же массой, пришедшей с запада. Что из всего этого выйдет, остается только догадываться, хотя и так понятно, что ничего хорошего не ожидается. Война с врагом внешним практически окончена, и теперь начинается борьба с врагами внутренними, так всегда бывает, когда государство терпит поражение. И мою душу терзают вопросы, которые сейчас, наверняка, помимо меня, задают себе тысячи других людей. Как так случилось, что одно из мощнейших государств мира распадается на части? Что это? Стечение обстоятельств? Божья кара? Закономерный исторический процесс или заговор европейских правителей?

Как правило, вопросы остаются без ответов, и передо мной одни лишь голые факты. Российская империя развалилась. Бездарный царь, хороший семьянин, но отвратительный политик, отрекся от своего престола. В столице у власти находится непонятно кто. В стране полнейший бардак. Государства практически нет, а граждане империи, в первую очередь русский народ, оказались разделены на множество групп и ячеек. Город ставит себя выше деревни, заводские не понимают селян, а тыл отделяется от фронтов, которые, так же как и страна, разваливаются. Где та самая интеллигенция, воспитанная на "души прекрасных порывах"? Где офицерство, дававшее клятву "служить и защищать"? Где органы власти? Нет, реальным делом не занят никто, все в растерянности, занимаются говорильней, а кто поактивней, тот ловит рыбку в мутной воде.

Сгинула империя, и теперь каждый сам за себя. Промышленник желает получения сверхприбылей, рабочий - участия в делах завода, на котором он работает, солдат намеревается вернуться домой живым, каторжник мечтает о воли, а политик жаждет власти. Десятки партий: эсеры, что правые, что левые, меньшевики и большевики, анархисты и кадеты, трудовики и аграрии, монархисты и националисты. Каждый мечтает взобраться на самый верх, на вершину властной пирамиды, и каждый знает, как обустроить Святую Русь, а когда политическая борьба ведется на территории многонационального государства, то это усугубляется еще и давней враждой народов. В общем, с той Россией, которую я всегда знал, любил и уважал, наверное, придется распрощаться, поскольку так, как было до отречения царя Николая Второго, уже не будет никогда.

В купе, весело переговариваясь, вошли мои попутчики, два подхорунжих из пластунской бригады генерала Букретова и есаул Савушкин из 82-й Донской особой сотни.

- Костя, посмотри! - Максим Савушкин взмахнул рукой, в которой была зажата газета.

- Что там? - присаживаясь к окну, спросил я.

Есаул расположился напротив и, заглянув в газету, сказал:

- Пока мы на Кавказе сидим, в стране такие события творятся, что сам черт ногу сломит. В Питере власть захватили какие-то большевики, а правительство теперь называется Совет Народных Комиссаров. Было восстание юнкеров, которые ожидали подхода Краснова, но оно закончилось неудачей. Юнкера захватили Госбанк, гостиницу "Астория" и телефонный узел, и на этом все. Потом большевики загнали их по казармам и училищам, пообещали распустить, если те сдадутся, а когда они сложили оружие, всех расстреляли. Представляешь, восемьсот мальчишек погибло.

- Представляю.

- Так мало того, - разошелся есаул, - Москва теперь тоже под ними.

- А что Краснов? - спросил я. - Почему не помог юнкерам?

- Его на Пулковских высотах встретили. С ним только семьсот казаков, которые воевать не хотят, а против десять тысяч Петроградского гарнизона, моряки и какие-то непонятные красногвардейцы.

- И все это в газете?

- Нет, - помотал Савушкин головой, - это мы у одного из телеграфистов узнали, а в газете Декреты о Мире и Земле.

Есаул передал мне газету, и глаза заскользили по строчкам. Итак, СНК - Совет Народных Комиссаров, Временное Рабочее и Крестьянское Правительство до созыва Учредительного Собрания. Состав: председатель - Ленин, нарком иностранных дел - Троцкий, нарком внутренних дел - Рыков, просвещения - Луначарский, труда - Шляпников, земледелия - Милютин, торговли и промышленности - Ногин, финансов - Скворцов-Степанов, по делам национальностей - Сталин. Хм! Ни одной знакомой фамилии. И только Ленин с Троцким мелькали где-то на страницах газет в связи с неудачным летним переворотом. Дальше, утвержден новый ВЦИК, постоянно действующий орган государственной власти.

Это не то. Я переворачиваю страницу и вчитываюсь в текст Декрета о Мире. Надо же, "мир без аннексий и контрибуций", и перемирие сроком на три месяца. Как же, разбежались вам немцы мир подписывать. Пока они сильней, о мире разговора не будет. Сейчас перед ними никого, Западный фронт развалился раньше нашего, Кавказского, и теперь хоть до самой Москвы иди, остановить германцев практически некому. Опять же союзники, сволочи еще те, сами себе на уме. Наверняка, рады радешеньки, что империя на ногах не устояла. Однако и жалеют, что Россия из войны выходит, ведь немцы могут свои освободившиеся силы с востока во Францию перебросить. С нашей стороны, тех, кто честно воевал, этот Декрет мерзость, поскольку нас лишают всего того, что произошло с людьми за эти три года войны. Бог с ней, с воинской славой, эта писулька предавала забвению смерть миллионов погибших в Великой войне и получается, что они гибли зазря, не за Веру и Отечество, а всего лишь за бывшего царя гражданина Романова.

Следующая страница, Декрет о Земле. Отмена частной собственности на землю и ее полная национализация государством, то есть большевиками, запрет на продажу, аренду или залог, и конфискация инвентаря. Примерно такая же программа была у левых эсеров, вот только те хотя бы предлагали выкупить землю, а эти, раз, все наше. В итоге, поддерживается община, но никак не частник. Да, дела творятся небывалые и немыслимые, и если эти Декреты начнут претворяться в жизнь, то кровавой бани не избежать.

Вернув газету Савушкину, я задумался, а тот, спустя минуту, спросил:

- Что на это скажешь, Костя?

- Гражданская война будет, Семен.

- Она уже идет, - есаул свернул газету вчетверо и спрятал ее в карман своей строевой шинели, на которой все еще красовались старорежимные золотые погоны.

По проходу нашего купейного вагона прошелся проводник и до нас донесся его зычный бас:

- Тихорецкая! Тихорецкая!

Посмотрев на Савушкина и пластунов, я сказал:

- Вот и моя станция. Будем прощаться, казаки.

- Возьми, - быстро нацарапав химическим карандашом в блокноте свой адрес, есаул протянул мне лист бумаги. - Думаю, что еще встретимся.

- Обязательно встретимся, - забрав листок, я накинул на себя бекешу, взял чемодан, пожал пластунам и есаулу руки, и направился на выход.

Жаль, встретиться с есаулом нам более не довелось. На границе Кубани и Дона, на станции Кущевская, его золотые погоны приметили солдатики из революционеров, которые стояли там для того, чтобы не пропускать к генералу Каледину офицеров, идущих на его призыв. Они бросились на погоны есаула Савушкина, как стая охотничьих собак на зайца, и через десять минут жизнь бравого донца, прошедшего не через одну жестокую схватку, закончилась у стенки железнодорожного пакгауза...

Я вышел на перрон и сразу обратил внимание на то, как сильно и резко изменилась знакомая мне с детства узловая железнодорожная станция. Обветшавшие здания. Раскрошившийся грязный перрон. Выбитые двери вокзала. И куда ни посмотри, никто не работает. Местные машинисты стоят, и флегматично сплевывают себе под ноги семечки, а рядом с ними группки грязных и давно небритых солдатиков в серых шинелях без погон, словно крысы шныряют.

Ладно бы только это, такая обстановка сейчас на каждой станции. Но вот мимо меня проходит человек, по лицу видно, что бывший офицер. Он испуганно таращится на мои подъесаульские погоны, от греха подальше, отворачивает в сторону и скорым шагом удаляется прочь. И только казаки, прогуливающиеся неподалеку, уважительно кивают, а кое-кто и воинское приветствие отдать не ленится, видно, что осталось в них еще что-то от старого воинского уклада.

- Костя, ты ли это!? - ко мне кидается молодой и чрезвычайно крепкий чубатый паренек лет шестнадцати.

- Мишка? - я вглядываюсь в лицо парня и с трудом узнаю своего младшего двоюродного брата, которого не видел уже два года. - Ну, здоровяк! Вот это вымахал! - удивляюсь я ему, и мы крепко обнимаемся.

- А то, не все вам с братьями геройствовать, - он кивает на мой Георгий, выглядывающий из-под бекеши, и наградное оружие, - мне тоже славы воинской хочется, и приходится расти, чтобы вас догнать.

- Какая там слава, брат, - сейчас мне неприятна тема войны и я спрашиваю его: - Ты то, как здесь оказался?

Он наклоняется ко мне ближе и понижает голос до шепота:

- Батя меня с Митрохой на вокзал послал, у дезертиров оружия прикупить. Говорит, времена ныне смутные, нужен пулемет. Так что, брат, не в обиду, иди за вокзал, и там нас подожди. Мы с Митрохой скоренько. У меня все договорено, а ты при погонах, и можешь продавцов спугнуть.

Ну, раз надо в стороне постоять, так и сделаю. Я обогнул здание вокзала, прошел небольшую площадь и остановился под раскидистой яблоней с поломанными ветками. Простоял на этом месте минут пятнадцать, и показался запряженный двумя справными и крепкими гнедыми коньками из хозяйства дядьки Авдея новехонький шарабан. В шарабане накидано немного лугового сена, а поверх, на широкой деревянной доске сидят двое, подгоняющий коней длинными вожжами Мишка и широкоплечий курносый парень с лицом в веселых конопушках лет двадцати пяти. Это глухонемой Митроха, сирота из иногородних, которого Авдей с малолетства воспитывал.

- Садись, - Мишка останавливает коней, Митроха перебирается на сено, а я, закинув свой серый кожаный чемодан в шарабан, подобрав полы черкески, усаживаюсь рядом с братом.

- Но, залетные! - выкрикивает Мишка, и кони резвой рысью вылетают на дорогу. Налево станица Тихорецкая, а наш путь направо, к Терновской.

- Как все прошло? - спрашиваю я брата.

- Отлично! Можешь позади себя посмотреть, что мы сторговали.

Поворачиваюсь назад, ворошу сено, и первое что вижу, это автоматическое ружье "Шош". После этого три винтовки Мосина, а под ними пистолет, такой же, как и у меня, семизарядный "Браунинг" образца 1903 года.

- Неплохо, - хмыкаю я.

- Вот "Максим" бы домой привезти, вот цэ дило, а это так, на станице почти в каждом справном дворе имеется.

- А патроны?

- Дальше. К пулемету два диска и две сотни патронов, да к "мосинкам" триста штук, а вот "браунинг" пустой и только с одной обоймой.

К станице домчались через четыре с половиной часа. Мишка высадил меня у ворот нашего подворья, а сам скорее направился домой, доложиться отцу о выполненном задании и о моем приезде. Я вхожу на родной двор. Здесь все, как и раньше. Крепко и нерушимо стоит большой кирпичный дом, в котором, я родился и вырос, за ним сараи, амбары, сад и огород. Эх, хорошо то как! Все печали остались позади. Все тревоги где-то там, в большом мире, а на родине тишина и покой, и именно здесь, наконец-то, я получу долгожданный отдых для души и тела.

- Костя вернулся! - с этим криком из дома появляется младшая сестрица Катерина, миловидная брюнетка с большой косой, которая выскакивает из дома и бросается ко мне на грудь.

Следом за ней выходит батя, сухой, как бы высохший, но все еще крепкий казак, одетый по-домашнему, в серую черкеску из домотканого сукна. После гибели на Западном фронте старшего брата Ивана, и среднего Федора, который умер в госпитале, он сильно сдал, но слабости старается не показывать, держится молодцом и мне искренне рад. За ним показалась мать, такая же, как и прежде, полненькая, черноглазая, в своем неизменном одеянии, длинной цветастой юбке, жакете и синей косынке на голове.

Что было дальше? Да то же самое, что и у всех, кто после долгого отсутствия возвращается в семью. Баня с дороги, щедро накрытые столы, гости, родня и соседи, да расспросы про службу и своих близких, с кем я мог видеться или пересекался по службе в полку. Гости разошлись около полуночи, и за столом остались только я, дядька Авдей, здоровенный, метра под два широкоплечий казак, и батя. Можно было бы пойти к себе в комнату и спать завалиться. Однако у нас так не принято, и пока я не переговорил со старшим в семействе, а это дядька, до тех пор я все еще не свободен. Поэтому сидим, молчим, мать с сестрой сноровисто убрали со стола и, наконец, отец тяжко вздыхает, и спрашивает:

- Ну, что сынку, просрали мы войну?

- Точно так, - соглашаюсь я. - Почти добили турка, да видишь, не дали нам его до конца дожать.

- А вы, офицеры, куда смотрели!?

Отец пристукивает кулаком по столу, и встревоженная мать заглядывает к нам. Однако батя успокаивающе кивает ей, и она вновь уходит к себе в спальню.

- А что сделаешь, ведь предатели не рядом с нами были, а в тылу? А если позади неспокойно и дома беспорядок, то какая уж тут война?

- Это да, предатели оказались в тылу, - кивает батя.

- Ладно, погодь Георгий. Крайних искать не будем, - в разговор вступил Авдей. - Нечего на Костю с упреками кидаться, он с войны живой вернулся, и то хорошо, - дядька развернулся ко мне и спросил: - Ты лучше, племяш, скажи, как думаешь, что дальше будет?

- Гражданская война, - с ответом я не раздумывал и ответил Авдею точно так же, как и Савушкину. После чего, честно говоря, ожидал, что старики, почти безвылазно сидевшие в своей станице вдали от дорог и крупных городов, скажут, что я не прав. Но они только молча переглянулись, и один кивнул другому.

- Вот и мы так считаем, - дядька разлил в граненые стопочки по полста грамулек домашней наливочки, и сказал: - Помянем Россию-матушку. Долго наш род ей служил, а теперь вишь, что творится. Видать, придется казакам своим путем идти.

Мы молча выпили, и я задал дядьке вопрос:

- Как же мы без России теперь, дядя Авдей? Может быть, еще наладится все, загоним воров картавых и шпионов немецких под землю, да и заживем как прежде?

- Нет, Костя, - он нахмурился, - как прежде уже никогда не будет, ты это и сам понимать должен. Побывал я давеча в Екатеринодаре, поговорил с людьми солидными, да по улицам походил, посмотрел на горлопанов, что на митингах с красными флагами стоят и речи двигают. Народ заводской и урла уголовная с дезертирами собрались вокруг какого-то студентика в очочках круглых, и раскрыв рты стоят его слухають. Он им кричит, что законы долой, начальство не слушай, а все командиры-предатели и царские псы, Царя нет, Бога нет, а всех у кого что-то за душой имеется, надо давить, потому что они енти, как же он сказал, дай бог памяти...

- Эксплуататоры? - спросил я.

- Да-да, експлуатоторы трудового народа. Тогда я и подумал, что какой же он трудовой народ, студент этот? Ведь сопляк совсем, на шее у мамки с папкой, каких-нибудь городских чиновников, сидит, и в свои восемнадцать лет ни дня не работал. Настоящему трудовому человеку некогда глотку на площади рвать, он работает, чтобы семью свою прокормить. Однако же так складно этот студентик счастливое будущее житье расписывал, что люди ему верили и даже шапки вверх подбрасывали. Так черт с ними, с дезертирами и иногородними, потом к ним и казаки наши присоединились, говорили, что надо атаманов скинуть, все заново переделить, и настанет лучшая жизнь. Вот тогда я и решил, что с новой властью нам не по пути, а старая в силу уже никогда не войдет, одряхлела и предала свой народ, а потому надо самим думать, как поступать. Как и что оно дальше будет, само собой, мне не известно. Однако свои маслобойни, земли, пасеки, виноградники и лавки торговые, я никому отдавать не хочу, потому что это потом и кровью заработано. Ради этого, чтобы мы хорошо жили, наши предки на Кубань пришли, на Кавказ ходили, и жизни свои за Отечество клали, да и мы сами немало сделали, есть, чем гордиться. - Авдей помедлил и задал мне самый главный для себя вопрос: - Ты как Костя, с нами?

- Конечно, - пожал я плечами, - мне эта революция поперек горла, и я понимаю, что она не для нас. Опять же вы моя семья, вы старшие, и как скажете, так оно и будет.

- Вот и хорошо, - Авдей был удовлетворен, - а то есть у нас такие, кто с фронта пришел, и теперь нашептывает казакам, что, дескать, надо новую власть поддержать.

- Нет, я не из таких.

- Тогда иди и отдыхай Костя, а как что-то потребуется, я буду знать, что всегда смогу на тебя положиться.

Старики остались обсуждать свои дела, а я отправился на покой, и вскоре находился в своей комнате, где за годы моего отсутствия совсем ничего не изменилось. Закрыв глаза, я лежал на широкой кровати. Но сон как-то не шел, и я постоянно возвращался к разговору с дядей Авдеем. Впрочем, это для меня он дядя, а для большинства станичников Авдей Иванович, человек входящий в десятку богатейших людей на Кубани. Кстати, из наших станичников он не самый богатый. Например, тот же самый Петр Мамонов, и побогаче будет и повлиятельней. Однако он все время на службе или в разъездах, а дядя всегда находится здесь, в родной станице, и люди к нему прислушиваются.

Что про него можно сказать? Очень многое, но если кратко, то это настоящий поборник старых казачьих традиций, который делит всех людей на две категории, своих и чужих. Ради своих Авдей пойдет на смерть, а на чужих внимания не обращает. В свое время он окончил Ярославскую военную школу, затем Ставропольское казачье юнкерское училище, честно служил в 1-ом Екатеринодарском Кошевого атамана Чапеги полку ККВ, воевал везде, куда судьба бросала, и имеет два Георгия. Потом в Средней Азии он получил тяжкое ранение, и долгое время болтался между жизнью и смертью. С полгода его выхаживали, и Авдей поправился, хотя и остался хромым на всю жизнь. С тех пор он постоянно в родной станице обретается, занимается сельским хозяйством и торговлей по всему Кубанскому Войску. Жена его умерла пять лет назад и с тех пор он вдовец, и кроме Мишки у него еще трое взрослых сынов, все офицеры, и все при нем.

Да уж, ему, а следовательно и нам, младшей ветке семейства Черноморцев, есть что терять, если большевики и у нас власть возьмут. Здесь Авдей прав, кровное без борьбы отдавать нельзя. Не для того мои деды с Кавказа и Туретчины на себе мешки с добром перли, а потом это богатство в развитие хозяйства вкладывали, чтобы их какой-то Ленин или Бронштейн на мировую революцию разбазарили. Шиш им! Пусть попробуют взять, и кровью умоются, и дело здесь не в пасеках, табунах и землях. Даже будь у меня за душой только одна шашка, конь и единственная папаха, все одно это мое, и пока я жив, таковым оно и останется.

Впрочем, из разговора с близкими я понял, что не одинок в своих думах. Сейчас с фронтов казаки возвращаются, правда, поздновато, агитаторы из солдатской среды здесь уже успели закрепиться, но ничего, одна наша станица, в случае беды, четыре сотни воинов выставит, а по всему Кавказскому отделу, так и не один полк собрать сможем. И коль будет Бог за нас, так отстоим свою землю, а нет, значит, туго нам придется.

Все! Прочь думы тяжкие. Я вернулся домой, и теперь на некоторое время можно расслабиться. И только я об этом подумал, как сразу же, заснул спокойным сном.

Окрестности Белгорода. Ноябрь 1917 года.


Первое серьезное полевое сражение Гражданской войны, с которого многие историки начинают отсчет этой кровавой мясорубки, произошло 25-го ноября 1917-го года. В тот день два батальона 1-го Ударного полка под командованием полковника Манакина, через Сумы на Белгород, продвигающиеся по железной дороге из Могилевской ставки в Новочеркасск, подходили к станции Томаровка. Почти полторы тысячи ударников при пятидесяти пулеметах на двух эшелонах с одной стороны. С другой большевики. Четыреста харьковских красноармейцев и около трехсот запасников, усиленная рота поляков, полтысячи балтийских матросов и революционных солдат товарища Ховрина, два бронепоезда, четыре бронеавтомобиля и большое количество пулеметов. Между противоборствующими сторонами небольшая станция и поселок.

Преимущество было на стороне большевиков. Однако драться никто не хотел. В то время еще не было такого ожесточения между людьми, когда они не брали пленных. И кто знает, если бы не приказ Антонова-Овсиенко: "Во что бы то ни стало не пропустить корниловцев на Дон", может быть, и не случилось это боестолкновение. Ударники могли бы повернуть и обойти заслон красногвардейцев, а большевики этого не заметили бы. Но категорический приказ командующего Петроградским Военным Округом был. И комиссар 1-го Петроградского отряда революционных сводных войск, бывший прапорщик Иван Павлуновский, волею случая оказавшийся самым старшим революционным командиром в городе Белгород, был вынужден его выполнить.

Вот только возник вопрос, а кто будет громить ударников? Поляки Мечислава Яцкевича? Нет, им это не нужно. Одно дело в Белгороде с красным флагом ходить, песни родные про Великую независимую Польшу по пьяни петь, и местное население по-тихому грабить, а другое с корниловцами драться. Тогда может быть запасники или харьковские красногвардейцы? Тоже нет, они в большинстве своем люди спокойные и не суетливые, в атаку идти не желали и думали только о грядущей демобилизации. Поэтому в распоряжении Павлуновского оставались только бронепоезда под общим командованием знаменитого матроса Железняка, да балтийцы с петроградцами. Но и тут заминка вышла. Воевать был готов только один бронированный монстр, и две сотни моряков. А все остальные бойцы молодой Красной Гвардии проголосовали и решили, что первыми огонь не откроют.

Сомневаться было некогда, ударники все ближе подступали к Томаровке, и Павлуновский, возглавив сводный отряд, приказал выдвинуться на станцию и вступить с корниловцами в бой. Пыхнув парами, блиндированный паровоз потянул бронепоезд и направился навстречу противнику. А спустя пару часов он выкатился на возвышенность за станцией и здесь замер. Вовремя. Два эшелона старорежимников как раз остановились напротив вокзала, и местные железнодорожники пополняли им запасы угля.

- Огонь! Круши сволочей! - по внутренней связи бронепоезда отдал команду матрос Железняк.

- Сейчас!

Откликнулся своему командиру один из лучших комендоров Балтийского флота Василий Серебряков, и первым же снарядом разнес паровоз головного вражеского эшелона. Из вагонов тут же посыпались сотни солдат в серых шинелях, а Серебряков перевел огонь на второй эшелон, пару снарядов влепил в теплушки, а третьим повредил последний паровоз. Основная цель была достигнута, подвижной состав корниловцев оказался выведен из строя и пришел черед станции. Тяжелые гаубичные снаряды перепахивали железнодорожное полотно, подкидывали вверх подмороженную землю, щепки, камень и людей, и корниловцам оставалось только погибнуть или отступить. Однако по какой-то причине, комиссар Павлуновский предложил полковнику Манакину сдаться, и приказал прекратить огонь.

Командир ударников, не будь дураком, на временное перемирие согласился и, пользуясь короткой передышкой, попробовал обойти бронепоезд, чтобы подорвать пути за ним. Хороший план, да вот только Павлуновский, Ховрин и Железняк, тоже не простаки. Они сообразили, чем им грозит окружение. И погрузив на площадки бронепоезда балтийцев, отстреливаясь из пулеметов и орудий, отряд Красной Гвардии выскочил из кольца и вернулся в Белгород.

На следующий день Иван Павлуновский отправил в Петроград телеграмму:

"Отряд Корнилова, численностью до 3-4 тысяч человек с достаточным количеством пулеметов, занимает ст. Томаровку в 28 верстах от Белгорода. 25 ноября мы дали первый бой войскам Корнилова. Бой произошел у Томаровки. Результаты боя: один эшелон Корнилова разбит, другой поврежден. Наши потери: 2 убитых, 3 раненых. Потери Корнилова неизвестны, должно быть, значительны".

Это известие вызвало бурную реакцию среди верхушки большевиков. Лев Давидович Троцкий в газете "Известия" про бой под Томаровкой даже статью тиснул. И там же был опубликован документ под названием "Декрет об аресте вождей гражданской войны против Революции". Но это все было где-то далеко, в столице, а события вокруг Сумской железной дороги развивались своим чередом. Ударники Манакина все же подорвали железнодорожные пути, и этим оградили себя от грозного красного бронепоезда, а большевики ждали подкреплений и повторять свою попытку разгромить корниловцев не пытались. И в итоге, на некоторое время все замерло без движения. Обе стороны отдыхали, и боевые действия продолжились только 27-го ноября, когда ударники покинули Томаровку и направились к станции Сажное на железнодорожной ветке Москва-Харьков. К товарищу Павлуновскому в этот же день, ближе к вечеру, прибыла помощь, 1250 лихих севастопольских моряков Алексея Мокроусова с четырьмя трехдюймовыми орудиями и парой аэропланов...

Командир 1-го Черноморского революционного отряда, крепкий чернявый мужчина, как и все вокруг него, в бушлате и бескозырке, не стал ждать, пока эшелон с моряками остановится на станции Белгорода. Он спрыгнул с подножки вагона, а за ним последовали его ближайшие помощники, среди которых находился уже знакомый нам старший рулевой с эсминца "Гаджибей" Василий Котов. Матросы промели своими клешами загаженный холодный перрон и напротив входа в вокзал их встретили местные командиры, комиссар Павлуновский, его товарищ Ильин-Женевский и вожак балтийских моряков Ховрин.

Большевики обменялись приветствиями, и Мокроусов спросил Павлуновского:

- Ну что, где хваленые ударники? Кого бить?

- Да черт их знает, куда они делись? - пожал плечами комиссар, худощавый тридцатилетний мужчина в офицерской фуражке и новеньком светло-коричневом тулупчике. - Вчера еще эти сволочи в Томаровке сидели, а сегодня уже никого.

- Так что же, получается, вы их упустили? - ухмыльнулся Мокроусов. - Тяму не хватило, старорежимников к ногтю прижать?

Вместо Павлуновского командиру севастопольцев ответил Коля Ховрин, двадцатишестилетний балтийский моряк с суровым насупленным лицом:

- Сил маловато. Кроме моих братишек и Железняка никто драться не желает. Хорошо хоть в спину не стреляют, это уже не мало.

- Значит, основная нагрузка на моих черноморцев ляжет?

- Да, - кивнул Павлуновский.

- Тогда переночуем ночку в городе, а поутру начнем преследование.

- Нет. Надо сразу в бой.

- А что так? К чему спешка? - удивился командир черноморцев.

Белгородский комиссар посмотрел на моряков за спиной Мокроусова и сам спросил:

- Люди с тобой надежные?

- Все как один, комиссар. Не переживай, каждый предан делу революции. Можешь напрямую говорить.

- Ладно, напрямую, так напрямую. В городе неспокойно, поляков шестнадцать тысяч в одном полку, сидят в своих казармах с пулеметами и ждут, чем дело закончится. Харьковчане с запасниками разбегаются, а народ начинает нам в спину плеваться. В общем, не нужно сейчас в город входить, а то мало ли что. Вон, - Павлуновский кивнул на Ховрина, - балтийцы погуляли чуток, шороху среди местной контры навели, и как бы теперь восстания не случилось. Мы его задавим, это само собой, но сейчас главное остановить ударников.

- Не дрейфь, браток, - Мокроусов оскалился. - Пока местные буржуи могут спать спокойно, а мы с балтийцами пойдем корниловцев бить. Кстати, сам генерал с ними?

- Слух ходил, что он в эшелоне. Но если судить по тому, что ударники дрались не очень хорошо, то думаю, что это ложная информация.

- Жаль, что Корнилова нет. Ну да ничего, еще пересечемся. - Мокроусов обернулся, посмотрел на моряков, вылезающих из вагонов и, повысив голос, выкрикнул: - Всем назад! Продолжаем движение!

Черноморцы подчинились, нрав у Мокроусова, порой, был бешеный, рука тяжелая, а "маузер" всегда готов к применению. Командиры вернулись в эшелон и, протиснувшись между телами моряков, Василий Котов оказался на своем месте, в классном вагоне, где в окружении нескольких смеющихся матросов, словно княгиня на балу, на экспроприированном в дороге плюшевом диванчике, расположилась Наташка.

- Что там? - спросила Василия подруга, кивнув на пустынный перрон вокзала.

- Эшелон следует на Томаровку, это километров сорок от города. Там высаживаемся и идем вслед за ударниками.

- Теперь они за все ответят, - со злостью произнесла Наталья. - Кровью умоются! Гады!

Сам Котов, к ударникам претензий не имел, но спорить с девушкой не стал, и согласился:

- Да, умоются.

Лязгнув сцепами, вагоны дернулись, и эшелон с черноморцами стронулся с места. Проплыл мимо вокзал, за ним окраины Белгорода, и начался очередной отрезок пути, который закончился на окраине Томаровки. Дальше дороги не было, местные железнодорожные рабочие, под охраной балтийцев и бронепоезда, спешно восстанавливали порушенное корниловцами полотно, а раз так, то черноморцам пришлось покидать нагретые теплушки и вагоны, и выходить на холодный ноябрьский степной грунт.

По команде Мокроусова и других командиров красной морской пехоты, увешанная ручными гранатами и перекрещенными пулеметными лентами, вооруженная винтовками и несколькими пулеметами масса чернобушлатников хлынула на землю. Моряки сразу же построилась в походные колонны и, сопровождаемые разведчиками Ховрина, двинулись по следам не желавших сдаваться золотопогонников. Сил у отдохнувших в дороге черноморцев было много, шли они ходко, след бегущих корниловцев был виден четко, и прошагали они почти всю ночь без больших остановок.

Под утро бойцы 1-го Черноморского революционного отряда сделали привал в одном из больших поселений, до полудня передохнули, и снова пошли. Но в этот раз они двигались не очень долго, до тех пор, пока в одном из хуторов на их пути, по ним не начали стрелять. Неожиданно, из крайней покосившейся хатки раздалось несколько винтовочных выстрелов, и двое моряков, идущих впереди, свалились наземь и окрасили серую застывшую землю своей алой кровью.

- Убили! - разнесся чей-то истошный крик.

- В цепь, мать вашу! - тут же последовала команда Мокроусова.

Моряки растеклись вдоль околицы, и передовой отряд, полторы сотни матросов с "Гаджибея" и "Гангута", которыми командовал Котов, первым начал наступление на хутор. Снова из хатки защелкали выстрелы, и еще один из черноморцев погиб от пули контрреволюционеров, закрепившихся в своем хилом глинобитном укрытии. Матросы залегли. Василий при этом оглянулся на Наталью, припавшую к земле с небольшим "браунингом" в руках, почему-то подумал о том, что здесь и сейчас в своем жакете она выглядит очень нелепо и не к месту, а затем удобней перехватил винтовку, и поднялся во весь рост.

- Братва! За мной! - выкрикнул он.

- А-а-а! - поддержали его моряки.

Черной волной матросы нахлынули на хутор. И сразу же в окна, из которых велась стрельба, полетело несколько гранат. Взрывы почти обвалили постройку. Но она все же устояла, и с винтовкой наизготовку Котов первым ворвался внутрь.

На полу скромного саманного жилища, посеченные многочисленными осколками, находились мертвые люди, около двух десятков человек. Они были одеты в гимнастерки и почти все лежали на серых шинелях, раскиданных по хате. Многие из убитых были в окровавленных бинтах, и Василий понял, что его браточки только что прикончили раненых корниловцев, оставленных на хуторе при отступлении. Видимо, ударники решили не сдаваться и оказать сопротивление матросам, и за это поплатились.

В других хатах на хуторе, при обыске было обнаружено еще три десятка раненых ударников, но эти не сопротивлялись, и их не тронули, хотя и помощи не оказывали, согнали в один из хлевов и заперли вместе с коровами местных жителей. Пока суть, да дело, наступила ночь, и черноморцы расположились на ночлег. Командиры в это время допросили пленных и узнали, что основные силы полковника Манакина сейчас находятся в деревне Крапивное, в нескольких верстах от хутора.

- Атакуем утром!

Решил Мокроусов, и вожаки матросов его поддержали. Никому не хотелось бродить по замерзшей степи и полям. Каждый черноморец вспоминал теплый кубрик своего корабля и думал о том, что скорее бы все это закончилось. Разгромить ударников, затем Каледина, и по домам.

Ночью прибыли балтийцы Коли Ховрина и с ними разгруженная в Томаровке батарея трехдюймовок, которой командовал любитель пострелять из больших калибров главный комендор бронепоезда товарища Железняка Василий Серебряков. Матросы переночевали, встали задолго до рассвета, перекусили салом и оставленной с вечера кашей, и снова вышли на след противника.

Шесть с половиной верст до Крапивного черноморцы отмахали на одном дыхании. Сосредоточились метрах в четырехстах от деревни, и по цепочке к Котову пришла команда Мокроусова:

- Атака! Молча! При первых выстрелах "полундра"!

- Пошли!

Василий встал и мерным шагом, пересекая вспаханное по осени поле, двинулся в сторону кострового огонька впереди, вокруг которого, наверняка, находились караульные ударники. Справа и слева от старшего рулевого поднимались его товарищи, а позади он слышал прерывистое дыхание Натальи. По его сердцу прокатилась волна тепла, но он заставил себя сосредоточиться на предстоящем деле, и продолжал шагать. Впереди были еще не почуявшие приближающуюся беду корниловцы, и его задача сделать так, чтобы никто из них не добрался к Каледину. И только он подумал об этом, как от костра, у которого грелся враг, засверкали вспышки выстрелов. Засвистели пули, и откуда-то из глубоких предутренних сумерек донеслись первые стоны и ругательства раненых моряков.

- Не останавливаться! - скомандовал Котов. - Вперед братишки! За революцию!

Откуда-то слева от него донесся рев Мокроусова:

- Амба контрикам! Полундра!

- Полундра! - во всю мощь своих легких поддержал Котов, и с шага перешел на бег.

Живым людским потоком, черные бушлаты в черноте ночи накатились на Крапивное. Но ударники встретили матросов пулеметами, и на краткий миг атака захлебнулась. И снова "Полундра!" Мокроусова, и этот клич поднимает моряков и кидает их на врага. Летят в дома и хатки десятки ручных гранат, которые никто не экономит, и затыкаются пулеметные гнезда корниловцев. А тут еще и батарея трехдюймовок за околицей заговорила, да так удачно, что с первых же залпов накрыла центр деревни, где и находились основные силы золотопогонников.

- Даешь!

- Полундра!

- Круши!

Многоголосая и опьяненная боем толпа моряков, с винтовками наперевес несется по улочкам, продолжает метать гранаты в дома, вламывается в них и под шум из истошных криков, отборного мата, лязг металла, выстрелы и взрывы, ломает оборону испытанных войной ударников бывшего Западного фронта. Корниловцы не выдерживают натиска, и многие пытаются сдаться в плен. Однако в этот день никто их капитуляцию не принял. За пару часов боя моряки потеряли два десятка убитыми и почти сотню ранеными, поэтому ожесточение было очень велико, и старорежимников уничтожали без всякой жалости.

К полудню 29-го ноября все было кончено. Батальоны 1-го Ударного полка перестали существовать. Приказ Антонова-Овсиенко был выполнен, корниловцы на Дон не попали. Однако не все для революционных моряков прошло гладко. Полковник Манакин отсутствовал, большинство офицеров еще с вечера, возглавив небольшие группы солдат, разошлись по окрестностям и, несмотря на то, что основные силы противника были уничтожены, результатами боя Алексей Мокроусов был недоволен. Поэтому пришлось морякам еще несколько дней таскаться по всем населенным пунктам вокруг Крапивного и выискивать корниловских недобитков.

Таковы были итоги первого полевого сражения Гражданской войны в России, а лично для Василия Котова все сложилось неплохо. Он не был ранен, хотя шел в первой волне атаки, и из трофеев смог добыть для Натальи кожанку на меху, вроде тех, что носили летчики. Девушка обновке была рада, и Котов, соответственно, тоже. И лишь одно обстоятельство омрачало его веселый настрой. Это ранение верного дружка Андрюхи Ловчина, который схлопотал пулю в кисть левой руки. И теперь земляк вместе с убитыми в бою черноморцами и другими ранеными моряками из отряда Мокроусова, в сопровождении сотни бойцов, возвращался в Севастополь.

Кубань. Декабрь 1917 года.


Вот я и вернулся домой, что характерно, живым и почти здоровым. Это ли не счастье? Живи в радость и надейся на лучшее. Однако долго бить баклуши и бока вылеживать мне не дали, и уже через неделю каждый мой день начинался с хозяйственных забот. Только встал, и за работу, вникать в дела и помогать отцу, то в одно место надо съездить что-то проверить, то в другое. Честно говоря, отвык от этого, да и раньше не любил такие заботы, от которых постоянно самоустранялся. Но теперь подобное времяпрепровождение я почитал за отдых, и так летели дни за днями. Пока светло труд на благо семьи, а ночью гулянки с девками молодыми, да вдовушками, коих после войны в станице немало осталось. В общем, жил да радовался, до той самой поры, пока отец с Авдеем не решили, что хватит, отдохнул молодой подъесаул, и вызвали меня на разговор.

- Костя, - первым заговорил дядька, - завтра через Тихорецкую эшелон с твоим полком проходить будет, так что поезжай, посмотри, что да как, и с офицерами пообщайся. Главное узнать, каков настрой среди казаков и на чью сторону они встанут, когда большевики начнут в свои руки власть брать.

- Хорошо. Но я не один поеду. С собой десяток казаков из однополчан возьму.

- Добро. Так и сделай. Тем более что на станции сейчас остатки двух полков расквартированы, а ты ведь, наверное, при форме и погонах своих поедешь.

- Конечно.

- Будьте осторожны, и если вдруг какая заваруха, отходите на станицу.

- Да, кто меня тронет, когда на станции родной полк? - я беспечно усмехнулся.

- И все же, будь настороже.

- Понял. Буду остерегаться...

Утром следующего дня я и десяток казаков, из тех, кто ранее служил в 1-ом Кавказском полку, в основном урядники на добрых строевых конях, по форме и при оружии, въехали на станцию Тихорецкая. Прошел месяц, с тех пор, как из этого места я отправился домой, и обстановка на станции еще больше ухудшилась. Разумеется, на наш взгляд, на казачий. Слово местной власти, которая при Временном Правительстве была, ничего уже не значило, поскольку теперь здесь все решали какие-то Солдатские Комитеты и военно-революционные трибуналы. Казаков не видать, а люди проживающие на станции чересчур напряжены и на улицу стараются без нужды не выходить. Число солдат возросло в несколько раз, они стали еще более нахальны, агрессивны и развязны, и смогли либо запугать местных жителей, либо привлечь их на свою сторону. И пусть сейчас в Тихорецкой не полнокровные подразделения стоят, а всего лишь остатки Бакинского и Кубинского пехотных полков из 39-й дивизии, которая находилась на Кавказском фронте, но и этих человек пятьсот наберется. Худо-бедно, а усиленный батальон. Поэтому чуют солдатики свою силу и считают, что они здесь хозяева и могут у нас свои порядки устанавливать.

И вот, едем мы через станцию в сторону железнодорожного вокзала, а в спину нам злобное шипение:

- Сволочь золотопогонная!

- Опричники царские!

- Недобитки казацкие!

- Гады!

Пара казаков, услышав это, хотела наглецов нагайками отходить, но я их придержал:

- Отставить! Поздно за нагайки хвататься браты-казаки, тут и шашка не поможет, а вот пулемет в самый раз будет. На провокации не поддаваться, но всем быть наготове и если только кто на нас напасть попытается, валите вражин насмерть.

Мне в ответ слова урядников:

- Понятно!

- Сделаем!

Сам я думал, что все обойдется, и никто не посмеет на нас руку поднять или как-то задержать, но я ошибался. Перед самым вокзалом, как раз возле той яблони, под которой я некогда ожидал Мишку и Митроху, дорогу нам преградили несколько десятков солдат, все на одно лицо, испитые морды, шинели без погон, а в руках грязные и давно не чищеные винтовки.

Вся эта масса людей, объединенных только одним, ненавистью к нам и нашему внешнему старорежимному виду, угрюмо сопела, ворочалась, отхаркивалась желтыми плевками на брусчатку и преграждала нам путь к вокзалу. Однако вот вперед вышел главный. Небольшого росточка смуглый брюнет в офицерском пальто зеленоватого оттенка, с красным бантом в районе сердца, выглядывающим из новенькой кожаной кобуры "наганом" и шашкой, ремень которой по-простому был перекинут через плечо. За ним показался его то ли телохранитель, а может быть помощник, которого я узнал, штабс-капитан из иногородних, проживающий в станице Тифлисская, одет точно так же, как и главный, а взгляд, чистая и незамутненная ненависть.

- Комиссар Бакинского пехотного полка Одарюк, - представился старший. - Кто вы и что здесь делаете?

- Подъесаул 1-го Кавказского казачьего полка Черноморец, - ответил я, - прибыл с казаками станицы Терновская для встречи эшелона с личным составом нашего полка.

- Снимите погоны, сдайте оружие и, можете пройти на перрон, - Одарюк положил руку на кобуру и отщелкнул клапан.

- А если мы этого не сделаем? - усмехнулся я и повернулся к своим казакам: - Вы смотрите, хлопцы, який недомэрок храбрец. Может быть, постегать его хворостиной, как дитятю неразумную?

- Га! Га! Га! - засмеялись казаки обидным для комиссара и солдат смехом.

- Если вы не выполните требование революционного комитета, полномочным представителем которого я являюсь, то...

- То что, - я прерываю его, и киваю на перрон вокзала, к которому подходит эшелон с казаками моего родного полка, - попробуешь нас задержать? Давай комиссар. Рискни.

Одарюк оглянулся назад, зло сплюнул и махнул рукой вглубь станции:

- Пошли отсюда, товарищи!

Солдаты, комиссар и бывший штабс-капитан покинули площадь перед вокзалом, а мы направились к эшелону, который должен был стоять здесь только двадцать минут, а после этого продолжить свой путь к станции Кавказская. Оглядываюсь, перрон абсолютно пуст, никого, ни солдат, расквартированных в Тихорецкой, ни машинистов, ни просто зевак праздных. Всех словно ветром сдуло.

Из теплушек появляются офицеры, а живущие в окрестных станицах рядовые казаки начинают скидывать с вагонов для перевозки лошадей деревянные помосты, и сводить по ним своих коней. Это непорядок, не по уставу и не по полковым правилам. Положено, чтобы личный состав сопроводил знамена и полковые регалии в Кавказскую, где находится штаб отдела. Там должно состояться торжественное построение, молебен, и после этого полковые святыни сдаются в местную церковь. Таков порядок, и только после этого казаки, вернувшиеся с войны, расходятся по домам. Однако все не так, как всегда, казаки не хотят слушать офицеров, не желают терять двое суток на путешествие к Кавказской, а мечтают только об одном, о скорейшем возвращении домой. А что еще более непривычно, никто их не задерживает, не одергивает и не останавливает. Офицеры стоят, курят и смотрят на действия рядовых, словно так и надо.

Пока была стоянка, я переговорил со своими боевыми товарищами, узнал о событиях в глубине России и Финляндии, где последние несколько месяцев находился наш полк. После чего в Кавказскую решил не ехать. Есть задача поважней, и основная это соблюсти хоть какие-то приличия и привести своих станичников в Терновскую строем.

- Здорово браты-казаки! - выкрикнул я, подъезжая к казакам. В ответ неразборчивое бурчанье и только три-четыре человека поприветствовали меня как положено. - Что станичники, домой направляемся?

- Да!

- Хватит, отвоевались!

- Пора по хатам!

- Штыки в землю!

- Да пошло оно все!

Я поворачиваю своего вороного жеребчика, взятого с отцовой конюшни, горячу его, и спрашиваю:

- Так что же вы, браты, неужели в родную станицу, словно бродяги вернетесь? Одеть погоны! Становись в походный порядок! Покажем отцам и дедам, что мы честные казаки, а не шелупонь подзаборная.

- Да, что там... - протянул кто-то из казаков.

- А ништо. Ты домой едешь, а там жинка и детки твои. Кого они хотят увидеть, справного казака, али грязного дядьку, с поражением домой вернувшегося? Одеть погоны!

Вот здесь меня послушались. Все как один, казаки достали из своих походных вьюков погоны, которые никто не выкинул, и спустя несколько минут, когда паровоз, пыхнув паром, потянул эшелон с полком на Кавказскую, во главе сотни вооруженных всадников я проходил по станции. Жмущиеся к домам солдаты, посматривали на нас с опаской, а в одном из окон я заметил Одарюка, который через приоткрытую занавеску наблюдал за прохождением нашей колонны и, наверняка, скрипел от злости зубами. Эх, знай наших!

И повернувшись к казакам, я оглядел их приободрившиеся лица, и громко спросил:

- А что браты, споем нашу полковую, которую в 14-м году отец Константин на Туретчине сочинил?

- Споем! - откликается сразу несколько человек.

- Запевай! - команда слышна всем и, спустя всего мгновение над станцией разносится сочиненная три года назад нашим полковым священником Константином Образцовым песня:

"Ты Кубань ли наша родина,

Вековой наш богатырь!

Многоводная, раздольная,

Разлилась ты вдаль и вширь!

Из далеких стран полуденных,

Из турецкой стороны

Бьют челом тебе, родимая,

Твои верные сыны.

О тебе здесь вспоминаючи,

Песню дружно мы поём,

Про твои станицы вольные,

Про родной отцовский дом.

О тебе здесь вспоминаючи,

Как о матери родной,

На врага, на басурманина,

Мы идём на смертный бой.

О тебе здесь вспоминаючи,

За тебя ль не постоять,

За твою ли славу старую,

Жизнь свою ли не отдать?

Мы, как дань свою покорную,

От прославленных знамён,

Шлём тебе, Кубань родимая,

До сырой земли поклон".

Так, с песней, от которой в окнах стекла подрагивали, мы прошли всю невеликую узловую станцию Тихорецкая, и уже к вечеру были в родной станице, в которую мной загодя был послан гонец с известием о прибытии казаков. Терновская встречала своих воинов как положено, хлебом-солью, звоном колоколов и радостными лицами жен, дождавшихся своих мужей. Хороший тогда был день и замечательный праздник случился. Последний праздник перед началом моей собственной Гражданской войны.

Севастополь. Декабрь 1917 года.


Бойцы 1-го Черноморского революционного отряда вернулись в Севастополь десятого декабря. Они доставили в город тела восемнадцати матросов, погибших в боях с колчаковцами, и тут же по этому поводу, на кладбище был проведен митинг. Один за другим, бойцы из отряда Мокроусова поднимались на грубо сколоченную трибуну, клялись отомстить за своих павших товарищей и призывали перебить всех еще не разбежавшихся с флота офицеров. Но в тот день кровопролития не случилось, так как представители Севастопольского Совета запретили трогать бывших царских холуев и сделали все возможное для того, чтобы утихомирить разошедшихся мокроусовцев. Разумеется, революционных матросов это не устроило, но пока они смирились и разбрелись по своим кораблям.

Раненый в кисть Андрей Ловчин, которому только чудом, полевые коновалы не ампутировали левую руку, еще с двумя своими товарищами, обозленный и недовольный мягкотелостью Совета, вернулся на родной "Гаджибей". Здесь, в основном матросском кубрике, вместе с братишками они решили провести свой собственный митинг. Однако сразу собрать экипаж не получилось, большинство авторитетных матросов эсминца, во главе с унтер-офицером Зборовским гуляли в городе, и вернуться они должны были только следующим утром. В связи с этим, сбор команды решили перенести на следующий день, так что пока можно было отдохнуть.

Сигнальщик посетил камбуз, отужинал гречневой кашей с мясом и вернулся в кубрик. Не раздеваясь, он прилег на свое законное место. Затем пристроил на грудь перевязанную руку, под одеяло положил новенький трофейный "наган", тот самый, пуля из которого нанесла ему увечье, и вслушался в монотонную размерянную речь молодого матроса Ильи Петренко, который вслух, для неграмотных моряков последнего набора, читал какую-то очередную прокламацию.

- Выдержки из речи товарища Ленина на Всероссийском Съезде Военного Флота 22-го ноября 1917-го года. - Петренко прокашлялся, и начал: - Нас осыпают градом обвинений, что мы действуем террором и насилием, но мы спокойно относимся к этим выпадам. Мы говорим: мы не анархисты, мы сторонники государства. Да, но государство капиталистическое должно быть разрушено, власть капиталистическая должна быть уничтожена. Наша задача строить новое государство, государство социалистическое. В этом направлении мы будем неустанно работать, и никакие препятствия нас не устрашат и не остановят. Уже первые шаги нового правительства дали доказательство этому. Но переход к новому строю процесс чрезвычайно сложный, и для облегчения этого перехода необходима твердая государственная власть. До сих пор власть находилась в руках монархов и ставленников буржуазии. Все их усилия и вся их политика направлялись на то, чтобы принуждать народные массы. Мы же говорим: нужна твердая власть, нужно насилие и принуждение, но мы его направим против кучки капиталистов, против класса буржуазии. С нашей стороны всегда последуют меры принуждения в ответ на попытки - безумные, безнадежные попытки сопротивляться Советской власти. И во всех этих случаях ответственность за это падет на сопротивляющихся.

Петренко прервался и обратился к Ловчину, с которого старался во всем брать пример:

- Андрей, что скажешь насчет этой речи?

Ловчин осторожно повернулся на бок, посмотрел на стол в центре кубрика, вокруг которого сидели семь человек, глядевшие на него как на бывалого ветерана вернувшегося с поля боя, и ответил:

- Правильно все мужик говорит. Давить надо контру. Без жалости, словно сорняк ее выбивать. Сотни лет нас помещики и их прислужники к земле гнули, под ярмо загоняли, а теперь мы на них за все отыграемся, и свое государство построим. Не будет у нас с капиталистами, дворянчиками и офицериками мира. Никогда. А все потому, что разные мы. Поэтому должен победить кто-то один, который другую сторону под себя подомнет. Без этого никак. Вы ладно, на флоте недавно, а я здесь уже три года, четвертый пошел, и все обиды от золотопогонников помню. Я не забыл, как меня, за не восторженное отношение к царю-батюшке, по приказу нашего командира, унтера кусками швартовных концов избивали. И как я в карцере на хлебе и воде две недели сидел. А когда у меня отец помер, и я на его могилку поехать хотел, меня вместо краткого отпуска, за дерзкую просьбу, на десять суток в трюм кинули, под пайолы, масло ветошью вычерпывать. И теперь я должен офицерам все простить, и признать их за равных? Нет уж, они свое получат, точно так же, как и тот гад, который в меня шмальнул.

- Так и с кем нам теперь быть? Вон, меньшевики одно говорят, эсеры другое, а большевики третье. За кем правда?

- Мы за большевиков и за Ленина, который верно сказал, что сейчас необходимы террор и насилие. Вы ведь были на кладбище?

- Да, - подтвердил Петренко.

- Значит, видели, что происходило. Севастопольский Совет, где эсеры с меньшевиками засели, запрещает нам контру давить, а Пожаров, наоборот, за нас, за матросов. Свой человек и программа у его партии верная.

На слова Андрея матросы согласно покивали головами. В кубрике повисла тревожная тишина и, видимо, чтобы развеять ее, Илья перевел разговор на другую тему:

- А где твоя гармонь, Андрей?

- Браточкам из отряда отдал. Мне она теперь без надобности, играть одной рукой не получится, а им в самый раз. Как отобьют у казачков и корниловцев Ростов, так и сыграют на похоронах Корнилова и Каледина.

- Да-а-а, а хорошо ты наяривал, особенно "Яблочко"... - протянул молодой матрос.

- Ша! Не трави душу.

Ловчин оборвал его, после чего повернулся на другой бок и постарался заснуть. Сон долго не шел, сердце его было неспокойно и полнилось злобой к золотопогонной сволочи, которая продолжает расхаживать по Севастополю, и он невольно прислушивался к Петренко, который продолжал читать выдержки из речи товарища Ленина:

- Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов принял декрет о земле, в котором большевики целиком воспроизводят принципы, указанные в крестьянских наказах. В этом сказалось отступление от программы социал-демократов, ибо наказы соответствуют духу программы эсеров. Однако это же служит доказательством, что народная власть не хотела навязывать своей воли народу, а стремилась идти навстречу ей. И как бы ни разрешился земельный вопрос, какая бы программа ни легла в основу осуществления перехода земли к крестьянам, - это не составит помехи для прочного союза крестьян и рабочих. Важно лишь то, что, если крестьяне веками упорно добиваются отмены собственности на землю, то она должна быть отменена. Поэтому, указав далее на то, что с вопросом земельным тесно переплетен вопрос о промышленности, большевики говорят, что, наряду с аграрной революцией, должна произойти коренная ломка капиталистических отношений. Развитие русской революции показало, что политика рабского соглашательства с помещиками и капиталистами разлетелась, как мыльный пузырь. Господствовать должна воля большинства; эту волю большинства и проведет союз трудящихся, честная коалиция рабочих и крестьян, на основе общих интересов.

"Прав Ленин, - подумал Ловчин, - верно все говорит. Земля крестьянам, а фабрики рабочим. Все должно быть по справедливости". И с этой мыслью он провалился в глубокий и спокойный сон...

Разбудили Андрея следующим утром, вернувшиеся из города братишки. Был собран общекорабельный митинг, и на нем моряки постановили арестовать всех офицеров эсминца "Гаджибей", которых оставалось всего семь человек. Но кто-то предупредил о митинге Севастопольский Совет. После чего на корабле появились его представители, три матроса с "Екатерины Второй", все эсеры, и они снова запретили трогать офицеров. Видите ли, эсминец один из немногих боевых кораблей Черноморского флота, который может в любой момент выйти в море, и трогать командный состав на нем нельзя.

Ладно. Снова матросы из 1-го Черноморского революционного отряда утерлись, хотя высказались в адрес меньшевиков и эсеров, не стесняясь. За малым, дело до стрельбы не дошло, а закончилось все тем, что Ловчин с братишками собрал верных товарищей с других кораблей и вышел в город. Первым делом, моряки вломились на заседание Севастопольского Совета. И Андрей, от имени всего отряда Мокроусова и военных моряков, дерущихся против контрреволюции, заявил, что отныне не признает власть Совета, так как он скомпрометировал себя перед всем флотом и горожанами. После этого пришла очередь эсеров и меньшевиков утереться. Серьезных сил чтобы противостоять разгоряченным морякам у них не было и, не смея возразить решительно настроенным морякам, они затихли.

Ловчину и мокроусовцам, вместе с унтер-офицером Зборовским, которых исподволь подстрекал Пожаров, это и было нужно. На следующий день, на время, забыв про офицеров с "Гаджибея", они отправились арестовывать командующего флотом контр-адмирала Немитца (настоящая фамилия Биберштейн). Однако тот, видимо, кем-то предупрежденный, выехал в срочную командировку в Петроград. И дабы сразу все разъяснить, стоит сказать, что никакой командировки не было. Командующий просто-напросто бросил на произвол судьбы Черноморский флот и офицеров, собрал все самое ценное, что имел, а имел он немало, и бежал. Ну, ничего, матросы особо не расстроились, опустошили все найденные на квартире контр-адмирала водочные запасы, пощупали молоденьких разбитных горничных, и разбрелись по городу вершить правосудие. Они бродили по улицам, пили разбавленный спирт, нюхали кокаин, колошматили и арестовывали любого офицера, который им не нравился, и всего, в течение только этого дня было избито и препровождено в тюрьму около двадцати человек.

Далее, вакханалия набирала обороты. К мокроусовцам присоединялись матросы из "нейтральных" экипажей и несколько уголовников. И новые арестанты заполнили камеры тюремных казематов. В частности, офицеры подводной лодки "Гагра", требующие от своей команды дисциплины, и лейтенант крейсера "Прут" Прокофьев, который ножом резал непомерно расшитые клеши матросов. Клеши это святое, команда крейсера обозвала лейтенанта "кровожадным животным", и сдала его своим товарищам матросам, а позже офицера расстреляли. В общем, еще один день по городу бродили вооруженные шайки воинственно настроенных моряков, и унять их было некому.

И вот наступило 15-е декабря. Под вечер, Ловчин и Зборовский, подпив, вспомнили про офицеров родного эсминца, и вскоре пятеро из них и командир "Гаджибея", давний недруг сигнальщика, капитан второго ранга Пышнов, были арестованы. Как водится, бывшим золотопогонникам, а ныне потенциальным контрреволюционерам, всыпали по первое число и пустили юшку, а затем, препроводили их в тюрьму. Однако еще в полдень чья-то "умная" голова в Севастопольском Совете решила, что если запретить принимать арестованных, то бесчинства и самосуды прекратятся. И когда избитых офицеров с "Гаджибея" приволокли для сдачи, тюремщики, кстати сказать, те же самые, что несли службу при проклятом царском режиме, взять их отказались.

Возмущенные матросы покинули здание тюрьмы, и Ловчин, обернувшись к Зборовскому, крупному усатому мужчине лет тридцати пяти, в распахнутом на груди бушлате с перекинутой через плечо портупеей с пистолетной кобурой, спросил:

- Что будем делать?

Бывший унтер-офицер, пошатываясь и петляя, приблизился к Андрею, наклонился к нему, дыхнул в его лицо тяжким перегаром, и прошептал:

- Назад сдавать нельзя. Тянем "драконов" на Малашку и там кончаем.

По телу Ловчина прошла дрожь, убийство пока еще претило ему. Но он понимал, что Зборовский прав и, мотнув головой, согласился с ним:

- Так и поступим. Ради революции, мы обязаны довести дело до конца.

Офицеров с "Гаджибея" потянули на Малахов курган, место русской воинской славы. По пути к матросам эсминца присоединилось еще несколько групп моряков, которые вели своих начальников в тюрьму. И спустя час, на одной из обсаженных по кругу розами полян знаменитого на всю Россию кургана собралось до полусотни матросов и два десятка офицеров.

Революционные моряки вытащили на открытое пространство первых связанных и избитых пленников. Как на заказ, из-за косматых зимних туч выглянула яркая луна, которая осветила все пространство вокруг бледным призрачным светом. Тускло блестели бляхи на матросских ремнях и винтовки в сильных руках, и многим в этот момент стало не по себе, слишком все происходящее напоминало какую-то непристойную сатанинскую оргию. После чего кто-то из военных моряков даже попробовал уйти с места предстоящей казни. Но таких было немного, и их остановили.

Необходимо было начинать. Однако как правильно провести расстрел, никто из матросов не знал, соответствующего опыта пока еще не было. Нужен был первый шаг и пример, и начал Зборовский, который приблизился к кавторангу Пышнову и, наградив его крепкой затрещиной, громко и на показ спросил своего бывшего командира:

- Ну что, "дракон", замыслил предать революцию, да не вышло у тебя ничего?

Пышнов, среднего роста мужчина с резкими чертами лица, в порванном кителе, после удара согнулся, но быстро распрямился, вскинул окровавленную голову и ответил:

- Ни я, ни офицеры "Гаджибея", не замышляли измены. Мы служим не партиям, а России, и поэтому всегда до конца исполняли свой долг.

- Заткнись, шкура! - выкрикнул Зборовский, и снова ударил командира эсминца по лицу. - Ложь! Все ложь!

- Хватит лясы точить, - прерывая избиение Пышнова, произнес Ловчин. - Давай кончать контриков.

- Да, пора.

Зборовский отошел от офицеров и встал рядом с Андреем и еще несколькими матросами с "Гаджибея". У Ловчина и унтера были пистолеты, у остальных винтовки. Надо было продолжить действие. Но Зборовский почему-то замялся и замолчал, и расстрел возглавил Ловчин:

- По врагам революции, - поднимая трофейный "наган" на уровень головы перед собой, скомандовал он. - Пли!

- Бах! Бах! Бах! - выстрелы один за другим разорвали ночную тишину Малахова кургана. Свинец впился в тела приговоренных к смерти людей, и они один за другим повалились на сухую пожелтевшую траву.

- Вот и все, - пряча пистолет в кобуру, с каким-то облегчением, сказал Зборровский и, повернувшись к матросам других экипажей, выкрикнул: - Чего стоите? Ваша очередь! Бей "драконов" без всякой жалости!

Офицеров, которые, что поразительно, не пытались оказать никакого сопротивления, группами по два-три человека выводили на поляну, еще раз, так сказать, напоследок, избивали, а затем расстреливали. В эту ночь на Малаховом кургане погибли вице-адмирал Павел Новицкий, председатель военно-морского суда генерал-лейтенант Юлий Кетриц, начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Митрофан Каськов, адмирал Александров, командир "Ориона" капитан первого ранга Свиньин и другие офицеры. У каждого смерть была своя, но особенно сильно матросы издевались над престарелым Новицким, которого разбил паралич. Контр-адмирала кололи штыками и долго пинали ногами, а пытавшемуся закрыть его своим телом Александрову прикладами вышибли зубы, и только после этого пристрелили.

Наступил рассвет, часть трупов осталась на Малаховом кургане, а некоторых убитых сбросили в море. Революционные матросы собрались в единую дружную массу, опьяневших от крови хищников, и двинулись в Морское Собрание на митинг. Они хотели посчитаться с эсерами, и подбить братву на драку с ними. Однако большинство мягкотелых соглашателей и подпевал царского режима попрятались по темным закоулкам или прикрылись авторитетом большевиков, которых братишки хотя бы немного, но уважали. Поэтому бойня не произошла.

В итоге, к концу дня, на митинге был организован Временный военно-революционный комитет из двадцати человек, из них восемнадцать большевиков и двое эсеров. Главой этого органа управления, естественно, стал большевик, по фамилии Гавен. Коммунисты воспользовались беспорядками в городе и смятением среди членов всех политических партий, и окончательно перехватили власть. Сначала создали ВВРК, а затем и Севастопольский Совет себе подчинили. Тактика проверенная и безотказная, на первом этапе провокация, затем беспорядки и шухер, а потом, на этой волне, захват всех руководящих постов в городе. Однако, несмотря на то, что большевики достигли своей цели, сил на то, чтобы остановить разбушевавшихся матросов им не хватало, а может быть, пока, они этого не хотели. И раз так, то расстрелы офицеров продолжились.

Обезображенные лица людей, кровь, стоны, грязь, перегар, ледяная водка, холод и пронизывающий ветер с моря, пробирающий до костей. Таким запомнились Андрею Ловчину дни с пятнадцатого по двадцать второе декабря. Все это время ни он, ни его братки, практически не спали. Словно всесокрушающий ураган они носились по Севастополю и кончали ненавистных "драконов", царских чиновников и даже священнослужителей, которые безропотно принимали смерть. Один день был похож на другой, и лица убитых сливались в единую окровавленную маску, которая не запоминалась. И единственный из всех офицеров, чью гибель Ловчин запомнил в деталях, был капитан первого ранга Климов. Он не отдался на милость матросов, а попытался бороться, сбил с ног одного из братков, побежал к морю и бросился в холодную воду Севастопольской бухты. Боевой офицер не желал умирать, словно он баран на бойне, а пытался доплыть до кораблей родной Минной бригады, где его могли защитить экипажи кораблей. Но судьба ему не улыбнулась. Ловчин с товарищами, на шлюпке быстро догнали беглеца, оглушили офицера веслами, выволокли на берег, и уже здесь убили.

Страх, липкий и мерзкий, постыдное чувство, поселилось в душах коренных севастопольцев, чиновников и офицеров. Никто из них не знал, будет ли жив завтра, и не попадет ли под горячую руку пьяной матросской братии как сочувствующий контрреволюции. Поэтому некоторые бежали в Симферополь или прятались в укромных местах, а многие искали защиты у новой власти и та, наконец-то, решила немного прижать мокроусовцев и присоединившихся к ним уркаганов. В город выдвинулись верные большевикам вооруженные отряды, которые взяли под охрану несколько центральных улиц на Южной стороне. Красногвардейцы стали останавливать группы пьяных матросов и, без хамства, приглашать всех вожаков таких вольных ватаг в Морское Собрание на встречу с Николаем Пожаровым.

Волна насилия на время стихла. Лидеры матросов, два десятка головорезов при оружии, собрались в большом зале Морского Собрания. Некоторые закурили, другие выпили водки, а пара человек нюхнула кокаин. Настроение у всех было приподнятое, бунтари получили, что хотели, прижали проклятых "драконов" и их холуев, и были готовы к продолжению своего "святого революционного долга", как каждый его понимал. Однако большевики были настроены прекратить террор. В центр зала вышел Пожаров, который оглядел моряков и сказал, как выстрелил, резко и хлестко:

- Хватит братва!

- Чего хватит? - спросил его Зборовский.

- Гулять, - усмехнулся Пожаров. - Золотопогонников почикали достаточно. Теперь пора за иных врагов браться.

- Ты про Дон и Каледина что ли? - выдохнув папиросный дымок, поинтересовался развалившийся в порезанном ножами кресле Ловчин.

- Не только. Есть враг и поближе. В Симферополе создан "Штаб крымских войск", где командуют контрреволюционеры полковник Макухин и глава крымских меньшевиков Борисов. Подчиняются они татарскому националисту Джафару Сайдаметову. День ото дня их силы увеличиваются, и уже сейчас у этих самостийников Крымская кавалерийская бригада в полторы тысячи сабель с артиллерией, боевики исламистской организации "Тан", а это тысяча штыков, и 1-й Мусульманский Крымский стрелковый полк "Уриет", еще тысяча бойцов. К ним как мухи на дерьмо слетаются офицерики, так что вскоре они ударят по Севастополю. Допустить этого нельзя, так что необходимо действовать. Поэтому спрашиваю вас, вы за революцию или за грабеж и анархию?

- Даешь анархию! - выкрикнул кто-то из моряков.

Однако этот клич был единичным. Все остальные вожаки матросов Пожарова поддержали. А тот, видя такое дело, взял с них слово успокоиться и на время прекратить расстрелы офицеров, без которых практически невозможно вывести в море боевые корабли. На этом, террор в Севастополе прекратился, по крайней мере, на время.

Довольные собой и отягощенные чужим добром матросы расходились по своим "коробочкам", отдыхать перед боями с татарскими националистами. А молодой матрос и большевик Николай Пожаров, волею партийного руководства, ставший главным человеком в Севастополе, смотрел в окно, провожал их взглядом, и думал о том, что все прошло именно так, как и было им задумано. Большевики взяли власть в городе, а меньшевики с эсерами ее утеряли, и теперь бегут кто куда.

Кубань. Декабрь 1917 года.


Конец декабря. Выпал первый снег и морозы пока не сильные. Скоро наступит новый 1918-й год, и что он нам принесет, не знает никто. Хочется надеяться на лучшее, но, скорее всего, смута продолжит расползаться по территории бывшей Российской империи, а это всегда кровь, смерть, голод, болезни и хаос, так что ничего хорошего нас не ожидает.

Ну, а что касается нашей родной Кубани, то пока все идет своим чередом. Большая часть строевых частей Кубанского Казачьего Войска вернулась домой, и только Отдельный Кавказский корпус генерала Баратова, находящийся в далекой Персии, брошенный и позабытый, все еще продолжает вести военные действия против турок и пробивается к дому. В остальном же, казаки добрались до Родины вполне благополучно и тихо-мирно разошлись по своим хатам.

Все узловые станции на Кубани заняты отрядами красногвардейцев, которые в открытую готовятся к захвату власти на местах и никого не боятся. В Екатеринодаре созвана Кубанская Рада, и сформировалось наше самостийное правительство с курсом на отделение от России. Однако сейчас такое время, что у кого сила, тот и прав, а у Кубанской Рады, несмотря на поддержку казачества, своих вооруженных формирований практически нет. Есть генералы, знамена и регалии, штабы прославленных полков, дивизий и корпусов. Однако нет воинов, готовых положить за Раду свои жизни, а значит, власть ее пока иллюзорна. На данный момент с самостийниками только 1-й Черноморский полк и около тысячи добровольцев из офицеров. И против всей той огромной массы солдатских отрядов, которые попали на Кубань еще при Временном правительстве, и теперь примкнули к большевикам, это немного.

Поэтому единственная наша надежда на Дон, где атаман Каледин толкует казакам об опасности большевизма, а генерал Алексеев начинает собирать Добровольческую армию. Хотя, конечно, положение у донских казаков, как и у нас, не завидное и, уже сейчас, они вынуждены воевать на два фронта, где есть враг внешний и враг внутренний. С одной стороны отряды большевиков давят, а с другой иногородние, которых на Дону поболее чем у нас, да казаки из голытьбы, готовы в спину ударить. Кто опасней, не ясно, а потому вместо того, чтобы свою жизнь обустраивать, экономику крепить и армию собирать, донцы вынуждены тратить всю свою немалую энергию и силы на борьбу между собой...

Утро 29-го декабря началось для меня с того, что вместе с братом Мишкой я отправился на охоту. Выехали налегке, по полям зайцев погонять, у брата дробовик, а я на всякий случай взял винтовку, времечко нынче лихое, мало ли что и кто в степи повстречается, да и волки в наших краях не редкость.

Мы направились в сторону хутора Еремизино-Борисовского, где возле речушки Кривуша всегда хорошая охота. Ну, а поскольку торопиться нужды не было, мы ехали не спеша. Больше за жизнь беседовали, чем следы звериные высматривали, а разговор вели обычный, Мишку интересует война, подвиги и полковые байки, а меня станичные новости и слухи, мы переговариваемся, смеемся и, вдруг, прерывая нас, по полям разносится сухой звук одиночного винтовочного выстрела.

- Щелк!

Звук идет от дороги, что по левую руку от нас. Поворачиваем лошадей и мчимся туда. Я еще не знал, что случилось, и кто стрелял, но сердце захолонуло от предчувствия чего-то недоброго. "Вот и все, - мелькнула у меня в голове мысль, - кончилось для меня спокойное время". И как показали дальнейшие события, я был прав, и чутье меня в очередной раз не подвело.

- Щелк! Щелк! - еще два выстрела, и наши кони вылетают на небольшой курган.

С высотки мы видим, как по дороге несутся сани-розвальни, а в них два человека. Один погоняет каурого конька, торопит его, а второй лежит в санях навзничь, пытается привстать, приноровиться и выстрелить из пистолета. А вслед за ними, догоняя беглецов и на ходу постреливая из кавалерийских карабинов, мчатся три всадника, по виду, казаки, да вот только на их папахах красные полосы виднеются. Раз так, то люди, которых пытаются догнать, нам друзья.

- Я возницу знаю, это Мыкола, хороший парень с Еремизино-Борисовского хутора, - говорит Мишка и сдергивает с плеча свой дробовик, который здесь и сейчас против карабинов бесполезен.

- Тогда вступимся за него, - отвечаю я, спешиваюсь, и готовлю к бою хорошо пристрелянную винтовку. - Ты пока за курган отойди.

- Да я... - пытается возражать Мишка, но я его одергиваю, и он, вынужденный подчиниться, спускается с высотки.

Теперь, когда младший родич в безопасности, можно и повоевать. Всадники меня уже заметили, двое отделяются от погони и мчатся ко мне. Расстояние небольшое, всего метров семьдесят, и хотя противников двое, положение у меня лучше. Я прячусь за лошадью и твердо стою на земле, а они внизу и в скачке.

Прицеливаюсь. Делаю первый выстрел, и передовой противник валится в снег. Целюсь во второго, но тот резко поворачивает своего буланого жеребчика и, нахлестывая его нагайкой, мчится в сторону от меня. Мог бы и его свалить, но лишний грех на душу брать не стал. Ведь тогда я еще не до конца понимал, что каждый враг, которого ты пожалел, это еще один ствол, который будет смотреть в твою грудь в будущем.

Третий казак с красной полосой на папахе увидел, что один из его товарищей убит, а второй удирает, сначала остановился, а затем последовал за беглецом, развернул коня и помчался назад по своим следам. Меня это устраивало полностью и, поручив Мишке обыскать убитого мной всадника и поймать его лошадь, я вспрыгнул в седло. После чего направился к саням, которые уносились к нашей станице, и вскоре мне удалось их догнать.

Возница, плотного телосложения парень с округлым простодушным лицом, наконец-то сообразивший, что погони за ним больше нет, остановился и, выскочив на снег, обтирал своего почти загнанного каурку соломой. Ну а, увидев меня, он добродушно улыбнулся, и громко сказал:

- Благодарю, господин подъесаул.

- А ты меня разве знаешь? - удивился я.

- Видел вас в станице.

Я посмотрел в сани, и там обнаружил второго человека. На соломе, обессилев и потеряв сознание, зажав в руке "наган", лежал бледный мужчина лет тридцати, одет просто и без изыска, но по виду, не иначе как из дворян. Брюнет, красивое лицо с правильными чертами лица, а во всем облике, несмотря на бессознательное состояние, была некая холеность. Не часто таких людей в наших краях встретишь, им более пристало в Санкт-Петербурге, ныне Петрограде, по паркетам дворцовым ходить, а потому запоминаются подобные типажи быстро.

- Кто это? - кивнув на человека, спросил я Мыколу. - И почему за вами погоня была?

- Вчера к нам постучался, сказал, что офицер с Дона, ездил с товарищами в Екатеринодар, а на обратном пути, в хуторе Романовском, их красногвардейцы переняли. Друзей его насмерть прикладами забили, а он смог вырваться, и сутки в нашу сторону по степи мчал. Вроде бы не врал, и коня его, мертвого, за околицей нашли. Еще он сказал, что за ним может быть погоня, и попросил его не выдавать. Батя подумал и решил, что у нас неспокойно, а потому велел с утра его к вам в Терновскую отвезти. Только Кривушу переехали, а тут и красные появилась. Так что если бы не вы, то постреляли бы нас.

Да, тут не поспоришь, убили бы парня и его пассажира, да и всех делов. Однако разговоры разговаривать некогда и надо к станице уходить, а то мало ли, вдруг эти трое не одни и есть еще преследователи. К нам подскакал Мишка. В поводу у брата трофейный конь, а на нем тело убитого и притороченный к седлу карабин. Мы направились в Терновскую, и вскоре были у нас дома. Брат со своим знакомцем Мыколой поехали на подворье к Авдею, а мы с отцом присели возле пришедшего в сознание офицера, которого уложили на широкую лавку возле печи.

- Где я? - полушепотом выдохнул раненый.

- В безопасности, - ему ответил отец. - Тебя догнать пытались, но Бог не допустил твоей гибели.

- Помню. Гнались. Стреляли. А потом я сознание потерял.

- Кто ты?

- Штабс-капитан Артемьев, по поручению генералов Алексеева и Каледина, в сопровождении трех казаков, ездил в Екатеринодар к атаману Филимонову и членам Кубанской Рады. Везу в Новочеркасск важное письмо. Оно в сапоге спрятано было.

Сказав все это, Артемьев вновь впал в забытье, а мы отошли в сторону, присели за стол, и батя окликнул мать:

- Мария, где документы из сапога, что на раненом был?

- Здесь, - перед нами на стол опустился запятнанный кровью продолговатый холщовый пакет.

- Надо же, - удивился батя, - как он его только в сапог впихал?

- Что делать будем? - мать кивнула на Артемьева. - Фельдшера звать или самим его выхаживать?

- А что с ним?

- Бедро навылет, и крови много потерял.

- Зови фельдшера, он человек свой, и лишнего болтать не станет.

Мать, накинув на себя платок и тулупчик, выскочила на улицу, а ей на смену в горницу ввалился дядька Авдей. Он подошел к лавке, посмотрел на Артемьева, хмыкнул, присел рядом с нами, и кивнул на пакет:

- Что это?

- Документ, кажись секретный. На всех станциях телеграф под контролем большевиков, и правительства теперь только через курьеров общаются.

- Посмотрим?

- А давай.

Вспороли холстину, под ней еще одна, а там письмо. Честно говоря, думал, что в этом документе что-то действительно важное и судьбоносное, ведь за него уже четыре человека погибли, а один в тяжелом состоянии. Однако я ошибался. В бумаге были только жалобы нашего правительства на тяжелое положение в крае и ссылка на то, что именно сейчас Кубань не может помочь Дону, на который наступают большевики. В общем-то, это чистейшая правда, но ничего секретного в этом документе не было, а подписались под письмом трое, Председатель Кубанской Рады Рябовол Н.С. атаман ККВ Филимонов А.П. и Глава Правительства Кубанской Рады Быч Л.Л.

- Как поступим? - дядька посмотрел сначала отца, а затем на меня.

- Письмо все равно необходимо отвезти, - сказал я, - его ждут и, может быть, на что-то надеются.

- А с офицером как быть?

Авдею ответил батя:

- Пусть у нас остается. Сюда красногвардейцы не сунутся, на своей земле мы пока еще посильней, чем они.

- Так и поступим, - согласился Авдей, - офицер останется у вас, а письмо повезут мой старший Яков и твой Костя.

Старики решили, а значит, мне пора собираться в путь-дорогу, и я не медлил. По арматному списку в поход каждый казак обязан взять: три пары белья, двое шаровар, одну пару сапог, ноговицы с чувяками, бешмет ватный, бешмет стеганый, две черкески, две папахи, башлык, бурку и однобортную овчинную шубу. Все это добро следовало упаковать в тороки и кавказские ковровые сумки, а после приготовить к погрузке на своего коня. Но и это не все, поскольку согласно все того же арматного списка, есть еще полный комплект подков на все четыре конские ноги, сетка для сена и прикол для одиночной привязки лошади. Это имущество, а есть еще продовольствие, шашка, винтовка, патронташ и двести пятьдесят патронов. Впрочем, список списком, однако еду я не в дальние края, а на Дон, и потому, половину одежды оставил дома, прикол и подковы так же, а вот патронов и харчей набрал побольше.

Спустя час я был готов выезжать, но дело к вечеру, и мы с Яковом, старшим сыном Авдея, решили повременить с отъездом до утра. Я вернулся в дом, повечерял, переговорил с отцом и взял у него адреса его знакомых в Новочеркасске. Было, собрался идти спать, когда меня окликнул немного оклемавшийся и пришедший в себя Артемьев, которого перенесли в комнату погибшего брата Ивана. И подсев к нему, я спросил:

- Как чувствуешь себя, штабс-капитан?

- Вполне терпимо. Слабость большая, но ничего не отморозил пока от красных по степи уходил, так что надо только отлежаться.

- Ты что-то хотел?

- Да, - он передал мне клочок бумаги. - Это адрес Ростовский, там у меня жена и ребенок. Навести их, и скажи, что я жив и здоров, выполняю важное поручение и пока приехать не могу.

- Сделаю, - бумажка прячется за пазуху, а я, подметив, что офицер чувствует себя неплохо, спрашиваю его: - Ты сам-то откуда?

- Из Москвы.

- А в наши края как попал?

- Бежал. В юнкерском училище преподавателем был, а как смута началась, так я на Дон и ушел. Чувствовал, что беда рядом, а теперь казнюсь. Всех воспитанников моих на штыки подняли, а я живой. Не хотел в братоубийственную войну ввязываться, и все же не смог в стороне отстояться. Теперь у Алексеева в порученцах состою.

- Тогда получается, что ты человек информированный?

- Кое-что знаю.

- Что сейчас на Дону происходит?

- Дела там невеселые. Казаки по домам сидят, а офицеры в добровольцы записываться не желают. Есть несколько отрядов, которые красных сдерживают, но их мало, а значит, если так и дальше пойдет, то Новочеркасск сдадут. Недавно Каменская пала, и там к большевикам изменники войскового старшины Голубова присоединились. Каледин по всем станицам агитаторов рассылает, приказывает казакам мобилизацию производить, а их никто слушать не хочет. Старики и молодежь все за атамана, а кто с фронта вернулся, те в большинстве против. Не понимают казаки, какая для них опасность от новой власти идет, как и я когда-то, надеются в стороне отсидеться. Однако не выйдет, и надо за Лавром Георгиевичем идти. Когда в Екатеринодаре был, то слух прошел, что он теперь в Новочеркасске. В других местах тоже не все слава богу. В Царицыне и Ставрополе большевики в кулак собираются и сил у них много. А дальше в России, полнейший развал. Только на Лавра Георгиевича надежда, а более ни на кого.

- Лавр Георгиевич это Корнилов?

- Да, - Артемьев попытался приподняться, но от слабости, сделать этого не смог, вновь упал на подушку и кивнул на свой полушубок, висящий в углу. - В кармане посмотри, там его программа, черновой вариант, который он смог из Быховской тюрьмы на Дон переслать. Я копию для себя делал, думал, что у вас в Кубанской Раде заинтересуются, а это никому не нужно.

Штабс-капитан окончательно обессилел и, найдя в его полушубке лист бумаги, я оставил Артемьева в покое. Направился к себе, зажег керосиновую лампу и приступил к прочтению программы Белого движения. Программа состояла из пунктов, и было их целых четырнадцать. Почерк у Артемьева, как и у меня, был не очень хорош, разбирал я его каракули с трудом, но текст все же осилил. И вот читаю, я этот документ, и над каждым пунктом размышляю.

1. Восстановление прав гражданина. Все граждане России равны перед законом, без различия пола и национальности; уничтожение классовых привилегий, сохранение неприкосновенности личности и жилища, свобода передвижений и местожительства.

Никто не спорит, правильный пункт, но подобное и у Учредительного Собрания было. И где оно? Сгинуло.

2. Восстановление в полном объёме свободы слова и печати.

А вот это зря. Сейчас как раз, цензуру ввести и стоило бы.

3. Восстановление свободы промышленности и торговли. Отмена национализации частных финансовых предприятий.

Свобода это хорошо, но чтобы ее отстоять и выстоять, как раз национализация и нужна.

4. Восстановление права собственности.

Только "за".

5. Восстановление русской армии на началах подлинной военной дисциплины. Армия должна формироваться на добровольных началах, без комитетов, комиссаров и выборных должностей.

Поддерживаю.

6. Полное исполнение всех принятых Россией союзных обязательств и международных договоров. Война должна быть доведена до конца в тесном единении с нашими союзниками. Мир должен быть заключен всеобщий и почётный, на демократических принципах, то есть с правом на самоопределение порабощенных народов.

Как-то расплывчато, про порабощенные народы и их самоопределение. Да и единение с союзниками, которым на нас плевать, пунктик дрянной.

7. В России вводится всеобщее и обязательное начальное образование с широкой местной автономией школы.

Очень хорошо.

8. Сорванное большевиками Учредительное Собрание должно быть созвано вновь. Выборы в Учредительное Собрание должны быть произведены свободно, без давления на народную волю и по всей стране. Личность народных избранников священна и неприкосновенна.

Тоже верно.

9. Правительство, созданное по программе генерала Корнилова, ответственно в своих действиях только перед Учредительным Собранием, коему оно и передаст всю полноту государственно-законодательной власти. Учредительное Собрание, как единственный хозяин земли русской, должно выработать основные законы русской конституции и окончательно сконструировать государственный строй.

Снова согласен.

10. Церковь должна получить полную автономию в делах религии. Государственная опека над делами религии устраняется. Свобода вероисповеданий осуществляется в полной мере.

Пока церковь не влезает в дела государства, то и оно не контролирует дела церкви. С одной стороны так и должно быть, однако большевики противник не простой, а церковь уходит в нейтралитет, хотя могла бы, и помочь Белому Делу, за которое Корнилов так ратует. Но для этого необходимо заставить иерархов работать, а без руководящей и направляющей роли государства сделать это трудно.

11. Сложный аграрный вопрос представляется на разрешение Учредительного Собрания. До разработки последним в окончательной форме земельного вопроса и издания соответствующих законов - всякого рода захватнические и анархические действия граждан признаются недопустимыми.

Минус, большой и жирный. Красные уже сейчас крестьянам золотые горы наобещали. Вряд ли они свои обещания выполнят, но пока рядовой крестьянин за них, а после того как были аннулированы все долги Крестьянского Банка, то многие за ними пойдут.

12. Все граждане равны перед судом. Смертная казнь остается в силе, но применяется только в случаях тягчайших государственных преступлений.

Спору нет.

13. За рабочими сохраняются все политико-экономические завоевания революции в области нормировки труда, свободы рабочих союзов, собраний и стачек, за исключением насильственной национализации предприятий и рабочего контроля, ведущего к гибели отечественную промышленность.

Согласен, но и над рабочими нужен контроль, а профсоюзы и хозяева предприятий, этого сделать не смогут. Впрочем, рабочие тоже не глупцы, со временем сами все поймут, а пока, как и большинство крестьян, они против нас.

14. Генерал Корнилов признает за отдельными народностями, входящими в состав России, право на широкую местную автономию, при условии сохранения государственного единства. Польша, Украина и Финляндия, образовавшиеся в отдельные национально-государственные единицы, должны быть широко поддержаны правительством России в их стремлениях к государственному возрождению, дабы этим еще более спаять вечный и несокрушимый союз братских народов.

Еще один верный пункт, но это уступка демократам, а монархисты и сторонники Единой-Неделимой, на него за это озлятся.

Программа Лавра Георгиевича была прочитана, и долго я над ней думал. Чувствуется, что генерал за Отечество душой болеет, вот только определиться не может, кто он, будущий диктатор, буревестник свободы или монархист. Всем хочет уступку сделать, а в итоге, тем же самым большевикам ничего противопоставить не может. Его программа неплоха, но это только программа, а людей, которые ее в народ продвигают, нет.

Другое дело большевики, которые имеют Идею, ради которой готовы равнять с землей города, лить кровь и уничтожать всех, кто только выступит против них. Сейчас вокруг нас развалины государства и, опираясь на свою программу, Корнилов попытается наладить жизнь на основе старых систем и склеить осколки империи. А большевики, напротив, строят свою систему, и именно поэтому в данный момент они сильней всех своих противников.

По-хорошему, если бы я думал о собственном благополучии, то перешел бы на сторону красных, но жизнь моя лежит несколько в иной плоскости, и мой путь определен от рождения. Пока, я всего лишь самый обычный подъесаул, который чувствует всю неправильность происходящих событий, понимает, что вскоре ожидает страну, в которой он родился и рос, но ничего изменить не может. Однако завтра я выберусь в мир, где вершатся большие дела, и получится ли у меня вернуться домой, я не знаю.

Так, размышляя за жизнь, я и заснул, а поутру, чуть только свет, мы с братом Яковом, заседлав своих коней и, взяв заводных, тронулись в путь. Сначала мы направимся в сторону Новопокровской, от нее прямиком повернем на север, выйдем к Егорлыкской, а там уже и до Новочеркасска недалеко.

Крым. Январь 1918 года.


Пробное наступление черноморцев на Дон провалилось. В Ростов-на-Дону были посланы две группы кораблей. Передовая: эсминцы "Гневный" и "Капитан Сакен", два тральщика и два сторожевых катера с двумя сотнями десантников. Следующая группа: эсминцы "Поспешный", "Пронзительный" и "Дерзкий", авиатранспорт "Румыния" и еще двести военных моряков.

Не теряя времени, революционные матросы при поддержке корабельной артиллерии и гидросамолетов высадились в Ростовском речном порту, и совместно с местными коммунарами атаковали контру. Бои продолжались несколько дней подряд, и город на Дону был очищен от корниловцев. Однако вскоре подошли свежие отряды белогвардейцев и казаки из Новочеркасска. Поэтому, оставшись практически без боеприпасов и, боясь, что лед перекроет им путь к отступлению в Азовское море, черноморцы были вынуждены вернуться в Севастополь.

Возвращение экспедиционных сил Черноморского флота было воспринято всеми врагами революции, в том числе и крымскими самостийниками, которые активно готовились к атаке на Севастополь, с нескрываемой радостью. Татарские эскадроны под командованием бывших царских офицеров, как правило, немцев, занимали один город на полуострове за другим и устанавливали в них власть своего Курултая. Сами черноморцы тоже не дремали, и готовились к обороне основной базы флота и грядущим боям. Формировались новые партии десантников, проводился набор в Красную Гвардию, из Белгорода прибыли основные силы отряда Алексея Мокроусова, а в газетах появились следующие воззвания Севастопольского ВРК:

"Товарищи матросы, солдаты и рабочие! Организуйтесь и вооружайтесь все до одного! В опасности Севастополь, и весь Крым! Нам грозит военная диктатура татар! Татарский народ, как и всякий народ, нам не враг. Но враги народа этого рисуют события в Севастополе в таком виде, чтобы натравить на нас коренных жителей Крыма. Они изображают севастопольских матросов разбойниками, угрожающими жизни и спокойствию всего полуострова. Наэлектризованные злостной агитацией темные неграмотные татары - эскадронцы ведут себя в Симферополе, в Ялте и в других городах, как завоеватели. На улицах там нередко происходят избиения мирных граждан нагайками, как при проклятом царском режиме. Эскадронцы в Симферополе проезжают по тротуарам, теснят людей лошадьми, словно царские жандармы, подслушивают и оглядывают каждого прохожего. Худшими временами самодержавия грозит нам военная диктатура татар, вводимая с согласия незаконной Центральной Рады".

Напряжение в Крыму нарастало, и все это на фоне межэтнических столкновений и взаимной ненависти. Русские, армяне и греки против татар. Каждая из сторон была готова применить оружие. И в начале января полуостров заполыхал огнем жарких схваток.

Началось все с Феодосии, где верные революции солдаты и железнодорожники под командованием бывшего прапорщика Федько выбили из города татарский эскадрон ротмистра фон Гримма. Но на следующий день к ротмистру подошли подкрепления и бои за город продолжились. После чего на помощь феодосийцам прибыли эсминцы "Керчь", "Пронзительный" и "Фидониси" с отрядом морской пехоты на борту под командованием Алексея Мокроусова.

В это же время в Симферополе религиозные фанатики муфтия Челебиева захватили Народный Дом, символ местной власти, где избили нескольких чиновников. И это повлекло за собой возмущение рабочих и горожан, которые до сего момента сохраняли нейтралитет. Они обратились за помощью к флоту, и готовые к подобному развитию событий моряки, вдоль железной дороги, начали наступление на Симферополь.

Андрея Ловчина и экипаж эсминца "Гаджибей", до поры до времени все это не касалось. Моряки жили своей привычной корабельной жизнью, с поправкой на то, что теперь над ними не было офицеров и унтеров, а единственный уцелевший "дракон" сидел у себя в каюте и старался из нее не высовываться. И так все продолжалось до седьмого января. В этот день Ловчина и Зборовского вызвал к себе Пожаров, который поставил перед ними боевую задачу, подготовить эсминец к выходу в море и погрузить на борт десант под командованием матроса Андрющенко. После чего направиться в Ялту на помощь местным красногвардейцам, которые из последних сил удерживали порт.

Сказано, сделано. Матросы принялись за дело. Рано утром девятого января "Гаджибей", хоть и с трудом, но покинул Севастополь, и поздним вечером двести братишек Андрющенко, с двумя десятками матросов эсминца, во главе с Ловчиным, высадились в Ялте. Здесь их встретили немногочисленные солдаты, поддерживающие большевиков, и начались бои за этот приморский город.

Первым делом, черноморцы заняли подступы к порту, а затем вдоль моря совершили марш к Массандровским казармам и арестовали в них военного коменданта капитана Лукомского. Все прошло удачно, и без стрельбы, а на следующий день несколькими отрядами началось продвижение вглубь города. И вот здесь-то пришлось повоевать, так как против матросов выступили офицерские отряды "Штаба крымских войск", и два татарских эскадрона из Крымской кавалерийской бригады.

Встреча непримиримых противников произошла неожиданно для обеих сторон. Возглавлявший полсотни моряков Ловчин шел с братишками по улице к центру Ялты. Вышел за перекресток, а навстречу офицерики строем к морю идут. С одной стороны пять десятков человек, и с другой столько же. Кто кого?

- Полундра! - не растерявшись, выкрикнул Ловчин. - Бей гадов!

Правая рука матроса рванула клапан кобуры. Ладонь крепко сжала рукоять "нагана" и Андрей, не целясь, от живота, начал стрелять в лица ненавистных ему офицеров. Пистолет выпускал пулю за пулей, и пара человек со стонами упало на брусчатку мостовой. И тут же эти предсмертные всхлипы были заглушены дружным ревом черноморцев:

- Даешь! Полундра!

Люди в черных бушлатах обрушились на людей в серых шинелях с погонами, и закипела кровавая рукопашная схватка. Тела мужчин сплелись в борьбе. Яростные крики повисли над улицей, и офицеры не выдержали, начали отход. С помощью покалеченной и затянутой в черную кожаную перчатку левой руки, Ловчин к тому времени перезарядил "наган", снова пробился в первые ряды братишек и сделал несколько выстрелов вслед врагам. Еще один из золотопогонников упал, а Андрей выкрикнул:

- Братва! Не дадим сволочам уйти! За мной!

Ловчин бросился за убегающими, а моряки последовали за ним. Но гнали они "драконов" не долго, до следующего перекрестка, где к офицерам присоединились татары на конях. Снова закипела рукопашная, и пришел бы Ловчину и его товарищам конец, если бы не матрос Илья Петренко, который очень ловко и метко закинул в самую гущу вражин три ручных гранаты.

Бомбы рванули отлично. Они разметали вражеский строй. Но татар и офицеров все равно было больше и, пока они находились в замешательстве, Андрей приказал отступить. Враг преследовал матросов по пятам, не отставал и гнал черноморцев до самого порта, где моряков прикрыли пулеметы красногвардейцев и орудия "Гаджибея", сделавшие десяток выстрелов по близлежащим улочкам. Вслед за Ловчиным, под защиту эсминца и красногвардейских баррикад отошел и Андрющенко, тоже не сумевший закрепиться в городе.

На ночь все затихло. Офицерье и татарва засели в городе, а моряки закрепились в порту. Первый день боев закончился, и Андрей Ловчин, чрезвычайно утомленный прошедшим днем, прилег на широкую доску за баррикадой. Тело его ныло, словно весь день он таскал мешки с углем, а глаза слипались. Однако множество беспокойных мыслей, как это часто с ним в последнее время случалось, не давали ему спокойно заснуть. Вопрос за вопросом, долбился в черепную коробку и основной из них, как выбить царевых псов и самостийников из города. Сам Ловчин ответа не находил и, словно отвечая ему, над ним прозвучал уверенный в себе и немного хрипловатый голос Андрющенко, который присел на бревно рядом:

- Из Севастополя к нам "Керчь" идет и авиатранспорт "Румыния". Перед рассветом будут здесь, и вот тогда-то, мы контру прихлопнем.

- Скорей бы, - сонно пробурчал Андрей.

Андрющенко оказался прав. Под утро в порт вошел еще один эсминец, а потом появилась авиаматка с гидросамолетами. На берег хлынули матросы из десанта, отряд балаклавских греков и сборная ватага из уголовников. Вся эта масса людей, готовых убивать и рвать на части своих врагов, сосредоточилась на баррикадах, и после артиллерийского налета на город, по местам предположительного скопления противника, перешла в решительное наступление.

Часть Ялты удалось взять под свой контроль сходу. Но беляки дрались хорошо и цеплялись за каждое удобное для обороны место, и моряки несли серьезные потери. Черноморцам не хватало сил для нового рывка, и из Севастополя прибыли очередные подкрепления и еще два эсминца. Снова бои, атаки, штурмы и грозная матросская "полундра!", которая пересилила упрямство татар и золотопогонников, и пятнадцатого января они покинули Ялту, и отступили в горы. Гнаться за контрреволюционерами и самостийниками никто не стал, и только гидросамолеты проводили их пулеметными очередями. Моряки в это время занялись наведением революционного порядка и мародеркой. И только за одну ночь по всему городу было перебито около двух сотен человек.

Ловчин в репрессиях участия не принимал. От сырости ныла покалеченная левая ладонь и, распив вместе со своим верным порученцем Петренко бутылку крепленого вина на двоих, они отправились бродить по притихшему и затаившемуся приморскому курортному городу.

Моряки дошли до окраины. Улицы были пустынны. По низу, над булыжником мостовой, стелилась гарь, видимо, где-то в районе Массандры что-то горело. В окошках домов было темно, и только два хорошо вооруженных матроса, прислушиваясь к отдаленным выстрелам в центре Ялты, шли мимо зимних садов и домов для отдыхающих, которые местные жители сдавали на сезон.

- Андрей, а куда мы идем? - спросил Ловчина его сотоварищ.

- Черт его знает, - пожал плечами сигнальщик. - Просто прогуляться охота. Если что, то можешь к братве вернуться.

- Нет, я с тобой.

- Ну, как знаешь.

На этих словах, из близлежащего сада в них выстрелили. Вспышка огня, и над головами моряков проносится заряд дроби. Стрелок смазал, а Андрей выкрикнул:

- Шухер!

Ловчин и Петренко рывком ушли с линии огня, и Илья, не долго думая, сорвал с пояса ручную гранату и кинул ее туда, где находился враг. Взрыв! Над головами летят осколки, и оба черноморца бросаются под дерево, где взорвалась граната. Здесь, истекая кровью и постанывая, со стареньким охотничьим дробовиком в руках, лежал на спине и стонал небольшого роста человек.

- Подсвети, - сказал Ловчин.

Илья чиркнул длинной спичкой, и матросы разглядели перед собой паренька лет двенадцати в форме гимназиста.

- Ох, и дурачок, - глядя на раненого мальчишку, которому посекло ноги, сказал Петренко.

- Выкормыш дворянский, не иначе, - сплюнув на тело малолетки, добавил Ловчин.

В доме за садом послышался шум, и на крыльце появились два световых кружка. Кто-то приближался. Моряки приготовили оружие, спрятались за деревьями и затаились. Они были готовы к продолжению боя. Однако оказалось, что к ним, с керосиновыми фонарями в руках, спешили женщины. Две дамочки лет под тридцать закутанные в белые шали, которые выглядели как дворянки, и две полноватые сорокалетние бабенки в сарафанах и жакетах, по всему видать, служанки или горничные. Женщины бросились к раненому пареньку, закудахтали над ним словно квочки над цыпленком и, прерывая их суетливые вскрики, из которых становилось понятно, что раненого они знают, появились моряки.

- Ваш щенок? - выходя из-за дерева, строго спросил Ловчин.

Дамочки испуганно вскинулись, а служанки, наоборот, прижались к мальчишке.

- Да, это наш мальчик, - ответила одна из женщин в белой шали. - Это мой сын, Ваня. Вы уж извините его, наверное, он вас за бандитов принял.

- Врешь ты все, паскуда! Он специально стрелял, это даже дураку ясно, а я не простак и меня на мякине проведешь. Я вашу породу дворянскую сразу чую, и знаю, чего этот звереныш хотел.

Женщина помолчала и тихо произнесла:

- У нас есть деньги и драгоценности. Возьмите все, только не убивайте Ванечку.

- Ладно, тяните сопляка в дом, там и потолкуем.

Служанки, в окружении дамочек, подхватили раненого на руки и через сад потащили его в жилище. И только моряки хотели последовать за ними вслед, как по улочке затопали тяжелые сапоги, и появилось несколько вооруженных мужчин с винтовками в руках, революционный патруль.

- Кто стрелял и гранату взрывал? - услышал Андрей.

- Моряки гуляют, - узнав греков из Балаклавы, Ловчин из тени выступил вперед.

Старший в патруле, носатый темноволосый мужчина с "кольтом" в руке, посветив в лица матросов, тоже их признал, и решил с ними не связываться. Он улыбнулся и спросил:

- Все в порядке?

- Да.

- Ну, если что, то мы неподалеку.

- Ясно.

Греки покинули улочку, а Ловчин и Петренко прошли в дом и оказались в большом зале, который был освещен тусклым светом прикрученных керосиновых ламп. На диване в углу, рядом с печкой, лежал бледный мальчишка, над которым суетились служанки. Немного дальше, прижавшись друг к другу, на кушетке, испуганно смотря на окровавленного паренька, тихо сидели две девчушки, семи-восьми лет. А дамочки в это время бегали по комнате, всплескивали руками, но при этом ничего не делали, а только мешали перевязывать Ванечку.

"Белоручки", - подумал Андрей и присмотрелся к женщинам повнимательней. Обе были сестрами-близняшками, с миловидными личиками, немного пухленькие, но, тем не менее, не толстые. Хорошие фигурки, большие груди, выпирающие из-под одинаковых дорогих светло-зеленых платьев, ладно облегающих тела, ровные округлые бедра и несколько выдающиеся назад попки. Ловчин сам себе ухмыльнулся и подумал о том, что у него уже давно не было женщины. Затем, посмотрев на насупленного и настороженного Петренко, он наклонился к нему и, кивнув на дамочек, шепотом спросил:

- Хороши дворяночки?

- Да, ничего так, - облизнув пересохшие губы, ответил Илья.

- Тогда на сегодняшнюю ночь они наши. Тебе тетя, а мне мама.

- А если...

- Никаких если. Сейчас наше время.

- Понял.

Ловчин и Петренко приблизились к женщинам, нависли над ними, и Андрей спросил:

- Так что, буржуинки, пойдемте ваши драгоценности смотреть? Где можно поговорить без суеты и дурацких стонов вашего сопляка?

- Сейчас-сейчас, - заторопилась мамаша Ванечки. - Пройдемте в соседнюю комнату.

Дамы и матросы прошли в спальню. Зажглась еще одна керосинка. Женщины бросились потрошить свои сумки и узлы, стоящие под двумя широкими кроватями вдоль глухих стен, а Ловчин подошел к той, которую себе выбрал и, обхватив ее спелое сочное тело за талию, прижал его себе.

- Что вы себе позволяете!? - боясь обернуться, с дрожью в голосе, тихо вскрикнула дамочка.

- Заткнись тварь! А не то всех вас в распыл, как контру пустим. И Ванечку твоего, и девок малых. Сделаете все, что мы захотим, и на время про вас забудем.

Женщина обернулась, и в ее широко раскрытых глазах Андрей увидел животный ужас. Это доставило ему ни с чем не сравнимое удовольствие, и он возбудился еще сильнее. После чего толкнул женщину на кровать и кивнул на сестру своей жертвы:

- Илья, действуй.

- Ага, - сказал Петренко и навалился на вторую даму.

Андрей скинул с себя оружие, расстегнул боковые клапана брюк, и негнущимися, застывшими на уличном холоде пальцами одной руки стал раздевать свою жертву.

- Нет! Я не могу! Отпустите! Пожалуйста! - стараясь не сорваться в крик, которым могла напугать детей в соседней комнате, стонала женщина.

- Дура! - прошипел Ловчин и его правая рука ухватилась за обнаженную большую грудь, а затянутая в черную перчатку левая, подняла юбку.

- Сжальтесь...

Матрос от стонов женщины распалялся все больше. Он мял ее мягкое тело и срывал с нее одежду. От вожделения порыкивал словно зверь, и вскоре получил что хотел.

Через полтора часа, натешившись, Ловчин и Петренко, забрав все драгоценности буржуинок, какие-то брошки, кольца и ожерелья, оставив дам лежать на измятых простынях, вышли в зал. Все кто был в комнате, посмотрели на них. Девочки непонимающе. Служанки испуганно и одновременно осуждающе. А раненый Ванечка, все же сообразивший, что произошло, с чистой незамутненной ненавистью. Морякам на это было плевать. С двумя белыми шалями из шерсти ангорской козы, в которые была завернута добыча, они направились в порт, где было еще много дел. Недобитые контрики все еще огрызались и пытались оказать революционным морякам сопротивление, а значит вскоре "Гаджибей" снова выйдет в море.

Новочеркасск. Январь 1918 года.


В столицу Войска Донского мы добрались без особых приключений, конечно, если не считать таковым то, что в двадцати верстах от родной станицы нас с Яковом догнал неугомонный Мишка, которой решил, что дома он сидеть не может, а должен побороться за правду и свободу. При этом какую правду, и какую свободу, его не волновало, он усвоил, что большевики зло и хотят отобрать у казаков их земли, а как, почему и отчего, парень не задумывался. Отсылать младшего Черноморца домой было бесполезно, он упрямец, такой же, как и мы, и даже если его прогнать, то Мишка все равно поступит так, как решил и отправится в Новочеркасск, а потому дальнейший свой путь мы продолжили втроем.

Спустя несколько дней, обходя станицы и железнодорожные станции, мы оказались на окраинах Новочеркасска. Нас остановил казачий дозор и, узнав о цели нашего визита, без всякой проверки и сопровождения, пропустил в город. Нам с Яковом это говорило о многом, и в первую очередь о том, что охрана донской столицы находится на очень низком уровне. Мы проехались по городу, у патрульных, трех пластунов и прихрамывающего пожилого урядника, узнали, где сейчас находится ставка атамана Каледина, и прямиком направились в Войсковой штаб.

В резиденции Войскового атамана нас, разумеется, никто не ждал, но, по крайней мере, здесь был некий порядок, стоял караул и присутствовал дежурный офицер, который сообщил, что Алексея Максимовича нет, но он может вызвать его адъютанта. В тот момент нам было без разницы кого увидеть и, дождавшись атаманского адъютанта, средних лет есаула, мы передали ему письмо, которое так стремился доставить по назначению штабс-капитан Артемьев, назвали свои фамилии, и вышли на улицу.

Поручение наших стариков было выполнено, и перед нами вставали два вопроса. Первый, что делать дальше, а второй, где остановиться на постой. Со вторым разобрались быстро, поскольку на Ямской улице жил один из давних торговых компаньонов нашей семьи, средней руки купец Зуев.

Вскоре мы были сыты, обогреты и сидели за щедрым столом. Самого хозяина дома, Ерофея Николаевича, в Новочеркасске не оказалось. Купец находился в Таганроге на собрании акционеров и учредителей Таганрогского Металлургического Сообщества, и потому гостей встретила его дочь Анна, бездетная тридцатилетняя вдова с пышными формами и длинной русой косой. Нас с Мишкой она не знала и видела впервые, а вот Якова, который лет пятнадцать назад, по юности считался ее женихом, видимо, до сих пор забыть не могла, и как только его увидела, так и залилась во все лицо румянцем. Старший брат, кстати сказать, тоже несколько засмущался, видать, было, им двоим, что вспомнить. Впрочем, все это лирика. По неизвестным мне причинам, свадьба не состоялась. Но хорошие человеческие отношения между нашими семьями остались. Так что встретили нас как родных и близких Зуевым людей.

Анна Ерофеевна была с нами недолго, приветила, определила на постой, одарила Якова многообещающим взглядом, и удалилась. Мы остались за столом, попивали чаек, и вели разговор о том, что будем делать дальше. Яков, тот сразу определился, надо пару дней походить по Новочеркасску, присмотреться к происходящим событиям, разузнать новости, и возвращаться домой. У меня все немного по-другому, поскольку хотелось задержаться здесь на более долгий срок, съездить в Ростов, передать письмо Артемьева его жене, а затем навестить штаб Добровольческой армии и пообщаться с командирами партизанских отрядов, которые сейчас дерутся против большевиков. Про Мишку разговора нет, он сидел и помалкивал, но, судя по всему, в любой момент был готов нас покинуть и записаться в первую боевую добровольческую часть, производящую набор личного состава в свои ряды. Ну, это ничего, пока мы за ним приглядим, а там видно будет. Глядишь, посмотрит младший на все творящиеся вокруг несуразности, да и охладеет на время к военной службе, а нет, так значит на то Воля Божья, и чему суждено случиться, того не миновать.

Следующим днем, Яков снова направился в Войсковой штаб, а мы с Мишкой, верхами двинулись в Ростов, и уже к вечеру были возле доходного трехэтажного дома на Большой Садовой. Я сверился с адресом, все правильно, именно здесь на втором этаже, в трехкомнатной квартире, проживает семья штабс-капитана Артемьева. Мишка остается присматривать за лошадьми, а я поднимаюсь наверх, и уже через минуту стою подле нужной мне двери, которая не заперта. Это странно, тем более, что в городе неспокойно. Вытаскиваю из-за пазухи свой "браунинг" и, осторожно ступая, прохожу в квартиру. В прихожей тишина, а вот дальше, в гостиной, кто-то разговаривает.

Приближаюсь к двери и прислушиваюсь. Беседуют двое, мужчина и женщина. Мужчина на чем-то настаивает, вроде бы просит о чем-то и настойчиво уговаривает даму, а она отвечает ему краткими междометиями, и явно к нему не благосклонна. Приоткрываю дверь, и звук идет более четко.

- Лиза надо бежать из Ростова пока не поздно, - говорит мужчина. - Бросьте все, примите мое предложение руки и сердца, и уже завтра мы отправимся к морю. Нас доставят в Одессу, а там я продам свои драгоценности, и мы уедем из этой проклятой страны, куда вы только захотите.

- Нет, Супрановский, я замужем, и жена офицера, - отвечает женщина. - Разговор окончен, и решение я не изменю.

- Ладно, вы не хотите подумать о себе и своем благополучии, но подумайте о ребенке, и спасите хотя бы его. Поверьте, когда я говорю об ужасах революции, то знаю, о чем веду речь, поскольку мне довелось побывать в Петербурге, Тамбове и Саратове. Большевики вас не пощадят, и причина проста, вы не такая, как они. Спасайтесь, Лиза.

- Нет.

В общем, ситуация мне ясна и я услышал все, что хотел. Надо вмешаться. И спрятав пистолет, я стучу в уже приоткрытую дверь.

- Кто там!? - испуганный вскрик мужчины.

- Да, войдите, - вслед за мужским, спокойный и мягкий голосок хозяйки.

Я вхожу в небогато и без всяких изысков обставленную гостиную. Здесь двое, те, кто разговаривал, и более никого не наблюдается. Ближе к двери, чуть подавшись всем телом вперед, с небольшого потертого диванчика, на меня смотрит седовласый господин, лет сорока пяти с маленькими и блеклыми глазками-пуговками. На нем дорогой темно-синий костюм, из бокового кармашка выглядывает толстая золотая цепочка от часов, а на руках несколько перстней. Весь такой благополучный, но безвкусный гражданин, по виду, недавно разбогатевший мелкий чиновник. Второй человек, находящийся в комнате и стоящий у окна, насколько я понимаю, госпожа Артемьева, красивая и статная шатенка в простом сером платье.

- Позвольте представиться, - в сторону женщины легкий и учтивый кивок, - подъесаул Черноморец. Здесь проживает госпожа Артемьева?

- Да, это я, - отвечает хозяйка квартиры.

- Как вы сюда попали? - седовласый расслабляется, вальяжно откидывается на спинку диванчика и принимает самый непринужденный вид.

- Дверь была открыта, - на мужчину ноль внимания, а ответ адресован Артемьевой. - У меня известия от вашего мужа.

- Что с ним? Где он?

- С господином штабс-капитаном все хорошо, он на Кубани, жив, здоров и выполняет важное задание генерала Алексеева. Даст Бог, вскоре вернется к вам и ребенку. Кстати, почему у вас дверь открыта?

- Наверное, горничная забыла закрыть, - отвечает Артемьева, и косится на Супрановского.

Хм! Видимо, дверь была открыта специально, ну и ладно, то не моя забота. Хозяйка предложила чаю, а я не отказался, скинул верхнюю одежду и, сверкая золотыми погонами на черкеске, никого не стесняясь, присел к столу, на котором вскорости появилось малиновое варенье и горячий чай. Хотел, было, и Мишку со двора позвать. Но лошадей оставить было не с кем, так что решил не торопиться.

Мы с Лизаветой Алексеевной пьем чай, ведем почти светскую беседу, а ее гость Супрановский, видя это, злится и нервничает. Видимо, он хочет что-то сказать, постоянно порывается это сделать, но не решается. Так проходит несколько томительных минут, а затем он не выдерживает, встает, раскланивается и покидает квартиру Артемьевых. После его ухода в комнате как будто дышать стало легче, и хозяйка рассказала, почему оставила входную дверь открытой. Оказывается, горничная ушла на рынок, а Лизавета Алексеевна боялась остаться с неприятным гостем один на один. Этот, как я правильно угадал, бывший мелкий чиновник Московской железной дороги, ранее был вхож в дом Артемьевых, потом куда-то пропал, а здесь в Ростове, неожиданно всплыл, и воспылал к замужней женщине страстью. Получил от ворот поворот, но не унимается и чуть ли не каждый день напрашивается в гости.

Что я мог посоветовать красивой и одинокой жене офицера? Самое простое и действенное, это обратиться к сослуживцам ее мужа из частей Добровольческой армии, да и все. Уж боевые-то офицеры знают, как с подобными гражданами, вроде Супрановского, обходиться. Случайная встреча у гостиницы или в питейном заведении, слово за слово, кулаком по столу, выход на улицу и небольшая воспитательная беседа с нанесением легких побоев в районе лица и печени. Артемьева моим словам вняла, обещалась поступить по моему совету и, вскоре мы с ней распрощались. Проснулся ребенок, и Лизавета Алексеевна направилась к нему, а значит, мне пришла пора удалиться. И покидая квартиру, я по доброму позавидовал штабс-капитану. Повезло ему с женой, красивая, умная и верная. Дай им Бог счастья!

На улице уже была ночь, и спускался мороз. Мы с Мишкой переночевали на постоялом дворе, а следующим днем, вновь отправились в Новочеркасск, и опять таки к вечеру, находились в доме Зуева. Пока мы отсутствовали, появился сам хозяин, Ерофей Николаевич, дородный и веселый купец, который с недавних пор решил перепрофилироваться в промышленники.

Еще в прошлом веке, году эдак в 1896-м, группа бельгийцев и французов учредила Таганрогское Металлургическое Сообщество и построила в этом приморском городке завод. От прежнего правительства иностранцы получили множество льгот, завод был построен менее чем за год, работа закипела, пошла выплавка чугуна из керченской руды, а вот прибыли не было. По крайней мере, в казну мало что попадало, и ответ был один - кризис, господа, производство падает и становится нерентабельным. Однако, несмотря на все жалобы иностранцев, годовой оборот предприятия перед революцией перевалил за десять миллионов рублей, и это только официально. Странная ситуация, завод не выгоден, но он работает.

После Октябрьского переворота и прихода к власти большевиков предприятие встало, поскольку перестало поступать сырье, и надежды на возобновление работы не было, революция, однако. Бельгийцы всполошились и вспомнили, что несколько лет назад донские купцы и промышленники предлагали им выкупить это производство. Они поворошили свои архивы, навели справки и вышли на Зуева, который был не самым богатым покупателем, но являлся зачинателем всего дела по приобретению завода. Ерофей Николаевич долго не ломался, пробежался по старым товарищам, оформил акционерное общество, выкупил за полцены акции иностранцев, а после этого быстренько стал главой и собственником предприятия. Что он собирался с ним делать и как планировал возобновить производство, купец нам не говорил, но наверняка, что-то имел в голове, поскольку глупцом никогда не слыл, да и в настроении был самом, что ни есть, наилучшем.

Купец строил планы, говорил о том, что вскоре их акционерное общество возьмет под свой контроль не только Таганрогский металлургический комбинат, но и многое другое. Например, Машиностроительные и Котельные Заводы "Альберта, Нева, Вильде и ко", Голубовско-Богодуховское Горнопромышленное Товарищество и металлообрабатывающие заводы в Ростове. Он считал, что после этого его жизнь наладится и станет похожа на сказочный сон, а я, согласно кивая на его слова, прикидывал, куда купец побежит после того, как к городу подойдут красные. Черт знает, что вокруг творится, а человек, надо сказать, очень не глупый, битый жизнью и продуманный, все еще вчерашним днем живет.

За эти пару дней, общаясь в дороге с офицерами, казаками, служащими, чиновниками и беженцами из России, я смог представить себе всю картину происходящих на Дону событий в полном объеме. Да и Яков не зря по штабам ходил, многое смог узнать, и только дополнил то, что узнал я, конкретной информацией.

Итак, большевики подтягивают к границам Дона свои отряды и вскоре перейдут в решительное наступление. Командует ими некий Антонов-Овсеенко и, как говорят, казаков он ненавидит лютой ненавистью. Его силы следующие: отряд Берзина - четыре батареи и 1800 штыков, "Северный летучий отряд" Сиверса - более полусотни орудий, две сотни сабель и 1300 штыков, отряд Ховрина - 300 штыков, отряд Соловьева - 300 штыков, батарея орудий и остатки 17-го армейского корпуса. Кроме них из Москвы идет отряд Саблина - одна артбатарея и около двух тысяч пехоты, да еще недавно слух прошел, что вскоре в наши края выдвинется пять латышских полков. Из всех этих войск, направляющихся к Дону, постоянно бегут дезертиры. Однако в количестве они не убывают, так как сразу пополняются местными отрядами Красной Гвардии и одураченными казаками из строевых полков, которые искренне считают, что для того, чтобы их оставили в покое, надо всего лишь скинуть атамана Каледина с его правительством и добровольцев выгнать.

Против всей этой силы дерутся малочисленные, но чрезвычайно боевитые партизанские отряды самой разной численности и состава. Как правило, в каждом от тридцати до сотни бойцов вооруженных только винтовками да пистолетами. Партизанские отряды возглавляются казачьими офицерами, а под началом у них семинаристы, юнкера, учащаяся молодежь, студенты и такие же, как и они, сами, вчерашние офицеры-одиночки императорской армии. Имена храбрецов были на слуху, и я старался их запомнить: войсковые старшины Гнилорыбов и Семилетов, кубанский сотник Греков по прозвищу Белый Дьявол, подъесаулы Лазарев и Попов, есаулы Боков, Бобров, Яковлев, Власов и Слюсарев, хорунжий Назаров, полковники Краснянский и Хорошилов. Герои - все они являлись самыми настоящими героями. Однако был среди них один, который выделялся особо и чья счастливая звезда стремительно взмывала ввысь. Конечно же, это есаул Василий Михайлович Чернецов, про которого на Дону уже легенды ходят. Очень мне его увидеть хотелось, но он был за пределами Новочеркасска, где-то в районе станицы Каменской.

Кроме партизан были еще и добровольцы, как мы с Яковом подсчитали, около тысячи бойцов. В командирах у них генералы Алексеев, Деникин, Марков, Эрдели, Лукомский и, конечно же, недавно появившийся на Дону "быховский сиделец" Лавр Георгиевич Корнилов, который прибыл в сопровождении верных ему текинцев. Польза от добровольцев есть и только благодаря им удалось отбить декабрьский натиск красных на Ростов. Однако корниловцев мало и цели их, от целей казачества отличаются очень сильно, и из-за этого постоянно происходит великое множество мелких неурядиц и возникает недопонимание между вождями. Всего полтора-два месяца добровольцы здесь, а конфликты белогвардейцев с казаками и Донским правительством уже имеются, и их немало.

Кстати, насчет правительства, та еще беда, и наша Кубанская Рада, на фоне местной власти, выглядит очень и очень неплохо. На Дону есть Войсковой атаман, но он только символ и ничего не решает. Рядом с ним его правая рука, выборный помощник, и он тоже никто. Имеется четырнадцать министров и все они непрофессионалы, поскольку портфели им достаются совершенно случайно и чуть ли не по жребию. Никто и ни за что не отвечает, все ходят, улыбаются, митингуют, заседают и рассуждают о свободе. Как итог, все дела стоят на одном месте и что-либо сделать, весьма проблематично. Да что там, проблематично, невозможно, вот самое правильное слово, и неудивительно, что большевики наступают по всем фронтам, ведь подобное творится не только здесь, но и повсеместно по России. Хочешь или нет, а сейчас стране нужен волевой и не боящийся крови лидер, на крайний случай, какой-то символ или знамя. Таким было мое мнение, а правильное оно или нет, только время показать и сможет.

Из раздумий меня вывел легкий толчок в плечо. Это наш гостеприимный хозяин Ерофей Николаевич, заметил, что мыслями я парю где-то далеко от его хлебосольного стола:

- Э-э-э, да ты меня совсем и не слушаешь, Костя.

- Извиняйте, Ерофей Николаевич, что-то устал, - я осмотрелся и увидел, что за столом только мы вдвоем и остались.

- Ну, тогда отдыхай Костя.

- Да, пойду, пожалуй, а то завтра домой отправляемся, а путь по зиме не самый легкий.

Однако на следующий день я отправился не в сторону родной станицы, а совсем в другое место, и путь мой лежал не на юг, как я предполагал, а на север, и случилось это вот как...

Со двора купеческого дома мы выехали около полудня и решили сначала заехать в штаб Добровольческой армии, который находился в двухэтажном кирпичном здании бывшего Второго лазарета по адресу Барочная 36. Там у Якова знакомец по службе сыскался и он хотел передать на Кубань несколько писем, а брат обещался перед отъездом из города обязательно его навестить.

И вот, подъезжаем мы к штабу, вызываем поручика Белогорского, он выходит, передает брату стопку запечатанных пакетов, и к нам подходит патруль. Все честь по чести, старший представляется и спрашивает, не офицеры ли мы. Да, офицеры, ответили мы с Яковом. Тогда будьте добры, пока не покидать город, а навестите Офицерское Собрание, ибо там, с обращением ко всему русскому и казачьему офицерству этим вечером выступит сам Войсковой атаман Алексей Максимович Каледин. Ну, раз так просят, да еще и важное выступление самого атамана намечается, подождем.

В общем, вернулись мы к дому Зуева, а уже вечером, находились в большом помещении Офицерского Собрания города Новочеркасска. Народа здесь было не продохнуть, от семисот до девятисот человек в зал набилось, не меньше и, почти все, сплошь офицеры. Я попытался разузнать, о чем пойдет речь, но никто и ничего толком не знал. Одни говорили, что их пригласили для постановки на учет, вторые, что выступит Каледин, а третьи утверждали, что будет раздача денег, которые еще Российская империя своему офицерству за службу задолжала.

Так, потолкались мы в этом помещении с полчаса и, наконец, появились те, ради кого мы сюда и пришли. Первым на невысокую сцену вышел крупный мужчина в генеральском мундире, генерал от кавалерии и атаман Всевеликого Войска Донского Алексей Максимович Каледин. Негромко и без пафоса, он рассказал о сложившейся вокруг Дона обстановке и о том, что большевики вот-вот перейдут в наступление.

Почти все, о чем говорил атаман, я знал, кроме двух новостей. Первая заключалась в том, что первого января большевистский Совнарком принял специальное постановление о борьбе против "калединщины", в связи с чем против донского казачества были брошены два кубанских полка, все еще находящиеся в России, 2-й Кавказский и 2-й Хоперский. Понимаю казаков, домой хочется, а через красных не пройдешь. В этом отношении я мог быть спокоен, так как примерно догадывался, что будет дальше. Казаки выгрузятся в Царицыне и конным строем на ридну Кубань подадутся. Кстати сказать, так оно позже и случилось.

Вторая новость была гораздо серьезней. Каледин повел речь о местных казачьих полках из 5-й и 8-й Донских дивизий, которые завтра, десятого января, собираются в станице Каменской на съезд фронтового трудового казачества и крестьянства. В этой среде множество революционных агитаторов и представителей от "Северного летучего отряда". И атаман сообщил, что рядовые казаки этих двух дивизий, скорее всего, пойдут за горлопанами и выступят против законной власти. Поэтому, как глава Донского правительства, он запретил проведение этого съезда. Однако его запрету никто не внял, и теперь он приказывает разогнать мятежников силами партизанских соединений.

После Каледина на сцене появился "Донской Баян" и его правая рука Митрофан Петрович Богаевский, который не менее получаса двигал речь, про опасность большевизма и про то, что все присутствующие, как один, должны грудью защитить правительство. В его речи было много красивых и правильных фраз, слов про свободу, демократию, равенство и Учредительное Собрание, и это понятно. Ведь он был хорошим и умелым оратором, умел проводить правильные аналогии и использовать красочные метафоры. Но вот в чем дело, лично меня, впрочем, как и подавляющее большинство собравшихся в Офицерском Собрании людей, его слова оставили равнодушным настолько, что когда он ушел, то я не мог вспомнить, о чем он собственно говорил. Так, остался какой-то осадок, но и только.

Мне думалось, что на этом все и закончится, но после Богаевского с сцену вышел еще один человек. По виду мой ровесник, от двадцати пяти до тридцати лет, среднего роста, коренастый, лицо чуть смугловатое и округлое, щеки румяные, волосы русые, стрижен коротко. Одет несколько необычно, на ногах казацкие шаровары, заправленные в сапоги, а на теле перетянутая ремнями кожаная тужурка. Почти все присутствующие резко оживились, зашумели, и по залу пронеслось только одно слово: "Чернецов!"

Вот так я впервые увидел Василия Чернецова. Кое-что я про него уже знал, все же слухов о нем много гуляет, да и в местных газетах лихого партизана регулярно поминают. Есаулу Чернецову двадцать семь лет, и он родился в станице Калитвенской. Закончил Новочеркасское юнкерское училище, и был выпущен хорунжим в 9-й Донской полк. Перед Великой Войной произведен в сотники и награжден Станиславом 3-й степени (за что непонятно, а по слухам, за участие в какой-то тайной операции). На войне Чернецов отличался лихостью и храбростью, был награжден многими орденами и Георгиевским оружием. Осенью 1915-го назначен командиром партизанской сотни. Неоднократно был ранен и в связи с ранениями отправлен на родину. Здесь принял под командование 39-ю особую сотню. Потом революция и от своей станицы он был избран представителем на Большой Войсковой Круг. С тех пор этот казачий офицер все время в движении, то шахтеров усмиряет, то мародеров вылавливает, а то и эшелоны с красногвардейцами разоружает. Ну, а на данный момент он командует одним из самых крупных и результативных партизанских отрядов.

Чернецов приподнял руку. В зале наступила тишина и он начал говорить. В его речи не было столько красивости, как у Богаевского, и не было такой внушительности как у Каледина. Он говорил резко и яростно, брал не доводами, а пламенностью слов и верой в то, что говорил. Его слова зажигали в людях что-то, что заставляло их чувствовать свою необходимость обществу, и в эту минуту, среди всей той большой массы офицеров, которые собрались здесь на зов Каледина, равнодушных не было. Есаул призвал офицеров записываться в ряды его отряда, который через два дня начнет наступление на большевиков, а закончил свою речь такими словами:

- Когда меня будут убивать большевики, то я хотя бы буду знать - за что. А вот когда начнут расстреливать вас - вы этого знать не будете, и погибнете зря, без всякой пользы и ничего не достигнув. Кому дорога свобода и честь офицерская, становись на запись в отряд!

Чернецов указал на стол, который вытащили к сцене два юнкера и за который сели два писаря. После чего он спустился вниз, подошел к ним и, следуя его примеру, как телки за маткой, к столу потянулись офицеры. Один. Два. Пять. И вот из желающих повоевать под началом прославленного есаула уже целая очередь выстроилась.

Я посмотрел на Якова, который стоял от меня по правую руку. Старший брат нахмурился, как если бы думу тяжкую думал, и отрицательно покачал головой. Ну, нет, так нет. Я посмотрел налево и увидел, что отсутствует Мишка. Приподнялся на цыпочках, и через головы офицеров, спешащих стать на запись, заметил курчавую голову младшего, который склонился над столом и что-то подписывал.

"Ну, сорванец, - подумал я, - сейчас задам тебе жару".

Протискиваясь через толпу, я пробрался в голову живой очереди, начал оглядываться и выискивать младшего брата, и тут мой взгляд столкнулся с голубыми и пронзительными глазами Чернецова, все так же стоящего возле своих писарчуков.

- Желаете вступить в отряд, подъесаул? - спокойным и ровным тоном спросил он.

В секунду у меня в голове промелькнула сотня мыслей, одна сменяла другую и в этот самый момент я изменил свою судьбу. Один черт, против красных воевать собирался, а раз так, то, наверное, все равно где начинать, то ли здесь на Дону, то ли через пару недель дома, на Кубани.

Выдержав взгляд знаменитого партизана, я ответил ему коротко:

- Да, желаю. Где подписаться?

Петроград. Январь 1918 года.


- Котов, вставай.

Василий открыл глаза, посмотрел в серый облупленный потолок квартиры, где он жил с Натальей, и откинул в сторону одеяло. Холод тут же окатил его сильное горячее тело леденящей волной, и он сразу же запахнулся.

- Бр-р-р! - простучал матрос зубами.

- Что, колотун-бабай? - усмехнулась девушка, которая в это время растапливала печку-буржуйку.

- Да-а-а, - ответил Василий.

- Под одеялом оденься.

- Наверное, ты права, так и сделаю.

Старший рулевой эсминца "Гаджибей" вытянул из-под одеяла руку, взял со стула рядом с кроватью брюки, тельняшку и форменку и, ворочаясь в своем нагретом убежище, оделся. После чего он вновь откинул одеяло и опустил ноги на ледяной пол из дубового паркета, половина которого уже была стоплена в печи. Василий обул ботинки, и прошел к буржуйке. Наклонившись к Наталье, которая присела на скамейку рядом с печкой, он поцеловал ее в губы, вдохнул аромат ее чистых волос, присел на табуретку, и спросил подругу:

- Что на завтрак?

- Три вареных картофелины с вечера, чай с кусочком сахара и мороженый хлеб.

- Не густо.

- Да уж, Петроград это не Крым, не Украина и не Дон.

- Ничего, скоро обратно вернемся.

- Хорошо бы.

Высушенный паркет в печке разгорелся, от ее железных боков пошло тепло, и Наталья поставила на ровную поверхность две металлические кружки с водой, поверх которых положила подмороженный застывший хлеб. Котов поднес к буржуйке ладони и, глядя на весело полыхающее пламя, вспомнил все, что с ним и его подругой случилось за минувший месяц...

После боев под Белгородом Котов и Наталья вступили в партию большевиков. А через день после этого лихого моряка и его подругу вызвал к себе Алексей Мокроусов, который предложил им поехать в Петроград. Мол, пришла разнарядка из столицы на двух молодых, надежных и абсолютно преданных делу революции людей, знакомых с настроениями матросов из Севастополя. И почему-то, командир 1-го Черноморского революционного отряда решил, что Котов и Каманина подходят под эти требования по всем параметрам. Парень и девушка не знали, зачем понадобились в столице люди из матросского отряда, но от поездки не отказались. Ведь это так интересно, пока молодой, проехаться по стране, побывать в самом эпицентре всех событий, столичном городе, откуда перемены распространяются на всю Россию.

На Котова и Каманину были выправлены путевые документы и продовольственные аттестаты, и из Белгорода они направились в Петроград. По прибытии парень и девушка должны были незамедлительно явиться в Смольный, в комнату номер 39 и поступить в распоряжение товарища Ксенофонтова И.К.. При этом кто такой этот самый Ксенофонтов, им никто не говорил. И вот, девятого декабря Котов и Каманина покинули отряд, который грузился в эшелоны для отправки обратно в Крым, и через Курск, Орел, Москву и Тверь спустя неделю прибыли в Питер.

Как всегда веселые и пересмеивающиеся, они сошли на перрон вокзала, и на краткий миг застыли на месте. Не от восхищения городом и его красотами, нет. Какие уж тут достопримечательности? Матрос и его девушка закоченели от сильнейшего холода. На Котове бушлат, суконная форма и бескозырка. А на Наталье меховая кожаная тужурка, пуховый платок, толстые гамаши и тонкие кожаные сапожки.

"Определенно, это не юг, - подумал в тот момент Василий, глядя, на то, как неистовая снежная метель заметает все вокруг и плотнее запахивая бушлат. - И зачем мы сюда приперлись, непонятно".

Наталья, наверное, разделяла мнение своего мужчины. Поэтому она, как натура более деятельная и активная, крепко выругалась, и быстро потянула матроса на вокзал. Внутри они отогрелись, попили кипятку, узнали, что трамваи в городе не ходят, со связью беда, постоянно рвутся провода, горожане голодают, дров и угля нет, и в целом все не очень хорошо и радужно, как это кажется издалека. Здесь же им рассказали, где находится Смольный, который от вокзала не очень далеко, всего в двадцати минутах пешим ходом.

Делать нечего, молодые революционеры с юга покинули переполненный самыми разными людьми душный вокзал и побрели в указанном направлении. Полчаса они пробирались по заснеженным улочкам, выбирая более или менее протоптанные тропинки. Раза три их останавливали патрули и, наконец-то, продрогшие, но как обычно бодрые, севастопольцы достигли Смольного.

В большом белом здании, где билось сердце революции, и царила постоянная суета, они еще раз предъявили свои документы и были препровождены на второй этаж, в кабинет номер 39. Здесь их встретил сидящий за рабочим лакированным столом крепкий широкоплечий брюнет в сером френче лет тридцати пяти-сорока. Котов и Каманина представились, мужчина в френче тоже. И так они познакомились с членом Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией Иваном Ксенофонтовичем Ксенофонтовым.

- Зачем вас вызвали, догадываетесь? - после знакомства, прочтения сопроводительных бумаг и короткого рассказа молодых людей о себе, усадив матроса и девушку напротив, спросил Котова и Каманину чекист.

- С контрой бороться. Видимо, под вашим руководством, - флегматично пожал плечами Василий.

- Верно, - согласился член ВЧК, посмотрел на Наталью и вопросительно кивнул подбородком: - Что-то добавишь?

Каманина помедлила, и сказала:

- Думаю, что раз нас взяли из матросского отряда, то и работать нам придется в этой среде.

- Молодец. - Ксенофонтов улыбнулся и продолжил: - Время сейчас трудное, сами все понимаете. Кругом враги: помещики и капиталисты, фабриканты и банкиры, немцы и самостийники, бандиты и мародеры, золотопогонники и казаки. Республика со всех сторон находится под ударом и чтобы выстоять, нам необходимо действовать жестко, и не церемониться с нашими противниками. Иначе никак, пропадем. И для борьбы со всеми этими негативными для власти Советов явлениями создана ВЧК. Вы готовы к тому, чтобы стать чекистами?

- Да, - Котов, которому, по большому счету было все равно, не колебался.

- Да, - эхом отозвалась Наталья.

- А вас не смущает, что придется применять методы террора, не против какого-то конкретного лица, а уничтожать целые социальные слои общества?

Василий цыкнул зубом, мол, не проблема, а Каманина выпалила:

- Мы готовы. Товарищ Ленин в своих статьях писал: "Отвергая индивидуальный террор, большевики считают оправданным и, даже необходимым, в период острого классового противоборства, террор массовый". Кто поддерживает большевиков всей душой, тот знает об этом и готов на любые жертвы ради победы Великой Идеи и создания общества построенного на принципах всеобщего равенства и свободы.

- Я удивлен, - чекист приподнял бровь и дополнил слова Натальи: - А еще товарищ Ленин говорил, что мы никогда не отказывались и не можем отказаться от террора, ибо это одно из военных действий. А борьба против буржуазии и капитализма будет вестись до окончательной победы коммунизма, так как власть трудящихся не может существовать, пока будут существовать на свете эксплуататоры. И мы, Чрезвычайная Комиссия разящее орудие партии большевиков против бесчисленных заговоров и покушений на Советскую власть со стороны людей, которые пока бесконечно сильнее нас.

Что-то обдумывая, Ксенофонтов замолчал, а Василий спросил:

- Что мы будем делать в Петрограде?

- Учиться. Прежде чем приступить к работе, вы обязаны многое узнать и на некоторые вещи посмотреть вблизи. Однако, ВЧК организация очень молодая, нам еще и двух недель нет, и у нас не хватает людей. Пока мы только вырабатываем меры по борьбе с контрреволюционерами и саботажниками, набираем преданных делу революции пламенных борцов и расширяемся. Поэтому на подготовку вам выделяется только один месяц. После этого в бой. Все ясно?

- Да, - одновременно ответили Котов и Каманина.

На этом разговор, как таковой закончился. Матроса и девушку поселили в доходный дом на Гороховой улице, выдали им скудный продпаек, представили председателю Чрезвычайной Комиссии легендарному большевику Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому, худощавому человеку с горячечным блеском в глазах, и началось их обучение. Каждый день они приходили к Ксенофонтову, сначала в Смольный, а затем в дом бывшего градоначальника на все той же Гороховой улице. У него знакомились с новыми людьми, пламенными революционерами с огромным опытом за плечами, о многом с ними беседовали и сопровождали их во всех поездках по Петрограду. Кроме того, они участвовали в допросах контрреволюционеров, посещали митинги, на которых выступал Ленин и другие большевики, и так учились.

Дни летели за днями, и месяц прошел совершенно незаметно. Он был насыщен событиями, и молодые люди многое усвоили, поверхностно, конечно, но это лучше чем ничего. И когда Котов смог выделить небольшой кусочек свободного времени на то, чтобы разобраться во всем происходящем, то четко понял, что, по сути, они с Натальей расходный материал, которого много и не очень жалко, точнее сказать, совсем не жалко. Их кинут на передний край борьбы против контры, а там уж как получится. Если они выживут, с ними будет вестись более серьезная работа, и матрос со своей девушкой станут причастны к серьезным делам, а если погибнут, значит, такова судьба, и на их места встанут другие люди. Пока к ним просто присматривались, словно к какому-то товару, направляли, проверяли и давали небольшой запас самых необходимых для борьбы с контрой знаний. Котова это коробило, но он знал, что назад дороги нет. Они с Каманиной уже измазались в крови врагов и увязли в борьбе, как птица в сети птицелова, и если матрос, иногда, стал задумываться о том, что происходит, то для его подруги все было естественным и закономерным. Для нее революция была даже важнее чем любовь Василия, и эта был еще один момент, который вызывал напряжение и терзания в душе матроса...

- Готово, - прерывая размышления Котова, сказала Наталья, которая сняла с печки кружки с кипятком.

- Эх, жизнь наша корабляцкая, куда только судьбина не забрасывает, и какую только дрянь есть не приходится, - беря свой кусочек хлеба и кружку, усмехнулся Котов.

- А никто тебе не виноват, - подначила его подруга. - Месячный паек за две недели стрескал, а теперь плачешься.

- Да ладно тебе...

Наталья по-доброму улыбнулась, и промолчала. Парень и девушка быстро перекусили, покинули квартиру, и направились в канцелярию Чрезвычайной Комиссии, которая с недавних пор находилась от них всего в ста пятидесяти метрах влево по улице. Город снова накрыла метель, тропинки вдоль стен домов заметало практически сразу, но люди упрямо пробивали их вновь и вновь, так как было необходимо идти на работу. Жизнь продолжалась. И обсыпанные белыми наносами человеческие силуэты, в надвинутых на глаза шапках и поднятыми воротниками, будто призраки скользили в снежной пелене вдоль серых домов, битых витрин, разобранных на дрова дощатых заборов, и занесенных сугробами узких проулков.

Василий и Наталья вошли в канцелярию ВЧК. Как обычно, показали охране пропуска, и на входе поздоровались с несколькими такими же, как и они, молодыми чекистами из провинции, с которыми пересекались на митингах или в Бутырской тюрьме. После чего направились к Ксенофонтову, который все время их пребывания в Петрограде, продолжал оставаться куратором севастопольцев.

Иван Ксенофонтович встретил их в своем кабинете, увидел смеющиеся и счастливые лица парня и девушки, и тоже улыбнулся. Однако он быстро собрался, и перешел к делу:

- Итак, молодые люди. Более держать вас в Петрограде мы не можем, так что собирайтесь. Сегодня вы отбываете на юг как настоящие чекисты, которые облечены доверием партии большевиков.

- Наконец-то, - вырвалось у Котова.

- Вот твой мандат и предписание, - Ксенофонтов протянул Василию пару листов бумаги, затем повернулся к Каманиной и отдал два таких же ей, - а это твои документы.

- А разве у нас не одно предписание на двоих? - удивился матрос.

- Нет. Пока вы будете работать в разных местах. Товарищ Каманина отправляется в станицу Каменскую на Дону, а ты Котов на Украину, в город Екатеринослав.

Матрос хотел вскипеть гневными словами. Однако он посмотрел на Ксенофонтова и решил с ним не спорить, это было опасно, и вместо протестов или возмущенных криков, Василий четко ответил:

- Все понял.

Чекист заметил сдержанность Котова, удовлетворенно качнул головой, и добавил:

- Поездка в Екатеринослав временная, а не назначение на постоянной основе, так что скоро встретитесь.

- Каковы наши задачи? - спросила Наталья.

- Выполнять приказы революционных командиров. Вылавливать контрреволюционеров, карать изменников и предателей, и наводить порядок в частях и соединениях в вашей зоне ответственности. При этом не забывайте, что вы чекисты, хоть и молодые, но спрос с вас, как с опытных большевиков, так что не оплошайте. Все просто и сложно одновременно. Но сейчас всем нам тяжело, так что удачи вам товарищи и революционной сознательности. Надеюсь, что мы с вами еще увидимся.

Ксенофонтов пожал свежеиспеченным чекистам руки, и они покинули канцелярию ВЧК, а спустя четыре часа, собрав свои нехитрые пожитки в квартире на Гороховой, они отправились на вокзал, и сели в эшелон, везущий на юг революционных солдат. До Харькова они должны были добраться вместе, а дальше пути моряка и его подруги расходились. Он должен был своими глазами посмотреть на то, что происходит в Екатеринославе, откуда приходит самая противоречивая информация, и составить о сложившемся положении дел докладную записку на имя товарища Дзержинского. А Наталья откомандировывалась обратно в 1-й Черноморский революционный отряд, который после разгрома татарских самостийников в Крыму, пополнившись севастопольскими матросами, снова собирался выступить против Каледина и Корнилова.

Новочеркасск. Январь 1918 года.


После того как мы с Мишкой записались в отряд к Чернецову, в гостеприимный дом Зуева решили больше не возвращаться. Благо, лошади наши были здесь же, у здания Офицерского Собрания, оружие при нас, а вещей нам много не надо. Поэтому мы попрощались с Яковом, который завтра отправлялся домой, передали приветы родным, и вместе с партизанами отправились в казарму Новочеркасского юнкерского училища, где временно они были расквартированы.

В тот памятный вечер девятого января, из более чем восьми сотен присутствующих на сборе офицеров, в отряд храброго и лихого есаула записалось около полутора сотен человек. Сказать нечего, на порыве люди подписи ставили и, забегая вперед, скажу, что на следующий вечер, перед отбытием к месту ведения боевых действий, в расположение подразделения явилось всего только тридцать бойцов. Все остальные растворились среди гражданского населения. Такие вот дела, такой вот патриотизм и такая вот офицерская честь. Парадокс, однако. В двух городах, Ростове и Новочеркасске сейчас находится от восьми до двенадцати тысяч офицеров, а воюют сплошь и рядом мальчишки, вроде моего младшего брата Мишки. Да, что он, позже случалось, что и двенадцатилетних ребятишек в строю некоторых партизанских отрядов наблюдал. Кто бы раньше про что-то подобное рассказал, так не поверил бы, а теперь, время такое, что и небывалое бывает.

Уже поздним морозным вечером, обиходив своих лошадей и поставив их в конюшню, мы с младшим братом находились в общежитии отряда. Длинный и полутемный коридор с обшарпанными стенами и облупившейся шпаклевкой. С одной стороны ряды коек, а с другой свободное пространство. Взрослых людей почти нет, а вокруг только молодняк. Везде раскиданы книги, винтовки, подсумки, одежда, сапоги, а проход загромождают ящики с патронами.

Шум и гам, кто-то постоянно передвигается и о чем-то разговаривает. Смеются молодые голоса, а под керосиновыми лампами в углу, несколько человек производят чистку винтовок.

"Вот это я вступил в партизаны, - мелькнула у меня тогда мысль, - и как все эти дети будут воевать? Помоги нам Боже!".

Впрочем, как показала жизнь и дальнейшие события, этим мальчишкам не хватало только военной выучки и опыта, а в остальном они показали себя очень хорошо. В бою молодые партизаны не трусили, в трудную минуту не унывали, и всегда были готовы идти за своим командиром в любое огневое пекло. И что больше всего меня удивляло, это то, что вся партизанская молодежь, юнкера, семинаристы, гимназисты и кадеты, как правило, толком и не понимали, ради чего рискует своими молодыми жизнями, и за что воюют. Они плевать хотели на всю политику, но чувствовали, что так правильно, что именно так должны поступить. Мальчишки делили мир просто и ясно, это белое, и оно хорошее, а это красное, и оно плохое. Они видели слабость своих старших товарищей, братьев и отцов, которые не могли встать против той чумы, что волнами накатывала на нас. И они вставали вместо них, шли в первые ряды и умирали на вражеских штыках. Однако умирали эти мальчишки не зря, так как именно их жизни выкупили драгоценное для Белой Гвардии и казачества время. Другое дело, как этим временем воспользуются генералы, и будут ли их поступки соответствовать делам юных партизан. Вот в чем вопрос. Но это все будет потом, а пока подъесаул Черноморец и его чрезмерно горячий брат прибыли к месту дислокации своего отряда.

Дневальный по казарме, щуплого телосложения гимназист в куцей и потрепанной форме, оставшейся на нем от прежней жизни, указал нам на две кровати в центре помещения и выдал по паре чистого постельного белья. Мы с Мишкой занимаем места. После чего он отправляется бродить по казарме и знакомиться с будущими сослуживцами, а я, закинув руки за голову, решил поспать. Было, задремал, да куда там, ведь не выспишься, когда вокруг столько молодежи. Прислушался, рядом идет разговор и, конечно же, речь об очередном славном деле Чернецовского отряда. Один из бывалых партизан, старший офицер сотни поручик Василий Курочкин, круглолицый и невысокий человек со склонностью к полноте, рассказывает о декабрьском налете на узловую станцию Дебальцево, а собравшиеся вокруг него подростки, человек семь-восемь, раскрыв рты, внимательнейшим образом слушают его.

- Мы тогда в авангарде шли, - говорил поручик, - и было нас меньше сотни. Почти весь отряд необстрелянные юнцы, а против нас больше трех тысяч штыков красного командира Петрова, которые с Украины на Дон наступали. Позади нас две сотни казаков 10-го Донского полка, сотня 58-го полка, около ста пятидесяти партизан из 1-й Донской дружины, артиллерийский взвод и пулеметная команда 17-го Донского полка. Вроде как сила, а идти вперед казаки не хотели. Говорили, что на Дону с большевиками повоюем. А вот на Украину не пойдем. Поэтому вся тяжесть дела по остановке отряда Петрова на нас и легла. Перво-наперво отряд занял станцию Колпаково, и красных там не оказалось, все в Дебальцево кучковались. К этой станции была выдвинута конная разведка, а мы, всем отрядом, купили билеты на проходящий поезд, честь по чести, как в старые добрые времена, и направились навстречу врагу.

- Неужели так и поехали? - прерывая речь поручика, спросил кто-то из парней.

- Да, так и поехали. В самых обычных пассажирских вагонах и по билетам, - ответил Курочкин и продолжил: - На каждой станции высаживались, брали под караул аппаратный узел связи, снова садились в поезд и продолжали движение. Доехали до Дебальцевского семафора, разоружили часового и въехали на станцию. Представьте, ночь, на перроне останавливается поезд, а из него командир выходит. На станции красногвардейцев как селедок в бочке, а он один. К нему навстречу выскакивает самый храбрый из солдат, весь согнулся, на голове шапка барашковая рваная, а за спиной винтарь с примкнутым штыком стволом вниз висит. То еще зрелище.

Курочкин прервался, а все тот же молодой голос, поторопил его:

- И что дальше было, господин поручик?

- Дальше? Хм! Этот солдатик представился членом военно-революционного комитета и потребовал сдаться. Есаул на него посмотрел как на окопную вошь, и спросил, солдат ли тот. Тот отвечает, что да, солдат. Тогда командир как гаркнет: "Руки по швам! Смирно, сволочь, когда с офицером разговариваешь!" Куда что делось, местный член ревкомитета вытянулся в струну, и был готов исполнить любой приказ. Мы думали, что теперь Чернецов отдаст приказ захватить станцию, но он разглядел, что в здании вокзала готовятся к бою, а потому только потребовал отправить наш состав дальше на Макеевку. После чего он вернулся к нам, а поезд через пять минут тронулся дальше. Славно тогда красных напугали, до такой степени, что из отрядов Петрова две трети бойцов по домам разбежалось. Вроде бы и стреляли немного, а результаты получили хорошие. А все почему?

- Почему? - спросили сразу несколько человек.

- А потому, что храбрость города берет, а лихость и внезапность наши основные козыри в этой войне. Мы - партизаны, и методы наши партизанские.

Сказав это, Курочкин отправился к бойцам, чистящим оружие. Рядом с моей кроватью воцарилась относительная тишина, и я заснул. Таким был первый вечер в отряде Чернецова, а следующий день начался с того, что по казарме поплыл аромат еды. И только я открыл глаза, как рядом появился Мишка. В его руках был большой котелок с дымящейся кашей, две ложки и три ломтя серого хлеба. Спрашивать ничего не стал, вижу, что брат просто светится от счастья и службой пока доволен. Ну, дай-то Бог, чтоб не разочаровался младший в своем выборе и пути, с которого свернуть, значит потерять честь и уважение к самому себе.

Котелок опустился на табуретку между койками. Мы перекусили, Мишка принес чай, и в этот момент в помещении появился Чернецов.

- Здорово ночевали! - громко произнес есаул.

- Слава Богу! - дружно, привычно и уверенно, на казацкий манер, ответил личный состав отряда.

- Господ офицеров вчера записавшихся в отряд и оставшихся с нами, прошу пройти в мой кабинет, - сказал Чернецов и покинул казарму.

Оставляю недопитый чай и вместе с пятью офицерами, двумя пехотинцами и тремя казаками следую за есаулом. Через минуту мы находимся в кабинете командира отряда, бывшей бытовой комнате. Чернецов сидит за столом, а справа от него его ближайшие помощники, поручик Василий Курочкин и хорунжий Григорий Сидоренко. В углу возле небольшой печки возится седоусый дед с погонами старшего урядника. Мы шестеро стоим перед столом, вроде как на смотринах, отрядные ветераны осматривают нас, а мы ждем, что же будет дальше.

- Итак, господа, - первым, как и ожидалось, разговор начал Чернецов, - давайте поговорим строго по делу. Вы вступили в отряд под моим командованием, и сейчас я спрошу вас в первый и последний раз. Вы готовы идти со мной до конца и выполнять все мои приказы?

- Да, - отвечаем мы все вместе.

- Раз так, то давайте знакомиться поближе. Времени у нас немного, а потому попрошу докладывать о себе кратко. Про меня вы все знаете, а я про вас, увы, пока ничего. Давайте начнем с вас, - есаул посмотрел на крепкого цыганистого хорунжего, который, как и я, был одет в кавказскую черкеску.

Тот, к кому он обратился, коротко кивнул, и сказал:

- Хорунжий Терского гвардейского дивизиона Афанасий Демушкин. Возвращался из госпиталя домой, пока застрял здесь. Готов крошить красных, где только прикажете, господин есаул.

Чернецов удовлетворенно моргнул веками и посмотрел на следующего казака. Этот так же, с ответом не замедлил:

- Сотник Кириллов, 44-й Донской полк, бежал из Каменской, где сейчас большевики гуляют. Хочу вернуться домой и поквитаться с ними за то, что они творят.

Третьим представился я:

- Подъесаул Черноморец, 1-й Кавказский полк. В Новочеркасске по воле случая, но против красных драться готов.

Четвертым был рослый и чрезвычайно мускулистый человек в рваной казачьей гимнастерке без погон. Он шагнул немного вперед и пробасил:

- Хорунжий 6-й Донской гвардейской батареи Сафонов. Бежал из станицы Урюпинской. К бою готов.

- Это у вас в батарее некто Подтелков служил, который сейчас в Каменской казаков баламутит?

- Да, мы с ним вместе служили. Знал бы, что он такой сволочью окажется, сам бы его придушил.

Следующим представился молоденький и щуплый пехотинец, который напоминал выпавшего из гнезда птенчика:

- Прапорщик Завьялов, 30-й Херсонский пехотный полк, из иногородних станицы Хомутовской. В первом же бою на Рижском направлении был ранен и попал сюда. Что творилось на фронте, знаю не понаслышке, и насмотрелся всякого, а теперь хаос и кровь повсюду. Готов воевать против всего этого анархического сброда, который на Дон идет, не жалея ни себя, ни врагов.

Последним из нас шестерых был полный пятидесятилетний мужчина в потертом английском френче и круглом пенсне, которое постоянно сползало ему на нос:

- Полковник Золовин, последняя должность заместитель интенданта 2-го армейского корпуса, ушел в отставку по состоянию здоровья в начале 17-го года. Могу и готов служить почти на любой должности, а надо, так и рядовым стрелком в строй встану.

- Господин полковник, может быть, вам в Добровольческую армию перейти? Там вам найдут более достойное применение и более подходящую должность, чем у нас.

- Нет, решение принято. Вчера я поверил вашим словам, а сегодня отступать уже поздно.

- Ну, как знаете, - не стал спорить есаул и, раскинув на столе подробную карту Донского Войска со штемпелем Новочеркасского юнкерского училища в уголке, попросил нас подойти поближе. Мы собрались вокруг стола, и он сказал: - Господа офицеры, атаман Каледин поставил перед нами трудновыполнимую задачу, но я уверен, что мы справимся. Завтра отряд выдвигается на Александровск-Грушевский, Сулин и Горную. Там стоят казаки 2-го, 8-го и 43-го Донских полков. Бой вряд ли случится, казаки этих полков воевать не хотят, а сопротивление будет оказано дальше, в районе Черевково и Зверево. Главная проблема, это то, что у нас может не хватить сил. Под моим началом всего сто пятьдесят бойцов, а надежды на наше храброе офицерство не много. Сейчас есть четыре взвода, - есаул усмехнулся, - 1-й из вольноопределяющихся, 2-й из казаков и студентов, 3-й кадетский и 4-й непромокаемый, сборный из всех слоев добровольческого движения. На этом все, и в моем отряде более никого, по крайней мере, пока, а у противника уже сегодня больше двух тысяч штыков и сабель при пулеметах и орудиях гвардейской артиллерии.

- А добровольцы? - спросил полковник Золовин.

- Если привлечь добровольцев, то бойня неизбежна. Против офицеров казаки встанут всей массой. Тогда, даже малейшего шанса на успех не будет. Все что мы можем у них получить, это юнкерскую батарею Миончинского или юнкеров Михайлово-Константиновской батареи. Возможно, что в наступлении примет участие одна из рот Офицерского батальона, но пока это только предварительная договоренность.

- А от нас что требуется, и почему вы нам все это рассказываете? - вопрос задал Сафонов.

- Все просто, господа офицеры. Сейчас вы пойдете в город, и будете делать то, что уже вторые сутки подряд делают все остальные офицеры моего отряда, то есть агитировать людей на вступление в партизанскую сотню Чернецова. Не знаю, получится ли у вас что-то, или нет, но если каждый из вас приведет хотя бы по паре бойцов, то это будет просто замечательно. Я объяснил вам всю серьезность предстоящего нам дела, а вы думайте, как сделать так, чтобы наши шансы на победу, хоть на самую малость, но увеличились. Ходите по питейным заведениям, стучите в дома, навещайте знакомых и переманивайте бойцов из других отрядов. Люди не просто нужны, а необходимы. Выполняйте!

Вот так задача. Впервые передо мной подобная ставится. Что делать? Пойти по городу погулять, а потом сказать, что у меня ничего не вышло? Нет, приказ есть, и необходимо постараться его исполнить. Задача, хоть и необычная, но простая и ясная - найти бойцов, а чтобы ее выполнить, надо двигаться.

Я вернулся в казарму и пока одевался, услышал знаменитую песню Чернецовского отряда, переделанную на мотив "Журавля". Собравшиеся в углу вчерашние семинаристы, стоя над разобранным ручным пулеметом системы "Кольта", пели куплет за куплетом, а такие же, как и они, подростки из новобранцев, подпевали. Текст был несколько нескладен, но интересен, а сама песня исполнялась так душевно, что просто заслушаешься.

- Наш полковник Чернецов, удалец из удальцов! - мелодично и слаженно выводили три сильных голоса.

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой... - подхватывал десяток новобранцев.

- От Ростова до Козлова, гремит слава Чернецова!

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой...

- А кто первые бойцы - Чернецовцы-молодцы!

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой...

- Чернецовский пулемет, Красну гвардию метет.

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой...

- Вечно с пьяной головой - это Лазарев лихой.

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой...

- Выпил бочку и не пьян, Чернецовский партизан!

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой...

Хорошая песня, бодрая, я послушал, хмыкнул и направился в конюшню. Здесь заседлал своего жеребчика, выехал на улицу, и направился к штабу Добровольческой армии. Вчера я узнал, что здесь формирует свой отряд кубанский сотник Греков, которого за раннюю седину прозвали Белым Дьяволом. Впрочем, не только за седину, но и за его жестокость к врагам, любым, что германцам, что красным, без разницы. Как говорится, сами мы не местные, а коль так, то первыми у кого надо искать помощи, это земляки.

Где находился отряд, который создавался на основе кубанских казаков, возвращающихся домой с Великой Войны, я нашел не сразу, а только минут через двадцать, после того как подъехал к зданию бывшего лазарета. Адрес один, все верно, вот только пристроек вокруг слишком много и в каждой какое-то подразделение ютится. Впрочем, кто ищет, тот всегда найдет и, вскоре, партизанский отряд Грекова был обнаружен.

Я ожидал, что здесь будет не менее полусотни бравых и прошедших войну казаков во главе с отважным и лихим сотником, но вновь меня постигло глубокое разочарование. Да, сотник присутствовал, и он, действительно, был как раз таким, каким его описывала молва. Седой и битый жизнью степной волчара, безжалостный воин, который сродни горским абрекам, и живет по своим собственным понятиям о чести и достоинстве. В общем, родственная мне душа, которая поймет меня с полуслова. В остальном же, полное расстройство, поскольку казаков было всего четверо, а весь остальной наличный состав представлял из себя шестьдесят семинаристов и пять сестер милосердия, несколько дней назад взятых из городской гимназии.

С Грековым мы общий язык нашли быстро, года у нас одни, оба с Кубани, имеем много общих знакомых, и взгляды на жизнь совпадают. Поэтому, обнюхавшись, мы сидели с ним за столом один напротив другого и вели неспешный откровенный разговор.

- Костя, - говорил сотник, - ты предлагаешь присоединиться к отряду Чернецова, но я хочу быть сам по себе.

- Иногда надо поступиться толикой свободы, да и Чернецов молодца, и сам все прекрасно поймет. Ему нужна помощь, так давай, помоги ему и это тебе зачтется. Ведь это возможно?

- В этой жизни все возможно. Однако формально я подчиняюсь штабу Добровольческой армии. И если мой отряд выйдет из-под контроля корниловцев, то назад дороги не будет. Я не Чернецов, который со всеми общий язык найдет, и если добровольцы на меня зло затаят, то это осложнит не только мою жизнь, но и на отряде скажется.

- Да и черт с ними, с добровольцами этими. У них своя война, а у нас своя. Пока мы с ними одно дело делаем, но потом на этих землях должен будет остаться кто-то один. Сам знаешь, что двум львам в одной клетке не усидеть.

- Это понятно, но...

- Да, что но!? Ты им и так и эдак не родной. Пока нужен, ты с ними, а позже, когда они в силу войдут, попомни мое слово, прижмут твою вольницу, а тебя со всех сторон крайним сделают. Надо на свою сторону становиться. На казацкую. И сделать это лучше всего прямо сейчас.

- Тут ты прав Черноморец, на меня уже сейчас косятся, говорят, что я с красными чересчур жесток. Представляешь, недавно встретил меня один штабной полковник и говорит, что я зверь и своими делами порочу высокое офицерское звание. Так мало того, в мародерстве меня упрекал, а я не для себя трофеи прижимаю, а для своих бойцов.

- Вот и я про то же самое.

- Нужны гарантии, что Чернецов не будет пытаться мой отряд под себя поднять.

- Моего слова достаточно?

Сотник подумал, смерил меня взглядом и решился:

- Достаточно.

- Я даю слово, что ты останешься независимым командиром.

- Тогда договорились. Сегодня вечером подъеду к вашим казармам, и все лично с Чернецовым обговорю. Если он твои слова подтвердит, то завтра, мой отряд выступит вместе с вашим.

Так я выполнил первый приказ есаула Чернецова и привел в отряд дополнительных шесть десятков штыков, пять сабель и один пулемет. Теперь оставалось донести до есаула условия Грекова и обеспечить выполнение моего слова. Кажется, что это чепуха. Однако есть один жесткий лидер, это Греков. И есть харизматичный, то есть Чернецов. У каждого свой отряд, и помимо основной общей цели - борьбы с большевиками, каждый имеет дополнительные задачи, желает приподняться, прославиться и сделаться сильней. А значит, вполне возможно, что один командир будет смотреть на другого, словно он соперник. Ну, здоровое соперничество это хорошо, и главное, чтобы оно во вражду не переросло. Да и не самое это важное на данный момент. Пока надо сражение выиграть, большевиков отбить и Дон отстоять. И только потом уже над проблемами внутренних взаимоотношений командиров размышлять.

Ялта. Январь 1918 года.


Проклиная тот день, когда Андрющенко уговорил его остаться в Ялте, что есть мочи, Ловчин бежал по зимнему крымскому лесу. За шиворот бушлата сыпались хвойные иголки, дыхание его было прерывистым, а на ногах набились кровавые мозоли. Плевать! Андрей хотел жить и не обращал на все это внимания. Главное, спуститься с хребта к морю и снова оказаться в Ялте, под прикрытием и защитой пулеметов и орудий корабельной артиллерии. Где-то позади него, километрах в двух, в низине, слышались пулеметные очереди, одиночные выстрелы винтовок и взрывы гранат, это добивали его матросов. И на бегу Ловчин постоянно думал о том, что стоит вернуться и принять неравный бой с контриками. Но другая половина его души, подленькая и мерзкая, кричала о том, что Андрей не сможет помочь братишкам, и с одним пистолетом на поле боя толку от него немного. И если так сложилось, что ему удалось вырваться из ловушки, то он обязан спастись и отомстить офицерам за гибель своих товарищей.

А начиналась эта история четыре дня назад, когда Севастопольский РВК, захвативший власть в большинстве населенных пунктов Крыма, объявил о единовременной контрибуции, которая налагалась на богачей Симферополя, Ялты, Евпатории и Феодосии. Деньги в революционную кассу местные "живоглоты-капиталисты" должны были внести в течение сорока восьми часов. И город Ялта, как наиболее богатый, был обязан выплатить двадцать миллионов рублей. Все правильно, так и должно быть - одобрили решение ревкома братишки, ибо верно сказал товарищ Ленин: "Чтобы уничтожить власть капитала, пролетариат не может обойтись без контрибуции. Это правильная мера переходного времени".

Андрей Ловчин, прибившиеся к нему лихие матросы с самых разных кораблей и верный своему вожаку Илья Петренко, к этому времени чувствовали себя в Ялте как дома. Они по именам и фамилиям знали всех местных богатеев, хорошо изучили город и все его лучшие кабаки, и несколько раз, отдельно от братвы, навещали так понравившихся им дамочек-близняшек на окраине города. Так что, когда "Гаджибей" покидал Ялту и направился в Одессу, на помощь морякам Черноморского флота, не признавшим власть Центральной Рады, они остались с Андрющенко, которому помогали во всех его делах. Сбор контрибуции их тоже коснулся. Однако не все пошло гладко. Один из ялтинских богачей, судовладелец Антон Моисеевич Костиков, в назначенный срок деньги не сдал. А когда моряки вломились в его дом, то выяснилось, что незадолго до их появления, взяв несколько чемоданов с драгоценностями, вместе с несколькими вооруженными ялтинскими красногвардейцами, он скрылся из города. Андрющенко по этому поводу рвал и метал, круто разобрался с начальниками патрулей и командирами красногвардейцев, а когда успокоился, то обратился за помощью к Ловчину.

- Выручай братуха, - временный комендант Ялты сходу взял быка за рога. - Надо догнать этого сраного буржуя Костикова. Своих матросов послать не могу, все в городе заняты или на Одессу ушли, а у тебя морячки вольные, и могут идти куда угодно.

Почесав покалеченную левую руку, Ловчин, которому не хотелось гнаться за каким-то там судовладельцем, подумал, и сказал:

- Вот и зачем нам этот Костиков? Деньги с других буржуев соберешь, благо, до двадцати миллионов немного нужно.

- Это дело принципа. Сегодня один буржуй красногвардейцев подкупил и из города свалил, а завтра другие начнут думать, что это возможно. Поэтому надо достать этого гада и предателей, чтобы другим неповадно было. - Андрющенко помялся и добавил: - Все, что у Костикова возьмете, ваше.

- Довод серьезный, - оскалился Ловчин и принял роковое для себя и его братишек решение: - Согласен. Вот только проводник хороший нужен.

- Есть такой человек, паренек один, из наших. Еще до революции подпольщикам помогал, все тропинки вокруг Ялты как свои пять пальцев знает и следопыт хороший. Так что дело плевое. Костиков, наверняка, к перевалу двинулся, а хороших тропинок там немного, тем более место, где буржуй в лес вошел, уже нашли.

- Ладно.

Матросы ударили по рукам. И через полтора часа, собрав почти всех своих людей и, взяв проводника, чернявого семнадцатилетнего юношу из местных жителей, который представился, как Анастас Георгидис, Ловчин приказал начать погоню.

Георгидис сразу встал на след беглецов. Севастопольские матросы двигались ходко, с полудня до темноты успели преодолеть около пятнадцати километров и заночевали в лесу. На следующий день преследование продолжилось, моряки перевалили хребет, и надеялись быстро догнать Костикова. Но сделать этого не получилось. След буржуя и предателей петлял, приходилось следовать за ним, и отряд снова вышел на хребет.

Братишки вновь остановились на ночевку. Вокруг было тихо. Они поужинали, погрелись у костров и послушали байки друг друга. Выставили караул и, закутавшись в толстые брезентовые полотнища и бушлаты, заснули. А под утро, в сумерках, расщелину, в которой отдыхали революционные моряки, окружили недобитые золотопогонники. И на не ожидавших нападения черноморцев сверху посыпались ручные гранаты, а тех, кто пытался выбраться из ловушки по тропам, встречали пулеметные очереди и меткие пули винтовок.

Андрею повезло. Вечером он съел кусок несвежей подкопченной рыбы, и проснулся до рассвета. У него скрутило живот, поэтому он покинул место ночлега и отошел метров на пятьдесят в сторону. И когда его братишек начали убивать, то гонимый животным страхом, который он сам любил нагонять на "драконов", контриков и членов их семей, Ловчин ползком, словно змея, извиваясь между покрытых мхом древних камней, покинул поле боя и бросился бежать.

Тем временем выстрелы позади моряка стихли, и он застонал от обиды, горечи поражения и стыда. В этот момент Ловчин был противен сам себе и на мгновение, остановившись возле крупного старого граба, моряк ударил кулаком по стволу, и снова побежал. Однако увлеченный своими внутренними переживаниями, он не смотрел под ноги и оскользнулся на мокрой траве, не удержал равновесия, упал на спину и покатился куда-то вниз. Ноги не чуяли под собой опоры и, цепляясь здоровой рукой за невысокий кустарник, Андрей полетел под откос. Ему казалось, что он падал целую вечность, но, конечно же, это было не так. Он упал с высоты четыре-пять метров и оказался в широком горном ручье. На миг, зажмурив глаза, моряк ушел под воду. Но глубина была небольшая, всего метра полтора, и он тут же встал на ноги. Холодная вода быстро привела его в чувство, матрос стал соображать более рационально, эмоции утихли и, оглянувшись, он увидел, что слева и справа от него из ручья зубьями вверх скалятся несколько острых валунов.

- Мне сегодня везет, - прошептал сквозь зубы Ловчин и выкарабкался из ледяной воды на берег.

Задерживаться на одном месте было нельзя, наверняка, его след скоро обнаружат, если уже этого не сделали, ведь он не лесовик какой-нибудь и когда покидал место уничтожения своей ватаги, не думал о том, что следует уйти незаметно, не до того ему тогда было. Однако сразу продолжить свой бег к морю, он не мог, требовалось выжать одежду. Он разделся догола, согнал с форменки, брюк и бушлата влагу, и осмотрел свой намокший безотказный "наган". После чего, минут десять моряк посидел на корточках и, с отвращением, натянул на себя сырые вещи и ботинки. Затем Ловчин посетовал на то, что потерял бескозырку, встряхнулся и, вымазываясь в земле, выкарабкался с берега ручья в лес и оказался в глубоком длинном овраге.

Оглядевшись и не заметив рядом ничего подозрительного, Ловчин устремился на юг, туда, где было его спасение. И в это время, впереди он услышал шум. Кто-то громко разговаривал, почти кричал. Грязная ладонь Андрея крепко сжала рукоять пистолета, и он задумался. Что делать? Назад нельзя, снова перебраться через ручей будет трудно и на противоположном берегу слишком крутой откос. Из оврага не подняться, опять же крутые склоны. На месте оставаться опасно, здесь он мишень. Значит, вперед? Да, иного выхода нет.

Решение было принято и матрос, как можно более осторожно ступая по редкой пожухлой траве, направился на выход из оврага. Он прошел метров сто пятьдесят, может быть, чуть больше, на выходе из низины затаился и раздвинул колкие разлапистые ветки кавказского можжевельника. Перед ним небольшая полянка и черноморец увидел как метрах в десяти от него, под большим буком, двое крепких мужчин в гражданских полупальто с винтовками в руках, азартно хекая, ногами и прикладами колошматят моряка из его отряда. Братишка, которого контрики забивали насмерть, оказался Ильей Петренко, и позже, анализируя сложившуюся тогда ситуацию, Ловчин признался сам себе, что кого другого, он бы, скорее всего, бросил на произвол судьбы. Но Илья был "своим", верным другом, который для Андрея значил столько же, сколько все остальные братишки вместе взятые. Поэтому, помочь Петренко или нет, он не задумывался.

Сделав глубокий вдох, Ловчин перехватил за ствол свое оружие, из которого сейчас, чтобы не привлечь внимания других врагов, стрелять было нельзя, и проломился через можжевельник. Он бросился на людей в штатском, которые были беспечны, и не ожидали его появления, и рукояткой пистолета ударил ближнего к себе в височную кость. Хруст! И первый противник, покачиваясь, падает. Андрей кинулся на второго. Однако его подвели мокрые отяжелевшие брюки, которые зацепились за корень, еле заметно выглядывающий из серой земли. Заминка. И этим без промедления воспользовался контрик, который оказался ловкачом, и прикладом "мосинки", быстро и точно, снизу вверх, приложился в грудь матроса.

Андрей задохнулся, а тут новый удар, уже в голову. И хотя белогвардейская морда смазал, и соприкосновение с прикладом произошло вскользь, Ловчин поплыл и опустился на колени.

- Ну, сука! - выдохнул контрик. - Хана тебе!

Приклад медленно поднялся над матросом. Вся жизнь пронеслась у сигнальщика с "Гаджибея" перед глазами, и он уже попрощался с белым светом. Однако враг забыл про Петренко, а тот, парень двужильный, оклемался, встал за его спиной, и кортиком, который раньше принадлежал капитану второго ранга Пышнову, ударил врага в бок.

Мужчина в полупальто захрипел и выронил винтовку из рук. Трехлинейка плашмя упала на спину Ловчина и, соскользнув с нее, черной палкой легла на корневище, за которое зацепились некогда роскошные клеши моряка. Илья в это время не останавливался. Он наносил один удар за другим. И даже когда белогвардеец, в предсмертной агонии суча ногами, рухнул поверх своего оружия, то и тогда, он не останавливался, пускал оскаленным ртом кровавые пузыри, матерился, и продолжал кровянить офицерский кортик на всю длину клинка.

- Спокойно, братишка, - остановил его пришедший в себя Ловчин. - Хватит! Сдох, гад!

Мутным взором Петренко окинул взглядом своего командира и, с тоской в голосе, спросил:

- Что же ты нас бросил Андрюха? Как же так? Ведь мы шли за тобой и верили тебе.

- Так получилось Илья, - Ловчин поднялся. - Сам себя за гибель братвы виню. Зато тебя выручил.

- Да, это так, - согласился молодой матрос. - Но парней не вернешь.

- Прекрати! - прикрикнул на матроса Андрей и протянул ему руку. - Вставай! Пора валить отсюда, пока беляки не подтянулись.

Илья, с помощью Ловчина, встал, рукавом бушлата отер с лица кровь и спросил командира:

- Куда идти?

- Туда, - Андрей взмахнул рукой в сторону, где, по его мнению, находилось море, и сам задал Илье вопрос: - А ты, кстати, как спасся?

- Хрен его знает. Как стрельба началась, и гранаты стали рваться, шмалял в ответ и тебя звал. Где ты, непонятно, братишки погибают, ну я и побежал со всех ног. Парни за мной. Всех повалили, а я без единой царапины ушел, но недалеко. Тут эти двое нарисовались, сбили меня с ног, и давай молотить. Дальше ты появился.

- Ясно.

Черноморцы собрали оружие убитых ими беляков и, со всей возможной скоростью, перемежая бег и шаг, устремились к спасительному для них морскому берегу. Они шли час, два, три, пересекали лощины и ручьи, оскальзывались на осыпях, и если останавливались, то не дольше чем на пять минут. Ловчин и Петренко чуяли за собой погоню, понимали, что враги постараются их не упустить, и это придавало им сил. Они торопились и часам к четырем дня, по хорошей тропинке, на которую напоролись совершенно случайно, вышли к Гурзуфу.

На окраине этого приморского городка, на дороге вдоль моря, матросы увидели небольшой белый домик, над которым развевался такой родной для них красный флаг. Здесь находился пост балаклавских греков и спасение. Однако чтобы оказаться в безопасности, надо было пройти триста-четыреста метров открытого пространства. Для молодых крепких мужчин, хоть и истомленных горными чащобами, это немного.

- Поднажмем братка! - воскликнул уставший Андрей. - Последний рывок!

- Ага, - сплюнув на валун у тропы кровавый сгусток, просипел Илья.

- Побежали!

Собрав последние силы, моряки рванули с горы вниз. Под ногами осыпались мелкие камушки, а в ушах свистел ветер. Каждый шаг приближал их к заветному посту, на котором их уже заметили, и часовой, разглядевший бушлаты и, сообразивший, что матросы просто так бегать не станут, уже поднимал тревогу. Все ближе красный флаг. Но из леса за Ловчиным и Петренко наблюдал жилистый сухопарый мужчина с явной офицерской выправкой в пропахшей дымом костров кавалерийской шинели и винтовкой в руках.

- Врете, падлы, не уйдете, - прошептал лесовик, после чего резко вскинул к плечу винтовку и нажал на спусковой крючок.

Сухой щелчок выстрела в лесу был почти не слышен. Но результат его был виден. Илья Петренко, который следовал за Ловчиным, раскинув руки, жалобно вскрикнул, и упал, а Андрей, услышав шум за спиной, резко остановился, и вторая пуля из леса, предназначенная ему, просвистела над его головой. Матрос припал к земле, но больше выстрелов не было. На счастье Ловчина, у стрелка перекосило затвор, и он, покинув огневую позицию, ушел вверх по горе, туда, где находились приотставшие во время погони офицеры из разгромленных в Ялте рот. Андрей этого не знал и, плюнув на то, что его могут подстрелить, схватил своего товарища, взвалил его себе на спину и поволок к грекам, которые заняли оборону в окопчиках вдоль дороги.

- Ты только не умирай, Илья, - шатаясь под тяжестью тела Петренко, шептал Андрей. - Ты должен жить. Крепись братушка. Сейчас, отправим тебя в лазарет, там пулю вытянут, рану заштопают, и будешь ты как новенький.

Потерявший сознание Петренко не слышал его, но Ловчину это было и неважно, так как этими словами он поддерживал себя. И превозмогая усталость мышц и дрожь коленей, Андрей дотянул товарища до поста балаклавцев. Здесь он передал все еще живого Илью, у которого пулей было пробито легкое, грекам, и только тогда, обессиленный и опустошенный, скатился вдоль стены здания поста наземь.

Дон. Январь 1918 года.


Наступление нашего отряда на станицу Каменскую, где собралась большая часть революционно настроенного казачества и большевистских агитаторов, начиналось просто превосходно. Как и было определено заранее, 11-го января весь отряд Чернецова, полторы сотни штыков при двух пулеметах, полсотни присоединившихся к нему офицеров и отряд Грекова, погрузились в эшелон и двинулись вдоль Юго-Восточной железной дороги на север. По пути в наше сборное войско включились двести добровольцев. Это была 4-я рота Офицерского батальона, почти все, бывшие студенты Донского политеха, люди, некогда готовящиеся стать учителями, но вместо этого, ставшие прапорщиками Добровольческой армии.

Настрой у нас был боевой, и мы были готовы драться с любым противником, который встанет на нашем пути. Однако на станциях никакого сопротивления нам оказано не было, и в течение только одного дня были взяты под контроль Александровск-Грушевский, Горная и Сулин, а передовая группа прошла еще дальше и смогла закрепиться на станции Черевково. Казаки 43-го и 8-го Донских полков, не желая проливать братскую кровь, без боя откатывались назад. И против нас стояла только одна усиленная сотня из 2-го Донского запасного полка, как говорили, наиболее преданная большевикам казачья часть. Эта сотня была расквартирована на станции Зверево, готовилась принять бой, и ждала нашего наступления.

Следующим днем наши эшелоны стягивались к Черевково и ожидали орудийной поддержки, которой, по какой-то причине, до сих пор не было. Чернецов умчался в Ростов, выбивать орудия и смог их получить только после личного вмешательства Корнилова, который передал под его команду артиллерийский юнкерский взвод Михайлово-Константиновской батареи. Как итог, артиллерия подошла только 13-го числа. Потеря времени и темпов на лицо, так мало того, в связи с тем, что появились орудия, вся ночь ушла на переформирование эшелонов. Вперед была выставлена товарная платформа с одной трехдюймовкой, за ней паровоз с тендером, на котором стояли пулеметы, за ним пассажирские вагоны с бойцами, потом товарняки с лошадьми, а после них опять паровоз с тендером и снова платформа с орудием. Такой вот вооруженный эшелон, на начальном этапе Гражданской войны, очень грозное оружие, которое, бывало, целые дивизии вспять поворачивало.

Пока в Черевково переформировывали эшелоны, мы совершили марш-бросок к следующей станции, к Каменоломням и, опять же без боя, заняли ее. Сидим, ждем. К нам подмога не идет, и красные не атакуют. Так пролетают еще одни сутки. Наконец, в полдень 14-го появились наши основные силы. Отряд снова грузится в эшелоны и вечером подходит к Зверево. Мы покидаем вагоны и пешим порядком, соблюдая тишину, осторожно входим на станцию. И что же мы здесь видим? На привокзальной площади митинг. Казаки решают, что делать. Что они решат и как поступят, неизвестно, а потому Чернецов дает команду на атаку, и отряд врывается на площадь. Над головами митингующих бьют два наших пулемета. Длинные очереди вносят панику в ряды казаков, кто-то из них разбегается, а кто-то остается на месте, и поднимает руки вверх. В общем, победа и здесь нашими трофеями становятся двести винтовок, три пулемета и около сотни лошадей. Для первого столкновения с противников трофеи хороши, и все это вооружение усиливает нас.

В Зверево остается есаул Лазарев и полусотня добровольцев, которые все еще с нами. Остальной личный состав офицерской роты раскидан на охрану других занятых нами железнодорожных станций. Снова, в который уже раз за эти дни, погрузка в эшелон, и наши отряды двигаются к Замчалово. Здесь снова обходится без боя и потерь. Все идет просто замечательно. Готовимся продолжить путь, но к нашему вагону подбегает всклокоченный парнишка лет десяти и, весело подпрыгивая перед тамбуром, кричит:

- Солдаты, солдаты, эй, дяденьки.

Стоящий в тамбуре Демушкин, спрашивает его:

- Тебе чего, малой?

- Там, - мальчонка машет рукой в сторону небольшого домика за станцией, - у нас в овине комиссары прячутся.

Терец оглядывается на меня, а я, кивая головой, говорю:

- Время есть, пошли красных за вымя пощупаем.

Мы предупреждаем бойцов о том, что собираемся сделать и, налегке, только с пистолетами в руках, мчимся в указанном мальчишкой направлении. Азарт охватывает нас, у меня в руках "браунинг", а у Демушкина "наган". По-хорошему, надо дождаться помощи и окружить овин десятком бойцов, но мы уверены, что справимся сами. Подбегаем к полузавалившемуся старому сарайчику из самана, успокаиваем дыхание и заходим с тыльной стороны.

В сарайчике тихо, мы прислушиваемся, но ничего не слышим. Со снега, я поднимаю спекшийся от мороза кусок грязи, с силой кидаю его в небольшую отдушину и кричу во все горло:

- Ложись! Бомба!

Внутри овина пошло движение, кто-то испуганно вскрикивает и чертыхается. После чего Демушкин ногой выбивает дверь и влетает внутрь, а я за ним следом. В полутьме сарайчика вижу, как на земляном полу барахтаются двое, а терец стоит над ними и охлопывает их одежду руками. Так были взяты два серьезных пленника, комиссары Донского революционного комитета. Передаем этих граждан на попечение добровольцев, которые остаются здесь, а сами, забрав в личное пользование два трофейных пистолета, германские десятизарядные "маузеры" образца 12-го года с хорошим боезапасом и, прихватив большую стопку революционных газет, бывших при них, уже на ходу грузимся в вагон и двигаемся дальше.

В дороге Демушкин занят осмотром своего трофея, а я просматриваю большевистские газеты, которые уже вовсю выпускают в славном городе Саратове. Что привлекало внимание, так это сплошные лозунги на каждой странице: "Да Здравствует Красная Армия!!!", "Красная Армия - опора революции!", "Трусы вон из рядов красных батальонов!" и "Смерть дезертирам!", "Уничтожим Калединскую заразу в зародыше!", "Трудовое казачество с нами!", "Враг должен быть уничтожен без всякой пощады!", "Смерть атаману Дутову и прочим приспешникам царя и капитализма!". Где-то этими лозунгами озадачился, где-то задумался, над чем-то посмеялся, и какой-то отрезок времени нашего путешествия к следующей станции благодаря этим газетам скоротал. Ну, а потом под газетами обнаруживаю свернутую вчетверо бумагу, разворачиваю, вчитываюсь и закатываюсь в хохоте. Естественно, от окружающих меня людей, сразу вопрос, в чем дело. Я подзываю к себе всех любопытствующих и вслух читаю им попавшую ко мне в руки бумагу. Поначалу, до партизан не доходит весь смысл документа. Они просто не понимают его, но спустя всего несколько мгновений, когда я дочитываю до середины, меня поддерживают все без исключения. Привожу текст этой великолепной и в чем-то юмористической бумаги.

Декрет Саратовского Губернского СНК об отмене частного владения женщинами.


Товарищи! Законный брак, имеющий место до последнего времени, несомненно, является продуктом того социального неравенства, которое должно быть с корнем вырвано в Советской республике. До сих пор законные браки служили серьезным оружием в руках буржуазии в борьбе с пролетариатом. И только благодаря им все лучшие экземпляры прекрасного пола были собственностью буржуазии, империалистов, и такой собственностью не могло не быть нарушено правильное продолжение человеческого рода. Поэтому Саратовский губернский Совет народных комиссаров, с одобрения Исполнительного комитета губернского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, постановил:

1. С 1 января 1918 года отменяется право постоянного пользования женщинами, достигшими 17 лет и до 32 лет.

2. Действие настоящего декрета не распространяется на замужних женщин, имеющих пятерых и более детей.

3. За бывшими владельцами (мужьями) сохраняется право на внеочередное пользование своей женой.

4. Все женщины, которые подходят под настоящий декрет, изымаются из частного владения и объявляются достоянием всего трудового класса.

5. Распределение отчужденных женщин предоставляется Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, уездными и сельскими по принадлежности.

6. Граждане мужчины имеют право пользоваться женщиной не чаще четырех раз в неделю, в течение не более трех часов при соблюдении условий, указанных ниже.

7. Каждый член трудового коллектива обязан отчислять от своего заработка два процента в фонд народного образования.

8. Каждый мужчина, желающий воспользоваться экземпляром народного достояния, должен представить от рабоче-заводского комитета или профессионального союза удостоверение о своей принадлежности к трудовому классу.

9. Не принадлежащие к трудовому классу мужчины приобретают право воспользоваться отчужденными женщинами при условии ежемесячного взноса, указанного в п. 7 в фонд 1000 руб.

10. Все женщины, объявленные настоящим декретом народным достоянием, получают от фонда народного поколения вспомоществование в размере 280 руб. в месяц.

11. Женщины забеременевшие освобождаются от своих обязанностей прямых и государственных в течение 4 месяцев (3 месяца до и 1 после родов).

12. Рождающиеся младенцы по истечении месяца отдаются в приют "Народные ясли", где воспитываются и получают образование до 17-летнего возраста.

13. При рождении двойни родительнице дается награда в 200 руб.


После прочтения этого декрета слов нет, и остаются только эмоции. Млять! Нам с этой властью, распределяющей людей как скот, не по пути. Стоит признать, что в Российской истории всякое бывало, и плохое, и ужасное, и голод, и крепостное право, и нашествия иностранных захватчиков, и цари полудурки, но то, что грядет, страшней всего. Если эти граждане уже сейчас, на начальном этапе такие постановления в свет выпускают, то, что будет дальше? Надеюсь, что мы задавим большевиков раньше, чем они нас, а более, ничего и не остается...

Следующим днем мы подходим к станции Лихая. Чернецов посылает к засевшим на ней казакам парламентера, и предлагает им сдаться. Срок ультиматума истек, а ответа нет, видимо, противник до сих пор митингует. С нами только одно орудие под командованием штабс-капитана Шперлинга, оно выкатывается на позицию, юнкера сноровисто, как на учебном полигоне, готовят его к бою и делают по станции два шрапнельных выстрела. Наш отряд рассыпается повзводно и атакует станцию в лоб, а бойцы Грекова обходят ее со стороны речки Малая Каменка. Входим в Лихую. Все кто хотел удрать, уже удрали, и против отряда, только несколько десятков красногвардейцев из солдат. Здесь у нас первые потери, один молоденький гимназист из 1-го взвода и два офицера из нашей сводной офицерской полуроты.

Победа за нами, и еще одна ключевая станция по линии Юго-Восточной железной дороги оказывается под нашим контролем. Странная война идет, кто наступает, за тем и победа, у кого паровоз, тот и силен. Черт бы побрал всю неправильность происходящих сейчас событий. Мне привычней конный бой, а теперь, я простой стрелок пехотной цепи. Однако же, я сам в отряд записался, добровольно, а потому на судьбу не сетую, и приказы выполняю четко.

На станции к нам выходят представители 5-й сотни Атаманского полка, который здесь квартирует, гвардейцы минувшей эпохи. Перед есаулом стоят солидные бородатые дядьки, которые хотят только одного, отсидеться в нейтралитете. Наш командир хмыкает, презрительно кривится в сторону атаманцев, оглядывается на мальчишек из 3-го взвода и приказывает им разоружить элитную сотню Войска Донского, так, на всякий случай, дабы быть уверенным в ее нейтралитете. Приказ выполняется быстро, мальчишки разоружают бывших гвардейцев императорского дома, а те молча стоят и даже не пытаются возражать. В самом деле, чего ершиться, когда позади кадетского взвода наша офицерская полурота с пулеметами стоит.

Следующая наша цель богатая и привольная станица Каменская. Именно там должно решиться за кем останется последнее слово в этом противостоянии. Как говорят пленные, недавно там собрались представители от 21 казачьего полка, двух запасных полков и пяти батарей, всего, более семисот человек только делегатов. Был избран Донской Ревком и главным там Федор Подтелков, которого в разговоре с Сафоновым поминал Чернецов. Позиции большевиков среди всей этой массы людей чрезвычайно сильны, у них много готовых воевать бойцов и оружия, и к ним на помощь из Харькова идет блиндированный поезд с красногвардейцами товарища Саблина, а нас, всего-то три сотни штыков при одном орудии и восьми пулеметах. Завтра должны подойти добровольцы, прикрыть станцию от флангового удара со стороны Дуванной и мы двинемся дальше, а пока остановились на ночевку, и Чернецов послал в Каменскую ультиматум.

Однако, не судьба. Этой ночью большевики зашли к нам в тыл и атаковали Зверево. Оставшиеся на этой станции добровольцы дрались храбро и умело, но их было мало и, понеся потери, они отступили на Чертково. Мы в полукольце, если промедлим, то окажемся в полном окружении, и Чернецов, взяв нашу офицерскую полуроту и орудие Шперлинга, возвращается назад. Бой был жаркий, но станция Зверево снова за нами и в нее возвращаются добровольцы.

Так потеряны еще одни сутки. Однако 16-го мы все же продолжаем наступление на Каменскую и в этот день, на аппаратном узле связи в Лихой была перехвачена телеграмма одного из вражеских командиров. Чернецов приказал прочесть ее перед строем наших войск, вроде как, для воодушевления бойцов, и правильно сделал, поскольку после этого подъем в отряде был такой, что если бы красные видели нас в тот момент, то до самого Петрограда бежали бы без остановки. Перехваченная телеграмма гласила следующее: "Скажте там чдо сигодня 12 часов дня ожидается бой подкаменской Чернецов подходит такчдо может быт придтся закрыт кантру прапаст. Паняли? Нач рвлюционый камитет ограбив казначейство кажс скрылся ктя комисар говоритчдо ен назтанции но я был вштабе камитета и там сидят палтара человика тильку штаб занимается прыврженцеми првительзтва..." Если перевести это на общедоступный человеческий язык, то становилось ясно, что начальник революционного комитета ограбил казначейство и скрылся, комиссара нет, и к бою красногады не готовы. Отлично.

В этот день, вся основная работа легла на плечи нашей молодежи. Их эшелон опережал нас на несколько часов и встретился с красными у Северо-Донецкого полустанка, а когда мы все же догнали их и начали высадку из вагонов, то слышали только крики "Ура!" доносящиеся впереди по ходу движения и сильную пальбу из винтовок. Здесь против нас стояли основные силы Лейб-Гвардии Атаманского полка во главе, что интересно, с герцогом Лейхтенбергским, который еще в самом начале боя объявил, что казаки будут нейтральны. Все бы ничего, но помимо бравых атаманцев станцию обороняли красногвардейцы, и вот с ними-то пришлось повозиться, так как отступать они не хотели. Однако уже по темноте отряд Грекова совершил очередной ночной марш и ударил противнику в тыл. Наши партизаны его поддержали и перешли в атаку, а то самое "Ура!", которое к нам донеслось, было ее началом. Потери наши незначительны, но красная артбатарея повредила паровоз головного эшелона и разбила несколько вагонов. Ну, это не беда, паровоз достанем новый, да и вагонов на станциях еще много, главная наша ценность - это храбрые и стойкие в бою люди, и чем их больше в живых останется, тем больше бойцов перейдет в следующие наступления на большевиков.

Утром 17-го января мы должны были нанести решительный удар по Каменской, но получившие подкрепления из воронежских красногвардейцев большевики в сумерках сами переходят в наступление. Взятый конниками Грекова пленник докладывал, что против нас идет полторы тысячи штыков и две донские батареи. Нам плевать, надоело бегать от одной станции до другой, ибо мы начинаем уставать и выдыхаться. А потому готовы встретить красных со всем нашим радушием, остановить врага, а затем, на его плечах ворваться в так необходимый нам населенный пункт.

Начинается бой. Перед Северо-Донецким полустанком появляются густые цепи вражеских пехотинцев, а по правому флангу, в районе недалекой речушки, были замечены артиллерийские упряжки. Наша офицерская полурота лежит вдоль всего железнодорожного полотна, команды нам не нужны, и что делать, каждый из нас знает очень хорошо. Сначала подпустим большевиков поближе, отстреляем самых активных, пулеметы нас поддержат, и как только противник запнется, а он обязательно запнется, мы контратакуем. Единственная проблема это вражеские орудия. Но мы надеемся на то, что донские артиллеристы не будут слишком усердствовать, а их снаряды, как это уже не раз случалось, станут падать где-то в стороне. Однако появляется Чернецов, который эту ночь провел в Лихой. Есаул, такой же, как и всегда, в перетянутом ремнями синем полушубке, жизнерадостный и розовощекий, неспешно прохаживается вдоль канавы, где мы загораем, и громко спрашивает:

- А что партизаны, сходим в атаку сразу, не дожидаясь пока красные в гости придут?

Ноги сами поднимают меня с промерзшей земли, а руки пристегивают к винтовке штык. Слева и справа, тоже самое делают и остальные бойцы нашего отряда. Молча, без криков и песен, быстрым шагом мы идем навстречу врагам. Наш напор силен и стремителен, мы уверены в своей правоте, и когда до красных остается метров тридцать, они останавливаются. Враги, как стадо баранов, мнутся на месте, и тут, не сговариваясь, мы берем их на горло.

- Ур-ра-а-а! - разносится над полем наш рев, и весь отряд переходит на бег.

Красногвардейцы и немногочисленные спешенные казаки из революционеров разворачиваются и бегут к своим исходным позициям. Поздно, господа, вы опоздали. Я догоняю одного красногвардейца, широкоплечего парня в бекеше с сорванными погонами, не иначе, как снятой с офицера, и вонзаю ему в спину штык. На миг замираю и выдергиваю штык на себя. Вновь бегу, и снова ударяю в чужую спину. Это второй, а всего в то утро, на свой счет я мог бы записать четверых. Да только никто не вел учет смертям в те дни, одним убитым врагом больше, одним меньше, это все не важно. Для нас главное станции и железная дорога.

На плечах красногвардейцев отряд входит в Каменскую, гонит врага перед собой и наступает на станцию Глубокая, куда отходят основные вражеские силы. Отряд Грекова в это время захватывает орудийные батареи, которые большевики так и не успели развернуть, доставляет их к эшелону и присоединяется к нам. Затем отряды переходят по льду Северский Донец, совершают стремительный рывок на север и выбивают растерянных революционеров из станицы Глубокой. Одержана полная победа, приказ атамана Каледина выполнен и первоначальные цели похода достигнуты.

Остаток дня мы стоим в Глубокой и готовимся к обороне. Однако в ночь, по непонятной для нас причине, отступаем и возвращаемся в Каменскую. Наши эшелоны уже с полудня стоят на станции, а мы располагаемся в зале местного железнодорожного вокзала. Усталость дает о себе знать, наша полурота разбредается, кто куда, и люди, небольшими группами, располагаются на ночлег. Мы сидим втроем, Мишка, Демушкин и я, три казака на отдыхе, хоть картину рисуй. На пол скинуты запасные шинели из эшелона, нам тепло, и потихоньку клонит в сон. Но пока мы все еще бодрствуем и расспрашиваем одного паренька из 1-го взвода о том, что здесь происходит.

В углу зала, под иконой Святого Николая, стоит стол, за которым сидят отрядный писарь и поручик Курочкин. Перед столом выстроилась очередь человек в полста. Это местные реалисты и казачьи офицеры, будущая 2-я сотня Чернецовского партизанского отряда. Каждый из новобранцев подходил к поручику, называл себя, крестился на икону, ставил рядом со своей фамилией подпись и так становился чернецовцем. После чего боец отходил в другой угол зала, получал винтовку и полушубок, а затем выходил на улицу.

Так проходит какое-то время, смотреть на новобранцев становится не интересно и мы вспоминаем, что целый день ничего не ели. И в этот момент, словно на заказ, в зале появляется около десятка молоденьких и миловидных барышень, как выясняется, это местный дамский кружок, который решил организовать для храбрых освободителей ужин. Девушки разносят по залу пакеты с едой, и на нас троих приходится каравай хлеба и две курицы. Мы с аппетитом перекусываем, поспевает чай, и желание спать пропадает само по себе. Хочется двигаться, смеяться, общаться с девушками, вспоминать прошедший день и славную победу. Однако это чувство обманчиво, оживление проходит уже через десяток минут и, завернувшись в шинель, я проваливаюсь в глубокий и крепкий сон.

Севастополь. Январь 1918 года.


Никогда до того дня, когда потерял в горах за Ялтой своих братишек, Андрей Ловчин не задумывался о том, что чувствуют люди, которых отринуло общество и каково это стать изгоем.

Всю свою жизнь, сколько он себя помнил, Андрей был всеобщим любимцем. В родном поселении его любили за умение играть на гармошке, веселый нрав и лихость в драках с парнями из соседней деревни. На эсминце уважали за резкие слова и поступки в отношении осточертевших команде "драконов". После, во время революции, он первым на корабле прицепил к бушлату красный бант, и снова был впереди матросов родного экипажа. А затем, в отряде Мокроусова, при проведении террор-акций против офицеров флота и уличных боев в Ялте, Ловчин вел за собой братишек, не трусил и был образцом революционного командира.

И вот его отряд уничтожен, а сам он выжил. Где-то в другом месте, может быть, к этому отнеслись бы проще, и простили бы ему гибель людей. Но не таковы были матросы в Ялте, которые все как один заглядывали в рот большевикам. Вдруг, резко, лишившись поддержки своей братвы, Андрей стал парией. Косые взгляды. Смешки. Плевки вслед. Все это имело место быть, и Ловчин испил чашу позора до дна. И дошло до того, что через три дня после возвращения из леса, навестив Илью Петренко, который шел на поправку, и искренне обрадовался его приходу, он даже хотел застрелиться. Но "наган" дал осечку. После чего Андрей подумал, что рано ему умирать, и снова стал размышлять о мести золотопогонникам, а затем бравый матрос покинул квартиру, на которой проживал в Ялте, вышел на улицу, и снова столкнулся с презрением в глазах моряков. От этого душа сигнальщика с "Гаджибея" разрывалась на куски, и он направился в ревком, который находился в центре города.

"Попрошусь на передовую, на самый опасный участок, - думал он, двигаясь по притихшим и обезлюдевшим улицам. - Умру сам, но напоследок поквитаюсь с ненавистными офицерами".

Однако до Ялтинского ревкома он не дошел. По пути Ловчин встретил хмурого Андрющенко, и большевик, приобняв его за плечи, прошептал:

- Берегись! Мои братишки хотят митинг организовать и тебя к стенке поставить.

- И что делать? - растерявшись, спросил Ловчин.

- Уезжать. Я провожу тебя в порт и посажу на эсминец, который доставит в Севастополь ялтинскую контрибуцию. Это все, что я могу для тебя сделать. Свою судьбу решай прямо здесь и сейчас. Ты остаешься или покидаешь Ялту?

Подумав, Ловчин решил:

- Уеду в Севастополь.

- Вот и правильно, - напряженное лицо Андрющенко разгладилось, и на лице появилась улыбка. - Погибнуть всегда успеешь, так лучше от пули врага, чем от свинца своих товарищей.

Спустя сутки Ловчин прибыл в Севастополь. Вроде бы все налаживалось, но и сюда дошли слухи о том, как он угробил свой отряд, а сам уцелел. Поэтому снова Андрей оказался на отшибе кипящей на главной базе Черноморского флота революционной жизни. Правда, здесь все же было полегче, потому что его поддержали независимый от большевиков экипаж "Гаджибея", левые эсеры и сильная группа севастопольских анархистов, с которыми он в свое время на Малаховом кургане "драконов" кончал. Однако его душа по-прежнему тосковала, он все чаще прикладывался к бутылке и старался забыться. И так продолжалось до тех пор, пока к нему в гости на эсминец не зашел уважаемый в Севастополе левый эсер Боря Веретельник.

Крепкий кряжистый матрос в чистой отглаженной форменке и новеньком бушлате, в прошлой жизни украинский крестьянин, прошел в кубрик. На миг он остановился на входе, огляделся и, увидев беспорядок, усмехнулся. После чего моряк присел напротив подвесной койки, на которой с пустым выражением глаз лежал Ловчин, и задал ему вопрос:

- Не надоело еще себя жалеть?

Андрей повернулся на бок, и ответил:

- Надоело. Да вот только дела по душе никак не найду. Ходил в Севастопольский Совет, так не нужен я там. "Гаджибей" пока у стенки стоит. А контру расстреливать Пожаров запретил.

- И чего ты к этому Коле Пожарову ходишь? Большевики твоих хлопцев специально под пули беляков подставили, а ты у них нового дела просишь.

- Серьезное заявление, - Ловчин напрягся, сел и посмотрел прямо в серые пронзительные глаза Веретельника. - Подтвердить свои слова можешь?

Боря взгляд выдержал и при этом был совершенно спокоен.

- Только косвенно.

- Говори.

- Я закурю? - эсер достал из кармана пачку папирос.

- Да, у нас можно.

Веретельник, не торопясь, вставил в рот длинную папиросу, не иначе, контрабанду турецкую, прикурил, затянулся и, выдохнув ароматный дымок, заговорил:

- Началось все с того, что большевики власть в городе взяли. И стали после этого по всему флоту странные дела происходить. Как контру кончать или за Симферополь драться, так нас, анархистов, левых эсеров и таких как ты, вольных командиров, зовут, и в первые ряды ставят. А когда дело сделано, в наших вожаков пули летят, да все время в спину. Вроде бы нет рядом врагов, все чисто, а человек умирает. Так мало того, его отряд потом под командование большевика переходит. Ну, а если ватага состоит из головорезов, какие у тебя были, то братишек под удар золотопогонников подставляют.

- Это бездоказательно Боря. Ты знаешь, что я с вами не всегда дружил, в отличие от тех же анархистов, хотя общий язык мы находили. И сейчас я скажу, что думаю. Большевики за революцию горой стоят и за то время, что они в Севастопольском Совете главенствуют, для победы над контрой и националистами сделано немало. А вы власть из рук выпустили, и теперь на них зубы точите. Так что дай факты, что меня подставили, а если таковых нет, то иди к черту.

- Хорошо. Будут тебе факты. Первый, Андрющенко утверждает, что ты самовольно братишек в лес повел, хотя знал, что там недобитые золотопогонники. Второе, именно эта версия распространяется среди моряков всего флота, и говорят так большевики. Третье, проводник, который вас в лесу вел, Анастас Георгидис, коммунист малолетний, жив и здоров, вернулся в Ялту и в докладной записке для Севастопольского Совета написал, что отговаривал тебя от похода и просил не лезть на рожон. А ты водку пил и других своих товарищей угощал, а его выгнал. Ну и четвертое, Пожаров собирается тебя арестовать, судить и расстрелять за декабрьский самосуд над "драконами" и предательство своего отряда. Достаточно или продолжить?

- Я все понял, - Андрей мотнул головой.

- Раз понял, то давай братишка думать, как сделать так, чтобы тебе спастись.

- Бежать? Не хочу. Из Ялты в Севастополь перебрался, это не помогло, так что пусть меня большевики судят. Я им все выскажу, а братва меня поддержит.

- Никому и ничего ты не докажешь Андрей, по крайней мере сейчас. Тебя придушат в камере, а кто против слово вякнет или в твою защиту выскажется, того большевики к стенке поставят, не взирая на то, предан он революции или нет. Оглянись. Всех, кто не за коммунистов и Ленина, по медвежьим углам разогнали или в бой послали. И на данный момент, в Севастополе только экипаж вашего "Гаджибея" и еще пара кораблей под Пожарова не прогнулись. Такие вот дела Андрюха.

Эсер вновь пыхнул дымком, а Ловчин спросил:

- И что ты предлагаешь?

- Пока тебя не взяли под белы рученьки, ты должен вступить в партию левых социалистов-революционеров. На время принадлежность к левым эсерам тебя прикроет, и шум вокруг твоей популярной персоны утихнет. И пока сохранится такой расклад, мы с тобой тихо и без шума покинем Севастополь и отправимся ко мне на родину, в Гуляй-Поле. Вот там-то настоящая революция вершится, а не та сатрапия, которую большевики строят. Меня ведь, если честно, и эсеры не сильно устраивают, я все больше к чистой незамутненной анархии склоняюсь, а с леваками только до тех пор, пока домой не уехал.

- Боря, а зачем ты мне помогаешь и поддержку даешь?

- Не только я, - открыв иллюминатор и выкинув папиросную гильзу за борт, сказал Веретельник. - Ты наш человек, просто пока этого сам не понимаешь. Поэтому вся севастопольская ячейка левых эсеров и флотские анархисты за тебя. Понятно, что ты большевиков сразу не разглядел. Однако и более опытные товарищи их подлой натуры не поняли, а многие до сих пор ничего не видят, так что это никому в вину ставиться не может. Но настает момент прозрения, и настоящие революционеры приходят к выводу, что пора нам от них отойти. И бросить тебя на произвол судьбы, это все равно, что саму идею свободы предать, ведь тебя братва сильно уважает, и многие не верят тому, что люди Пожарова и Гавена говорят.

Ловчин встал, машинально скатал койку, убрал подвеску и, взяв табурет, присел рядом с Борей и тоже закурил. Сделал он это чтобы получить в разговоре короткую паузу и собраться с мыслями. И обдумав слова Веретельника, он пришел к выводу, что временный эсер, с уклоном в анархию, прав.

- Я согласен вступить в партию леваков, братушка, - решился Андрей. - И с тобой уехать готов.

- Вот и ладно, - улыбнулся Борис. - Сразу видно настоящего революционера и здравомыслящего человека. Примем тебя вечером, а пока давай просто поговорим. С чего начнем?

- Давай с большевиков. Почему вам с ними не пути? Они вроде бы социалисты, как эсеры и анархисты. Но, тем не менее, вы разные. Что, лично тебя, не устраивает в коммунистах?

Веретельник ответил, не задумываясь, видимо, был готов к подобному вопросу:

- Массовая революция была неизбежна - это факт. Слишком велико было напряжение в обществе. И в результате социального взрыва власть перехватили большевики, которые готовились к этому целенаправленно. Теперь они основной игрок на политическом поле по всей стране и действуют по своему плану, который вынашивали долгие годы. И хотя они говорят про социальное равенство, на деле выходит, что вся страна должна работать в интересах небольшой группы близких по духу людей. Это Ленин, Троцкий, Дзержинский и прочие "старые большевики", которым чужды все общественные и морально-этические нормы. Мы с тобой жестоки и готовы уничтожать контрреволюционеров, спору нет. Однако по сравнению с большевиками мы невинные ягнята. Они звери, которые не остановятся ни перед чем, чтобы достичь своей конечной цели - победы мирового коммунизма.

- Ну, про зверей, это ты загнул...

- Ничуть, братишка. Девиз большевиков: "Государство - это все, гражданин - ничто". Ты представляешь себе, что это такое, быть всего лишь винтиком огромной государственной машины?

- Ты их идеологию как будто с царизмом сравниваешь, - Ловчин ушел от прямого ответа.

- А-а-а, - Боря с досадой взмахнул рукой, - царь лопух и о такой власти, какую получат большевики, если крепко встанут на ноги, он и мечтать не мог. Коммунисты национализируют все: промышленность и землю, дома и частное хозяйство, воздух и воду. Все под ними, а рабочим и крестьянам остается только иллюзия, что с помощью избирательного права они могут влиять на принятие решений в государстве. Однако это полная чепуха. Винтиком станет каждый, один меньше, другой больше, не суть важно. Все равно никто и ничего не сможет сделать, если он не встроен в высший государственный аппарат управленцев. И в итоге получается, что ничего не изменилось. Человек все равно не свободен, так как работает на заводах и земле, которые принадлежат партии большевиков. Но если капиталисты и помещики могут ударить рабочего и крестьянина рублем, то коммунисты имеют возможность давить их всеми своими карательными структурами и армией. За примером далеко ходить не надо. Посмотри на Севастопольский СРЗ. На прошлой неделе рабочие судоремонтного завода попросили увеличить продовольственный паек и выплатить им зарплату, а Пожаров приказал схватить зачинщиков и, за малым, их не расстрелял. А ведь это только начало, и попомни мое слово, если большевики победят, то они весь народ ввергнут в рабство, какого еще не знала мировая история.

- Но ведь народ может выбирать депутатов, - Андрей прервал эмоциональную речь Веретельника.

- И что с этого толку, если каждый депутат обязан беспрекословно выполнять указания сверху, и ни на что не влияет. Я ведь говорю, это всего лишь марионетки, управленцы низшего ранга, которые ничего не решают. Да, рабочий и крестьянин выбирает депутата из своей среды, но это лишь иллюзия свободы, ведь никто не сможет высказать свое мнение и общество погрузится в пучину лжи и страха. Люди будут улыбаться и говорить, что довольны жизнью, а на деле станут выражать чужое мнение.

- Тогда почему народ за ними идет?

- Причин на это много. Но основные следующие: заблуждение масс и их всеобщая неграмотность, низкая организованность общества и обман лозунгами, которых много, и все они правильны, однако ни один из них не отражают истинной сути большевистских идей.

- Серьезно ты все объяснил, - уважительно произнес Ловчин. - Где так подковался?

- Здесь в Севастополе, да и так, с умными людьми переписку веду. Правда, пока никто меня слушать не желает, говорят, что этого не может быть, потому что быть не может. Однако я чую, что прав, шкурой опасность ощущаю, а потому и хочу на родину уехать, а то прихлопнут нас тут коммунисты, и "мяу" сказать не успеем. - Веретельник закурил новую папироску, и сказал: - Давай дальше, какие еще вопросы?

- А что за программа у левых эсеров?

- По сути, братишка, партия левых социалистов это промежуточное звено между большевиками и буржуазией. Главная идея всего - власть Советов без жесткого государственного контроля и национализации. Много хороших слов, самых разных программ и целая орда теоретиков. Да вот беда, претворять эти теории и программы в жизнь некому. И вся партия левых эсеров существует лишь для того, чтобы создать миф о многопартийной системе в государстве и как приманка для бунтарей в будущем. Поэтому я и хочу вернуться к своим истокам, к анархии.

- Хм, - ухмыльнулся Ловчин, - и чем же это безвластие анархизма лучше жесткого государственного контроля? По мне, так лучше один выборный правитель, чем сотня ни за что не отвечающих людей, ввергающих все вокруг себя в хаос.

Борис поморщился, словно от зубной боли.

- Это ты, Андрей, большевиков наслушался. Они мастера людям мозги в другую сторону поворачивать. Опять же, наверняка, ты на бандитов, которые под анархистов косят, насмотрелся, а они к Идее вообще никакого отношения не имеют. На самом деле, анархизм - это закономерное движение свободных трудовых масс. Все наше общество, по всей земле, куда ни посмотри, построено на принципах насильственной эксплуатации масс. И тут не особо важно, каков строй, демократический, монархический, либеральный или коммунистический. Меняются только формы гнета, но везде все и то же, закабаление одного человека другим. И только анархия дает совершенную свободу, ибо она способна преобразовать любое общество в царство справедливости и социального равенства. Это идея о самоуправляющихся общинах-коммунах, которые живут по своим законам и не мешают жить другим. Совершенно ясно, что пока это только идея, но я недавно получил письмо от моего друга юности, Нестора Махно, непримиримого борца с царским режимом. Он с товарищами строит такую общину в Гуляй-Поле и результаты на лицо, теория превращается в реальность.

- Одни общие слова Боря, и никакой конкретики, а одна коммуна, тем более в смутное революционное время, это не показатель. Как ты видишь общество всеобщей справедливости? Люди живут, мирно трудятся, обмениваются своими товарами и продукцией, и никто их не трогает? По-моему это полная чепуха. Кто будет добывать ресурсы, охранять границы, изобретать что-то новое и работать на грязных и вредных производствах? Нет таких людей, которые станут делать это добровольно, без фиксированной оплаты своего труда, на голом энтузиазме и, наверное, еще долго не будет.

- Андрей, наверное, я плохой оратор и не могу объяснить все правильно, да и ты пока многое не желаешь принимать. Но я верю, что можно построить общество счастливых и самодостаточных людей на федеральных началах. Надо попробовать, а иначе ничего не получится. Через ошибки и недопонимание старорежимников, ломая косность темных людей, придется идти к истине, и достичь результата. Коммуны крестьян снабжают общины заводских работников продуктами питания, а те дают им технику. Гильдии горняков добывают уголь, и в обмен получают то, что им необходимо. Одно общество соприкасается с другим и осуществляет товарообмен. На основе этого получается союз, а из него вырастет не централизованное государство, которое обирает гражданина, а федерация на добровольных началах, которая общими силами станет отстаивать свою независимость и права граждан.

- А как будет осуществляться управление общинами и коммунами? Все те же выборные Советы?

- Конечно. Общество само выдвигает руководителей, а для координации деятельности всех коммун будет создан Исполнительный Комитет, который станет отвечать за связь между общинами, деловые отношения, координацию и общую идеологию во всей федерации. А права и обязанности Исполнительного Комитета будут определены Съездом всех общин.

- Не верится в жизнеспособность ваших идей, Боря. Нравятся мне твои слова, но разум их не принимает. - Ловчин пожал плечами. - Однако мне деваться некуда, так что я с тобой. Если получится, то вблизи посмотрю на ваше общество вольных анархистов и тогда решу, что мне больше по душе, и на чьей я стороне.

- В таком случае, вперед, братишка. - Веретельник кивнул на выход из кубрика. - Примем тебя в левые эсеры, возьмем официальное направление на Украину, чтобы нас дезертирами не посчитали, и отчаливаем.

Спустя полтора часа Андрей Ловчин стал членом партии левых социалистов-революционеров. А еще через два дня, вместе с Борисом Веретельником, и товарищами Полонским и Шаровским, бывший сигнальщик эсминца "Гаджибей", взвалив на плечо сидор с пожитками и, тепло попрощавшись с братвой, сел в поезд и отправился на Украину. Он ехал в Гуляй-Поле, и так в его жизни начинался очередной этап.

Дон. Январь 1918 года.


- Во имя отца и сына и Святаго Духа. Аминь! - протяжно тянул местный каменский священник и от его сильного басистого голоса, у меня по коже бежали мурашки.

В здании железнодорожного вокзала стояли два десятка гробов, а в них лежали наши товарищи. После того как партизанские отряды заняли Каменскую, воодушевление накрывало нас с головой. Мы были на подъеме и готовы к новым боям, а ранним утром 18-го числа узнали причину, по которой нас отозвали со станции Глубокая и вернули в станицу. Красная Гвардия вновь ударила по тылам Чернецовского отряда. И пока наша офицерская полурота отсыпалась после дневного боя и марша по зимним степным просторам, отряд есаула Лазарева, полсотни добровольцев, зубами держался за станцию Лихая. Против каждого офицера было по десять врагов, и это находились не вчерашние дезертиры и не мобилизованные работяги, а самые настоящие "бойцы революции", мать их разэдак. И ладно бы так, против пехоты добровольцы выстояли бы, но у красных было не менее восьми полевых и двух тяжелых орудий, и позиции офицеров они попросту заравнивали с землей. Дважды Лазарев поднимал своих подчиненных в штыковую атаку и этим останавливал противника. Однако силы были неравны, и есаул, собрав всех уцелевших офицеров, пешим маршем отступил к Северо-Донецкому полустанку.

Снова нам грозило окружение, и на Лихую, под командованием поручика Курочкина выступила "Старая Гвардия", я говорю про 1-ю сотню Чернецовского отряда и два орудийных расчета под командованием все того же штабс-капитана Шперлинга. В районе Северо-Донецкого полустанка они встретились с отступившими от Лихой офицерами и, усилившись за их счет, направились отбивать станцию. Конечно, если бы Чернецов знал, что за ночь со стороны Украины к красногвардейцам подошли серьезные подкрепления, то на Лихую направились бы более серьезные силы, а так, что было, то и было. Как итог, двести двадцать партизан и офицеров с двумя орудиями атаковали около тысячи вражеских бойцов, преимущественно революционных фанатиков и латышей, плюс полторы сотни немцев под командованием некоего поручика Шребера. Все это, не считая, десятка орудий и местных мастеровых, которым раздали оружие.

По всем законам Великой Войны эта атака не имела никаких шансов на успех. Однако сейчас война у нас другая, Гражданская, а потому 1-я сотня и остатки добровольческого отряда свое дело сделали. Бой был жарким, он длился несколько часов подряд, и ярость нашей молодежи и воинское мастерство офицеров оказалась сильней большевистского фанатизма. Красные, потеряв около сотни своих бойцов и бросив в Лихой несколько эшелонов с продовольствием и оружием, отступили. Славная победа, но далась она нелегко, и более двадцати храбрых воинов земли русской, никогда уже не встанут с нами в строй и никогда не смогут спеть "Журавля", в котором уже появился новый куплет: "Под Лихой лихое дело, всю Россию облетело".

Сегодня 19-е число, и назначены похороны добровольцев и партизан. Мало кого из них я знал, все же недавно в отряде и общаюсь преимущественно с офицерами нашей сводной полуроты, однако гибель людей переживаю тяжко. Может быть причиной тому общий настрой всего Чернецовского отряда, а возможно, тоска на лице нашего командира, всегда жизнерадостного, а сейчас, как будто состарившегося сразу на десяток лет.

В зале вокзала стоят люди, у нас на руках папахи, кубанки, полевые армейские фуражки, а порой и самые обычные гражданские шапки. Священник заканчивает панихиду, и специально назначенные люди, взвалив гробы на плечи, несут их на выход. Здесь домовины грузят на телеги и отвозят на местное кладбище. Спустя час церемония окончена, и мы снова возвращаемся на станцию.

- Ви-у-у-у! - над Каменской свистит снаряд и падает в районе железнодорожных путей. Это тот самый большевистский блиндированный паровоз из Харькова, который все же пришел на помощь местным коммунарам и уже несколько часов подряд, с перерывами на завтрак и обед, с прицепленной к нему открытой платформы, одиночными снарядами обстреливает Каменский вокзал. Слава Богу, что артиллеристы у противника далеко не самые лучшие, палят в белый свет как в копеечку, снарядов не жалея, однако же, сам факт обстрела нервирует местное население и оно начинает посматривать на нас косо. Надо что-то делать с этой угрозой и вариантов решения вопроса немного. Самый простой совершить вылазку и уничтожить кусок железнодорожного полотна за Северским Донцом. А самый логичный новая атака на Глубокую, которая опять находится под контролем большевиков.

Сейчас в Глубокой не меньше тысячи вражеских штыков и на подходе конные казачьи части войскового старшины Голубова, переметнувшегося на сторону большевиков. Мы это знаем точно, так как среди предателей находятся люди из штаба 5-й Донской дивизии, и они регулярно посылают к нам своих связных. Медлить нельзя, в обороне сидеть бессмысленно, а значит, придется атаковать.

Вечером этого дня приходят два известия. Как водится, одно хорошее, а другое плохое. Первая новость из Новочеркасска. За дело у Лихой весь личный состав 1-й сотни награжден "Георгиевскими медалями", а сам есаул Чернецов, перепрыгивая чин войскового старшины, получает звание полковника. Второе известие прилетает из Зверево, откуда сегодня днем на захваченную революционерами станцию Гуково выступила 2-я рота добровольческого Офицерского батальона. Добровольцы не смогли отбить станцию, потеряли три четверти личного состава, и с поражением вернулись в Зверево.

Вот и думай, то ли празднуй и веселись, то ли павших офицеров поминай. Впрочем, все становится на свои места само собой. Совместно с Грековым и другими командирами подразделений Чернецов в вокзальной дамской комнате проводит военный совет. Здесь составляется план завтрашнего наступления и вскоре начинается суета, которая сопровождает каждую воинскую часть перед скорым боем.

План у Чернецова простой, но эффективный, навалиться на Глубокую с трех сторон, окружить противника и полностью уничтожить. То обстоятельство, что нас меньше, не смущало никого, чтобы выжить, было необходимо победить, и пусть против каждого из нас по пять-шесть большевиков и мятежников, мы ощущаем себя правыми и духом сильней, а раз так, то удача будет на нашей стороне. Первый отряд поведет сам Чернецов, он должен наступать на Глубокую со стороны его родной станицы Калитвенской, обойти станцию с севера, разрушить железнодорожное полотно и провести стремительную атаку на противника. С командиром наша офицерская полурота и набранная в Каменской 2-я сотня, одно орудие и три пулемета. Движение на захваченном у большевиков легковом автомобиле и телегах, которые в ночь должны подогнать местные казаки и извозчики. Второй отряд составила вся 1-я сотня и задача молодежи атаковать противника в лоб. Движение на эшелоне по железнодорожной ветке. Третий отряд должен был повести Греков, который еще пару дней назад посадил всех своих бойцов на лошадей. Задача кубанца обойти Глубокую по левому флангу, и от урочища Верхнеклинового двигаться по правому берегу реки Глубокой. В районе станции его конница по льду переходит на левый берег и атакует большевиков с тыла. По плану намечается, что все три отряда должны действовать четко и слаженно, а атаки приурочены на полдень.

Однако с самого начала все идет совсем не так, как изначально намечалось, и выступление первого атакующего отряда произошло не в четыре часа утра, а в начале восьмого. Причина тому простая, телеги собрались у вокзала с большим опозданием.

Наступил хмарный и туманный рассвет 20 января. Отряд выступает из Каменской, по льду форсирует речку, проходит Старую станицу и выходит в степь. Походный порядок у нас такой, впереди Чернецов с десятком конных офицеров, и мы с Демушкиным входим в их число. За нами орудие под командованием полковника Миончинского и его юнкера-артиллеристы, все верхами. Следом основные силы, автомобиль, который постоянно оскальзывается на степном гололеде, телеги с пулеметами и пехота.

Мы торопимся вперед, но холодный туман плотной пеленой накрывает степь, и нам с Демушкиным вспоминается что-то общее из прошлой жизни, а именно ноябрь 16-го года и Эрзерумская операция. Тогда тоже подобный туман стоял, дождь мог неожиданно смениться метелью, а стоящих на постах пластунов частенько находили замерзшими на посту. Почти пятнадцать тысяч убитыми и более шести тысяч обмороженными потеряла наша Кавказская армия во время той операции и большинство из них, это казаки. Все как в старой песне: "Вспомним братцы, як бродилы, по колено у снегах, и коней в руках водили, и навстречу шли врагам. Там вдали мелькают бурки и белеют башлыки, то не турки и не порты, то кубански казаки". Лихое было времечко и трудное, и тогда я считал, что хуже не будет, а сейчас, это хуже, когда кровавая пелена и хаос накрыли всю бывшую Российскую империю, уже наступило, та осень поминается как плохая и суровая, но вполне терпимая.

Воспоминание о минувшей войне, негативное, конечно, и сейчас, перед боем, оно не к месту, но этот зимний и промозглый туман, раз за разом возвращает нас с Демушкиным в те дни. Вроде прервемся в разговоре, хотим сменить тему, однако не получается. Возможно, что мерзкая погода вселила в меня какое-то беспокойство, а может быть, это было что-то иное, но в тот момент я почему-то понял, что нас ждет неудача. Постарался сам себе объяснить это мнительностью и предбоевым волнением, но получалось плохо.

Повернув своего вороного жеребчика, я направился в хвост колонны, и здесь увидел младшего брата, который, весело перешучиваясь с двумя каменскими гимназистами, с винтовкой за плечами, бодро шагал по мерзлой земле. Эх, юность беспечальная. Жив, здоров, при деле, а более и забот никаких.

- Мишка, - подозвал я брата.

- Чего? - он подскочил ко мне и ухватился за стремя.

- Ты мне веришь? - спросил я его.

- Конечно.

- В бою и после него, все время будь рядом со мной. Делай, что знаешь, но будь неподалеку, а то случись с тобой беда, мне перед дядькой Авдеем не оправдаться.

- Да ладно, я ведь уже был в бою и знаю, каково это, когда пули над головой летают.

- И все же, будь рядом.

- Хорошо, - усмехается Мишка, - постараюсь быть неподалеку и прикрою тебя в трудную минуту.

- Молодец, - из седельной сумки я достаю свой "браунинг" и вместе с тремя уже снаряженными обоймами передаю ему. - Держи, и спрячь, как я рассказывал.

- Вот спасибо, - брат подарку рад, и возвращается к своим новым товарищам-гимназистам.

Отряд продолжает движение, проводник из местных путается, мы блукаем в степи и, около 12 часов дня, далеко позади нас мы слышим характерные звуки артиллерийских выстрелов. Видимо, 1-я сотня уже в деле, а раз так, то мы где-то за Глубокой. Конные офицеры тройками рассыпаются в стороны, и вскоре мы находим надежный ориентир, железную дорогу. Теперь-то не пропадем, выходим на нее и продвигаемся в нужную нам сторону. Стрельба орудий прекращается, и никто из нас не знает, почему. Может быть, 1-я сотня отступила? Пока не доберемся до станции, этого мы не узнаем.

На высотах за станцией отряд оказываемся уже в сумерках. Впереди тишина, но в любом случае красногвардейцы настороже, и бой ожидается не легкий. Возчики телег и несколько коноводов остаются на месте и начинают разбирать железнодорожное полотно. Остальные партизаны, развернувшись в цепи, переходят в наступление. Метрах в трехстах от окраинных домов нас замечают, и начинают обстреливать из орудий. Это ожидаемо, но тут происходит то, чего предугадать никак нельзя. Во-первых, вражеские артиллеристы стреляют на удивление точно и с третьего снаряда накрывают наше единственное орудие. Во-вторых, позади нас вспыхивает перестрелка и как раз там, где остались наши лошади и телеги. Что делать, вернуться назад или продолжать атаку? Чернецов командует не останавливаться и, обойдя заградительный огонь двух вражеских пулеметов, бьющих из крайних домов, уже в ночной темноте, пройдя перепаханное поле и перескочив наспех вырытые вдоль околицы пустые окопы, мы вступаем в жестокую рукопашную схватку за первую улицу.

Наш напор силен и большевики бегут. Мы от них не отстаем и сходу врываемся на перрон местного вокзала. Однако на железнодорожных путях стоят два вражеских эшелона, двери теплушек открыты, и нас встречают настолько плотным огнем, что отряд сразу теряет около десятка человек. Кто ранен, кто убит, не ясно. Всех забрать не можем и снова откатываемся на окраину. И пока мы так бегаем из одного конца Глубокой в другой, отряд рассеивается, и вместе с Чернецовым остается только сотня бойцов. Горячка боя отступает, мы голодны, замерзли и устали. Где юнкера Миончинского? Где основная часть 2-й сотни, в которой командование принял каменский подполковник Морозов? Где 1-я сотня? Где конники Грекова? Где коноводы? Сплошь вопросы, а ответов нет, и хорошо еще, что Мишка не потерялся и все время неподалеку.

Вскоре высадившиеся из теплушек красногвардейцы переходят в контратаку и под их натиском, мы уходим из Глубокой и снова оказываемся на тех же позициях, с которых и начинали наше наступление. Здесь встречаем Миончиского и его конных юнкеров-артиллеристов. От них узнаем, что коноводы, вместе с возницами телег были обстреляны из проходящего в сторону станции эшелона. После чего они растеряли лошадей и вместе с отступившим отрядом Морозова ушли в Каменскую.

Дела наши плохи, и что делать, не очень-то и ясно. В это время объявляется наш проводник, крепкий старик лет около семидесяти. Он рассказывает о судьбе отряда Грекова, который обнаружили задолго до того, как он подошел к Глубокой, и пустили на него полторы сотни конников. Где кубанец сейчас, старик не знает, но местные жители говорили ему, что красная конница гнала Грекова на север в сторону горы Почтарка.

Тем временем зимняя ночь все больше вступала в свои права. Отряду требовался отдых, и старик отводит нас на хутор Пиховкин, который расположен неподалеку от станции, и здесь мы останавливаемся на ночлег. Мне выпадает час отстоять в карауле, и после полуночи, зайдя в небольшую хатку, где ютилось двадцать человек, вместо сна, у масляной лампады под божницей, я принялся разбирать свой вещмешок. Выкинув все, что было лишнего, одежду, ложку, кружку и средства гигиены, достал со дна тяжелый Маузер К-96, который достался мне от комиссаров, примерился к нему, и принялся мастерить под своим полушубком петлю. Мимоходом посетовав на тяжесть и неудобность немецкого пистолета, из одежды откроил кусок крепкой ткани, и подшил ее вдоль подклада. Примерился, отлично, пистолет входит туго, при беге выпадать не должен, и выхватить легко, рванул ткань посильней, и ствол в руке. На всякий случай, через пистолетную рукоятку протянул шнур, а затем и его к подкладу пришил. Может быть, я мнительный, но у нас, таким образом, есаул Никита Наливайко спасся, попал в плен к курдам, те его не обыскали, а когда горцы расслабились, казак троих убил, захватил коня и умчался в горы.

Утром Чернецов выстроил весь личный состав отряда. Наши силы невелики: 108 бойцов, три сестры милосердия, две брички и восстановленное за ночь орудие. Атаковать Глубокую мы не можем - слишком силы неравны. Поэтому полковник принимает решение отходить на Каменскую. И спустя час, проходя мимо наших исходных позиций, с которых вчера начинали атаку, останавливаемся, и орудие дает несколько шрапнельных выстрелов по станции. Пока красные не опомнились и не открыли ответный огонь, сворачиваемся и продолжаем отступление.

Нас не преследуют и, кажется, что все, вскоре мы будем в относительной безопасности. Однако, верстах в четырех от Глубокой, перевалив очередной заледеневший косогор, мы сталкиваемся с перешедшими на сторону красных казаками изменника Голубова. У войскового старшины более пяти сотен конницы, шесть орудий и пулеметная команда. В чистом поле против такой силы нам ничего не светит, и шанс на спасение, это мирные переговоры.

Вперед, держа над головой кусок белой запасной рубахи, идет хорунжий Сафонов, все же он из местных, но в него начинают стрелять, и он возвращается. Ясно одно - голубовцы настроены серьезно и без боя нас не выпустят. Раз так, то остается только подороже продать свои жизни или все же прорваться.

Со стороны противника открывает огонь артиллерия, и первый же залп накрывают бричку с сестрами милосердия. Второй залп противника достает наше несчастливое орудие. Юнкера скидывают его в глубокий придорожный овраг, и Чернецов приказывает им идти на прорыв. Миончинский все понимает и приказа не оспаривает, его артиллеристы запрыгивают в седла, нахлестывают коней и дерзко проносятся мимо голубовцев. Не знаю почему, но те в них почти не стреляют, наверняка, ошалели от подобной наглости.

Начинается отход на запад, к железной дороге, и если удача снова улыбнется нам, то из Каменской выйдет эшелон и нам помогут. Мы все еще надеемся на хороший исход этого неудачного дела, но надежды не оправдываются. Казаки Голубова люди тертые, и для себя уже определили нас как жертву, постоянно вьются вокруг, постреливают и оттесняют в сторону Глубокой. Единственный плюс, это то, что вражеские орудия отстают от основных сил, и нас не накрывает артиллерийский огонь.

Отряд упорно продвигается к железной дороге. Голубовцы наскочат, постреляют и отойдут, мы отобьемся и снова двигаемся. Так продолжается около двух часов, нас становится все меньше, но мы все еще сражаемся. Пусть нет у нас орудий, пусть нет пулеметов, но патронов к винтовкам вдосталь и уже не одного врага мы с седла ссадили. Кроме того, за всеми дневными событиями дело идет к вечеру и снова появляется небольшой шанс на спасение. Надо только до темноты продержаться, а там идти на прорыв мелкими группами и пробираться к своим.

И вот, мы выходим к железной дороге, а тут неприятный сюрприз. В четырехстах метрах от нас стоит красногвардейский эшелон с пехотой, и пробиться через него невозможно. Чернецов приказывает занять оборону на ближайшем бугре и, с трудом вскарабкавшись на этот, в общем-то, небольшой холмик, отряд принимает еще один бой. Казаки накатываются на нас всей массой, но лошади оскальзываются и на высотку взбираться не хотят. Остатки нашей офицерской полуроты, около двадцати человек, держат один склон, а Чернецов и каменские гимназисты с немногочисленными юнкерами бьются с противоположного. На нас сильного наступления нет, а вот на полковника с молодежью голубовцы наседают яростно.

Гимназисты дают дружный залп, казаки откатываются и слышен голос нашего командира:

- Поздравляю всех с производством в прапорщики!

- Ура! - нестройно, но от души, отвечает ему молодежь.

Еще одна атака на них, снова дружный залп, снова противник отступает и опять слова Чернецова:

- Поздравляю всех с производством в подпоручики!

- Ура!

Этот рев трех десятков молодых глоток даже стрельбу заглушает.

Видимо, такое наше поведение все же задело что-то в продажной душе вражеского командира. Стрельба прекратилась и к холмику, с белым платком в руке, подъехал всадник на красивой буланой кобылке.

- Голубов, тварь, - то ли прошептал, то ли прохрипел стоящий рядом со мной Сафонов.

Я всмотрелся в лицо войскового старшины, округлое и несколько обрюзгшее, аккуратно подстриженные усы и чисто выбритый подбородок. Человек как человек, по виду, справный казак, но по какой-то причине он воюет за большевиков.

- Чернецов, - не боясь того, что его могут убить, Голубов подъехал вплотную, - не губи молодежь, сдайся и я гарантирую, что никто не пострадает. Даю слово чести.

- А она у тебя есть? - спросил наш командир.

- Не переживай, мое слово крепкое. Нам с вами драться, смысла нет. Однако же нам не нравится, что вы по нашей земле с корниловцами идете, захватываете станции, а потом под их контроль передаете. Все будет нормально, договоримся с вашими начальниками и Калединым, да и отпустим вас обратно в Новочеркасск. Все равно в феврале Войсковой Круг собирается и будет новый атаман Всевеликого Войска Донского.

- Не ты ли?

- Посмотрим, - не стал скромничать Голубов, - а пока, сдавайте оружие. Все равно до ночи не дотянете, у нас пулеметные расчеты и орудия на подходе.

Чернецов оглядел собравшихся вокруг него мальчишек, которые еще толком и не жили, и скомандовал сложить оружие. Спорить с полковником желающих не нашлось, винтовки посыпались наземь, и весь отряд спустился вниз. Голубов куда-то ускакал, а казаки, которым мы сдались, принялись нас избивать.

"Вот тебе и слово офицера, вот тебе и поверили", - подумал я, валяясь на земле и закрываясь руками от ударов по голове. Впрочем, били нас недолго, так, больше от досады и чтобы злость сбить. Последовала чья-то команда, и нас оставили в покое. Обыскивать не стали, выстроили в колонну по три, и направили к железнодорожному полотну, где большевистский эшелон стронулся с места и направился в сторону Каменской, от которой был слышен далекий паровозный гудок. Хотелось верить, что это партизаны 1-й сотни спешат к нам на выручку, но как ни прикидывай, а они опоздали, и спасти нас уже не смогут.

Темнеет, и в сопровождении полусотни спешенных казаков, мы идем по направлению к Глубокой. Возле нашей колонны появляется Голубов, да не один, а с телегой, на которой сидят несколько человек с красными полосами на папахах. Из всех выделяется один, бородатый и мордастый здоровяк с большим чубом, выбивающимся из-под головного убора. Он спрыгивает наземь, вплотную подскакивает к Чернецову, идущему впереди, и с размаху бьет его кулаком по зубам.

- Сволочь белогвардейская! - выкрикивает он.

- Пошел ты, шкура продажная, - утирая с разбитых губ кровь, отвечает полковник.

- Все, конец тебе!

Толстомордый пытается выхватить из ножен шашку, но его останавливает голос Голубова:

- Подтелков, прекратить, я давал слово, что обойдемся без смертей.

- Ты мне не указ, - отвечает красный казак, но шашку больше не теребит.

Оглянувшись по сторонам, я замечаю, как все бойцы нашего отряда напряглись. Расстегиваю полушубок и вовремя, так как Чернецов выхватывает из кармана свой пистолет, знаменитый австрийский "Штейер", образца 12-го года, направляет его на Подтелкова и нажимает на курок. Однако один из самых надежных пистолетов в мире дает осечку, вражеский командир кидается на Чернецова и они схватываются в рукопашной.

- Бей предателей! - выкрикивает кто-то из офицеров. Одновременно с этим возгласом, я выхватываю из-под полушубка свой "маузер" и открываю огонь по охранникам. Меня поддерживает еще три или четыре ствола, казаки теряются, и на них бросаются партизаны. Обойма заканчивается быстро, запасные все в рюкзаке, а его со мной нет. Пока, суть да дело, положение меняется, два десятка охранников разбегаются по окрестностям, а мы при оружии и вроде как на свободе. Среди мертвых врагов с разбитой головой валяется Подтелков, он еще жив, но долго не протянет, поскольку пришедший на выручку полковнику Сафонов с ним не церемонился и прикладом трофейной винтовки разбил ему череп. Голубова не видать, этот гад умчался в ночь, только его и видали, наверное, за подмогой ускакал.

- Делимся на мелкие группы и уходим на Каменскую, - громко говорит Чернецов, и я замечаю, что он покачивается, подхожу к нему ближе и в этот миг он падает наземь.

Я не успеваю подхватить тело полковника, бросаюсь к нему, и слышу крик брата Мишки:

- Красные на подходе!

Действительно, явственно слышен далекий топот множества копыт.

Кто-то кричит:

- Чернецова убили!

Этому голосу вторит другой:

- Разбегаемся по оврагам и пробираемся в Каменскую!

Пока вокруг такая суета, уже в темноте, боясь зажечь спичку, я ощупываю полковника, и обнаруживаю, что у него рассечен полушубок и сильно порезан левый бок. Судя по всему, Подтелков все же добрался до своей шашки. От рубахи командира отрываю чистый кусок и накладываю его на рассеченный бок Чернецова. На полноценную перевязку времени нет, но хоть так я попытался приостановить потерю крови.

- Костя, - окликает меня появившийся рядом Демушкин.

Оборачиваюсь и вижу, что в поводу у терца две лошади.

- Что? - спрашиваю его.

- Грузи командира и беги.

- Где лошадей добыл?

- Рядом, позади два всадника были, и обоих Мишка наповал свалил.

- За братом моим присмотришь?

- Да.

Вдвоем мы сажаем Чернецова на лошадь и привязываем его руки к уздечке. Я сажусь на вторую лошадь. Свободные поводья в руках и, сильно забирая вправо, я скачу в сторону Глубокой. Трюк простой. В том направлении меня искать не должны, но по какой-то причине эта небольшая хитрость не срабатывает. Через десять минут враги все же настигают нас.

- Что, попался!? - вокруг меня человек пять казаков. - Сейчас мы тебя за наших братцев, на куски резать будем!

Я готовлюсь к смерти, оружия нет, а кони под нами с командиром слабенькие. Слышу характерный шорох вынимаемой из ножен шашки, как-то спокойно думаю о прожитых годах, и ни о чем не жалею. Но, видимо, кто-то там наверху, вспомнил про счастливчика Чернецова и замолвил за него словечко. Фортуна вновь повернулась к нам лицом и от Глубокой появилось с полсотни всадников.

Это был отряд Грекова.

Дон. Февраль 1918 года.


Положение дел в Екатеринославе, куда ездил по служебной надобности революционный матрос и молодой сотрудник ВЧК Василий Котов, для большевиков было не плохим. Просто местные коммунисты и поддерживающие их эсеры, после состоявшегося в этом губернском городе съезда, не получили того, на что рассчитывали, то есть, полной власти. Поэтому в итоге они растерялись и начали просить помощь из Петрограда.

Однако ничего особенного в Екатеринославе не происходило. Безумный водоворот революции кружил и бросал людей, словно щепки на штормовых волнах. И осмотревшись в городе, Котов составил на имя Феликса Эдмундовича Дзержинского докладную записку, в которой описал все, что он видел без прикрас и нагнетания тревоги.

В Екатеринославе, как и в большинстве городов канувшей в бездну императорской России, правили сразу несколько групп самого разного политического толка, которые держали за собой определенные районы города. Первая такая группа, сторонники Керенского и Временного правительства, в основном чиновники, которые все еще сидели в присутственных местах. Вторая, некий Секретариат, поддерживающий Центральную Раду и самостийное украинское правительство. Третья, непосредственно большевики и примкнувшие к ним социалисты, во главе с товарищами Гринбаумом, Квирингом, Гопнером и Эпштейном, отстаивающие интересы Совета Народных Комиссаров, и опиравшиеся на находящихся в городе солдат бывших гвардейских полков: Преображенского, Павловского и Семеновского. Четвертая, это едущие по железной дороге демобилизованные солдаты и дезертиры, При чем каждый военизированный эшелон, считай, что своя республика с собственными взглядами на все происходящее вокруг. Ну и пятая группа, анархисты, постоянно примыкающие к самым разным течениям и движениям, но в большинстве своем, ориентирующиеся на некоего Нестора Махно из Гуляй-Поля.

Такие вот дела. Все шло своим чередом, и Котов, выполнив первое свое задание, отправился обратно на Дон, туда, где его ждала Наталья Каманина и братушки-черноморцы. Добрался он быстро и уже четвертого февраля, вместе с 3-м Курляндским Латышским стрелковым полком товарища Калниньша и Латышским конным отрядом товарища Яниса Кршьяна, оказался на недавно освобожденной от белых станции Зверево. Здесь он увидел бронепоезд с матросами из 1-го Черноморского революционного отряда, и незамедлительно отправился к нему. Василия узнали, среди черноморцев он личностью был известной. Однако, по какой-то причине, хмурые братишки только здоровались с ним, ничего о делах отряда не рассказывали, отводили в сторону свои глаза и направляли его к Алексею Мокроусову. Котов этому факту значения не придал, он торопился к любимой и списал все происходящее на то, что моряки устали от боев. И предвкушая встречу с подругой и товарищами, он радостно ввалился в штабной вагон.

- Здорово, братишки! - оглядывая накуренный салон и, сразу же отмечая, что Натальи здесь нет, воскликнул чекист.

- Василий!? - поднял на него взгляд, расположившийся за столом у окна насупившийся, словно сыч, Мокроусов. - Здравствуй. Проходи. Садись.

Котов скинул у входа вещмешок и по приятельски кивнул знакомым морякам, с которыми сошелся во время боев под Томаровкой. После чего он присел напротив командира, поправил кобуру с "кольтом", скинул бескозырку, которую для форсу носил даже зимой, улыбнулся и вопросительно приподняв подбородок, спросил Мокроусова:

- Чего такой хмурый, Алексей? Случилось чего?

Мокроусов согласно мотнул чернявой головой, в которой уже была видна седина, и ответил:

- Случилось Василий, - он помедлил, втянул голову в плечи и сказал: - Беляки твою Наталью убили.

Молодой чекист резко дернул головой. Улыбка все еще была на его губах и, понизив голос до полушепота, он произнес:

- Ты так не шути, командир, не надо. Это жестокая шутка и она мне не нравится.

- Это не шутка. Наталья Каманина, представитель ВЧК при 1-ом Черноморском революционном отряде погибла.

Голос Мокроусова был сух и официален. Тем самым он словно отделял себя от беды Котова и сообщал ему о смерти любимой девушки не как добрый знакомый и боевой товарищ, а как командир. Василий это понял сразу, и хотя сердце его разрывалось от тоски и осознания того, что он потерял кусочек самого себя, моряк смог сдержаться, не заплакал, не сорвался в крик, а только скрипнул зубами и крепко стиснул кулаки. После чего, минуту он молчал, а затем собрался и задал Мокроусову следующий вопрос:

- Когда она погибла?

- Три дня назад. На этой самой станции, - командир кивнул в сторону узкого окошка, за которым виднелось полуразрушенное здание местного вокзала.

- Кто это сделал, и как она погибла?

- Здесь местные контрики засели из отряда Чернецова, был здесь такой казачок неугомонный, которого недавно под Каменской убили. Бойцы в его отряде так, с бору по сосенки, студентики недоучившиеся, офицерики и прочая старорежимная мразь. Но дерутся хорошо. Они на станции закрепились, а сколько их мы не знали. Основные силы отряда отстали, а одним авангардом беляков атаковать я не решался. И тогда Наталья предложила в разведку сходить, а с нею двое наших вызвались. Ну, я разрешил, и вечером, одевшись как местные, они вошли на станцию. Беляков сосчитали и назад возвращались. Но каким-то образом их разглядели. А может быть их кто-то из станционных выдал.

Матрос замялся, и Василий его поторопил:

- И что дальше?

- Схватили наших разведчиков. И может быть, отпустили бы. Но Наталья стала стрелять и одного чернецовца наповал свалила. В общем, ты ее знаешь, она баба резкая... Была... А потом всех наших к стенке прислонили.

Котов почувствовал, что Мокроусов что-то недоговаривает и, вперив в него свой помутневший от горя взгляд, произнес:

- Что еще? Говори Алексей, я выдержу.

- Ладно, - Мокроусов прихлопнул раскрытой ладонью по столу, - не я скажу, так от других узнаешь. Перед расстрелом Наталью насиловали. Жестоко. Не меньше десяти человек. Так говорят местные жители, да и потом, когда ее тело нашли, все доказательства были видны.

- А-а-гх! - снова заскрипев зубами, простонал Котов. - Ненавижу тварей! Не-на-ви-жу! Сволочи! Да как же это так? За что? Почему?

Василий опустил голову, а командир севастопольцев встал, обошел стол, положил ему на плечо правую ладонь и сказал:

- Мы ее и братков наших на местном кладбище схоронили, и всем отрядом поклялись, что отомстим за нее. Ты, Василий, сходи на могилки, посиди, попрощайся с Натальей, и назад возвращайся. Через три часа выступаем на Ростов, так что не опаздывай.

- Хорошо.

Котов встал, покинул штабной вагон, вышел из бронепоезда и вместе с парой матросов, которые раньше были при Каманиной добровольными помощниками ВЧК в отряде, отправился на кладбище. Там он два часа сидел на могилке своей любимой, вспоминал ее и молча пил с матросами ледяную водку. Алкоголь не брал его, и он глотал сорокаградусную жидкость, словно обычную воду. Забытье не приходило и в голове старшего рулевого с эсминца "Гаджибей", а ныне члена Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, все было четко и ясно. И хотя пока он не мог смириться с тем, что Наташи Каманиной больше нет, почему-то, Василий знал, что за ее гибель и глумление белогвардейских сволочей над его любовью, ответят сотни людей, и ему казалось, что в этот момент любимая всегда незримо будет с ним рядом. Что это было, моряк не знал. Бред? Возможно. Но тогда он себе вопросы не задавал, поскольку находился не в себе.

- Василий, - прерывая размышления и воспоминания чекиста, сказал один из матросов, который услышал, как на станции прогудел паровозный гудок, собирающий матросов отряда к вокзалу, - пора, пойдем.

- Да, пора, - отворачиваясь от застывшего на морозе небольшого земляного холмика без креста, согласился с ним Котов.

После чего, несмотря на две выпитых без всякой закуски бутылки водки, с виду, по-прежнему трезвый, он направился к станции. Ноги несли его легко, и он ступал по скользкой оледеневшей дорожке твердо. Однако подобный эффект, видимо, вызванный стрессом, продолжался лишь до той поры, пока он не вернулся в бронепоезд. Здесь, в тепле, его моментально разморило. И упав на место, где раньше спала Наталья, он уловил исходящий от подушки знакомый ему запах волос, уткнулся в нее лицом и, под перестук железных колес, моряк провалился в сонное забытье.

Чекиста никто не тревожил, и он проснулся сам. Бронепоезд стоял, вокруг было тихо и сумрачно, матросы спали, а значит, сейчас ночь, и только где-то за броней был слышен какой-то шум. Моряк встал, проверил, на месте ли его оружие и мандат. Вспомнил минувший день и встряхнул головой, постарался прогнать дурные мысли и подальше спрятать душевную боль. После чего, осторожно ступая между спящими, он прошел по проходу и вышел на свежий воздух.

Он был прав, сейчас была глубокая ночь. Бронированный монстр моряков и несколько эшелонов с красногвардейцами стояли на какой-то маленькой станции. Вдоль бронепоезда ходили вооруженные винтовками матросы в шинелях, и Котов окликнул одного из них, лицо которого показалось ему знакомым:

- Братишка, где мы?

- Каменоломни какие-то.

Что за Каменоломни и далеко ли они от Ростова, к которому рвалась "Социалистическая армия" товарища Сиверса, в составе которой был 1-й Черноморский революционный отряд, Котов спрашивать не стал. Он оглядел пустынный и слабоосвещенный полустанок, недалекую темную водокачку, на которой возилось два человека и, достав папиросы, закурил. Матрос, с которым он разговаривал, взял у него одну, бросил взгляд ему за спину и отошел в сторону. Котов оглянулся и увидел Мокроусова, который спрыгнул из бронированного вагона на землю и спросил чекиста:

- Как ты, Василий?

- Ничего. Терпимо.

- Это хорошо, что ты в норме. Работы предстоит много, и про тебя уже спрашивали.

- Кто?

- Чекисты из штаба Сиверса. Завтра у них сбор, будет постановка задачи по уничтожению контры в Ростове, когда мы в него войдем. Так что с утра пересядешь в бронепоезд командарма, он позади нас идет, и через пару часов здесь будет.

- Ясно.

Было, Котов повернулся к бронепоезду, но его внимание привлекло движение на водокачке. Люди, которые там возились, вели себе необычно. На верхушку они вытаскивали что-то тяжелое, и устанавливали свой груз на площадке. И присмотревшись повнимательней, Василий увидел, что это пулемет на треножнике, и его направляют прямо на теплушки с красногвардейцами и морской пехотой, которые стояли на соседних железнодорожных путях. Это было странно и, несмотря на то, что в голове у матроса была только погибшая любимая, а душа разрывалась на части от печали и тоски, он сообразил, что творится что-то неладное. И спустя мгновение его подозрения были подтверждены тенями, которые скользили над рельсами как раз на границе тусклого света и ночной тьмы.

- Алексей, - расстегивая клапан кобуры с "кольтом", обратился чекист к Мокроусову, - пулеметчиков на водокачку ты посадил?

- Нет, - ответил командир моряков.

- Значит, к нам гости. Беляки.

- Где!?

Только Мокроусов это сказал, как над станцией разнесся характерный звук пулеметных очередей, а водокачка осветилась огоньками выстрелов. Вражеские пулеметчики, понимая, что бронепоезд им не повредить, и занялись живой силой большевистских войск. Губительный свинец, посылаемый ими во врагов, прошелся по деревянным утепленным вагонам, которые были набиты спящими людьми: матросами, рабочими, солдатами, латышами, интернационалистами и прочими революционерами. И тут же одинокий пулемет поддержали сухие щелчки винтовочных выстрелов и взрывы ручных гранат. Военный моряк, который брал у Котова папироску, вскинув руки, упал на холодные рельсы, а чекист и Мокроусов, не дожидаясь того момента, когда невидимый стрелок возьмет их на мушку, шмыгнули внутрь бронепоезда.

Вражеский пулемет строчил без остановки. Одну ленту высадил и тут же, практически без перерыва, пошла вторая. Надо было действовать, и моряки не зевали. Командир черноморцев начал отдавать приказы, а Котов рванулся к ближайшей пулеметной башне. Расчет уже был на месте, моряки ждали четких указаний, и Василий, приникнув к смотровой щели, осмотрелся и взял командование на себя:

- Цель водокачка! Сбить вражеский пулемет!

Башня наполнилась грохотом. Огненные плети тяжелого пулемета из бронепоезда потянулись к вышке с большой бочкой наверху. Горячие гильзы потоком посыпались в специальный мешок, а небольшое пространство металлического укрытия наполнилось едким пороховым дымом. Очередь! Еще одна! И третья все же достала проклятых старорежимников. Пулемет белогвардейцев заткнулся, и с вышки наземь полетели два тела. Одновременно с этим началось отступление вражеской пехоты, которая обстреляла эшелоны, закидала пару теплушек гранатами, подожгла несколько строений и исчезла в оврагах за Каменоломнями. И проводив беляков несколькими очередями, башенный пулемет бронепоезда замолчал. Зато бахнуло носовое орудие и где-то в полях вспыхнуло и погасло световое облачко одиночного взрыва.

По внутренней связи бронепоезда пошли команды Мокроусова прекратить стрельбу. Но это не касалось пехоты, которая высыпала из эшелонов, рассредоточилась вдоль железнодорожного полотна, почем зря жгла патроны и вела интенсивный огонь в темноту. Впрочем, в том, что противник сделал свое черное дело и отступил, красные командиры разобрались быстро. Огонь прекратился. За станцию выдвинулись боевые дозоры, и Котов опять оказался на перроне. Рядом с ним возникли бывшие с ним на кладбище в Зверево товарищи, и с пистолетом в руке он побежал к водокачке. Ему был нужен хотя бы один живой враг, который бы мог рассказать о том, кто осмелился напасть на матросов и действовал так нагло. И Котову повезло.

Под водокачкой лежали два человека, расчет вражеского пулемета. Один был искромсан пулями и уже не дышал, а вот другой пока еще жил. Подволакивая ногу и прижимая к груди пробитый бок, он пытался уползти в темноту, но сделать этого не сумел. Матросы налетели на него, отобрали у ослабевшего и оглушенного падением с водокачки беляка пистолет. После чего, по команде Котова, они подхватили его под руки и поволокли на станцию. И здесь без всяких переходов, в небольшом грязном станционном зале, в которое сквозь выбитые окна проникали отблески огня от горящего угольного склада, он начал допрос.

На золотопогонника, щуплого и похожего на птенчика юношу в рваной шинели с погонами прапорщика, обрушился град ударов. Опытные матросы били его ногами по искалеченной ноге и подраненному боку. Все делалось быстро, и чекист задавал пленнику вопросы, на которые тот не мог не ответить:

- Кто ты!? Имя! Фамилия! Звание! Отряд!

Младший офицер выл от боли, мало что соображал и отвечал сквозь стоны:

- Прапорщик Иван Завьялов... Офицерская полурота Чернецовского отряда...

- Сколько вас было!? - услышав про чернецовцев, радостно оскалившись, прокричал Котов.

- Много...

Новые удары, не настолько сильные чтобы человек провалился в спасительное забытье, но достаточные, для того чтобы разговорить его, посыпались на партизана, и Завьялов промычал:

- Двадцать пять человек... Арьергард отряда...

- Кто командовал!?

- Есаул Лазарев.

- Четыре дня назад ты был в Зверево!?

- Да.

- Разведчиков наших расстреливал!?

Завьялов замолчал, поднял на Котова глаза и, конечно же, заметил с какой лютой ненавистью смотрит на него матрос. Затем он моргнул и, видимо, решив одним махом избавиться от мучений, которые его ожидали, чтобы спровоцировать чекиста на необдуманные действия, в запале, прапорщик выдохнул:

- Было такое. Расстреливал. И не только. Шлюху вашу первый под себя подмял. Понял!? А она ничего, хороша была. Сначала сопротивлялась, тварь, а потом даже стонала от удовольствия...

От таких злых слов в глазах Василия потемнело. "Кольт" опять сам собой оказался в его руке. Черное дуло уставилось в лоб прапорщика и выплеснуло из себя огонь. Завьялов, во лбу которого появилась дырка, дернулся всем телом и замер, а матрос продолжал стрелять в него до тех пор, пока в барабане не закончились патроны.

Братишки Василию ничего не сказали. Они просто отошли в сторону от тела в прострелянной шинели, которая пропитывалась кровью, а затем вышли из помещения. Чекист последовал за ними и, прохаживаясь по перрону, он узнал, что потери среди красногвардейцев и матросов весьма велики. Погибло около сорока бойцов революции и столько же ранено, а помимо этого партизаны сожгли все запасы угля, которые были в Каменоломнях. Что же касается чернецовцев, то они потеряли всего двух офицеров. И пока партизаны, эти белогвардейские недобитки, драпали к Дону, матросы тушили пожары и не в первый уже раз клялись поквитаться с ненавистными чернецовцами, которые уходя, уже в балках за станцией, громко и на показ, так чтобы их услышали, распевали "Журавля".

"Сволочи! - понемногу успокаиваясь, думал в этот момент Василий Котов. - Твари золотопогонные! Ну, ничего, скоро мы придем в Ростов, и там вы нам за все ответите. А потом мы и Новочеркасск возьмем. Только дайте срок, и будет вам всем амба. И вам, и женам вашим, и детям. Всем амба!".

Новочеркасск. Февраль 1918 года.


Ясным и морозным утром 12-го февраля во двор Новочеркасского юнкерского училища на усталых лошадях въехали два грязных бородатых человека в потертых кавалерийских шинелях. Первым был знаменитый партизанский командир полковник Василий Чернецов, а вторым я, подъесаул Константин Черноморец. После разгрома нашего отряда у станции Глубокой прошло три недели и вот мы снова в столице Всевеликого Войска Донского, куда добирались окольными путями. Впрочем, расскажу обо всем по порядку...

Той злосчастной ночью Греков спас нас и иначе, как чудом, его появление не назовешь. Хотя, может быть, что это была некая закономерность. В отряде Белого Дьявола люди были обучены слабо, все же вчерашние семинаристы, и еще на подходе к Глубокой он столкнулся с одним из конных красногвардейских отрядов. Вражеские конники смогли его обойти, и отрезали партизанам все пути к отступлению. Как итог, отряд кубанца без боя отошел на север, к горе Почтарка, и вчерашние пехотинцы, только несколько дней как взгромоздившиеся на лошадей, догнать его не смогли.

Оторвавшись от преследователей и переночевав в Сибилевском хуторе, отряд Грекова перешел на левый берег реки Глубокая и, не зная, как прошел бой за станцию, решил вернуться к тому месту, откуда должен был наступать отряд Чернецова. После полудня он был на северо-восточных высотах, обнаружил свежие стреляные гильзы от орудия и наши следы. Задерживаться возле станции грековцы не стали и пошли вслед за нами, но вскоре они услышали шум нашего с голубовцами сражения и заметили вражеские разъезды. Поэтому партизаны затаились в одном из оврагов, которых вокруг было предостаточно, и стали ждать наступления темноты. А как только сумерки окутали степь, они пошли на прорыв к Каменской, и напоролись на меня с Чернецовым и окруживших нас голубовских предателей.

Наших преследователей порубали вмиг, но двое все же ушли. Ночь. Степь. Овраги. Спускается легкий мороз. Незнакомая местность и на пути к Каменской полтысячи враждебно настроенных казаков. Где-то впереди отдаленные крики, звучат одиночные выстрелы и мелькают огни, а на железнодорожном полотне справа пыхтит паровоз. Думать особо некогда и Греков поворачивает своих партизан на восток.

Обходя овраги, мы скачем до четырех часов утра, и оказываемся неподалеку от станицы Калитвенской, родного поселения полковника Чернецова. К людям не выходим, и останавливаемся на привал километрах в двух от станицы, у тихой речной заводи Северского Донца. Полковника снимают с лошади и кладут на попону. Молоденький фельдшер из отряда Грекова сноровисто разводит костер, ставит рядом котелок с водой и достает иглы для зашивания ран. Пока он готовится к операции, я занят тем, что разминаю затекшие кисти рук нашего командира, а спустя какое-то время он приходит в себя.

- Где отряд? - еле слышно шепчет Чернецов.

- Ушел к Каменской.

- Кто еще с нами?

- Из нашего отряда никого.

- А люди вокруг?

- Это Греков со своими.

На мгновение полковник замолкает, судорожно сглатывает, а я подношу к его губам предусмотрительно протянутую фельдшером флягу с уже подогретой водой. Полковник делает пару глотков и задает еще один вопрос:

- Где мы?

- В двух километрах от Калитвенской.

- Слева или справа?

- Справа.

- Отлежаться надо... там, на окраине станицы... дом стоит... крыша черепичная... дядька мой живет... он не сдаст и укроет.

Чернецов снова теряет сознание, а я сам себе говорю:

- Понял, командир.

Вскоре фельдшер начинает свою работу, отдирает запекшуюся тряпку, которую я наложил полковнику на рассеченный бок, промывает рану и начинает латать дыру в теле Чернецова. Дело свое он знает хорошо и уже через пятнадцать минут операция в полевых условиях окончена. Так и не пришедшего в себя полковника грузят на закрепленную меж двух коней попону, и я объясняю Грекову, что еще одного перехода командир не выдержит и его необходимо спрятать у людей.

Рассвет уже недалек, время поджимает, и десяток всадников широким наметом вдоль речного берега идет к Калитвенской. Дом с черепичной крышей мы находим не сразу, солнышко только показывается из-за горизонта и еще не развиднелось. Однако один из партизан все же разглядел жилище Чернецовского родственника и, зайдя с огорода, под лай двух здоровых дворовых псов, которые сидят на цепи, я стучусь в небольшое окошко.

Первое что слышу, это звук передергиваемого затвора. Сам хватаюсь за пистолет, потертый "наган", обменянный у грековцев на "маузер", и слышу скрипучий голос:

- Кого там черти принесли?

- Я от Василя.

- Какого Василя?

- Чернецова.

- Ох, ты... - в доме что-то с грохотом падает на пол, открывается входная дверь и на пороге появляется встревоженный пожилой человек в одном нижнем белье, накинутом на плечи полушубке и с коротким кавалерийским карабином в руках. - Что случилось?

- Ранен он, сейчас без сознания, но говорил, что у вас можно пересидеть.

- Он далеко?

- Нет, за огородом.

- Что с огорода зашел, то правильно. Тяни его во флигель, - двоюродный дядька Чернецова, которого, как я позже узнал, звали Ефим, указал на небольшую постройку во дворе.

Сказано, сделано, с помощью партизан я затянул полковника во флигелек, где уже топилась печка, распрощался с Грековым, помог Ефиму замести следы подков у плетня, и так началась наша подпольная жизнь. Ночь во флигеле, а день в подвале, и так две недели подряд. Как нас никто не обнаружил, до сих пор удивляюсь, а с другой стороны, если в Калитвенской все, как и у нас в Терновской, то своих, а Чернецов был именно из таких, не сдадут, и здесь не важно, за кого ты воюешь. По крайней мере, в начале Гражданской войны, дела обстояли именно так.

Полковник шел на поправку быстро. Все же здоровья в нем было много. На вторые сутки он уже более-менее оклемался и перестал терять сознание, на пятые сидел и самостоятельно ел, а на десятые, когда пришло известие о самоубийстве атамана Каледина, решившего, что своей смертью он сможет отвести от родной земли беду, ходил и рвался в бой. Вот только он все еще был слаб и мне пришлось серьезно переговорить с ним, благо, времени свободного предостаточно, и объяснить, что спешка сейчас не нужна, а необходимо привести себя в нормальное состояние и только потом в драку кидаться. Чернецов внял, тем более что и Ефим меня поддержал, а потому согласился выделить на свое лечение еще неделю. Однако 6-го февраля в станицу приехали агитаторы, казаки из 17-го Донского полка, которые толкали на станичной площади речи и раздавали жителям прокламации, и все изменилось. Одна из этих бумаг, датированная 25-м января, через Чернецовского дядьку, попала и к нам. Полковник прочитал ее, посмурнел, завелся и засобирался в дорогу, а мне оставалось только принять его решение и последовать за ним. Текст прокламации, дабы были понятны настроения и резоны пробольшевистски настроенных голубовцев, привожу ниже:

"Долой гражданскую войну с берегов Дона".

(Обращение полкового комитета 32-го Донского казачьего полка).


Граждане казаки Усть-Медведицкого, Хоперского и Донецких округов!!!

1. Пробил час, когда мы должны исправить страшную ошибку, содеянную нашими делегатами на Войсковом Кругу!

Эта ошибка стоила многих тысяч человеческих жизней. И если мы теперь же не встанем на путь ее немедленного исправления, то прольются потоки человеческой крови и десятки тысяч человеческих тел покроют наши родные степи! И вместо благословения земля наша пошлет нам проклятие!

За кого?! За что?!

Всмотритесь вокруг: война на внешнем фронте умирает, а сыны ваши и внуки стоят мобилизованными, вместо того чтобы налаживать плуги и бороны ввиду приближающейся весны. Хозяйства рушатся, и страшный призрак голода грядет в наши хаты. Бумажных денег у нас много, но какая им ценность?! На что они нужны?!

Жизнь в стране замерла окончательно из-за гражданской братоубийственной войны, цель которой от вас скрыта и не для всех понятна.

Так вот, всему этому нужно положить конец, теперь же, в феврале месяце, чтобы с наступлением весны на Дону настал мир и тишина и вольный пахарь - гражданин, забросив далеко оружие истребления человека человеком, обратился бы к делу, которое благословил Бог.

Горячие лучи весеннего солнца, и веселая звонкая песнь жаворонка - этого вечного спутника пахаря - смягчат душу его, на которой так много невольных грехов братоубийства, совершенных в эту проклятую войну в угоду помещикам, капиталистам, генералам, дворянам и учителям, проповедникам "мира и любви" - попам. Да не обидятся они на нас за это: бревно это давно у них в глазу!

2. Отцы и деды, потомки когда-то свободолюбивого и вольного Дона! Ваши сыны и внуки 3-го, 15, 17, 20, 32, 34, 37, 49 и 51-го Донских казачьих полков, сыны и внуки 3-го батальона и других частей вернулись с полей брани в родные хаты, но что они нашли?!

Не мир и тишину, а брань, горшую, чем пережили на фронте.

Все они в один голос кричат: "Долой генерала Каледина, его помощника Богаевского, членов Войскового правительства Агеева, Елатонцева, Полякова, Игумнова и других!!" Долой контрреволюционное Войсковое правительство!

Отцы и деды!.. Разве вам этих тысяч голосов ваших сыновей и внуков мало?!

Тогда позвольте спросить вас - с кем вы собираетесь жить и доживать свой век? С теми, кто по крови вам родной, или с генералом Калединым, его товарищем Богаевским, которым вы нужны, как глухому - обедня?

3. Чтобы понятен был вам голос ваших детей, нам придется начать с того, что дети ваши давным-давно знают, а потому и кричат.

Вы слыхали о социалистах? Нет?!

Так мы вам расскажем простым языком.

Социалистами называются последователи социализма.

А что такое социализм - спросите вы?

Слушайте! Социализм - это политико-экономическое учение, которое направлено против современного капиталистического строя и проповедует, чтобы средства и орудия производства находились в общем пользовании рабочего класса, а не в руках лишь немногих капиталистов, благодаря чему было бы достигнуто более равномерное распределение продуктов труда между населением. В общих чертах учение социализма заключается в следующем: социализм находит несправедливым, что одни люди обладают богатством, другие же ничего не имеют и должны тяжелым трудом добывать себе средства к жизни. Не подумайте, что пять пар быков - богатство! Это богатство трудовое и не о нем тут речь. Социализм не допускает совершенно частного владения землей и капиталом. Но предоставляет каждому свободное владение и распоряжение жилищем, продуктами и т.п. Социализм считает, что только благодаря частной собственности появляются люди, обладающие большими капиталами. Поэтому, чтобы устранить это явление, социализм и требует отмены частной собственности. Вообще социализм стремится к добру, совершенству, прогрессу, равенству; он ищет преобладания правосудия, разума, свободы.

Принимая слово - социализм в значении улучшения современного общества, называют социалистами всех, кто думает о счастье человечества.

Граждане казаки! Мы все - социалисты, но лишь не понимаем этого, не хотим, по упорству, понять. Разве Христос, учение которого мы исповедуем, не думал о счастье человечества? Не за это ли счастье он умер на Кресте?

Итак, мы думаем, что слова социализм и социалист вам теперь понятны!

Социалисты, как и верующие во Христа, разделяются на много толков или партий.

Есть - трудовая народно-социалистическая партия.

Есть - партия социалистов-революционеров, делящаяся в свою очередь на правых и левых.

Есть - партия социал-демократическая, делящаяся на две основных ветви: меньшевиков и большевиков.

Что же это такое, спросите вы? Одному Богу молятся, а разделились.

Совершенно верно - молятся одному Богу, но веруют по разному.

Помните одно: конечною целью всех этих партий является переустройство общества на таких началах, каких требует социализм.

Вот к этой-то конечной цели партии идут различными дорогами.

Например. Партия народных социалистов говорит, что и землю, и волю, и права народу окончательно мы дадим через 50 лет.

Партия правых социалистов-революционеров говорит: а мы все это дадим народу через 35 лет.

Партия левых социалистов-революционеров говорит: а мы дадим все это народу через 20 лет.

Партия социал-демократов-меньшевиков говорит: а мы дадим народу все это через 10 лет.

А партия социал-демократов-большевиков говорит: убирайтесь все вы со своими посулами ко всем чертям. И земля, и воля, и права, и власть народу - ныне же, но не завтра и не через 10, 20, 35 и 50 лет!

Все - трудовому народу, и все теперь же!

Ой!! До чего мы незаметно для себя договорились?! До большевиков... И поползли мурашки по телу, от пяток до головы, но не у нас, а у помещиков и капиталистов и их защитников - генерала Каледина, Богаевского, Агеева и всего Войскового правительства.

Ведь большевики все у них отнимают и отдают народу, а им говорят - довольно праздно жить, веселиться, да по заграницам жир развозить, а пожалуйте-ка трудиться и в поте лица хлебец добывать.

Итак, еще раз: большевики требуют немедленной передачи земли, воли, прав и власти трудовому народу. Они не признают постепенного проведения в жизнь своих требований, сообразно с условиями данного момента. Они не признают также никакого единения с остальными партиями, особенно с буржуазными. Они во всех своих действиях крайне прямолинейны и не признают даже самых незначительных изменений в своих программах.

4. Граждане казаки! Как же мы теперь должны посмотреть на создавшееся положение на Дону.

Просто и с открытыми глазами.

Все генералы, лишившиеся власти. Помещики, у которых социализм отбирает землю. Капиталисты, у которых социализм отнимает капиталы. Фабриканты, у которых социализм отнимает фабрики и заводы и передает рабочему классу. Все буржуи, которых социализм лишает праздной и веселой жизни. Все они сбежались к генералу Каледину, его товарищу Богаевскому и к нашему Войсковому правительству.

Этот генерал-кадет, а может быть, и монархист, изменил интересам трудового народа и стал на сторону капиталистов и помещиков и хочет нашими казацкими головушками спасти положение помещичье-буржуазного класса. Вот где кроется причина гражданской войны!

Довольно обмана! Довольно насмешек над нами - казаками!

Почва под ногами генерала Каледина, его товарища Богаевского и всего Войскового правительства зашаталась. Им не удалось обмануть фронтовиков!

Уже в станицах Усть-Медведицкой, Каменской, Урюпинской и селе Михайловка образовались военно-революционные комитеты, не признающие власти генерала Каледина и Войскового правительства и требующие их полной отставки.

Не за горами выборы новых делегатов на Большой Войсковой Круг.

Граждане станичники! Не обманитесь на этот раз и пошлите строить жизнь на Дону истинных борцов за интересы трудового народа, а не тех, что ездили в Новочеркасск слушать "верховного жреца" - "соловья" Богаевского, "полубога" - Каледина да хитреца Агеева. За новую ошибку мы уже не расплатимся и того векселя, что подписал генерал Каледин кровью тысяч рабочих, с нас довольно!

Долой гражданскую войну с берегов Дона вместе с ее вдохновителями - генералом Калединым, его товарищем Богаевским и златоустом Агеевым!!!

Полковой комитет 32-го Донского казачьего полка.


Такие вот резоны выдвигали переметнувшиеся к большевикам казаки. Как все просто, выгнать с Дона Корнилова с добровольцами, скинуть Каледина с его правительством, собрать свой Войсковой Круг, да и жить счастливо, землю пахать и хлебушек растить. Наивный народ, и тогда, после прочтения этой прокламации, меня занимало несколько вопросов. Что с этими казаками будет, если большевики все же победят? Как скоро они поймут, что их обманули? Что они будут делать, подчинятся комиссарам, которые придут у них землю и нажитое добро отбирать или, как мы, попробуют сопротивляться? Пока, на это ответа нет, но думаю, что время, все само по своим местам расставит.

Станицу Калитвенскую мы с Чернецовым покинули только ранним утром 8-го февраля, необходимо было подготовиться к дороге, добыть коней и хоть какой-то документ справить. Лошади, которых нам выделил Ефим, шли бодро, и уже 11-го числа, останавливаясь на постой в малолюдных хуторах и, обходя стороной идущие между добровольцами и Красной Гвардией бои, мы были в пяти верстах от Персиановки. Здесь столкнулись с конным разъездом красной конницы, и в бой с ними вступать не стали. Все же две наши винтовки и пистолеты, против семи врагов, которые могут вызвать подмогу, не играли, а потому мы отвернули в сторону, и в Новочеркасск добрались только сегодня утром...

На выезде из города, нам навстречу торопливо скакали несколько справных казаков, и Чернецов окликнул одного из них:

- Сиволобов постой.

Передовой всадник на мощном вороном жеребце, плотный и широкоплечий бородач, остановился, повернулся к нам, вгляделся в лицо полковника и, недоуменно, даже, как-то растерянно, выдохнул:

- Чернецов...

- Что, не узнал? - усмехнулся Чернецов.

- Да, мудрено тебя узнать, бородатый, худой, лицо серое и кособочишься.

- Ранение...

- А говорили, что ты в плен попал, а потом погиб, а потом про то, что ты жив, и снова про смерть. В общем, не обессудь, господин полковник, но мы тебя уже похоронили.

- Значит, долго жить буду.

- Дай-то тебе Бог, нам тебя сильно не хватало, а после смерти Алексея Максимовича здесь совсем все плохо. Добровольцы уходят, и сейчас их арьергард через Аксайскую переправу на левый берег идет. Многие из наших казаков за ними следуют, а атаман Назаров ничего сам сделать не может, не хватает ему силы, чтобы правительство и войска в кулаке удержать. Никто на себя ответственность брать не желает, и наши бравые офицеры бегут на Кубань, надеются, что там их пригреют и помощь окажут. Сейчас, видишь, - Сиволобов кивнул на свое сопровождение, - к голубовцам на переговоры еду. Уж лучше пусть они в город войдут, чем красногвардейцы, а то слишком многие уйти не успели и раненых по госпиталям много.

- Вот оно, значит, как, - нахмурился полковник и спросил: - А мой отряд где?

- С добровольцами ушел, но несколько человек еще в юнкерском училище, помогают артиллеристам орудия увозить.

- Где сейчас Назаров и правительство?

- Министры почти все разбежались, а Назаров с председателем Волошиновым, где ему и положено, в штабе походного атамана, Войсковой Круг собирает.

- Что же, все ясно. Ты можешь одного из казаков послать к Назарову и сообщить, что я готов принять руководство обороной города на себя? Находиться буду через дорогу, в здании юнкерского училища.

- Да, я сам с такой новостью поспешу, - Сиволобов услышанному известию был искренне рад, и на его лице появилась широкая улыбка.

- Нет, ты поезжай к Голубову и время потяни, обещай, что хочешь, сули любые блага и посты, но отыграй хотя бы несколько часов. Понимаешь, зачем это?

- Понятно, постараюсь потянуть время. Разрешите исполнять, господин полковник? - Сиволобов молодцевато вытянулся в седле.

- Исполняйте, есаул, - четко козырнул ему полковник.

К штабу походного атамана с известием о возвращении Чернецова направился казак, а мы следом, к училищу, где ранее квартировали партизаны, и где сейчас хотел устроить сборный пункт и штаб обороной города полковник.

Вскоре, проехав по опустевшим и притихшим улицам города, мы оказались на широком дворе Новочеркасского училища, и застаем здесь полную неразбериху и разброд. Плачут какие-то женщины, видимо, матери, провожающие своих сыновей в поход, который позже назовут Ледяным. Кто-то тянет котомки, ржут лошади, несколько человек ругаются у разбитого полевого орудия, и кто всем этим бедламом руководит, не понятно.

Чернецов оглядывает это действо, приподнимается на стременах и громко, как если бы принимал парад, а не находился при бегстве войск, командует:

- Смирно!

На миг, все замирает и около сотни людей, находящихся во дворе, смотрят на нас как на сумасшедших. Наконец, появляется пожилой и прихрамывающий на левую ногу прапорщик, от общей массы он делает два шага вперед и спрашивает:

- Кто такие?

- Я полковник Чернецов.

- Брешешь, - говорит прапорщик, поворачивается к нам спиной, и устало машет рукой: - Больной человек, видать, рассудком повредился.

Однако из толпы вылезает худенький юноша в не по росту большой солдатской шинели и винтовкой за плечами. Он бежит к нам, метра за четыре резко останавливается, делает три четких строевых шага, вытягивается и докладывает:

- Господин полковник, рядовой 1-й сотни Чернецовского партизанского отряда Гольдман.

- Вольно, - бросает Чернецов и спрашивает паренька: - Кто еще из наших здесь?

- В училище десять человек 1-й сотни и трое из офицерской полуроты.

- Всех сюда.

- Есть!

Гольдман уносится в здание учебного корпуса, а позади нас раздается спокойный и уверенный голос:

- Полковник Чернецов?

Командир оборачивается и спрыгивает с седла, а я следом. Перед нами среднего роста статный мужчина с волевым лицом, одетый в шинель с погонами генерал-майора. Видимо, это бывший командир 8-й Донской казачьей дивизии и нынешний войсковой атаман Анатолий Михайлович Назаров.

- Так точно! - браво отвечает на вопрос атамана Чернецов.

- Мне донесли, что вы готовы возглавить оборону Новочеркасска. Это правда?

- Да.

- Вы сможете отстоять город?

- Отстоять нет, господин войсковой атаман, но на несколько дней задержать противника и дать возможность эвакуировать людей, жизни которых под угрозой, смогу.

- Что же, ответ честный. С этого момента, вы руководите обороной города, а соответствующий документ, подтверждающий ваши полномочия, будет готов в течение получаса.

- Разрешите приступить к исполнению своих обязанностей?

- Приступайте, - в глазах Назарова мелькнула веселая искорка, и он, резко развернувшись, направился в штаб походного атамана.

Ростов-на-Дону. Февраль 1918 года.


Василий Котов, переплетя на груди руки и засунув ладони подмышки, сидел в мягком удобном кресле у большой обложенной узорчатым кафелем печи и грелся. Ему хотелось спать, но работы было очень много, и потому, все что он мог себе позволить, это десять минут покоя, пока на плите не закипит большая металлическая кружка. Иногда он посматривал в окно, которое выходило на одну из улиц города Ростова, перебирал в голове события минувших дней и думал о том, что ему предстояло сегодня сделать...

Итак, самый крупный населенный пункт Всевеликого Войска Донского, город Ростов, пал. Отряды "Социалистической армии" бывшего прапорщика Сиверса взяли его десятого февраля (по старому стилю). Добровольцы ушли на Новочеркасск, и единственным соединением, которое оставалось в пределах городской черты была группа Белого Дьявола сотника Грекова. Однако она, естественно, не могла сдержать натиск Красной Гвардии, которую подгоняла телеграмма Ленина с категорическим приказом - "Сегодня, во что бы то ни стало взять Ростов". И пометавшись по городу, где находилось несколько тысяч офицеров, которые не желали воевать ни за белых, ни за красных, Греков отдал приказ своим семинаристам стягиваться к Дону и переходить на левый берег.

Последний партизанский отряд ушел из Ростова, и армия Сиверса вступила в него без боя. Армия, это звучит гордо и внушительно, и сразу же представляются батальоны, полки, бригады, дивизии и корпуса, штабы и тыловые подразделения, погоны, аксельбанты и ровные коробки солдат, которые под марши военного оркестра мерно печатают шаг по главным улицам. Ну, а на деле, "Социалистическая армия" являлась формированием нового образца и на старорежимные воинские части походила мало. Она сложилась на основе "Северного летучего отряда", который наводил порядок на Украине, воевал за Донбасс и устроил пьяное трехдневное гульбище в городе Змиев, где красногвардейцами были обнаружены нетронутые склады с водкой. Позже в отряд вливались другие преданные делу революции подразделения, и поэтому состав армии был весьма неоднороден. Солдаты и матросы, наемные латыши, которые воевали за золото, интернационалисты, профессиональные революционеры и вчерашние бандиты из классово близкого к большевикам социального элемента. Именно из таких людей и состояла эта армия. И если бы не твердая и жестокая рука "красного прапорщика" Сиверса, который любил намекнуть на свое родство с бароном Карлом фон Сиверсом из древнего голштинского рода (кстати сказать, глава этого датского семейства с богатой и славной историей узнав о таком "родственнике" поднял все семейные архивы и доказал, что это неправда), то сбродное красное войско давно бы разбежалось.

Впрочем, двадцатипятилетний Рудольф Фердинандович Сиверс был не сам по себе. Ему помогали присланные из Питера чекисты и агитаторы, которые ни с кем не церемонились и старались повязать бойцов революции пролитой кровью. Как это делалось? Да очень просто. Еще на подходе к городу на Дону, чекисты, среди которых был Василий Котов, и наиболее активные большевики собрались на совещание. И ими было решено, что Ростов необходимо очистить от всех "врагов революции" без всякого промедления. А кто у большевиков враг? Конечно же, это офицеры и бывшие царские чиновники, юристы и священнослужители, а так же все те, кто оказывал поддержку добровольцам Корнилова. И несколько особняком от всех вышеперечисленных категорий граждан стояли промышленники и купцы, которые могли бы откупить свои жалкие жизни за счет солидных денежных взносов на дело революции.

Вот так вот. И когда круг врагов, которые подлежали беспощадному уничтожению, был определен, пришел черед планов. Для начала по имеющимся в штабе армии картам весь город разбили на квадраты. Затем были сформированы расстрельные команды из матросов и наемников. И немного позже составлены тексты обращений к горожанам и офицерам, которые должны были являться в РВК для постановки на учет. Командарм Сиверс все это одобрил, поддержал и подписал приказ согласно которого высшей мере наказания - расстрелу, подвергались все, кто имел отношение к Белому Движению, и им же была установлена возрастная планка в четырнадцать лет. Революция набирала обороты и именно с подобных приказов начиналась кровавая вакханалия на всей территории бывшей Российской империи. Так что Сиверс был не лучше и не хуже многих других "идейных борцов за свободу и счастье всего мирового пролетариата", которые делали то, что им приказывала партия и ее вождь товарищ Ульянов-Ленин...

Вспомнив худое лицо командарма, идейного большевика, который произвел на него впечатление, Василий Котов нахмурился, так как Сиверс ему почему-то не нравился. Слишком резок и категоричен, а это опасно, поскольку контролировать такого человека сложно и никогда точно неизвестно как именно он поступит в том или ином случае. Однако матрос откинул размышления о командарме прочь. В данный момент это неважно. После этого Котов встал, снял с плиты кружку, заварил себе черного байхового чая, вновь сел и, держа горячий металлический круг в ладонях, вернулся к своим мыслям...

Красные войска вошли в город с населением в сто пятьдесят тысяч человек. Они быстро заняли все ключевые и стратегические объекты, и приступили к осуществлению намеченных планов. Штаб Сиверса расположился в "Палас-Отеле", а чекисты, разбившись на группы, взялись каждый за свое направление. Одни посещали квартиры генералов и заметных представителей городской интеллигенции, которые по сведениям большевистской агентуры были близки к корниловцам, и убивали их на глазах родни. Другие отправились к богатым горожанам, с которыми предстояло серьезно поговорить насчет неправедно нажитых ими богатств, коими следовало поделиться с новой властью. Третьи занимались экспроприацией находящихся в банках золота и денежных средств, брошенных добровольцами, которые, по их словам, не имели никакого морального права распоряжаться государственными активами России. Четвертые помогали агитаторам и налаживали контрразведку. Ну, а Василию Котову, и прикомандированным к нему молодым чекистам, которые прибыли в армию Сиверса всего пару дней назад, была поручена ликвидация офицеров.

Приказ был ясен и понятен. Котов, который жаждал отомстить за свою погибшую и обесчещенную подругу, получил под свое командование сотню матросов из отряда Коли Ховрина и роту солдат из полка товарища Калниньша, и временно обосновался в штабе Ростово-Нахичеванского РВК в доме одного из самых богатых людей Юга России купца Парамонова. И пока он устраивался на новом месте и распределял людей, в городе был объявлен приказ Сиверса о том, что всем офицерам не взирая на возраст следовало встать на учет. Сам Котов при этом считал, что "драконы" будут сидеть по подвалам и добровольно в РВК не явятся, а потому в центре города необходимо проводить срочные облавы. Однако более опытные товарищи объяснили ему, что дураки найдутся всегда, а обыски и облавы это второй этап операции, и они оказались правы. Элита русского общества, офицеры армии и флота, которые не пошли за Корниловым и Калединым, словно бараны, стадом потянулись туда, куда их позвали. Они шли на убой, и Котов их не понимал. Как можно быть такими слепыми и не видеть, что их поступок это шаг в бездну? Впрочем, подобные мысли посещали его всего несколько раз за минувшие два дня. Маховик машины смерти был запущен и он был ее оператором, который выполняет свою функцию.

Офицеры собирались перед домом Парамонова и по команде латышей выстраивались в очередь. После чего следовала новая команда, и начиналось движение. Один за другим полковники и штабс-капитаны, поручики и прапорщики, есаулы и войсковые старшины, старые и молодые, здоровые и калеки, они втягивались в дом и проходили в один из кабинетов, где находились чекисты. Здесь под запись они сообщали все свои данные. После чего по команде чекиста появлялся конвой, который связывал арестованного, и "дракона" уводили на задний двор. Там из золотопогонников формировали колонну, которая без промедления передавалась расстрельной команде, а далее заочно приговоренных к смерти людей вели за город, и путь их был не очень долог. До ближайшей свалки, где смертников ставили на край карьера, матросы открывали огонь и жизненный путь очередных георгиевских кавалеров, которые не понимали, за что и ради чего их убивают, заканчивался.

Иногда Котов сопровождал очередную партию смертников до места гибели. Он смотрел на людей, вся вина которых была только в том, что они служили прежнему режиму, и спрашивал себя, а правильно ли все делает. Но перед глазами появлялся образ Натальи, такой, какой матрос видел ее в последний раз на Харьковском вокзале. Подруга смеялась и говорила, что их расставание не будет долгим, а он прижимался к ее полным губам и никак не желал отпускать Наташу из своих объятий. На этом видение обычно обрывалось. Василий вспоминал могильный холмик за станцией Зверево и без всяких колебаний отдавал команду на расстрел.

И только один раз, он едва не помиловал человека, старого и скрюченного годами деда, который осознал, что сейчас произойдет, резким движением плеч, распахнул шинель и обнажил грудь, буквально усыпанную медалями и орденами. От вида такого иконостаса Котов на миг заробел и, взглянув в глаза инвалида, который смотрел на него совершенно спокойно, хотел отдать команду братишкам отпустить старого пня к его старухе. Однако рядом с ним находился Коля Ховрин, глаза которого блестели от "балтийского чая" - кокаина настоянного на спирту, и балтиец, который в деле уничтожения контры был опытнее Котова, не растерялся. С "наганом" в руке, он подскочил к старику, ногой толкнул его к обрыву и выстрелил ему прямо в грудь. Древний герой, который, если судить по орденам и медалям, прошел Балканы, Кавказ, Туркестан и Крым, без стона и вздоха, уже мертвый, упал в глубокий карьер, где находились контролеры, а Коля, обернувшись к Василию, подмигнул ему левым глазом. И Котов, машинально, одобрительно кивнул ему. Убийство уже стало его работой, и смерть других живых существ не вызывала у него каких-то особых волнений. Ведь все очень просто. Он выполняет свою миссию, а ответственность за все происходящее берет на себя не кто-то конкретный, а вся миллионная партия большевиков.

За расстрелами совершенно незаметно минули два дня, одиннадцатое и двенадцатое февраля. За это время в Ростово-Нахичеванский РВК пришло больше четырехсот офицеров, и почти все они были убиты, а сегодня начинался третий день работы группы Котова. Всю ночь он не спал, находился в "Палас-Отеле", где веселился штаб Сиверса и черноморские моряки, которые должны были вскоре отправиться в Новочеркасск. А с утра он снова находился на рабочем месте, и был очень удивлен тому, что перед домом Парамонова вновь стояли офицеры, не так много как в первые дни, всего двадцать-тридцать человек, но они пришли, сами и без принуждения.

"Странно, - высаживаясь из автомобиля и разглядывая кутающихся в шинели "драконов", которые ждали, когда им разрешат пройти внутрь здания, подумал Василий, - они не могут не знать того, что мы расстреливаем офицеров, а все равно идут. Почему? Не ясно. Может быть, они привыкли подчиняться приказам? Возможно. Или же они настолько прогнили, что у них нет никаких моральных и душевных сил сопротивляться нашему гнету? Да, наверное, так и есть. Старые касты царского режима отмирают, и золотопогонники сами приближают свою гибель. Это закономерный исторический процесс. И я, ни много и ни мало, его движущая сила"...

Котов допил горячий напиток, вновь посмотрел в окно, за которым начинался новый пасмурный и холодный зимний день, и решил, что пора приступать к работе. Люди ждут. Хм! Офицерье, "драконы" и старорежимная сволочь. Это не люди, а расходный материал.

Моряк усмехнулся. Накинул на голову бескозырку, поправил кобуру и направился на выход. Однако дверь в кабинет хозяина дома, где расположился матрос, открылась с другой стороны, и Василий увидел затянутого в новенькую кожанку Моисея Гольденцвайга, двадцатилетнего чекиста, который стал его ближайшим помощником. Чернявая кучерявая голова и крупный семитский нос безошибочно выдавали происхождение Мойшы, бывшего боевика организации "Поалей-Цион", а блестящие глазки говорили о том, что он уже принял рекомендованный Колей Ховриным "балтийский чай". И поймав взгляд Гольденцвайга, он спросил его:

- Тебе чего?

Мойша пожал плечами:

- На улице уже почти пятьдесят человек скопилось, и они ждут приема.

- Это хорошо, - сказал Котов и, хлопнув помощника по обтянутому черной кожей плечу, кивнул вниз. - Пойдем. Пора начинать прием.

Новочеркасск. Февраль 1918 года.


К обороне города Войсковой Круг готовился, начиная еще с шестого февраля. В тот день было принято несколько правильных и волевых постановлений, которые могли бы исправить то положение дел, которое сложилась после ухода из жизни Каледина и окончательного решения генерала Корнилова покинуть Дон. Первое - защищать территорию Войска Донского до последней капли крови. Второе - Войсковой Круг, в связи с тем, что Донское правительство калединского созыва сбежало из столицы, объявляет себя верховной властью. Третье - Войсковой атаман наделяется всей полнотой власти. Четвертое - начинается незамедлительное формирование боевых дружин, а в станицах, атаманам поселений предписывалось немедленно арестовать всех большевистских агитаторов и предать их суду военного времени. Пятое - все работающие на оборону люди, объявлялись мобилизованными. Шестое - все боевые дружины должны немедленно направляться на фронт. Седьмое - до разрешения ситуации с наступлением большевиков войсковым атаманом должен остаться генерал-майор Назаров. Восьмое - учрежденные военные суды обязаны немедленно приступить к своим обязанностям.

Решения были верные, и казаки на призыв защитить свою столицу откликнулись. Вот только один Войсковой Круг и Назаров, не могли полностью взять ситуацию под контроль, поскольку вся администрация столицы оставалась старая. И складывалась странная ситуация. Казаки из отдаленных левобережных станиц и молодежь приходят на запись в отряды, а чиновники им говорят, что все бесполезно, идите по домам, все равно Новочеркасск не удержать и столица скоро падет. Что это, как не предательство?

Кроме того, многие горожане ждали большевиков как освободителей, и люди, хотевшие отстоять Новочеркасск, видя это, задавали себе резонный вопрос, а зачем они сюда прибыли, если не нужны, после чего, разочарованные покидали Новочеркасск и возвращались домой. Вот еще один негативный момент, а ведь было и много других. Например, в дополнение к имеющимся у казаков воинским формированиям, сквозь вражеские заслоны, под командой войскового старшины Тацина, пробился 6-й Донской казачий полк, наконец-то, вернувшийся с Западного фронта. Полк боевой и был готов биться с красными насмерть. Однако казаков распустили на кратковременный отдых, и это было ошибкой. Они посмотрели на все происходящее в городе, послушали говорунов и горлопанов, собрались, да и подались по родным станицам. Так что, как ни посмотри, но в этом случае проявились головотяпство и нераспорядительность походного атамана Попова.

Кстати, про генерала Попова. Этот, вообще, отдал казакам, все еще продолжающим оборонять город, приказ бросить тяжелое вооружение и отходить в степь. Мол, красные придут, устроят бойню, казаки и горожане все осознают, и тогда он со своим отрядом вернется. Такой вот фрукт, с которым мы разминулись всего на десять минут. Ведь именно в Новочеркасском училище он собирал тех, кто хотел или должен был уйти с ним и, не дождавшись всех отрядов, направился в степь. Что сказать по этому поводу? С одной стороны походный атаман прав, поддержки от горожан нет. Однако бросать в городе раненых и гражданских лиц, которых красногвардейцы не пощадят, по меньшей мере, подло. Да, что говорить, если даже стоящих во многих присутственных местах и на страже интендантских складов караульных никто не предупредил о том, что они могут покинуть пост.

В общем, такая вот ситуация. На момент принятия Чернецовым обязанности оборонять столицу, в городе царили неразбериха и хаос. Где-то на окраинах шла стрельба. К Дону тянулись беженцы и отступающие добровольцы. Кто-то в панике собирал вещи, а кто-то шил красный флаг и, глядя в спины спасающих свои жизни людей, презрительно ухмылялся. В штабах все вверх дном, на полу валяются секретные бумаги, в топках горит переписка, а по некоторым комнатам уже шныряют мародеры. Каждый предоставлен сам себе, в душах смятение, а в головах туман.

Кажется, что все, не отстоять нам Новочеркасска, не выдержать натиска красногвардейцев и голубовцев, но тут вступил в силу фактор личности. Разумеется, я говорю про полковника Чернецова, популярность и слава которого среди казаков, не знала границ. Многие говорили, что в нем воплотился сам воинственный дух донского казачества, что это второй Степан Разин и Платов в одном лице, а генералы из окружения Корнилова, между собой, называли его донским Иваном-царевичем, героем без страха и упрека. Я долгое время был с ним рядом и могу сказать, что все это правда. Да, Чернецов герой и в этом сомнений нет никаких, и такой лидер у нас только один. Он не боится принимать решения, тонко чувствует ситуацию, не знает сомнений и осознает себя неразрывно связанным с судьбой своего народа. Он кровь от крови казак, и плоть от плоти потомственный воин степных просторов, который некогда обещал Каледину, что пока он жив Дон будет свободным. И именно поэтому Чернецов собирался драться до конца, и был намерен цепляться за каждый кусочек родной ему земли.

Однако, от восхвалений перехожу к сути и фактам. Первое, что полковник сделал, после посещения юнкерского училища войсковым атаманом Назаровым, это выстроил во дворе всех оставшихся в городе партизан своего отряда, среди которых были Мишка и Демушкин. Он оглядел их, прошелся вдоль жидкого строя и каждому пожал руку, молча и без всяких высокопарных слов. После чего Демушкин и один из партизан 1-й сотни были посланы на левый берег, в расположение основных сил отряда, который уходил с добровольцами. Их задача состояла в том, чтобы известить не только чернецовцев, но и всех казаков, что полковник снова в деле, и будет оборонять столицу. Все остальные, кроме двух прапорщиков, с тем же самым поручением разбежались по Новочеркасску. Задача этих посыльных, собрать всех, кто готов сражаться с большевиками в училище, где из них будут формироваться боевые подразделения, и посмотреть, что и где уцелело из вооружения. Остающиеся прапорщики должны принимать будущих городских защитников, распределять их по отрядам, вести учет бойцов и оружия.

Партизаны отправляются в город, а мы с Чернецовым переходим через дорогу и оказываемся в штабе походного атамана, откуда выходит председатель Войскового Круга Волошинов, который намерен идти крестным ходом к собору. По мне, так лучше бы делом занялся. Но с другой стороны, не мешает, да и ладно. В штабе Чернецов получает документ о том, что в городе он теперь самый главный, и мы узнаем о силах противника и о том, кто же еще продолжает сражаться на нашей стороне.

Сначала о красногадах и примкнувших к ним казаках. Против нас наступает четыре вражеских отряда. Конечно же, это незабвенный товарищ Саблин, и это около тысячи штыков, десять пулеметов и пять орудий. За ним старый враг Чернецова Петров, у которого три тысячи штыков, сорок пулеметов и девять орудий. Невдалеке от этих двух, третий стоит, Сиверс, и с ним две тысячи штыков, четыреста сабель из недавно подошедшей с Украины 4-й кавалерийской дивизии, сорок пулеметов и шесть орудий. И как довесок к большевикам, со стороны станицы Бессергеневской войсковой старшина Голубов с подразделениями 10, 27, 28, 44 и Атаманского полков, всего семьсот казаков, полтора десятка пулеметов и три орудия. В общей сложности, против столицы Войска Донского шесть тысяч штыков, тысяча сто сабель, 23 орудия, около сотни пулеметов, три бронепоезда в районе Ростова и один за Персиановкой.

Сказать нечего - сила против нас немалая, а защищает город только несколько небольших отрядов. С запада в Аксайской стоит полковник Краснянский и с ним полсотни казаков. На востоке есаул Бобров, так же, пятьдесят казаков и десять стариков из Аксайской дружины. В Персиановке уже никого, генерал-майор Мамантов со своим отрядом ушел вслед за Поповым, но наступления красных на этом направлении пока не было, поскольку прикрывающий отход основных сил есаул гвардии Карпов так лихо бил красногадов из пулемета, что враги отступили и, несмотря на гибель храбреца, все еще стояли на месте. На севере города держится группа Упорникова и с ним около сотни казаков 7-го Донского полка, но он тоже имеет приказ на отход, и сколько продержится, неизвестно. На этом все. Остальные защитники города, которых было около двух тысяч, растворились в неизвестном направлении.

Помимо всего этого в штабе мы узнали еще две новости. Первая заключалась в том, что весь золотой запас Государственного Казначейства, хранящийся в Новочеркасске, так до сих пор и не вывезен. В неразберихе и суматохе сегодняшнего дня про него попросту забыли, а это более четырех миллионов золотых рублей, которые могли бы достаться большевикам. Как так случилось, не очень понятно, но мне думается, что ситуация стандартная, как всегда, не нашлось человека, который бы взял ответственность за золото на себя. Вторая новость была иного рода. Оказалось, что телеграф и телефон работают, как и прежде, и имеется связь с Ростовом, где в "Палас-Отеле" заседает товарищ Сиверс со своими командирами. Можно было бы обрубить всю связь, но телефонисты занимали нейтралитет, общались между собой и давали ценные сведения о противнике обоим противоборствующим сторонам, так что если их даже большевики не трогают, то и мы не станем.

В штабе мы с полковником взяли подробные карты района ведения боевых действий и собрались покинуть здание. Но в училище направились не сразу. Из комнаты связи на первом этаже выскочил растерянный человек и сказал, что на телефоне какой-то штаб Донской Социалистической армии и некий Сиверс требует самого главного царского недобитка. Чернецов вошел в комнату, взял трубку телефона и представился:

- Командующий обороной Новочеркасска полковник Чернецов на связи.

Рядом с телефоном лежала подключенная к аппарату дополнительная трубка и я, отложив карты в сторону, взял ее и услышал занимательный разговор. В трубке треск, щелчки и молодой развязный голос:

- Командующий Донской Социалистической армией Сиверс у аппарата.

- Что вы хотите, бывший прапорщик?

- Хочу сказать, что ваша песня спета и вскоре мы будем плевать на ваши трупы, станем драть ваших баб, а на всех деревьях вешать попов, помещиков и офицеров. Сдавайтесь, царские недобитки и, тогда, может быть, смерть ваша будет легкой и быстрой.

Полковник рассмеялся и ответил:

- Э-э-э, да ты, никак, выпимши, товарищ Сиверс, и решил покуражиться. Знаю, что бесполезно тебе что-то говорить, но я скажу. Ваш поход окончится неудачей, и вас сметут с этой земли. А потому слушай мои условия. Все ваши, так называемые, революционные войска, должны немедленно сложить оружие, покинуть Ростов и уйти туда, откуда они пришли. Ты же и все твои комиссары, должны явиться ко мне как заложники. Гарантирую, что суд будет справедливым, учтет вашу добровольную сдачу и назначит вам только тюремное заключение. Как видишь, мы более милосердны, чем вы. В случае не выполнения моих требований, пуля в лоб и поганое посмертие тебе и твоим товарищам сейчас, а вашим правителям Бронштейнам и Нахамсонам, чутка попозже.

- Да, ты-ы-ы... как ты смеешь, морда белогвардейская... - раздался в трубке пьяный рев, и Чернецов, бросив трубку, усмехнулся и кивнул в сторону выхода.

Как я позже узнал, Сиверс звонил еще несколько раз, а затем его сменил какой-то революционный матрос Мокроусов, и так продолжалось до тех пор, пока на телефон не сел знаменитый в офицерской среде старый гвардеец и великий матерщинник подполковник Бекетов. Он долго разговаривал с красными командирами, видимо, объяснял им смысл жизни и теорию Дарвина, и был так убедителен, что спустя несколько минут связь прервалась и звонки прекратились...

За время нашего сорокаминутного отсутствия во дворе юнкерского училища произошли разительные изменения. Все гражданские исчезли, добровольцы со своим обозом ушли, а возле входа в учебный корпус стояло около сотни вооруженных молодых парней. Как выяснилось это бойцы из 2-й и 3-й рот Студенческой дружины, которую вчера распустили по домам. С ними бывший командир Атаманского юнкерского конвоя есаул Слюсарев. Он временно принял командование студентами и, получив от Чернецова задачу удержать Персиановку, отправился на свой боевой участок.

Только студенты, которые выглядят бодро и боевито, покидают двор, как в него вваливается около трехсот вооруженных мужчин, как правило, все люди в возрасте и солидные. Это Новочеркасская дружина, которой приказали покинуть столицу, но которая, дойдя до Старочеркасской, еще не зная, что принято решение оборонять город, самовольно вернулась обратно. Дружинники отправляются в Хотунок, где в это время идет сильная перестрелка, и пока во дворе пусто мы с Чернецовым оборудуем в одном из учебных классов свой штаб. Пока сдвигаем парты и расчищаем место под карты, полковник нарезает задачу уже мне. У нас нет сведущего штабиста, и я должен по мере сил выполнять его обязанности, наносить на карту сведения о противнике и наших силах, вести учет бойцов и все время быть неподалеку. В общем, сам для себя свои функции, я определил как порученец, начальник штаба и телохранитель в одном лице.

К полудню вернулись почти все чернецовцы, которые были посланы в город, и появились конкретные цифры по имеющимся у нас силам и запасам вооружения. Как оказалось, в столице осталось несколько тысяч офицеров и около двух тысяч казаков из станиц, и если хотя бы треть из этого числа станет в строй, то это будет сила, которую просто так не подавить. По вооружениям, картинка складывалась странная. В штабе походного атамана говорили, что ничего нет, а что было, все увезено добровольцами. Однако у добровольцев только четыреста повозок, треть из них забита ранеными, треть продовольствием, боеприпасами и армейской казной, а остальные частным барахлом чиновников и офицерских семей. Много ли дополнительного груза они смогли с собой забрать? Нет. Так мы думали и так, оно оказалось на самом деле. Боеприпасов и оружия в Новочеркасске оказалось столько, что можно было одну, а может быть, что даже и две полнокровные дивизии вооружить. По крайней мере, винтовок хватало с избытком, да и ручных пулеметов самых разных систем имелось немало. Ведь покойный Алексей Максимович, царствия ему небесного, много запасов сделал, и сейчас, все что он готовил к войне с большевиками, должно было нам пригодиться.

К двум часам дня из остатков разных частей и подразделений удалось сформировать третий боевой отряд. В него вошли охраняющие Войсковой Круг офицеры Гнилорыбова, десять охранников Атаманского дворца из отряда Каргальского, восемь офицеров из распавшейся группы полковника Ляхова, около сотни казацкой молодежи и отряд полковника Биркина, целых двадцать человек во главе с самим командиром подразделения. Полковник Биркин возглавил эту сводную боевую группу и отправился оборонять западный сектор, где со стороны Ростова должны были наступать отряды красногвардейцев, но почему-то не наступали. Может быть, по примеру своего командующего культурно отдыхали? Скорее всего, так оно и было. Но знать этого наверняка мы не могли, а потому старались прикрыть город и с этого направления.

Мало-помалу слухи множились, разносились по городу, и к Новочеркасскому училищу стекалось все больше людей, готовых не драпать, а воевать. И так, вскоре появился тот, кому я смог передать карты и должность главного штабиста. Им оказался 2-й генерал-квартирмейстер из штаба походного атамана генерал-майор Поляков, которого, как и многих других, попросту "забыли" предупредить о том, что надо покинуть город. С радостью и облегчением я передал ему все свои записи и получил первое за этот день нормальное боевое задание. В сопровождении нескольких артиллеристов и десятка конных казаков промчаться в сторону вокзала, где в бесхозном состоянии находятся три полевых орудия. Кто их там оставил и почему пока не известно, но эти орудия срочно нужны в Кривянке, куда послан четвертый боевой отряд и которую атакуют основные силы голубовцев, все же не поверивших словам есаула Сиволапова о скорой и бескровной сдаче столицы.

Дабы собраться, накинуть на плечи новенькую офицерскую шинель и прицепить шашку, добытую в училищной оружейной комнате, много времени не надо и вскоре мы мчимся по городским улочкам. В некоторых местах безлюдно, а в других, наоборот, не протолкнуться. Кто-то все еще бежит в сторону Дона, а кто-то песни поет, причем в одном месте звучит старый гимн из царских времен, а в другом Марсельезу затягивают. И это что, то ли дело на Платовском проспекте, где вообще не пройти. Масса людей с иконами идет к Собору, где Волошинов и пока еще не сбежавшие донские политики, совместно с местными священниками, призывают на головы большевиков все кары небесные и сулят им суд земной. Как ни посмотри на это все со стороны, а полнейший бардак.

Вскоре наш небольшой отряд достигает вокзала и здесь, на площади, мы находим три совершенно целых полевых орудия, обычные трехдюймовки образца 1902-го года. Рядом зарядные ящики, конская упряжь и снаряды, как правило, со шрапнельными зарядами. Все хорошо, только вот лошадей нет. Поэтому мы думаем запрягать своих. Но появляются те, кто эти орудия здесь оставил. Два десятка людей на лошадях без седел. Как оказалось, это бойцы смешанного подразделения, половина казаки, а половина добровольцы, которые дрались храбро и на "отлично", но им поступил категоричный приказ срочно отступать. И потому, бросив орудия, они направились к переправе. Однако на реке они встретили наших посыльных и, почти полным составом, решили вернуться.

Спустя час орудия и усилившийся за счет случайных людей до трех десятков конников отряд, в котором я, неожиданно для себя, стал командиром, прибыл на восточную околицу Кривянки. Здесь находится 2-я партизанская сотня из отряда войскового старшины Семилетова, около четырех десятков бойцов, последняя часть, которая прикрывала Аксайскую переправу, и кроме них сформированный Чернецовым четвертый боевой отряд, полторы сотни людей и один пулемет. Против наших сил, по чистому полю вдоль Аксая, не торопясь, словно они на маневрах, шли полки голубовцев. Красные казаки уже привыкли к тому, что они победители Чернецова и за ними сила. Но полковник жив, и теперь они умоются кровью. Вражеские подразделения вытянуты в нитку, наступают ладными сотнями, начинают собираться в лаву, и уверены, что им никто не в состоянии оказать сопротивления, поскольку всех, кого голубовцы сегодня видели, это постоянно отступающих семилетовцев.

- Дву-хх! Дву-хх! Дву-хх! - три белых облачка вспухают в сереющем зимнем небе, и шрапнельные заряды разрываются над головами голубовских вояк. Вражеские сотни мечутся по степи, пытаются найти укрытие, но не находят его и новая порция шрапнели накрывает их. Проходит всего минуты три, может быть, что и пять, и враг уже не боеспособен. Конные сотни разлетаются в стороны, а позади наших позиций появляется около семи десятков всадников, которые с криком "ура!", проносятся мимо и летят за голубовцами. Я решаю поддержать порыв неизвестных мне казаков, запрыгиваю в седло и, обернувшись к нашим конникам, шашкой, указываю на врага. Все понимают меня очень хорошо, несколько шагов, кони разгоняются, и ветер свистит в ушах.

Полы шинели задираются, шашка опущена клинком вниз, а я догоняю своего первого противника, молодого мордастого парня, нахлестывающего нагайкой перепуганного взрывами коня. Приподнимаюсь на стременах и, с потягом, рублю его по шее. Назад не оглядываюсь, после такого удара не выживают, и выхожу на следующего врага, кряжистого рябоватого казака с глазами навыкате. Мой противник готов драться, в его руках такая же офицерская шашка, как и у меня, и в бою он не новичок. Размен ударами и кони разносят нас в стороны. Поворот! Вокруг уже кипит кровавая сеча, и не все голубовцы готовы стоять до конца как тот рябоватый казак, что снова мчит на меня. Удар! Удар! Удар! Шашки скрещиваются, а кони цепляются стременами. Каким-то хитрым верченым ударом противник ударяет по клинку и от него мое оружие отлетает в сторону. Казак торжествует, улыбается своими щербатыми зубами, но под шинелью старенький "наган", и я успеваю выхватить его. Если бы рябой ударил сразу, то я не смог бы воспользоваться пистолетом, а так, увидев в моей руке вороненый ствол, он на долю секунды замешкался, и дал мне выстрелить.

Второй мой противник повержен, и падает на промерзшую землю. Прячу "наган", нагибаюсь с седла к низу, подхватываю потерянную шашку и оглядываюсь. Бой близится к концу. Голубовцы еще не разбиты, но понесли серьезные потери и отступили. За ними никто не гонится и никто их не преследует, ибо наши силы совсем не велики.

Пора возвращаться, и я криком отзываю конников, которых вел в атаку, назад. И в этот момент ко мне подъезжает пожилой казак с шикарнейшими большими усами, одетый в черный офицерский полушубок без знаков различия и высокую лохматую папаху. Это командир того отряда, который первым атаковал красных казаков, и я уже догадываюсь, кто передо мной, ведь таких усов в нашей армии немного.

- Подъесаул Черноморец, - представляюсь я, - послан командующим обороной Новочеркасска, сопроводить артиллерию на Кривянское направление.

- Генерал-майор Мамантов, - отвечает пожилой, - узнал о том, что город будут оборонять и вернулся. Со мной восемьдесят конных казаков, а на подходе еще триста спешенных и пять пулеметов. Это, правда, что Чернецов жив и теперь обороной города командует?

- Да, так и есть.

- Очень хорошо, а то добровольцам подчиняться, никакого интереса нет. Куда бредут, не знают. Зачем, не понимают. А планов как у Наполеона.

- Ну, а что походный атаман Попов? Он вернется?

- Нет. Попов вместе с войсковой казной и тремя сотнями казаков в Сальские степи пошел, ждать благоприятного момента для возвращения.

- Жаль...

- Угу, - только и ответил генерал.

Под охраной десятка казаков из отряда Мамантова мы вернулись в город. Константин Константинович оглядел улицу, вдоль которой прохаживалось два патруля. Затем он посмотрел на здание штаба походного атамана, на училище, и там, и там стояли караулы с ручными пулеметами, удовлетворенно кивнул сам себе головой и, направляясь к Чернецову, пробурчал:

- Только утром здесь был, а как все изменилось. Вот что значит, дело в руках настоящего героя, а то, не отстоим, не отстоим. Тоже мне великие военные стратеги. Теоретики-интеллигенты, мать их...

Малороссия. Гуляй-Поле. Февраль 1918 года.


Покалеченная в бою под Томаровкой рука ныла. И это был верный знак того, что погода вскоре переменится. Андрей Ловчин это знал, и обычно, когда болела рана, он старался заглушить боль ударной дозой алкоголя. Но сейчас позволить себе расслабиться он не мог. Да, в общем-то, и не хотел этого, потому что не желал туманить свой разум.

Вместе с Веретельником, Полонским и Шаровским, битыми жизнью мужиками в морской форме и при оружии, он шел по заснеженным улицам Гуляй-Поля, про которое так много слышал от своих товарищей, и с интересом рассматривал все вокруг. Вроде бы, обычное большое село, типичный уездный центр Малороссии. Но от его родной крохотной рязанской деревни Гуляй-Поле отличалось просто поразительно. И дело здесь было не в том, что местные жители проживали в крепких добротных избах и беленых саманных хатах, а не ютились в полуземлянках, которые от старости наполовину вросли в землю. И не в том, что люди были одеты более справно и чуточку богаче, чем такие же, как и они, крестьяне в Центральной России. Просто здесь каждый был при деле, и все делалось очень четко и спокойно. Едут сани с возницами, и все ровно, словно их специально в линию выстраивали. Идут люди на работу, и чуть ли не строем. При этом не было криков, хамства и лишней суеты. Поселяне, которые с недавних пор почти поголовно вступили в коммуны анархистов-коммунистов, улыбались, желали друг другу здоровья и были рады каждому прожитому дню. А главное, кому в глаза ни посмотришь, никто не отводит взгляд.

И если раньше Ловчин многого не понимал и не обратил бы на обстановку в селе ни малейшего внимания, так как в этом для него не было никакого интереса, то за последний год своей жизни сигнальщик с эсминца "Гаджибей" сильно изменился. Он кое-что понял про жизнь, немало переосмыслил и стал гораздо мудрее. У него уже был опыт командования отрядом. Он воевал с золотопогонниками и занимался экспроприациями. Расстреливал "драконов" и произносил зажигательные речи. Все это наложило на революционного матроса свой отпечаток и, как следствие, он стал лучше разбираться в людях и в том, что вокруг происходит. Поэтому сейчас Ловчин ясно видел, что попал в место, где местные жители, действительно, свободны и живут вольной жизнью. И хотя после многочисленных рассказов Бори Веретельника он представлял себе, что здесь будет город с большим населением и чуть ли не рай земной, а вместо этого Андрей наблюдал размеренную жизнь большого села с парой предприятий и одним железнодорожным полустанком, тем, что покинул Севастополь и приехал в Гуляй-Поле моряк был доволен. Ведь здесь ему не требовалось опасаться удара в спину от вчерашних соратников и союзников, большевиков. На улицах не было до зубов вооруженных красногвардейских патрулей и праздношатающихся пьяниц, и ему вслед не плевали те, кто считал его предателем или трусом. Вот она свобода. Чистая и незамутненная. Бери сколько возьмешь. Простые люди получили то, чего желали всей своей трудовой душой, и теперь могут жить спокойно. Благодать!

"Так, может быть, - спросил сам себя Ловчин, - анархия, действительно, это и есть то, к чему мы должны стремиться? Свобода для всех и каждого в пределах общины, ограниченная лишь законами, которые приняла сама община? Пока не знаю, но то, что я увидел за то время, пока мы шли от железнодорожной станции к центру села, очень совпадает с мечтами о светлом будущем. Однако торопиться не стану, присмотрюсь, что здесь к чему, и только после этого решу, с кем мне по пути".

Моряки продолжали движение. Под хромовыми ботиночками поскрипывал снег. И хотя было достаточно холодно, они шли в бескозырках и бушлатах. Время от времени Полонский или Веретельник с кем-то здоровались и спрашивали своих знакомых о Несторе Махно, которого в округе знал каждый человек.

Кстати, о местном лидере. За время пути с многочисленными остановками и пересадками Ловчин узнал про него очень и очень много. И он представал перед ним в образе чуть ли не былинного героя. Ну, а что? Биография у Нестора Ивановича была серьезная, а когда на нее еще накладываются и сказки, то иначе как богатырем его и не представишь. Ну, а если смотреть только на факты, то Нестору Махно было тридцать лет, и за свою жизнь он пережил немало и знал каков труд рабочего и крестьянина.

С детства будущий вожак революционеров, который в родном Гуляй-Поле был одной из самых заметных фигур группы анархистов-коммунистов был вынужден работать. Поначалу пас скотину и гонял волов, а затем трудился на чугунолитейном заводе. В восемнадцать лет он сошелся с последователями Кропоткина, анархистами, которые двинулись в народ, и вскоре его арестовали за хранение пистолета, но на первый раз отпустили. Однако он уже был в революционном движении, которое увлекало Махно, и начался его путь бунтаря и борца с проклятым царским режимом. Перестрелки со стражниками, и новое задержание. Подкуп свидетелей и вновь свобода. Убийства помещиков и особо рьяных полицейских, и закономерный захват всей группы. И хотя сам Нестор участия в ликвидации "врагов революции" не принимал, военно-полевым судом его приговорили к виселице. Но позже по прошению матери смертную казнь заменили на каторгу.

Дальше все просто и понятно. Бутырская тюрьма в кандалах. Первые стихи. Знакомство с авторитетным анархистом Петром Аршиновым. Теоретическая подготовка и ознакомление с книгами русских классиков. Ну и революция, благодаря которой Нестор Иванович вышел на волю и смог вернуться домой.

В Гуляй-Поле Нестор женился на девушке, с которой переписывался из тюрьмы, вновь оказался в движении анархистов, а осенью 1917-го года его избрали сразу на пять общественных должностей. И можно было бы успокоиться, и жить как все обычные люди. Однако Нестор горел идеями о свободе и всеобщем равенстве, сказывалась кровь запорожских казаков, и потому лидер анархистов продолжал свою работу. Он собрал людей и от имени схода реквизировал в пользу крестьян все помещичьи земли вокруг Гуляй-Поля. А на местных предприятиях, при его помощи и поддержке, в это время набирали силу рабочие.

Пример коммуны анархистов оказался заразительным, и их примеру последовали многие села в Таврической, Полтавской, Екатеринославской и Харьковской губерниях. Движение набирало обороты, и это не нравилось очень многим. Тут и помещики, и чиновники, и сторонники большевиков, и ставленники Скоропадского, да и мало ли еще кто. Гнили хватало. Про это Ловчин и его спутники матросы-черноморцы знали не понаслышке. Но сейчас, когда они шли по Гуляй-Полю и приближались к дому Нестора Махно, они видели, что люди живут хорошо и всем довольны. А значит, теория превращается в реальность и каждый крестьянин, который уже получил в свою собственность землю, и рабочий, ставший собственником предприятия, грудью встанет за свое кровное и будет защищать его до последней возможности.

Тем временем матросы подошли к просторной избе, где жил Нестор Махно. Охраны поблизости не наблюдалось, и от других жилищ на улочке это ничем не отличалось. Во дворе, громыхнув цепью, загавкал сторожевой пес, который выскочил из будки. Но на крыльце показалась миловидная женщина в распахнутом полушубке, судя по выпирающему вперед животику, беременная. Она успокоила собаку и радостно улыбнувшийся Боря Веретельник, окликнул ее:

- Настя, здравствуй!

- Боря, здравствуй, с возвращением до ридной хаты, - ответила женщина, как Ловчин узнал позже, жена Нестора.

- Хозяин дома? - спросил матрос.

- Да. Только утром с Песчаного Брода вернулся. Сейчас отоспался и за стол садится. Проходите в дом.

- Благодарствую.

Во главе с Веретельником, который знал Махно еще с малолетства, моряки прошли в избу. В просторной горнице без всяких изысков находился проснувшийся Нестор, который по общественным обязанностям два дня в неделю должен был слесарить в коммуне Песчаный Брод. И разглядывая анархиста, слава которого с небывалой скоростью распространялась по всей Малороссии и Новороссии, Ловчин не понимал, что в этом человеке есть такого, из-за чего люди идут за ним. Ведь самый обычный человек. Низкорослый, худой, длинноволосый, под носом тоненькие усики, и одет, как многие местные жители, потрепанный пиджачок, белая рубаха с незатейливой украинской вышивкой, да перетянутые ремнем широкие штаны. В общем, ничем не примечательная личность. Мужик. Обычный трудяга. Однако таким мнение Андрея было до той поры, пока Махно не посмотрел на него. И глаза у Нестора были настолько пронзительными, что Ловчину показалось, будто он ему в душу заглянул, и не просто так, а просмотрел всю его жизнь. Конечно же, это было не так, и матрос это понимал, поскольку являлся материалистом, и не верил ни в бога, ни в черта. Но впечатление все равно было сильным, а когда Махно пожал Андрею руку, и моряк, по привычке, попробовал показать свою силу, то он убедился в том, что Нестор не слабак и физически будет даже посильнее его.

Прерывая молчаливое противоборство Андрея и Нестора, в горнице появилась хозяйка, которая поставила на стол глубокие тарелки с горячими варениками, большую чашечку сметаны, соленые огурчики, квашеную капусту, сало, лучок, чесночок, шкалик с водочкой и маленькие стеклянные стопочки. Все уселись за стол. Мужчины выпили. И пока матросы насыщались, Нестор расспрашивал их про дорогу, положение дел в Севастополе и о многом другом. А попутно рассказывал об успехах своей коммуны. Шел обычный разговор. И на серьезные темы моряки и Махно стали разговаривать только после обеда, когда хозяйка покинула мужа и гостей, и они остались за столом одни.

Нестор оглядел матросов, сосредоточился на Веретельнике, помедлил и сказал:

- Борис, давай на чистоту. Зачем вы приехали? Агитировать за своих левых социалистов?

- Нет, - Веретельник покачал головой. - Мы только по бумагам эсеры, так было удобней из Севастополя выбраться, где большевики всех под себя подминают. Нам ближе чистая анархия. Поэтому мы здесь. Хотим к вам примкнуть. И у нас просьба, если на имя Гуляйпольской группы придет бумага, которая отзывает нас назад, ответь на нее отказом, пока мы к вам не перешли.

- Ну, к нам примкнуть не сложно, и на бумагу отказом ответить просто. - Нестор огладил двумя пальцами свои тоненькие усики. - Только показать себя надо.

- Покажем, - согласился Боря. - С чего начать?

- Сегодня сход Районного Ревкома. Представлю вас товарищам. Выступите. Расскажите, что делали, где бывали, что умеете и на каких позициях стоите. Ответите на вопросы, а там посмотрим. Нам агитаторы нужны, их край как не хватает, и опытные бойцы, которые бы могли наладить обучение крестьян и рабочих военному делу, а при нужде, так и отряд возглавить. Поэтому, скажу честно, я рад, что вы приехали.

- А что, есть, кого опасаться? - спросил гостеприимного хозяина Ловчин.

- Прямо сейчас нет, - Махно поморщился. - Но скоро нам туго придется. Офицерье и монархисты к драке готовятся. Большевики на Украину свои отряды посылают. Скоропадский в Киеве с немцами и австрияками сговаривается. Местные помещики-прапорщики никак не успокоятся и хотят у крестьян землю отобрать. Буржуи желают предприятия вернуть. Самостийники кучкуются. Евреи местные что-то крутят, вроде бы с нами, а на сторону поглядывают. Да и так, банд бродячих хватает. А что мы им можем противопоставить? Немного. Полсотни штыков в отряде "Черной Гвардии" и все. Регулярную армию содержать мы не в состоянии, коммуна только недавно образована, и надо другим поселениям помогать, так что пока все не так уж и хорошо, как может показаться. И хотя мы желаем только мира, отсидеться в стороне, видимо, не получится. Все равно на нас кто-то войной пойдет. Не немцы, так белые, не одни, так другие.

- Ничего, - усмехнулся Веретельник. - Выстоим. Главное, что есть пример, а дальше полегче будет.

- Дай-то бог, - произнес Нестор...

Вечером в штабе Гуляйпольской крестьянской группы анархистов-коммунистов прошел сход. Матросы выступили перед авторитетными людьми Гуляй-Поля, многие из которых имели за плечами по десять-пятнадцать лет борьбы и немалые тюремные сроки, и в целом местным руководителям они приглянулись. И хотя официально моряки пока еще оставались левыми социалистами, сход постановил привлечь их к работе. Веретельник оставался в Гуляй-Поле, как помощник Махно. Шаровский и Полонский отправлялись в соседние уезды, разъяснять крестьянам смысл анархизма. Ну, а что касается Ловчина то, как имеющий среди матросов самый большой боевой опыт, он стал одним из младших командиров нарождающейся "Черной Гвардии".

Поэтому уже на следующий день Андрей находился на околице Гуляй-Поля, на одном из больших подворий. Ловчин стоял посреди двора, разглядывал развевающийся над избой черный флаг с черепом и перекрещенными костями, вокруг которого шла надпись: "С угнетенными против угнетателей всегда!", и готовился принять под свое командование десяток молодых парней, которых он должен был научить тому, как правильно убивать других людей. И переведя взгляд с флага на своих подчиненных: трех рабочих, четверых крестьян, оставшегося в Гуляй-Поле дезертира и двух молодых евреев из местной общины, он поймал себя на мысли, что впервые с тех пор как под Ялтой погибли братишки, на душе у него спокойно и его не терзают душевные муки.

"Скорее всего, это оттого, что я оказался там, где должен был оказаться, - подумал Андрей, сдвинул на затылок бескозырку с надписью "Гаджибей", выдохнул морозный парок и, делая шаг вперед, по направлению к новобранцам, которые тоже рассматривали его, добавил: - Все идет своим чередом. И теперь я буду не на стороне нападающих, а на стороне тех, кто готовится к обороне и готов защищать свою землю и плоды своего труда от любого, кто на них позарится. Наверное, так и нужно".

Новочеркасск. Февраль 1918 года.


Первоначальный план Чернецова на оборону города был рассчитан на то, чтобы продержаться три-четыре дня, и за этот срок эвакуировать из Новочеркасска в левобережные станицы всех людей, которые могли быть подвергнуты репрессиям. А затем, собрав в кулак все отряды партизан и защитников Новочеркасска, отходить вслед за Поповым в сторону Сальских степей. Однако в связи с его чудесным воскресением и прибытием в столицу, в казачьей среде наблюдался такой патриотический подъем, что становилось понятно - Новочеркасск можно удерживать не три дня, а как минимум пару недель.

Поэтому на военном совете, состоявшемся в ночь с 12-го на 13-е февраля, в присутствии войскового атамана Назарова, начальника обороны города Чернецова, начальника его штаба Полякова, начальника восточного участка Мамантова, северного участка Слюсарева и западного участка Биркина, было решено следующее. Город будет обороняться до последнего бойца, и все измышления о сдаче столицы противнику будут расцениваться как предательство и караться по законам военного времени. Как следствие такого решения, необходимо было не просто оборонять город силами партизанских сводных боевых групп, но и контролировать его, причем не частично, как это происходило ранее, а полностью. Значит, надо было издать и претворить в жизнь несколько приказов.

Первым, появился приказ о всеобщей мобилизации всего боеспособного мужского населения. Хотят того люди или нет, а с 13-го числа каждый мужчина должен был в течение сорока восьми часов явиться в здание Областного Правления и зарегистрироваться. После чего получить назначение на работы или встать в строй полков, которые намечалось разворачивать на базе дружин и отрядов. Не явившиеся на сборные пункты, рассматривались как уклонисты от военной службы и дезертиры, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Вторым приказом, население извещалось о том, что из проверенных войной и преданных казачеству людей в городе будет сформирована милиция. По сути своей, до снятия осады города это будет главный правоохранительный и карательный орган. Начальником этой организации предстояло стать местному старожилу и уважаемому среди горожан генералу Смирнову, который до сих пор находился в столице, и покидать ее не собирался.

Третий и четвертый приказы извещали о взятии под контроль всех продовольственных запасов и об организации санитарных частей. В связи с чем, все излишки продовольствия на городских и торговых складах брались под охрану, а людей сведущих в медицине призывали незамедлительно прибыть в городскую больницу.

Пятый приказ предназначался для станиц. В нем войсковой атаман объявлял о всеобщей мобилизации всех казаков в возрасте от семнадцати до пятидесяти лет. Казакам предписывалось сколачиваться в отряды под командованием своих атаманов и полковых офицеров, и бить красногвардейцев и изменников-голубовцев там, где это только возможно. Тем самым, отвлекать силы противника от столицы и способствовать ее скорейшей деблокаде.

Так, всего за несколько часов, были решены самые первостепенные вопросы. Однако было еще кое-что, что стоило обсудить, а именно, участие церкви в деле обороны города. Как нам стало известно, в захваченном большевиками Ростове начались массовые репрессии. Было объявлено о регистрации всех находящихся в городе офицеров, и многие сами приходили на убой. После чего их тут же хватали под белы рученьки, а что было дальше понятно любому здравомыслящему человеку, пожалте к стеночке, господа. И ладно, офицеры, они мужчины, которые сами выбирают свой жизненный путь. Но ведь помимо них страдали и члены их семей, женщины и дети. Ну и, кроме того, вчера на воротах храма Преполовения был повешен протоирей Часовников, а по всему городу уничтожено порядка двадцати священнослужителей. И по доходившим к нам обрывочным сведениям и слухам, в течение только одного дня в Ростове было убито около полутысячи человек.

Война видоизменялась и теперь, вопрос уже шел не о партизанских действиях и отдельных стычках, а о полном уничтожении противника. Кто и кого переборет, не ясно, а православная церковь влияние в обществе имеет огромное, и привлечь ее на свою сторону было бы очень для нас выгодно, ведь только в одном Новочеркасске более четырехсот священнослужителей не считая многочисленных семинаристов. Поэтому думали не долго, и постановили отправить к находившимся в городе архиерею Гермогену и архиепископу Донскому и Новочеркасскому Митрофану войскового атамана Назарова. Он человек такой, что общий язык с ними найдет, объяснит им положение дел и постарается поднять церковь на борьбу с красной чумой.

Расходились уже глубоко за полночь. Ночь пролетела быстро, а с утра события понеслись вперед огромными скачками. Серьезных боевых действий на линии обороны города как таковых не было - красногвардейцы ограничивались только разведкой и обстрелом городских предместий из орудий, а голубовцы закрепились в Бессергеневской и носа оттуда не казали. Видимо, враги подтягивали к Новочеркасску свои основные силы, и весь этот день у нашего руководства ушел на организационные вопросы.

В полдень отпечатанные приказы Совета Обороны и Войскового Круга были расклеены по городу, и он забурлил. Генерал Смирнов, еще ночью принявший свое назначение, в течение двух часов собрал вокруг себя отряд в сто бойцов и уже с утра патрули милиции, разойдясь по Новочеркасску, приступили к ликвидации окопавшихся в столице большевистских ячеек. Поначалу дела у милиционеров были не очень хороши и люди не везде отнеслись с пониманием к тому, что они делают. Однако в полдень произошло событие, которое окончательно и бесповоротно склонило симпатии горожан на нашу сторону и попрятавшихся по тайникам и явочным квартирам революционеров, выдавали самые обычные домохозяйки и их соседи. Событие это - молебен архиерея Гермогена "о даровании победы" казачьему оружию и всему православному воинству, и его речь перед народом. Я в это время находился неподалеку, спешил на один из интендантских складов, где обнаружились большие запасы неучтенного вещевого довольствия и боеприпасов, проезжал мимо собора, застрял в толпе и часть речи почтенного седовласого старца в черном клобуке и с посохом в руках, услышал лично.

- Братья и сестры! - правой рукой архиерей вздымал к небу свой посох. - В этот грозный и суровый для всего православного люда и нашего возлюбленного Отечества час, когда проклятые безбожники, масоны, сектанты, жиды и еретики попирают наши святыни, нам, пастырям Церкви, не гоже стоять в стороне от дел мирских. Святая Русь призывает каждого, кто верует истинно, поднять за нее оружие и встать на защиту слабых. Не время для малодушия и колебаний, не время для того, чтобы молчаливо смотреть на реки крови и слез. Запомните и разнесите по всему городу, что равнодушие есть измена родному Отечеству, и каждый способный противостоять злу, перед людьми и Господом обязан встать на защиту родины. Отстоим, оплот православия - Тихий Дон и изгоним бесовские отродья с земли, на которой нет места врагам православного люда и России. Призываю всех и каждого, кто верует в Бога, к оружию, братья и сестры! Положим, души наши и сами жизни ради правды! Благословляю вас на подвиг и говорю, что истинно, Господь дарует нам победу!

Что началось после выступления Гермогена, объяснить сложно. Какая-то истерия охватила большую часть гражданского населения Новочеркасска, и если бы красногады в этот день попытались всерьез атаковать столицу, то на них бы даже престарелые бабульки с клюками бросались. Что ни говори, а в столице Войска Донского, настоящих православных, тех, кто действительно верит, очень много, а значит, слова архиерея для них не пустой звук, а самое настоящее слово пастыря и руководство к действию. Впрочем, все это Совет Обороны и меня, в частности, касалось крайне мало, и руководство города интересовал конечный результат выступления церкви на открытую борьбу с большевизмом.

Хм! Они не замедлили проявиться, и первый я наблюдал спустя час после призыва архиерея к борьбе. Я возвращался со склада, где уже было оприходовано семьсот шинелей и сто двадцать тысяч патронов, и ехал по одной из окраинных улиц. Вижу, впереди меня, посреди улицы, стоит босой здоровенный казак в одной только рубахе и армейских штанах с донскими лампасами, а в него, из небольшого и аккуратного домика, летят самые разные вещи. Сначала это были сапоги, затем тулуп, папаха, а следом, когда я уже был рядом с ним, вещмешок с воткнутой внутрь шашкой. Казак оглядывается, видимо, неприятна ему такая сцена, где он полуголый посреди улицы стоит. Поэтому он торопливо обувает сапоги, и начинает одеваться, а из домика, подперев бока кулачками, выходит небольшого роста черноволосая и миловидная женщина. Она смотрит на казака с вызовом и громко выкрикивает:

- Ишь, дармоед! Родину он защитить не желает! Иди вон из дома, и пока врага от города не отобьешь, не появляйся!

С шумом и на показ, дверь домика закрывается и слышен звук запираемой изнутри двери. Казак смотрит на дом, тяжко вздыхает, поворачивается ко мне и кивает на дверь:

- Слышь, братушка, чего случилось-то? С утра весь на хозяйстве, ремонт затеял, а баба в церковь пошла. Все хорошо, прилег передохнуть, а тут жинка вернулась и как сказилась, не жинка, а чистый бес. Взашей из дома вытолкнула и велела идти город от дьяволов и христопродавцев защищать.

- Архиерей против большевиков Крестовый поход объявил, - ответил я.

- Понятно... - протянул казак, еще раз тоскливо вздохнул, посмотрел на запертую дверь, поежился на холодном ветру, почесал бороду и спросил: - Где запись в армию ведется?

- В здании Областного Правления.

- Ну, тады, я пошел, - здоровяк закинул свой вещмешок на плечо и направился в центр, а я, обогнав его, помчался к нашему штабу.

Такой вот частный случай влияния церкви и религии на народ, а если смотреть на картину в общем, то помимо добровольцев, которые пришли оборонять столицу под влиянием религиозных воззрений своих близких, город получил еще и отряд из священнослужителей. Их было немного, всех этих вчерашних батюшек, дьячков, игуменов, звонарей и певчих, всего семьдесят человек. Но это были те, кто был готов драться до конца не взирая ни на что. И позже, когда этот отряд вооружили и отправили на западное направление, они так геройствовали, что даже бывалые ветераны, прошедшие мясорубку Великой войны, удивлялись их храбрости, стойкости и упорству в бою.

Всего же, за один только этот день, оборона города получила две с половиной тысячи бойцов. Все эти люди были разбиты на роты, вооружены, по потребности, одеты, и направлены в расположение войск Биркина и Слюсарева, которые приказом Чернецова, за подписью войскового атамана, были названы 1-м и 2-м Донскими ударными полками. Это внутренние резервы города. А были еще и те, кто приходил по Аксайской переправе с левого берега, и это самые лучшие бойцы, поскольку шли они не по приказу, а по зову сердца.

Первыми, с утра пораньше, во дворе юнкерского училища появились чернецовцы и несколько десятков добровольцев. В общей численности полторы сотни испытанных и проверенных Гражданской войной воинов. К нашему сожалению, не все чернецовцы решились покинуть Добровольческую армию, а те, кто вернулся обратно, теперь знали точно, что назад дороги нет. Корнилов и его окружение, ранее такие к ним доброжелательные, обиду на отряд затаили и расценили его уход как дезертирство. Впрочем, тогда об этом особо не задумывались, так как имелись более важные жизненные проблемы.

Встреча Чернецова со своим отрядом прошла очень тепло и, сказать, что бойцы были рады своему командиру, значит, не сказать ничего. Отряд расквартировали в казармах училища, определили на суточный отдых, и он стал своего рода одной из основных пожарных команд городской обороны.

После чернецовцев появился генерал-майор Сидорин, начальник штаба походного атамана, который, как и Мамантов, покинул Попова и, набрав в станице Старочеркасской, чуть не перешедшей на сторону большевиков, сотню конных казаков, прибыл в столицу. Очередное подкрепление, и ему были рады. Да и сам Владимир Ильич Сидорин был ценным кадром, поскольку слыл хорошим штабистом, имел большой боевой опыт, являлся хорошим администратором, и как дополнение, неплохим полевым инженером и пилотом. Не беда, что самолетов у нас нет, зато как инженер и фортификатор, в обороне города он мог пригодиться как никто иной. Поэтому уже через час после прибытия генерал-майор Сидорин был назначен начальником штаба войскового атамана Назарова. А конные казаки отправились на восточное направление, где Мамантов формировал 3-й Донской ударный полк.

До вечера с левобережья пришло еще несколько отрядов, в основном, от двадцати до сорока казаков в каждом, из молодежи Манычской, Ольгинской, Богаевской, Хомутовской и даже Кагальницкой станиц. И все они, как и ранее прибывшие казаки, отправлялись на восточный боевой участок.

Вечером все замерло, город как-то затих и затаился, чувствовалось напряжение и ожидание завтрашнего дня. Тишина. Но вот, по улицам застучали подковы, и появился еще один казачий отряд. Это прибыла дружина станицы Константиновской, еще полторы сотни казаков во главе с генерал-лейтенантом Петром Николаевичем Красновым.

Отряд знаменитого военачальника остался в резерве, а вот что было делать с самим Красновым, наши начальники не знали, слишком тот авторитетная фигура, да и по воинскому званию выше всех, кто находится в городе. Однако Петр Николаевич и сам все прекрасно понимал, а потому, не кичясь своим званием и, не козыряя авторитетом, он предложил временно, пока для него не найдется подходящей должности, возглавить всю политическую и агитационную работу, и передать под его начало городскую типографию. Предложение устроило всех, поскольку помимо воинского таланта, генерал-лейтенант был довольно известным писателем и состоявшимся публицистом.

На время ситуация с главенством в Войске Донском была улажена, основные дела сделаны и город заснул. Однако ненадолго, поскольку после полуночи на реке вскрылся лед. Этот ранний ледоход, как минимум на неделю отрезал столицу от левого берега, и город оказался в полном окружении. Более, подкреплений получить не удастся, связь с внешним миром практически прерывается и эти шесть-восемь дней, пока на реках Аксай и Дон будет идти сплав льда, защитники города должны были надеяться только на себя и свои силы.

Пришло время испытаний. И утром 14-го февраля красные начали свое первое и, наверное, самое массированное наступление на Новочеркасск. Не знаю, чего там наобещали своим бойцам товарищи Петров, Сиверс и Саблин, но атаковали они нас так, как если бы от этого боя зависела свобода всего мирового пролетариата.

Самые серьезные бои происходили именно на западном направлении, где противник наступал сразу по двум направлениям. Одна вражеская колонна шла вдоль реки Аксай и состояла из обычной солдатской пехоты отряда Петрова, которую хоть и с трудом, но смогли остановить. А вторая колонна двигалась на Грушевскую, и это была элита вражеских войск, революционные матросы Мокроусова и два полка латышей, которых поддерживало не менее двадцати орудий и полсотни пулеметов. Сила. И это хорошо еще, что перед своим отступлением на этом направлении, пять дней назад, уходившие с добровольцами чернецовцы, железнодорожное полотно сразу в семи местах повредили. А то бы мы совсем затосковали, ну, а так, еще и ничего, выстояли. Правда, Грушевскую, после полуторачасового боя в населенном пункте и ожесточенной рукопашной схватки, в которой впервые отличились священники, к вечеру все же потеряли. И на этом натиск с запада приостановился до следующего утра.

Следующим по накалу ярости и количеству жертв был северный участок, поселок Персиановка. С этого направления наступал Саблин, и первыми в атаку после непродолжительной артподготовки, эта гадина пустила не своих революционеров, а наших, доморощенных, то есть, шахтеров и горняков, которые огромной черно-серой массой валили по чистому полю, а винтовки держали, словно это дубины. В итоге, командующий этим участком есаул Слюсарев, подпустил их поближе и большую часть посек из пулеметов. Как и предполагалось, вчерашние мирные работяги, а ныне борцы за светлое будущее, побежали, и здесь есаул совершил ошибку, которая, за малым, не стала роковой. Командир северного участка поднял весь свой 2-й Донской ударный полк в атаку и принялся преследовать бегущего противника. Надо сказать, что не догнал, поскольку бегали революционеры шибко быстро и, отмахав больше километра, Слюсарев остановил своих бойцов. После чего он приказал вернуться на исходные позиции. Однако было поздно, так как по железной дороге от Верхнегрушевской показался бронепоезд "Смерть капиталу", а в тыл нашим частям заходило около полутысячи красных конников из бывшей 4-й кавалерийской дивизии.

Так бы в чистом поле и пришел конец 2-му ударному полку. Но есть люди повыше есаула Слюсарева и они тоже думку думают, как бы так сделать, чтобы впросак не попасть. Чернецов, только услышав про шахтеров, приказал конной резервной группе есаула Власова, командира славного Баклановского партизанского отряда, прибывшего из Ольгинской, выдвинуться в Персиановку и, в случае нужды, оказать всю возможную помощь Слюсареву. Поэтому, когда воины еще не окрепшего 2-го полка, заметались по полю и были готовы бежать, навстречу красной коннице вылетела наша, и катастрофы удалось избежать, хотя потери от шрапнельных выстрелов бронепоезда и схватки конных отрядов имелись. Но, в общем, все вышло хорошо, и благодаря то ли полководческому таланту, то ли просто наитию полковника Чернецова, северный боевой участок устоял.

С востока в этот день особых боевых действий, как и вчера, не велось. Голубовцы демонстрировали продвижение от Кривянки до Хотунков. Но в драку пока не лезли. Хотя по сведениям перебежчика, урядника Атаманского полка, кстати, первого с вражеской стороны, к ним подошло подкрепление и сейчас у бывшего войскового старшины больше тысячи сабель и пять орудий.

Вот так прошел день начала вражеского наступления на столицу Войска Донского, и лично для меня он был вполне спокоен. Я постоянно находился при штабе, исполнял какие-то поручения вышестоящих начальников, и был готов выдвинуться с чернецовцами на самый опасный участок. Однако своим чередом наступил вечер, а партизаны находились в резерве. И только к вечеру, часам к четырем, им поступил приказ выдвинуться на западный участок. Готовилась ночная атака на захваченную врагом Грушевскую и такие отличные бойцы как партизаны полковника Чернецова, в бою против матросов и латышей были просто необходимы.

План был обычным. Получивший подкрепления 1-й полк, чернецовцы и сводная офицерская группа, позже ставшая отдельным батальоном, тремя колоннами перед рассветом атакует Грушевскую, а конница Власова обходит станицу с тыла и бьет всех, кто из нее будет драпать на Ростов. Я отправился с конницей Власова, мог бы и штабе пересидеть, никто не попрекнул бы, но хотелось боя и Чернецов меня отпустил.

Снова ночь. Близится рассвет. Немного подмораживает. И конные сотни казаков, как ни странно, без сопротивления и не обнаруженные боевыми вражескими дозорами, обходят Грушевскую и группируются километрах в полутора от станицы, невдалеке от пустынной дороги на Ростов. Мы стоим в широкой и неглубокой балке, которая скрывает нас от глаз вражеских патрулей. Коней держим в поводу, ждем начала сражения за потерянную вчера станицу, ожидаем стрельбу и взрывы, но звуки боя, как всегда, неожиданны.

Забахали гранаты, забились в истерике пулеметы, защелкали винтовки и несколько раз выстрелило орудие. Проходит час, а из станицы никто не бежит, зато по дороге на подкрепление к красным спешит пехотная колонна сотен в пять человек и с нею три артиллерийских орудия. Понятно, что атака наших войск захлебнулась, и сломать матросов с латышами не получается. Конным в станицу лезть нельзя, а вот разбить вражеское подкрепление мы сможем. Так я думаю. Однако в моих советах никто не нуждается, ибо Власов командир опытный, и он командует:

- Отряд сади-сь! - мы запрыгиваем в седла и следующая команда: - Наметом за мно-ой!

Ударили по земле кованые копыта. Заскрежетали вынимаемые из ножен боевые клинки. Мы выскакиваем из балки и мчимся к дороге. Впереди Власов, а за ним все остальные и страшна казачья лава, неожиданно появляющаяся перед противником неким смешением людей, коней и оголенных клинков. Мало чем от нее можно защититься, только если крепким каре или пулеметами. Но на все это необходимо время, а вот его-то, мы противнику и никто давать не собирается.

Мы врубаемся в походные порядки вражеской колонны, и свистят молодецки шашки, и кромсают они головы людей, пришедших за нашими жизнями. Раз! Тяжелый клинок рубит лицо пожилого мужика в плотном коричневом тулупе. Два! Высокорослый голубоглазый блондин в светло-зеленом полушубке, новенькой серой папахе и кожаных сапогах, не иначе, как латыш, ставит винтовкой блок и уберегает свою голову от моего удара. Но позади моего противника молодой казачок, на лету подсекает его шею, и он все же падает наземь. Три! Еще один красногад, видимо, командир, только у него кожаная тужурка на меху, плотненький дяденька, взобрался на зарядный ящик и целится из пистолета во Власова, который как медведь, рычит и рубит вражеских пехотинцев в капусту. Еще миг и он выстрелит. Однако я толкаю своего коня вперед, и он, ударившись грудью в повозку, сильно покачнул ее. Вражеский командир шатается и пытается удержать равновесие, но я подаюсь телом вперед, и острие шашки чертит на вражеском горле кровавую борозду.

Кажется, что бой длится всего миг, а на самом деле, на уничтожение и распыление вражеской колонны у нас уходит около десяти минут. После чего мы торопливо собирает трофеи, забираем орудия и по дуге обходя Грушевскую, из которой отступают наши войска, направляемся в сторону Новочеркасска.

Дон. Февраль 1918 года.


Штабс-капитан Николай Артемьев покинул станицу Терновскую и приютивший его дом Черноморцев при первой же возможности. И на подаренном ему казаками справном коньке, с винтовкой и ковровой сумкой, в которой находился запас продовольствия, патроны и теплая одежда, он направился на Дон. Офицер спешил к своему непосредственному начальнику генералу от инфантерии Михаилу Васильевичу Алексееву, туда, где вершились большие дела, и Добровольческая армия собирала силы для изгнания большевиков из центра России.

Однако, несмотря на спешку, он был осторожен. В станицы и хутора Артемьев старался не заезжать, и двигался исключительно балками и оврагами. И только благодаря этому в первые дни своего путешествия он не попался ни одному из многочисленных красных конных разъездов, которые, по неизвестной ему причине, патрулировали степь и присматривали за всеми основными дорогами между казачьими поселениями. Хотя, какие там дороги? Одно название. Грязные колеи в черноземе, вот и все. И по-хорошему, если хочешь в конце зимы или весной быстро добраться из одного населенного пункта Кубани или Дона в другой, лучше всего передвигаться по целине, где с осени сохранились остатки травяного покрова.

Впрочем, не об этом речь. На пятый день своего путешествия штабс-капитана все же заметили, а случилось это невдалеке от донской станицы Егорлыкской. На балку, где он ночевал, выходили сразу два красных патруля. И спасая свою жизнь, Артемьев вскочил на коня и, бросив костерок, на котором готовил себе завтрак, он со всей возможной скоростью помчался в сторону станицы. Почему он так сделал, если еще вчера опасался в нее войти? Ответ на поверхности. В степи штабс-капитан жертва, с которой никто церемониться не станет. Красные сразу поймут, кто он таков, после чего, скорее всего, пристрелят его, а оружие, коня и лошадь поделят между собой. Ну, а в станице должна быть хотя бы какая-то власть, атаман, ревком или назначенный большевиками человек. Так что шансы на то, чтобы уцелеть, в поселении были гораздо выше, чем в степи. Это факт. Так думал Артемьев и он не прогадал.

Но штабс-капитан не знал того, что вечером минувшего дня в Егорлыкскую вошли части Добровольческой армии, которая направлялась в сторону Кубани. Поэтому когда погоня неожиданно легко отстала, а он влетел на околицу поселения, где его встретили знакомые по Ростову офицеры, удивлению Артемьева не было границ. И первая же мысль, которая посетила его, при известии о падении Ростова, это мысль о жене и ребенке, оставшихся в занятом большевиками городе. Как они там? Однако вскоре, под напором впечатлений от встречи со своими братьями по оружию, когда он увидел, в каком бедственном положении находится Белая Гвардия, и узнал о причинах, которые вели добровольцев на Кубань, пришли новые вопросы. Почему был оставлен Ростов, узловой транспортный узел Юга России, где находились огромные запасы амуниции и вооружения, госпиталь с сотнями раненых и золотой запас? Вразумительного ответа нет. Зачем тысячи людей вместе с обозом и гражданскими людьми спешат в Екатеринодар, где их никто не ждет? Снова какой-то бред. Как так получилось, что у добровольцев не налажена разведка, и никто из высшего командного состава Добровольческой армии не знает о том, что творится в станицах на пути их движения? Молчание. Есть ли у кого-то из генералов Белого Движения какие-то четкие планы на будущее? Недоуменные взгляды бойцов Офицерского полка и только.

Артемьев, который за то время, что находился в доме Черноморцев, про казаков и настроения в их среде узнал немало. И он понимал, что местные жители добровольцам не обрадуются, поскольку большинство казаков надеялось, что все наладится само собой. Останется ли старая власть или же придет новая, для них было не очень важно. Царь отрекся, Временное Правительство разогнали, и что с того? Хлеб растить все равно надо, и армия стране, какой бы она ни была, нужна. Так что казаки не пропадут. А добровольцы тянули за собой войну и идущих по следу красногвардейцев, а значит, гостями они были нежеланными. Именно так думали местные жители, и штабс-капитан осознавал это очень хорошо. Поэтому он задавал вопросы, в душе надеясь узнать нечто, что сможет успокоить его. Но ничего подобного офицер не услышал. Все стандартно. Мы идем на юг. Там нас встретят с радостью и Кубанская Рада, естественно, сама кинется в объятья Корнилова и Алексеева. Всем наличным составом кубанское правительство приникнет к их пропахшим порохом и дымом шинелям. И как по мановению волшебной палочки, тысячи бойцов вступят в Добровольческую армию, и начнется освобождение России.

Все это Артемьева не устраивало. Слишком все зыбко и неопределенно. И он направился на доклад к генералу от инфантерии Алексееву, который, как ему сказали, был болен, но держался молодцом, армию не покидал, ехал в закрытом экипаже, а на привалах всегда находился на одном месте, поближе к теплу. Где квартирует главный организатор Добровольческой армии, ее казначей и один из основных идеологов Белого Движения, штабс-капитану указали. И пройдя по грязной и истоптанной колесами, копытами, сапогами и ботинками улице, офицер вошел в один из домов, над которым на слабом ветру колыхалось трехцветное знамя. Он порывался сходу броситься к Алексееву и всерьез поговорить с ним. Однако с ним беседовал генерал Деникин, пожилой, худощавый и небритый мужчина в черном гражданском пальто и шапке-ушанке. И пока Артемьев ждал возможности пообщаться со своим патроном, он смог немного успокоиться, собрался, еще раз все обдумал и пришел к выводу, что торопиться не надо.

Алексеев, которого штабс-капитан знал уже несколько лет, человеком был непростым. Он всегда находился в гуще событий, но старался быть сам по себе, преследовал одному ему известные цели и любил интригу. И в целом, если абстрагироваться и посмотреть на него со стороны, в Белом Движении он являлся фигурой весьма противоречивой. Вспомнить хотя бы то, что именно он был первым генералом императорской армии, кто попросил Николая Второго, "Ради Единства Всей Страны в Грозное Время Войны", отречься от престола, и в конце своей телеграммы к командующим фронтам добавил "Упорство же Государя Способно Вызвать Кровопролитие". Кроме того, именно он в свое время принял руководство Ставкой и арестовал Корнилова, а потом опекал его в Быховской тюрьме, по сути, ведя двойную, если не тройную игру. В дополнение к этому, в жизни генерал был весьма резок и не любит, когда нижестоящие воинские чины ему перечили. Так что прежде чем лезть со своим мнением к Алексееву, штабс-капитану надо было крепко подумать о том, а стоит ли это делать. Поэтому к моменту, когда Деникин накинул на плечо стоящий у двери кавалерийский карабин и вышел на улицу, офицер уже не торопился донести до вышестоящего начальника свое категорическое мнение.

Михаил Васильевич лежал на кровати, которая находилась рядом с большой печью. От нее по всему дому расходилось тепло, но закутанный в два одеяла генерал все равно мерз. Выглядел он неважно, усы обвисли, лицо бледное, глаза слезятся, губы еле заметно подрагивают, а вокруг носа сильное покраснение. И сейчас генерал от инфантерии ничем не напоминал Артемьеву того несгибаемого и уверенного в себе вождя, который посылал его с письмом в Екатеринодар. Просто старый и уставший человек, который болеет, вот и все. Но видимость обманчива, да и субординацию в Добровольческой армии никто не отменял, а потому штабс-капитан действовал как обычно. Он четко доложил генералу о своем прибытии, сообщил о встречах с лидерами Кубанской Рады, и в конце своей речи высказал мысль, что на юге добровольцам делать нечего. Более развернуто свои соображения офицер излагать не стал, и правильно сделал, так как Алексеев приподнялся на локте, шмыгнул носом и просипел:

- Это не вашего ума дело, штабс-капитан Артемьев.

- Так точно! - офицер вскочил с табуретки, на которой сидел, и вытянулся по стойке "смирно".

- Ладно, - генерал снова упал на подушку, - не тянись. Про то, что нас здесь не любят и не ждут, мы уже знаем. Казаки в добровольцев пальцами тыкают, и идти следом не желают. Но это и понятно. Кто мы для них? Элита старой императорской армии, которая, по их мнению, способствовала революции, отречению царя и развалу страны, а теперь пытается отыграть все назад. С их стороны все выглядит именно таким образом. Но они недооценивают всей опасности от большевиков, а значит, поплатятся за это кровью и в итоге все равно возьмутся за оружие. А тут мы, символ борьбы с красными. Поэтому они все равно придут к нам. Ну, а пока необходимо ждать, Артемьев, верить и надеяться, что Бог не оставит нас и народ поднимется на борьбу, а более никаких надежд нет.

Почувствовав, что сегодня генерал настроен достаточно мирно, наверное, сказывалась болезнь, штабс-капитан, который вновь присел на табурет, спросил его:

- Господин генерал, а почему мы не стали держаться за Ростов? Ведь в декабре прошлого года все к тому и шло?

- Причин много. Превосходство противника в силах. Сильное большевистское подполье в Ростове. Недовольство казаков. Слабость Калединского правительственного аппарата и нерешительность самого войскового атамана. Но самое главное, это наша неготовность идти на крайние меры ради достижения необходимого нам результата. Не хватило мне и Лавру Георгиевичу моральных сил на то, чтобы превратить мирный город в поле боя. Поэтому мы ушли. И не для того, чтобы погибнуть, как думают некоторые разочарованные в наших идеях офицеры и интеллигенты, которые, словно крысы, разбежались по углам, а для того чтобы вернуться победителями.

- А Новочеркасск? Почему за него не дрались?

- Был слух, что Чернецов вернулся. И что с того? Вчерашний есаул не сможет сдержать красных. Это ясно. А если бы мы вернулись обратно в город, то только загубили бы всю нашу невеликую числом армию. Понимаешь меня, Артемьев?

- Да, Михаил Васильевич.

- А веришь мне?

- Конечно.

- Это хорошо. У меня на тебя большие планы, - генерал помедлил и спросил своего порученца: - Итак, штабс-капитан, ты с нами или попробуешь в Ростов пробраться?

Артемьев знал, что Алексеев не любит, когда подчиненные долго раздумывают над его вопросами, и ответил автоматически:

- Я с вами, Михаил Васильевич.

Слова вылетели, и они были услышаны. А сердце Артемьева при этом вздрогнуло. И невольно офицер подумал, что своим ответом он только что отрекся от Лизоньки и маленького Ростика. Он предал семью ради Идеи. Но офицер напомнил себе, что давал присягу и клялся исполнять все приказы непосредственных начальников. Это напоминание моментально воздвигло между ним и родными некий невидимый и неосязаемый барьер, и неприятная мысль была тут же откинута прочь. После чего внешне невозмутимый штабс-капитан посмотрел на Алексеева. А генерал отметил, что офицер не колебался, удовлетворенно кивнул, и произнес:

- Можете идти, штабс-капитан. Пока будьте с Офицерским полком, а если понадобитесь, я вас вызову.

- Слушаюсь, господин генерал!

Офицер коротко кивнул, покинул Алексеева и спустя полчаса стал рядовым стрелком 1-й роты, 1-го батальона Офицерского полка Добровольческой армии. Он сделал выбор и уже не сомневался в правильности своего поступка. Артемьев получил приказ, и этого ему пока хватало. Впереди были грязные степные дороги, холод, голод и бои с красногвардейцами. И все, что ему оставалось, это надеяться на Бога и свою умницу жену, которая должна догадаться и не афишировать того, кто она есть.

Новочеркасск. Февраль. 1918 года.


После боя за Грушевскую, происходил разбор операции, и выяснилось, почему она пошла совсем не так, как планировалась изначально. И как ни странно, но виной тому оказались чернецовцы, которые после отступления из-под Каменской, два раза сталкивались с матросами Мокроусова и оба раза им неплохо наваляли. Первый раз на станции Зверево, когда захватили и расстреляли их разведку, в том числе и одну женщину. А второй раз на станции Каменоломня, когда налетели на нее ночным набегом и, несмотря на бронепоезд, имевшийся у матросов, смогли нанести им существенные потери и, потеряв всего двух человек, отойти. Как следствие, после всего этого, бойцы 1-го Черноморского революционного отряда заинтересовались, кто же такие партизаны Чернецова и объявили им свою, отдельную войну.

И вот, когда перед рассветом наши войска атаковали Грушевскую, и погнали стоявших на окраине матросов, мальчишки, как это часто бывает, из бравады, затянули "Журавля". Ну, а кто поет такие песни, мокроусовцы знали уже очень хорошо. И над темной бушлатной массой бегущих людей в тельниках и бескозырках, пронеслось: "Полундра, братва! Все назад!" Паника в рядах врага исчезла. Матросики развернулись, и завязался серьезный бой, который дал время подтянуться латышам. Врагов было больше, а потому, заняв только две крайних улицы, командующий западным участком полковник Биркин принял решение отступить.

Так закончилась боевая операция в Грушевской, которая не прошла, как намечено, но которая все равно оправдала себя, поскольку при бое была уничтожена почти вся вражеская артиллерия, а два орудия, неугомонные чернецовцы, с помощью офицеров сводной группы, притянули в город. Опять же конный отряд Власова одержал славную победу и захватил неплохие трофеи.

В общем, ночь прошла хорошо и вполне удачно. Отряды Сиверса потеряли большую часть тяжелых огневых средств, понесли серьезные потери, и наступление на город притормозили. Точно так же поступил и Петров, который не мог положиться на стойкость своих солдатиков. Про бригаду, как она теперь называлась у красных, Голубова, и говорить не стоит, та же самая ситуация, что и в два предыдущих дня. И от него к нам перебежало еще пять казаков. Поэтому единственный, кто попытался попробовать нашу оборону на зуб, был товарищ Саблин и его бронепоезд, который из-за поврежденного железнодорожного полотна не мог подойти к Персиановке вплотную, но имел возможность навесным огнем обстреливать окраины поселка...

Вечером, сидя в опустевшем штабе, я смазывал новенький трофейный "наган", который добыл с тела вражеского командира и вспоминал прошедший день. И в это время, в помещение вошел Чернецов, который ходил на допрос пленных красногвардейцев и вел разговор с перебежчиками из голубовцев.

Полковник скинул на один из столов свой полушубок, сел в кресло напротив меня, устало откинулся на спинку кресла и выдохнул:

- Мерзость.

- Что именно, командир? - задал я ему резонный вопрос.

- Вся это война и братоубийственная бойня.

- Ну, это-то и понятно. Что пленные говорят?

- Для нас ничего нового. Один только сопит и лозунгами сыпет. А другой, наоборот, все что знает, рассказывает. Однако знает он мало, а потому не интересен.

- А голубовцы?

- Хм! - полковник ухмыльнулся. - Эти кое-что все же поведали. Представляешь, по станицам агитаторы ходят и обещают, что при большевиках все казаки, которые их поддержали, будут привилегированной кастой. Им прирежут земельки, жизнь настанет красивая и дешевая, а ситец будет стоить всего пять алтын.

- Да-а-а, - теперь уже я улыбнулся, - знают большевики, что сказать.

- Это точно и недавно, как задаток, изменникам прислали больше тридцати тысяч комплектов обмундирования, много обуви, мануфактуры всякой и разной, да денег отсыпали щедро. Вроде как взятка, чтобы совесть не зудела.

- А про левый берег, что говорят?

- Много, чего говорят. Попов к калмыкам отошел и свои отряды усиливает. Добровольцы на Кубань ушли. А революционные полки, что возле Батайска стояли, разбежались кто куда. Не рады на левом берегу большевикам, да и некогда им там порядки свои устанавливать, ведь все силы на нас кинули. Опять же слухи о том, что они в Ростове творят, уже по всем округам разлетелись, - Чернецов замолчал, полуприкрыл глаза, и спросил: - Что думаешь, Костя, выиграют большевики эту войну?

С ответом я помедлил, думал, как и что сказать командиру, собрал "наган", отодвинул его на тряпице в сторону и только тогда заговорил:

- Если все останется, как есть, то да. Мы можем продержаться год, два, три, а потом нас все равно в гробы загонят или заставят заграницу бежать.

- И чем же они лучше нас?

- У них есть идея, ради которой они готовы пойти на все.

- И у нас она есть.

- Наша идея иного рода, уберечь родину и свой народ, и мы бережем то, что вокруг нас. А они нет, поскольку конечной целью всего их движения является установление большевистской власти на всей планете. Что такое Россия по сравнению со всем миром? Для нас все, а для них пыль и промежуточный этап, на котором они должны взять под контроль страну, накопить силы и начать экспансию вовне. Поэтому они никого жалеть не станут и для достижения своей цели приложат любые силы и пойдут на любые жертвы. Посмотри, кто против нас дерется. Ведь самих по себе большевиков, настоящих коммунаров и комиссаров, немного. Кого мы видим перед собой? Латышей, которых за золото купили, вольницу морскую, солдат, которые хотят домой, работяг оболваненных, да казаков Голубова, с их будущими привилегиями и счастливым житьем. И так, повсеместно. Они каждому дают и обещают то, чего он более всего желает. Крестьяне мечтают о земле? Берите, все ваше. Рабочие недовольны трудовым законодательством? Давайте, сочиняйте, а мы подпишем и узаконим. Националисты хотят от империи отделиться? Пожалуйста, вот вам право на самоопределение. Уголовники мечтают о воле? Гуляй, братва, грабь - награбленное, меси белую кость и всех к ногтю. Германии нужен мир на востоке? Мы согласны. Евреи желают отмены черты оседлости и власти? Давайте к нам, господа угнетенный прежним режимом народ, а то, видите ли, нам надо новый госаппарат создавать, а чиновники работать не хотят...

Я мог бы еще долго продолжать и расписывать все преимущества большевистской системы, благо, кое-какие мысли по этой теме имелись. Но Чернецов приподнял руку и остановил меня:

- О чем ты говоришь, я понял, и твоя точка зрения мне ясна. Однако от таких слов руки опускаются, и кажется, что шансов на победу у нас нет. Неужели народ не поднимется на борьбу и не поймет, что ему уготовано?

- А кто его поднимет, командир? Ты вспомни 12-е число, когда мы в Новочеркасск, прибыли. Ведь не окажись ты в этот момент в столице, то все, конец городу, и Войсковой Круг сдал бы его красным казакам, а те бы за собой чекистов привели. Как итог, второй Ростов с его репрессиями, попавшая к большевикам золотая казна, да склады с вооружением и припасами.

- Ну, ты прям, из меня героя делаешь.

- Если так и есть, то чего скрывать? Тут излишняя скромность ни к чему. С утра в городе не меньше сорока генералов было, десяток штабов и под сотню представителей Войскового Круга вместе с атаманом. И что? Да ничего. Ни один не решился объявить, что он готов удержать город, и только ты за это взялся. Так что полковник Василий Чернецов уже не сам по себе, а символ борьбы с большевизмом и лидер казачьих сил.

Снова молчание и следующий вопрос:

- Что мы можем противопоставить большевикам и как нам победить?

- Командир, ты и сам все прекрасно понимаешь.

- И все же, твое мнение мне интересно, ведь не абы кто, а именно ты меня из-под Каменской вытянул, да и рассуждения у тебя здравые.

- Раз спрашиваешь, то отвечу. Чтобы красных одолеть, надо быть такими же, как и они.

- Объяснись, - взгляд Чернецова направлен прямо в мою переносицу.

- Необходимо быть более жестким в жизни и более гибким в политике, брать власть в свои руки и не отдавать чиновникам, которые при Каледине были. Всем и все обещать, но исполнять только то, что возможно. Плевать на чьи-то там законы, приличия и амбиции. Есть цели - разбить большевиков, освободить Дон, очистить наши исконные территории, взять Москву и установить в ней хоть какую-то лояльную по отношению к казачеству власть. А значит, надо добиваться их претворения в жизнь всеми доступными силами и средствами. Пока, даже, несмотря на все запасы Российской империи и огромное количество интернационалистов, большевики еще не очень сильны, и мы можем, нанести по нашим противникам такой удар, от которого они не оправятся и с ними смогут справиться добровольцы. И нам надо не отсиживаться в обороне, а наступать. Не держаться за населенные пункты, а делать то, что предки делали, обходя укрепленные места и точки сопротивления, проникать в центр и уничтожать врага в его логове. Казаки устали от войны, и только молодежь рвется в бой, а потому, я мыслю так, что в течение лета-осени этого года мы должны напрячься, провести одно победоносное наступление и победить. Если не выйдет, то придется собирать мешок с добром и золотишком, да поближе к морю перебираться, чтобы на последний баркас заграницу успеть.

- Мысли твои, Костя, как и у Краснова. Дойти до Москвы, установить законную власть и, до времени оставаясь независимыми, ждать, пока появится новый царь-батюшка или какая-то серьезная сила, которая сможет удержать власть в своих руках.

- Хитро. Царя вряд ли народ теперь признает, все же на дворе не начало семнадцатого года, а временная независимость и широкая автономия, считай, что настоящая в будущем. Идти вместе с Россией, но гнуть свою политическую линию. Вполне так, осуществимо, и Петр Николаевич человек умный, тут не дать и не взять.

- Ты с ним уже общался?

- Нет. У него своя епархия, а у меня своя. Да и кто таков подъесаул Черноморец, чтобы с генерал-лейтенантом общаться? Вроде как не по чину.

- Это не беда и чины дело наживное, тем более что с завтрашнего дня ты есаул.

- Отлично, но я ведь по Кубанскому войску прохожу. Как же так?

- Все пустое, сам ведь говоришь, что надо меньше внимания обращать на неугодные законы и старые условности. А сейчас, когда война у нас Гражданская, можешь себя хоть генералом назначить. Если есть за тобой сила, то тебя признают в любом случае.

- Только вот силы за мной пока нет.

- Тоже дело поправимое. Завтра по городу облава начнется, будем уклонистов и дезертиров выискивать, вот с них-то себе отряд и наберешь. Вижу, что не по тебе штабная работа, все время на волю просишься, а раз так, то воюй.

- Вот цэ дило, будет мне теперь настоящая работа. Насколько я понимаю, народ, который завтра отловим, будет кидаться на самые опасные участки обороны?

- Да. Хватит, не в бирюльки играем. В Ростове вон, сколько офицеров было, могли бы и отстоять город, а теперь, они на свалках, с пулей в голове валяются, или большевикам служат. Не захотели добровольно за Отечество повоевать, пусть теперь под пулеметами в атаку идут.

- А что церковь?

- Благословила и завтра, вместе с милицией и партизанами, которые будут облаву проводить, для успокоения народа и во избежание лишней стрельбы, священники пойдут.

- Ясно. Вот только почему меня командиром отряда назначают, ведь и помимо моей кандидатуры в городе офицеров много?

- Причин для этого несколько. Во-первых, ты не местный житель, а у уклонистов в Новочеркасске родня. Во-вторых, за эти дни есаул Черноморец личностью в Новочеркасске стал известной, спаситель Чернецова, партизан и лихой рубака, уже показавший себя в бою. Третья причина, самая главная, я тебе, верю как самому себе, и знаю, что ты не отступишь и не сдашься, а что приказали, все исполнишь...

Вот так я узнал о своем новом назначении. А утром 16-го числа все перекрестки города находились под контролем конницы Власова, а чернецовцы и милиция генерала Смирнова, как и было запланировано, в сопровождении священнослужителей, десятью отрядами, начали обходить дом за домом и выявлять отсиживающихся по подвалам годных к войне мужчин. Про кого-то соседи сообщили, кто-то сам засветился, а про иных не знали, но догадывались. Обошлось почти без стрельбы, и только в одном месте, недобитый коммунар, живущий у своей любовницы, попытался оказать сопротивление, но его быстро застрелили, и это был единственный серьезный эксцесс.

Все время, пока шла облава, я находился в здании Областного Правительства и принимал своих будущих солдат, которых постоянно приводили под конвоем милиционеры. Восемь часов подряд проходила эта спланированная по военному операция. И к четырем часам пополудни в моем отряде, который получил название "Новочеркасской боевой исправительной дружины", насчитывалось без малого семь сотен уклонистов. Кроме них было двадцать командиров из партизан, десять медсестер, отдельный пулеметный взвод и набранная из стариков конная охранная полусотня. Войско такое, что большевики могли бы нас и на смех поднять. Однако я не унывал, ведь можно на все происходящее и с другой стороны посмотреть, что у меня в подчинении не слабаки какие-то и трусы, а элита прежнего донского общества. Одних только бывших калединских министров было трое, а еще их помощники, семь человек, да юристы всякие, да представители каких-то непонятных торговых фирм, чиновники и коммерсанты, и такого народа около половины. Все остальные бойцы профессиональные дезертиры, то есть граждане, умеющие неплохо бегать и прятаться, а главное, способных на поступок. Ну, чем не гвардия, особенно с пулеметами в тылу?

В семнадцать ноль-ноль я доложил Совету Обороны, что дружина к бою готова, винтовки получены, патроны розданы, и люди, пусть не рвутся в бой, но воевать будут. Принимавший доклад Поляков удовлетворенно покивал головой, внес мой отряд в список находящихся в резерве подразделений, поздравил с присвоением звания - есаул, и определил находиться нам в городских казармах.

Так прошел еще один день, а за ним другой, и третий. На окраинах города шли ожесточенные бои, а мой отряд, в котором полным ходом шло обучение будущих бойцов, был не востребован. Со дня на день на реке должен был прекратиться ледоход, появится связь с левобережьем и к нам подойдут подкрепления. Поэтому я начинал думать, что находящаяся под моим началом исправительная дружина в ближайшее время в боевые действия не вступит, и участие уклонистов понадобится только во время нашего контрнаступления, которое уже планируется в штабах. Однако настало утро 19-го февраля, и меня вызвали на северный боевой участок.

На НП Слюсарева, которое располагалось в одном из крепких домов на окраине Персиановки, помимо меня находились Чернецов и сам командир 1-го Донского полка. Они разглядывали вражеские позиции в поле, и я присоединился к ним. Первое, что бросается в глаза, это облепленный людьми, находящийся всего в полукилометре от поселка вражеский бронепоезд "Смерть капиталу", ведущий огонь по нашим окопам. Почему молчит наша артиллерия, и как так получилось, что враг смог без помех восстановить подорванное железнодорожное полотно и подойти почти вплотную, не ясно, но думаю, что командир все объяснит. Поворачиваюсь к Чернецову и спрашиваю:

- Что не так, господин полковник?

- Люди вокруг бронепоезда.

- Ну, вражеская пехота, это понятно, правда, бестолковая какая-то и разноцветная.

- Там вперемешку с латышами, заложники из Ростова, дети и жены офицеров. Начнем стрелять, неизбежно и их заденем, а этого нам никто не простит, да и мы сами себе подобного не простим.

- Что требуется от меня и моей дружины?

- На ночь красные оставляют напротив наших позиций батальон пехоты, а бронепоезд под прикрытием заложников отходит на Верхнегрушевский. На полустанке у красных база и там они до утра отдыхают. Пленники в чистом поле, а большевики в эшелонах. Твоя задача этой ночью произвести нападение на Верхнегрушевский, взорвать бронепоезд и уничтожить железнодорожные пути.

- А заложники?

- Как доносят перебежчики из казаков, они от станции метрах в трехстах, в летних загонах на овчарне, и ими займется конница Власова. Удастся твой налет или нет, а людей мы вытащим все равно.

- Помимо Власова еще кто-то будет?

- Команда саперов с подрывными зарядами и две сотни офицеров. Задача твоей дружины пойти вперед и пробить подрывникам путь к бронепоезду.

- С моим личным составом это дело трудное, да и на полустанке может быть засада.

- Потому и посылаем, кого не сильно жалко, а насчет трудностей, так они у всех.

Таким было первое боевое задание "Новочеркасской боевой исправительной дружины". День бойцы отдыхали, а к вечеру выдвинулись к Персиановке. Я вышел перед строем и произнес, как мне показалось, зажигательную речь, смысл которой сводился к тому, что кто отступит, тому не жить, не пулеметы достанут, так красные расстреляют. Закончил же я свое выступление словами о том, что девиз: "Победа или смерть!", для исправленцев не пустой звук, а самое что ни есть, настоящее руководство к действию. Народ на мои слова угрюмо загудел, а один из бойцов даже заплакал, кажется, это был бывший банкир Феодосий Копушин.

Как только стемнело, в сопровождении охранной полусотни стариков и дальних дозоров конницы Власова, дружина обогнула Персиановку по правому флангу, и вышла в зимнюю степь. Бойцы шли не очень хорошо, было много непривычных к дальним прогулкам людей, но к полуночи мы все же вышли к Новогрушевскому полустанку.

Рубеж, на котором мы концентрировались для атаки, находился в полутора километрах от расположения противника. Мой отряд дошел почти без потерь, всего семерых бойцов недосчитались, люди были более-менее к бою готовы, и к нам подскакал Власов.

- Костя, - окликнул он меня в темноте. - Черноморец, ты где?

- Чего? - я подошел к нему.

- Мы вражеские секреты сняли, так что путь тебе открыт. На полустанке пять эшелонов, три с нашей стороны и два с противоположной. Бронепоезд между ними. Мои волчата из разведки подошли почти вплотную, и донесли, что там гулянка идет, баян играет, песни пьяные и самогон рекой.

- С чего бы это?

- Пленные большевики говорят, что товарищ Сиверс сделал товарищу Саблину и его героическим революционным борцам за свободу подарок, прислал сотню свежих баб из ростовских заложников. По-хорошему, мои казаки и сами управятся, и заложников освободят и саперов к бронепоезду доведут. Может быть, отведешь своих, а мне офицеров и пулеметы оставишь?

- Нет. Раз так сложилось, что момент для атаки хороший, то этим надо воспользоваться и своих бойцов обстрелять.

- Как знаешь, Черноморец, атака через пятнадцать минут.

- Отлично, начинаю выдвигаться.

Сам бой описывать не буду, вполне нормальное ночное боестолкновение, во время которого кругом царит неразбериха, идет суматошная стрельба и кто свой, а кто чужой, разобраться бывает очень проблематично. Скажу только, что мои бойцы второго сорта, с поставленной задачей справились, может быть от страха, но все, что изначально намечалось сделать, они сделали очень хорошо. После чего, подорвав вражеский бронепоезд и повредив железнодорожные пути, дружина отошла в поле, взяла под охрану триста пятьдесят освобожденных заложников и к утру была в Персиановке.

Здесь, когда уже рассвело, я смог подробно разглядеть людей, которые находились в плену у красных, и зрелище было не из приятных, поскольку не было среди них такого, у кого не имелось бы на теле ран. Все это скопище гражданских и еще несколько дней назад, не принимавших никакого участия в Гражданской войне людей, сидело подле развалин какого-то дома и практически не шевелилось. Они ничего не хотели, не плакали, не голосили и не требовали к себе какого-то внимания. Просто сидели и тупо ждали команду, которая указала бы им, что они должны делать дальше.

Как можно из разумного существа сделать растение я знал, все же на Кавказе воевал, и сам многие пыточные приемы горцев, курдов и турков мог бы использовать без угрызений совести. Но все это касалось воинов, людей, профессия которых война, а здесь были совершенно обычные люди. Вот сидит пожилой и абсолютно седой дедушка, может быть, что и профессор. Рядом с ним, в оборванной в хлам одежде молодой парень, скорее всего, студент или кадет. А за ними, спрятавшись за спинами, старушка в платке и душегрейке. Прохожу мимо и, неожиданно для меня, эта пожилая женщина, испуганно выглядывающая из-за плеча "студента", подает голос:

- Подъесаул Черноморец.

Резко обернувшись, я пристально всматриваюсь в лицо старушки. Голос мне знаком, а вот внешность совершенно неизвестна. Проходит несколько секунд, и я все же узнаю эту женщину, которая оказывается Лизаветой Алексеевной Артемьевой. Как же она изменилась и куда подевалась та ослепительная и строгая красавица, с которой меньше двух месяцев назад я пил чай. Черт! Будь проклята эта война, из-за которой страдают мирные люди, и будь прокляты большевики, принесшие в наши края не просто смерть, а издевательства и мучения, превращающие молодых женщин в старух!

- Лизавета Алексеевна, что с вами произошло? Где ваш ребенок? - присев на корточки перед Артемьевой, спросил я.

Ответа мне нет, и только полный горести взгляд, неизбывная тоска, навечно поселившаяся в них, и слезы, которые сами собой катятся по щекам Артемьевой, говорят мне о том, что с ней произошло. Ну и что тут сделаешь, да и надо ли что-то делать помимо того, что уже происходит? Все что я могу - это отправить жену офицера в дом купца Зуева и написать записку Анне Ерофеевне, с просьбой помочь несколько повредившейся в уме женщине. Бог даст, она придет в себя и сможет как-то жить дальше, а мне остается только продолжать войну и стремиться, чтобы подобных трагедий происходило как можно меньше.

Дон. Февраль 1918 года.


Новый рабочий день начинался для Василия Котова с того, что его разбудил старший товарищ из структуры ВЧК Абрам Хейфец, который огорошил моряка совершенно неожиданным вопросом:

- Котов, ты русский?

- Абрам, а к чему это спрашиваешь? - садясь на кушетку и протирая заспанные глаза, поинтересовался Василий.

- Надо, - Хейфец присел рядом.

- Ну, русский, - ответил Котов.

- Это очень хорошо. Значит, в командировку поедешь.

- Куда? В Таганрог?

- Нет. В Таганроге чекистов хватает, и после того как там генерала Ренненкампфа исполнили, в городе все тихо. Поведешь бронепоезд на станцию Куберле, окажешь поддержку местным отрядам Красной Гвардии и присмотришься к командирам соединений.

- А где эта самая станция и, причем здесь моя национальность?

Абрам Хейфец, курчавый и полноватый брюнет сорока пяти лет, оставивший немало своего здоровья на царских каторгах и тюремных пересылках, снял с носа пенсне, стал протирать его стекла белоснежным платочком и пояснил:

- Станция эта в Сальских степях, по которым сейчас атаман Попов бегает. Ну, а национальность нужна для того, чтобы казаки и иногородние, которые за красными командирами пошли, тебя за своего приняли. А то белые гады еврейский вопрос при каждом удобном случае вспоминают, и у несознательного темного народа, особенно у рядовых казаков, что ни большевик, так обязательно жид пархатый. Кто-то подобное воспринимает с пониманием, но у большинства местных жителей, которые могли бы выступить на нашей стороне, это вызывает негатив, а он нам сейчас не нужен, обстановка и без того сложная.

Котов встряхнулся и проснулся окончательно. После чего он встал, накинул на плечи испачканный известкой бушлат, и подумал, что Хейфец прав. Белогвардейцы, недобитые черносотенцы и монархисты, действительно, много кричат о жидо-массонском заговоре, и если бы Василий не был большевиком, и не прошел подготовку в Питере, кто знает, может быть, и он в него поверил. Русских в ВЧК, в самом деле, было очень немного, наперечет, а вот представителей самого угнетаемого проклятым царским режимом народа, евреев то есть, и интернационалистов, латышей и мадьяр, хватало. Поэтому на фоне своих товарищей, как правило, чернявых и носатых, его светловолосая шевелюра выделалась сразу же. И хотя ехать в дикие Сальские степи, где, наверняка, не будет сочных и податливых офицерских баб и хорошего алкоголя, Котову не хотелось, если есть резон отправляться именно ему, то спорить он не станет, да и бессмысленно это, ибо приказы вышестоящего руководства не обсуждаются, а выполняются. Так что пора собираться в дорогу. Но перед этим следовало задать старшему товарищу пару дополнительных вопросов, и Василий спросил Хейфеца:

- Когда отправляться?

- Через два часа. Документы и направление сейчас готовят. Бронепоезд "Смерть Каледину!" на станции, и дело остается только за тобой и десантом.

- Кто десантники и сколько их?

- В десанте тридцать братишек из отряда Мокроусова. Командиром будешь ты.

- Кому дела сдать?

- Моисею Гольденцвайгу. Он парень хваткий, так что справится. Тем более ему сейчас полегче будет. Принято решение прекратить террор в Ростове и сконцентрироваться исключительно на заложниках и экспроприациях.

- А чего так?

- Сил не хватает, и все подчиненные ВЧК отряды перебрасываются под Новочеркасск или на левый берег Дона. Почему это делается, объяснять не надо?

- Нет. Все понятно. Белые активизируются, и если они перережут железнодорожное полотно Ростов-Екатеринодар, мы потеряем связь с войсками Автономова. Ну, а с Новочеркасском все еще проще. Если мы это змеиное гнездо дотла не спалим, рано или поздно белоказаки вырвутся за пределы нашего кольца и тогда нам придется туго.

- Верно. Еще вопросы есть?

- Да. С какой целью я должен присматриваться к командирам красных отрядов?

- Голубов возложенных на него надежд не оправдал, и теперь нам требуются новые лидеры в казачьей среде. На севере это Миронов, а вот в восточных и южных округах такого человека пока нет. Поэтому ты должен пообщаться с ними, посмотреть, как они ведут себя в бою, и обозначить того, кого мы поддержим. Кандидатур немного, Шевкопляс, Никифоров, Думенко и Буденный.

- Кто-то особо выделяется?

- Пока нет. Разве только Буденный, который с Фрунзе знаком, но информации на него немного, так что относись ко всем одинаково.

- Понятно. Вопросов больше нет...

Спустя два часа Котов принял под свое командование взвод черноморцев, ранее помогавших чекистам в проведении облав по городу Ростову, и на бронепоезде "Смерть Каледину!" отправился в Сальский округ Войска Донского. Ну, а пока Василий ехал, он отсыпался и много читал. В первую очередь, конечно же, пропагандистскую и общеобразовательную литературу, присланную из Петрограда, а во вторую предложения грамотных товарищей из отряда Саблина об отношении большевиков к казакам. И если с трудами Маркса дело шло туго, слишком много в них было заумных слов, то с инструкциями по борьбе с казачеством он разобрался быстро, так как они касались его самым непосредственным образом. И хотя пока это были всего лишь только прожекты и планы, Котов знал, что в Петрограде и Москве они уже нашли поддержку и самый живой отклик. А значит, в самом скором времени данные предложения, наверняка, станут официальным руководством к действию для всех отрядов, воинских формирований и карательных структур Красной Армии.

Начиналась бумага словами Юрия Саблина: "Казачество должно быть уничтожено со всей его сословностью и привилегиями, иначе же, установление прочной Советской власти на Дону и Кубани невозможно". После чего шли рекомендации чекистов и старых большевиков, оформленные по пунктам:

1. Необходимо вести самую беспощадную борьбу с верхами казачества путем поголовного его истребления. Компромиссы или половинчатость действий при этом не допустимы.

2. Необходимо вести беспощадный массовый террор не только против богатеев и атаманов, но и против рядовых казаков, которые принимали или имели хотя бы косвенное отношение к борьбе против Советской власти.

3. Необходимо конфисковать все, что только возможно, дабы казачество никогда вновь не стало силой. В первую очередь это продовольственные запасы, посевное зерно, скот, лошади, оружие и сельхозинвентарь.

4. Необходимо провести полное разоружение казаков и расстреливать каждого у кого будет найдено укрытое оружие.

5. Необходимо вести среди казачества агитационную работу и расчленять его как силу. При этом основной упор рекомендуется делать на иногородних и инородцев.

6. Необходимо переселить на Дон и Кубань как можно больше крестьянской бедноты.

7. Необходимо уравнять иногородних и казаков.

8. Необходимо создать отряды быстрого реагирования и летучие сотни, которые бы могли вести против восставших казаков борьбу, претворять в жизнь решения станичных ревкомов и оказывать им всемерное содействие и поддержку.

Необходимо... Необходимо... Необходимо... Пунктов было много, и они касались всех сторон жизни каждого человека в тех краях, которые считались казачьими. Но в итоге все сводилось к одному, к уничтожению целого сословного класса бывшей Российской империи. Смущало ли это Котова? Нет, ничуть. Он знал, что это необходимо ради великой Цели, отвернуться от которой он уже не мог. И не потому, что не хотел бы этого. Надо признать, что иногда такие мысли мелькали в его голове. Причина была иной - пролитая им кровь, которая не даст ему этого сделать. Ну, а раз дороги назад нет, то все происходящее необходимо воспринимать спокойно и ровно, и свое дело делать хорошо, с крестьянской основательностью и спокойствием, так, как Котова учили дед и отец.

Правда, ни один из родственников и учителей Василия никогда не думал, что их сын и внук станет карателем нового режима, но, наверное, это и к лучшему. Они простые люди с приземленными мечтами и мыслями, и им не понять, как ради Идеи можно уничтожать тысячи живых людей. Хм! А ведь все достаточно просто, так как конечная цель коммунистического движения - построение справедливого общества с равными правами и возможностями для всех людей, во всем мире. Что может сравниться с этим? Наверное, ничто, ибо нет ничего более высокого, чистого и светлого, чем достижение этой Цели. Но как это объяснить несознательным темным гражданам? Как, если они не желают этого, а цепляются за свои клочки земли и кричат: "Не замай! Мое!"? Как донести до них, что все будет, но потом, когда последний буржуй-мироед и царский лизоблюд упадет на землю и в его толстом брюхе будет торчать штык бойца Красной Гвардии? Нет. Простым людям из российской глубинки, а уж тем более имевшим от прежнего режима привилегии казакам, этого не понять. Вот и получается, что Василию Котову, Моисею Гольденцвайгу, Алексею Мокроусову, Абраму Хейфецу и многим другим идейным бойцам революции и защитникам всего мирового пролетариата надо встать за все человечество и выполнить грязную работу по очистке общества от мусора.

"Да, я не каратель, а мусорщик, - тяжко вздыхая, решил для себя Котов. - Я делаю то, что должен, и пойду до конца. А иначе все было напрасно. Смерть братишек, застреленных беляками, и гибель Натальи. Так неужели все было просто так? Нет! Конечно же, нет! Поэтому придется идти до конца, хитрить, изворачиваться, убивать людей и сжигать осиные гнезда противников нашей Идеи, а главное, не сомневаться. И пусть многие далеко не глупые люди, говорят, что на крови светлого будущего не построить и надо договариваться с буржуями, деревенскими кулаками, казаками, офицерами, царскими чиновниками и другими сословиями и классами, это демагогия. Или они с нами, пусть даже как временные попутчики или социально близкие элементы, которые бьются во имя великих идеалов, либо всех к ногтю. Только так можно победить. А на крови будет светлое будущее или нет, это не важно. Победитель напишет новую историю, а если власть большевиков распространится на весь мир, то возражать будет некому"...

Железные колеса стучали по рельсам. Штабной броневагон мерно раскачивался и вздрагивал. И братишки черноморцы вокруг Василия отдыхали. Кто-то играл в карты, другие выпивали или чифирили, а иные спали. Все как обычно. Бойцы революции едут уничтожать контру.

Котов подошел к маленькому окошку, закурил и посмотрел на серые степные просторы. Мимо пронеслась станция и небольшая безымянная станица за ней, и люди, которых чекист мельком увидел в этом месте, жили своей обычной жизнью. Наверняка, они готовились к весенним полевым работам, любили своих близких, растили детишек, трудились и надеялись, что вскоре война окончится и все наладится. И от вида этих мирных пейзажей, по душе Котова пробежала ностальгическая волна. После чего в голове матроса промелькнули воспоминания о счастливом босоногом детстве в родной деревеньке, и на миг ему захотелось бросить все, и вернуться домой. Но затем перед глазами снова возник образ улыбающейся Натальи, и Василий вернулся в реальность, выкинул измятую недокуренную папироску, вновь сел за столик и занялся изучением рекомендательных бумаг товарищей из штаба Саблина.

Новочеркасск. Март 1918 года.


Столица Войска Донского все же устояла. Город выдержал двухнедельную вражескую осаду и для большевиков пробил час расплаты. В ночь с 27-го на 28-е февраля, не принимавшие участия в кровопролитных боях на западе и севере Новочеркасска войска генерала Мамантова перешли в наступление на Заплавскую и Бессергеневскую. Сила у Константина Константиновича была немалая, 3-й Донской ударный полк, Кривянская боевая дружина, несколько отдельных партизанских отрядов, казаки Власова, а так же "Новочеркасская боевая исправительная дружина", которая помимо дела под Новогрушеским полустанком, уже успела неплохо показать себя в боях с латышами Сиверса. Одновременно с Мамантовым, с левого берега в тыл к голубовцам ударили переправившиеся на правобережье боевые отряды хорунжего Федора Назарова и войскового старшины Фетисова. Так что шансов у изменников не было.

Как и ожидалось, голубовцы нашего натиска не выдержали. Казаки и так были сильно угнетены тем, что город, который они с малолетства считали для себя родным, держится ими в блокаде, а тут еще и красные отличились, прислали к ним надзирателей, полсотни австрийцев и полторы сотни добровольцев из Ярославля. Ну, а поскольку обо всем, что происходило у Голубова, мы знали, благо, перебежчики шли к нам каждую ночь, в успехе сомнений не было, и наши войска били в самые слабые точки вражеской обороны.

Боя как такового не было, сопротивление оказали только ярославцы, а австрийцы закрепились на одной из окраинных улиц и выслали парламентера, который оговорил условия их сдачи в плен. Так что к утру Бессергеневская была за нами, ярославских коммунаров задавили артиллерией и пулеметами, а казаки или сдавались, или, не принимая боя, бежали в родные станицы. Однако далеко убежать им не дали, в степи они перехватывались конницей Назарова и, сдав оружие, под конвоем возвращались обратно в Бессергеневскую.

Мамантов продолжил свое наступление и двинулся на Мелиховскую. Власов вернулся в Новочеркасск, а мне приказали держать занятую станицу и производить поиск затаившихся по хатам большевиков. С этим заданием мои орлы справились за полчаса. Местные жители, уже встававшие на запись в Донскую армию, нам с этим вопросом помогли, так что основной нашей работой была охрана военнопленных.

Наступил полдень. Я находился в штабе Голубова, и в этот момент с радостным вскриком в него влетел Мишка, которого я вместе с Демушкиным забрал к себе в дружину. Теперь один всегда при штабе, вроде посыльного, а второй командует конной сотней.

- Жида поймали! - выдохнул брат и присел к стене.

- Какого такого жида?

- Обычного, командира ярославцев. Говорят, очень важная птица.

Так произошла моя первая встреча с самым настоящим большевиком, членом ВЦИК Семеном Михайловичем Нахимсоном. И спустя час, выгнав Мишку и оставив при себе только писаря, я вел первичный допрос пленного. Ну и что можно было о нем сказать? Самый обычный человек, мой ровесник, на голове фуражка, на носу очки и под ними фингалы, а одет в черную кожанку. Надо заметить, весьма умный и начитанный человек, все же из семьи богатых купцов, Бернский университет окончил, а в войну даже успел прапорщиком в одном из запасных полков послужить. Последние занимаемые должности председатель исполкома Совета солдатских депутатов и комиссар 12-й армии. Птица, в самом деле, чрезвычайно важная. Здесь на Дону он оказался случайно, отправлял из Ярославля на борьбу с белоказачеством очередной отряд. Однако по ряду причин, был вынужден сопроводить его до места. Ну, а сегодня он должен был получить себе замену и отправиться обратно в Ярославль. Но не сложилось и теперь он беседует со мной.

Знает Нахимсон много, собеседник хороший, ничего не скрывает и готов сотрудничать. От него узнаю все самые последние известия о том, что вокруг нас происходит. Информацию крепко запоминаю, а писарь тут же все записывает. Основная новость, конечно же, это то, что Добровольческая армия, которая словно шайка разбойников, без всякого толка и цели бродит по степи, направилась на Кубань. Другая тоже, не менее важна. Вчера, в бою под станицей Великокняжеской, объединенными отрядами Шевкопляса, Никифорова, Думенко и Буденного, было наголову разбито Степное войско походного атамана Попова, который, усилившись калмыцкими сотнями, все же решил прорваться к Новочеркасску. Сам генерал Попов был убит, а войсковая казна, бывшая при нем, попала в руки врага. Другие новости все общего характера и напрямую нас не касаются, про наступление германских войск вглубь Украины и России, про предстоящий переезд советского правительства из Питера в Москву, да про декрет "Социалистическое отечество в опасности". Рассказал Нахимсон много чего, а значит, достоин, чтобы с ним пообщались более высокопоставленные начальники и специалисты, которые разузнают у него все о численности красных войск, работе ЧК, да и мало ли еще о чем.

В общем, все бы ничего, так и отправил бы я большевика в Новочеркасск. Однако из освобожденной Мелиховской вернулся Мамантов, а его отношение к "богоизбранному" народу, известно всем и каждому. Как итог, у меня с Константином Константиновичем вышел конфликт. Он хотел повесить пленного, так сказать "для почину и чтобы не последний", а мне казалось правильным отправить его в штаб. Слово за слово, и дошло бы до серьезной ссоры. Но появился Чернецов, который все уладил миром, и вполне спокойно объяснил, что ценного пленника надо еще раз допросить, а затем выйти на красных и попробовать получить за него не менее сотни заложников из Ростовских тюрем. Довод сработал, Мамантов с решением Чернецова согласился и покинул нас.

Мы с командиром остались вдвоем. Полковник, который уже в ближайшее время должен был стать генерал-майором, прошелся по штабу бывшего войскового старшины, большой и просторной комнате в хорошем кирпичном доме, посмотрел на карту Черкасского округа, лежащую на столе, и спросил:

- Ты в курсе, что Голубов погиб?

- Нет, знаю только, что он бежал, и драпал изменник в одиночестве.

- Да, так оно и было, и его в степи казаки Назарова зарубили. Не захотел красный комбриг сдаться, и умер как мужчина, с оружием в руках. Даже как-то, жаль его, хотя сволочью он был редкой.

- А с его казаками, что делать будем? К стенке или на искупление кровью?

- Искупление. Все же не десять человек в плен взяли, а почти полтысячи, да и не чужие люди, а свои, казаки. Войсковой атаман уже предложил отдать их под твое начало и отправить подальше отсюда.

- Это куда же?

- По следам Добровольческой армии, на Кубань. Там некто Автономов и Сорокин в районе Тихорецкой Юго-Восточную армию организовали, и мимо них Корнилов не пройдет. Значит, надо ему помочь, а лишних сил нет. Поэтому пошлем голубовцев и тех кубанцев с терцами, которые у нас обретаются. Бежать казакам некуда, в течение недели мы войдем в их станицы, так что драться они будут хорошо. Опять же с кубанским правительством необходимо о сотрудничестве договориться.

- А моя дружина?

- В новый полк заберешь конную сотню Демушкина, а остальные пойдут на усиление донских полков.

- Когда выступать?

- Неделя, может быть, что и дольше. Отобьем красных с севера и запада, проведем Большой Войсковой Круг, и только после этого отправишься в путь-дорогу. Пока нет конкретных решений донского казачества и не объявлена независимость от большевиков, нам кубанскому правительству предложить нечего. Нужны оформленные на бумаге ясные и точные планы, а иначе мы получим очередную пустую переписку и ничего не стоящий треп.

- Воевать, понятно. А вот переговоры вести, это не ко мне.

- Твоя задача будет именно военной, а всеми дипломатическими переговорами займется другой человек.

- Кто?

- Митрофан Богаевский, краса и гордость нашей интеллигенции. Вчера с левобережья к нам перебрался.

- Вот так-так, когда воевать, его нет. А как победой запахло, так и объявился?

- Не суди его строго. Он человек сугубо гражданский, да и смерть Каледина на него сильно повлияла.

- А то, что его брат с добровольцами ушел и полностью их политику поддерживает, это как?

- Нормально. Братья очень разные, и Митрофан Петрович поддержит нас во всем, - Чернецов пристально посмотрел на меня, и спросил: - Так что, Костя, берешь под свое начало полк из красных казаков?

- Конечно.

- Тогда пойдем твоих будущих бойцов смотреть. Я приказал их на станичном майдане построить. Сейчас объясню им, что и как, а там уже пусть сами решают, с казаками они или с Нахимсонами. Кто согласится, тот твой, а кто против, тех пока в тюрьму, а дальше видно будет.

Вдвоем мы покинули штаб, и вышли на майдан, где под прицелом пулеметов и под охраной моих "исправленцев", стояла толпа казаков, вчерашних врагов, и завтрашних воинов Донской армии. Они были угрюмы, расхристаны, многие побиты, и все, что им оставалось, это ждать решения своей участи. Понимаю их, небось, стоят сейчас и думу думают, расстреляют их или все же помилуют.

Чернецов махнул рукой четверке дружинников, а затем указал им на линейку, стоящую у здания местного правления, и когда они выкатили ее перед толпой пленных, взобрался наверх. Несколько секунд он молчал и разглядывал голубовцев, а казаки, узнав его, заволновались и резко забеспокоились.

- Что, казаки, - выкрикнул полковник, - узнали меня!?

- Узнали, - в ответ протяжные, тоскливые и нестройные выкрики одиночек.

- Я спрашиваю, вы узнали меня!? - еще больше повысил голос Чернецов.

- Да! - в этот раз ответ был сильным и дружным.

- Раз узнали, то знаете, на что я способен, и слушайте внимательно, что я вам сейчас скажу. Вы готовы выслушать меня и решить свою судьбу!?

- Готовы!

- Говори, полковник!

- Не тяни!

Полковник поднял вверх правую руку, гомон затих, над майданом воцарилась почти абсолютная тишина, и он, уже без крика, своим обычным голосом, начал:

- Тяжелое нынче время, казаки. Брат пошел на брата, товарищ на товарища, отец на сына, а внук на деда. А все это потому, что есть такие люди, как изменник Голубов, сначала задуривший вам мозги, затем продавший вас всем гуртом большевикам, а сегодня утром, бросивший казаков на произвол судьбы и бежавший. Однако не ушла эта гадина от справедливого возмездия, и отлились ему слезы казацких матерей, схоронивших своих деток, павших от братской руки. Нет больше предателя Голубова на этой земле, убит и брошен в степи, словно пес безродный.

- Уу-у-гу-у! - обсуждая услышанное, загудела толпа.

Вновь поднимается рука донского героя, снова приходит тишина, и полковник, давший казакам возможность осознать, что напрямую их никто не обвиняет, а крайним делают Голубова, продолжил:

- Предатель обещал вам свободу и волю под властью лживых комиссаров. Он ввел вас в соблазн легкой наживы за счет тех, кто имеет, хоть сколько-то больше добра, чем вы. Он натравливал вас на братьев своих, расстреливал несогласных и во всем шел на поводу у инородцев, пришедших на нашу землю с оружием в руках. Потоки крови пролились из-за его предательства на многострадальную землю Тихого Дона и на его совести гибель тысяч невинных в Ростове и Таганроге, а все это от равнодушия, темноты сознания и неверия в нашего спасителя Иисуса Христа. Однако открылся обман, пришло предателю возмездие, и наступил час прозрения. Поэтому сейчас у вас, братья мои казаки, земляки, с коими я вместе воевал на Западном фронте, есть возможность все исправить, и доказать, что вы по прежнему вольные люди и донцы, а не холуи безродных бродяг.

- Что ты предлагаешь, полковник? - вперед выступил плотный и крепкий казак, по виду и уверенной манере общаться, не иначе, как сотенный командир.

- Встать в строй донских полков и вместе с нами громить красную сволочь там, где это будет необходимо Тихому Дону и всему казачеству. Вскоре земли Войска Донского будут свободны, но есть наши братья кубанцы и терцы, которым враги чинят обиды не меньшие чем нам. Так что если принесете клятву на верность Войсковому Кругу, то быть битвам, в которых вы смоете с себя позорное клеймо предателей.

- А семьи наши как же?

- Не пострадают, слово даю.

Казаки принялись обсуждать предложение Чернецова и совещались недолго. После чего вперед вышел все тот же сотник и сказал:

- Мы согласны, но только, чтобы без обмана. Выполним любой приказ, но семьи наши не трогать и зла нам за старые дела не чинить.

Так на сторону Войскового Круга перешли все находящиеся под городом голубовцы, которых все так же под конвоем, отправили в городские казармы. Мне же оставалось только в очередной раз подивиться, как ловко Чернецов разагитировал бывших наших противников, и идти готовиться к принятию нового полка и сдаче дел по дружине...

С той поры минуло девять дней, и в жизни Войска Донского произошли огромные перемены. Враг был отбит от Новочеркасска по всем направлениям. Генерал-майор Мамантов, собрав в кулак все конные части, вихрем пронесся по 1-му и 2-му Донским, Усть-Медведицкому и Хоперскому округам. Сопротивления ему почти не оказывалось и только несколько сотен усть-хоперцев во главе с бывшим войсковым старшиной Мироновым, все еще находились на стороне большевиков. Все остальные или затаились до времени, или выжидали, или стекались на сборные пункты Донской армии.

Другая группа красных казаков, во главе с Думенко, держалась в Сальском округе и пока еще занимала станицу Великокняжескую. Однако против них выступил произведенный из хорунжих в есаулы лихой Федор Назаров и, учитывая, что с другой стороны подходили калмыки, можно было сказать, что и этот округ вскоре вернется под контроль Войскового Круга.

За большевиками оставались Донецкий округ, куда, боясь, глубокого флангового обхода Мамантова, отступил товарищ Саблин, Таганрогский округ, с перешедшими в него частями Петрова и город Ростов, в котором находился отряд Сиверса и главный штаб Южной группировки советских войск во главе с Антоновым-Овсиенко. Сомнений в том, что скоро красные будут выбиты за пределы казачьего края, ни у кого не было, и пока в столицу не набежала всякая прятавшаяся по углам влиятельная сволочь, Войсковым Кругом было принято решение о созыве Большого Войскового Круга и формировании Второго Временного Донского правительства.

На Круг прибыло более двухсот пятидесяти представителей, по одному от каждой уже освобожденной станицы и по одному от каждого подразделения, которое участвует в деле борьбы с большевизмом. На повестке дня стояло несколько вопросов, но основных и самых главных, было всего три.

Первый вопрос, провозглашение независимости от большевистской России. Все - за. Никого против, и ни одного воздержавшегося. Какие уж тут сомнения, когда война в полный рост идет, и хоть что ты сделай, а с красными мира теперь в любом случае не будет.

Вторая повестка, предложение генерал-лейтенанта Краснова об "Основных Законах Всевеликого Войска Донского", по которым предстояло жить всему новому государству. По сути, это были законы и воинские уставы исчезнувшей в революции Российской империи с поправками на жизненные и политические реалии настоящего времени. Депутаты сомневались, но Краснова поддержали Назаров и Чернецов. Поэтому людей, которые бы попробовали возражать героям, отстоявшим столицу, не нашлось, и "Основные Законы" были приняты в полном объеме. С этого момента согласно статье 26-й, все декреты и иные законы, разновременно издававшиеся, как Временным Правительством, так и Советом Народных Комиссаров, отменялись.

Третий вопрос, конечно же, выборы войскового атамана. Дело в том, что Назаров посчитал свое избрание на этот пост не легитимным, так как не был избран всем Большим Войсковым Кругом, и обстановка царившего после смерти Каледина в Новочеркасске хаоса, сама вынесла генерала на вершину власти. Его пытались переубедить, но он настаивал, а потому вопрос был вынесен на обсуждение и голосование. Основных кандидатур на пост войскового атамана было немного, всего две, сам Назаров и Краснов. Однако Петр Николаевич к власти не стремился, и предпочитал в сложившейся обстановке роль советника, порой, даже более влиятельного, чем тот, кто является официальным главой государства, и взял самоотвод. В общем, для порядка выборщики немного поспорили, и снова выбрали Назарова, который сразу же назначил Краснова своим заместителем и перед всем Кругом обещался в течение суток сформировать правительственный аппарат и назначить министров.

Все прошло согласно плана, и я, как представитель от Сводного партизанского полка, так теперь назывались остатки голубовцев, сотня Демушкина и около сотни кубанцев, являлся тому свидетелем. Атаман был выбран и, держа в руках символ своей власти - пернач, Назаров вышел в центр зала Войскового Круга и произнес превосходную речь, которую, насколько я знал, ему заранее написал Краснов. Точно все вспомнить затруднительно, поскольку говорил Назаров около пятнадцати минут, но примерно, это все звучало так:

- Братья казаки и граждане Тихого Дона! Благодарю вас за оказанное мне высокое доверие и клянусь, что приложу все свои силы, дабы оправдать его. В тяжелые дни общегосударственной разрухи приходится мне вступать в управление Войском. Враг, вторгшийся на нашу землю, проклятые безбожники и кровавые бандиты, принесшие смерть и хаос на Дон, еще цепляется за город Ростов и контролирует три округа. Далеко не все Войско очищено от разбойников и темных сил, которые смущают простую душу казака. Враг разбит наружно, но остался внутри Войска и борьба с ним будет очень трудна. Так как зачастую он станет прикрываться личиной друга и вести тайную работу, растлевая умы нестойких казаков и граждан Войска. Многие наши люди развращены возможностью, бывшей при советских властях, безнаказанно убивать жителей, грабить имущество и самовольно захватывать земли. Впереди весна, время сельскохозяйственных работ, а надо воевать. Однако если мы не успеем засеять хлеб и снять урожай, половину округов ожидает голод. Вот и выходит, что надо работать, но и необходимо сражаться дальше. Население исстрадалось недостатком продуктов первой необходимости, отсутствием денежных знаков и непомерной дороговизной. При этих условиях спасти Дон и вывести его на путь процветания возможно только при условии общей неуклонной и честной работы. Казаки и граждане, поможете ли вы мне в моих трудах!?

- Да-а-а! - ответил своему атаману Круг.

- Еще хочу сказать о том, казаки и граждане, что сейчас Дон одинок и впредь, до восстановления России, нам необходимо сделаться самостоятельными и завести все нужное для такой жизни. Первый шаг на этом пути мы сегодня сделали, а дальше казачество должно напрячь все силы и всеми мерами продолжать бороться с большевиками, участвуя в освобождении России от их кровавого режима. Все, кто против большевиков - наши союзники. Есть известия, что в нашу сторону направляются части регулярной германской армии, но даже они нам сейчас не враги, и казаки не могут себе позволить войну еще и с ними. Скажу больше, если немцы все же появятся в пределах Всевеликого Войска Донского, то их приход надо использовать в целях успешной борьбы с большевиками. Однако вместе с тем необходимо показать им, что Донское Войско не является для них побежденным народом. Мы готовы к сотрудничеству, но не примем никаких капитуляций, а на оккупацию ответим боевыми действиями. Поддерживаете ли вы меня по этому вопросу, казаки и граждане!?

- Любо!

- Верши, атаман, а мы с тобой!

- Раз так, казаки и граждане! - Назаров удовлетворенно кивнул, удобней перехватил пернач и продолжил: - Завершу свою речь наказом. Нас спасет только общая работа. Пусть каждый станет на свое дело, большое и маленькое, какое бы то ни было и поведет его с полной и несокрушимой силой, честно и добросовестно. Вы хозяева нашей земли, так украшайте же ее своей работой и трудами, а Бог благословит труды наши. Бросьте пустые разговоры и приступите к деловой работе. Каждый да найдет свое место и свое дело и примется за него немедленно и будет спокоен, что плодами его трудов никто не посмеет воспользоваться. А обо мне знайте, что для меня дороже всего честь, слава и процветание Всевеликого Войска Донского, выше которого для меня нет ничего. Моя присяга вам казакам и гражданам, Вам доблестные спасители Родины члены Большого Войскового Круга, служить интересам Войска честно и нелицемерно, не зная ни свойства, ни родства, не щадя ни здоровья, ни жизни. И лишь об одном молю я Бога, чтобы он помог мне нести тяжелый крест, который вы на меня возложили.

Говорил Назаров о многом, но что мне запомнилось, то я и передаю. Ну, а в остальном все складывалось неплохо. После речи войскового атамана пошло решение второстепенных вопросов. Учредили герб, знамя и символы, подтвердили гимн, а этот день, 9-е марта, был объявлен государственным праздником, как день основания Донской Казачьей Республики.

Начинали заседание рано утром, расходились к вечеру и результатами Большого Войскового Круга, который позже окрестили серым, по присутствию на нем только военных, все представители станиц и воинских частей были довольны. Опять же, я тому свидетель...

Следующий день был первым днем нового государственного образования и, как обычно в последнее время, я находился в городских казармах, узнавал своих новых воинов, распределял сотни и получал снаряжение на поход к Екатеринодару. Самый обычный командирский труд, и день бы пролетел для меня вполне обычно. Однако рядом находился неутомимый брат Мишка, который, постоянно гонял от одного государственного учреждения к другому, узнавал новости и приносил их мне. Я удивлялся, расспрашивал о подробностях, и брат снова исчезал, добывать новую порцию сведений и слухов.

Самая главная весть, принесенная Мишкой, конечно же, официальное объявление о формировании постоянной Донской армии, которая штатно должна состоять из трех конных дивизий, одной пешей бригады с соответствующим числом артиллерии и инженерных частей. Все это, не считая отдельных сотен, партизанских добровольческих подразделений и охранных кавалерийских полков, по факту, пограничников. Командующим Донской армии назначался герой и всеобщий любимец генерал-майор Василий Михайлович Чернецов, а начальником штаба при нем генерал-майор Сидорин.

Затем, ближе к полудню, стало известно о возобновлении занятий в Новочеркасском военном училище, открытии офицерской школы и урядничьего полка. И эту весть я запомнил особо, поскольку таскать за собой младшего брата, за которого переживаешь, было неудобно, а вот в училище его определить, вариант очень хороший и правильный.

В подобном ритме минул еще один день, а вечером меня вызвали к командарму, который находился в здании новообразованного Ведомства Иностранных Дел. Зачем вызывают, мне было понятно, а потому я заранее приказал всему личному составу моего полка готовиться к завтрашнему выступлению в поход.

Дон. Март 1918 года.


- Командир, - голос одного из матросов бронепоезда "Смерть Каледину!", вырвал Василия Котова из состояния дремы.

- Что случилось? - чекист резко сел на узкую откидную полку, которая была привинчена к борту броневагона, и посмотрел на балтийца из отряда Ховрина.

- Там к тебе два товарища прибыли.

- Кто?

- Комполка Думенко и его заместитель Буденный.

- Черт! А времени сколько?

- Полночь уже.

- Где гости?

- В штабном вагоне.

- Хорошо. Сейчас подойду.

Моряк кивнул и вышел, а Котов в полутьме нашарил черный бушлат, вынул из-под подушки кобуру с пистолетом и ножны с кортиком, оделся, накинул на голову бескозырку и встал. Спать хотелось неимоверно, слишком беспокойной была вся последняя неделя. Однако дело, прежде всего, и потому чекист направился на выход.

Котов покинул жилой отсек, где рядом с пулеметами, стволы которых смотрели наружу, отдыхали братишки-балтийцы, и вышел в холодный тамбур. Следующим был штабной вагон, где его ожидали красные командиры из Сводного крестьянского кавполка, но он замер. Неожиданно ему захотелось покурить, при чем на свежем воздухе, а не в помещении, и Котов, решив, что пара минут ничего не изменит, достал из кармана измятую пачку папирос, прикурил от спички и сделал глубокую затяжку. Голова сразу же закружилась, и черноморец немного расслабился. Холодный степной ветер окатил его горячий лоб прохладой, после чего он подумал, что Думенко и Буденный появились не просто так. Наверняка, они станут жаловаться на тяжелое положение, а затем попросят его о помощи. Вот только ему нечего им дать и вызвать подкрепления из Ростова или Екатеринодара невозможно. Телеграфная связь не работает и железная дорога на Тихорецкую, откуда можно было попасть в Ростов, перерезана белоказаками, а его бронепоезд, который минувшим днем пытался прорваться, не смог пробиться через их заслон под Сальском. Поэтому теперь он отрезан от основных сил Красной Гвардии и предоставлен сам себе.

В станице Великокняжеской, на станции которой находился блиндированный состав Котова, загавкали собаки, а потом раздался одиночный винтовочный выстрел и псы, словно чуя беду, заткнулись. Затем вновь наступила тишина и чекист, щелчком пальцев отбросив недокуренную папироску, проследил, как огненный кропаль, рассыпая искры, падает наземь, и решительно вошел в штабной вагон.

Борис Думенко, худой и осунувшийся после недавнего ранения худой брюнет в рваном полушубке, и одетый в кавалерийскую шинель Семен Буденный, крепкий и статный мужик с ухоженными усами, ждали его за столом, а вокруг них находилось несколько моряков бронепоезда. Котов окинул помещение цепким взглядом и решил, что разговор с краскомами надо вести как обычно, официально, коротко, сухо и по существу, ибо сейчас не до панибратства. Тем более что он представитель Москвы, а они вожаки повстанческого соединения, которые пока признают власть большевиков лишь номинально.

- Здравствуйте, товарищи. Что вас привело ко мне посреди ночи?

Чекист присел напротив гостей и моментально в его голове всплыла вся известная ему информация на этих, таких не похожих один на другого, людей.

Первый, тридцатилетний Борис Мокеевич Думенко, из малороссийских крестьян с немалой примесью еврейской крови, при царской власти был табунщиком и батрачил на богатых калмыков и казаков, которых ненавидел лютой ненавистью. В минувшую войну служил артиллеристом и дослужился до вахмистра, а когда вернулся на родину, то быстро сколотил вокруг себя группу из недовольных своим положением иногородних и нескольких станичников. Ну, а затем он развернул свой отряд в кавалерийский полк и принимал самое непосредственное участие в разгроме войск походного атамана Попова и калмыков, которые шли на помощь окруженному красногвардейцами Новочеркасску. Вроде бы свой человек, можно даже сказать, что близок большевикам по духу и желает того же, что и они, уничтожения казачества как класса. Однако чекисту Думенко не нравился, поскольку слишком он был горяч и непредсказуем, на все имел свое особое мнение и часто оспаривал приказы. А помимо того Борис Мокеевич мечтал о создании на территории Дона вольных аграрных общин, как у анархистов на Украине, и считал партию большевиков переходным этапом на пути к чему-то новому. Так что как ни посмотри, но тяжелый человек, от которого неизвестно чего ожидать, особенно, если учесть, что его авторитет в Сальских степях рос день ото дня, и к нему прислушивались практически все иногородние.

Второй гость, Семен Михайлович Буденный, напротив, был Котову понятен и, можно даже сказать, что вызывал у него некоторое уважение. Тридцать пять лет, из русских крестьян, кавалерист-сверхсрочник и полный Георгиевский кавалер (по его словам), неплохой командир и достаточно жесткий лидер. Этот, в отличие от своего начальника Думенко, всегда старался походить на казаков, мечтал подняться и стать уважаемым человеком. По этой причине, пока царская власть была сильна, он являлся образцом отличного служаки, да и затем, во время войны, Буденный показал себя с самой наилучшей стороны, слыл лихим бойцом, верным сторонником дисциплины и поддерживал офицеров. Однако лишь только царская власть рухнула, как бравый Семен Михайлович стал ярым революционером. Он вовремя понял, что прежние порядки назад не вернуть. После чего без явных колебаний перешел на сторону большевиков, подобно Борису Думенко, собрал отряд из крестьян, и стал его заместителем. Чего скрывать, это здоровое честолюбие нравилось чекисту. Поэтому он с самой первой встречи с командирами крестьянского кавполка, которая произошла полмесяца назад, решил, что если и делать на кого-то ставку, то на Семена Буденного. Почему? Да потому, что ради достижения своих целей и карьерного роста он пойдет по головам, легко подсидит своего командира и выполнит практически любой приказ партии большевиков, ибо только с ними он имел шанс стать по настоящему значимой и весомой фигурой. Разумеется, если он не погибнет в боях и доживет до того счастливого дня, когда власть Советов распространится по всей территории бывшей царской России.

Впрочем, пока речь шла не о подъеме и не о карьере. Казаки войскового атамана Назарова приближались к Великокняжеской. Они двигались стремительно и через пару-тройку дней могли подойти к станице и станции, за которую чекист собирался драться до последнего снаряда и патрона. Поэтому Котов, прогнав ненужные сейчас мысли, ждал, что ему скажут Думенко и Буденный. Его взгляд смещался с одного краскома на другого и первым разговор начал Борис Мокеевич.

Комполка зыркнул на своего заместителя, затем исподлобья посмотрел на Котова и сказал:

- Мы чего зашли-то... Уходить надо...

- В смысле? - не сразу понял Котов.

- Говорю, что из Великокняжеской треба уходить. Казаки рядом, в пяти-шести верстах, не более.

- Так близко? - удивился моряк.

- Да.

- А почему мне об этом никто не сообщил?

- Так ты ведь, чекист, со своим бронепоездом где-то пропадал весь день.

- Но я вернулся еще три часа назад.

- А тогда нас в станице не было. Мы только что из разведки.

- И что, вы казаков сами видели?

- Как тебя сейчас, - ухмыльнулся Думенко. - Мы до хутора Козюрина дошли, где дом Семена, - комполка кивнул на Буденного, - и на околице с ними зарубились. Слава Богу, что семьи наши уже в Великокняжеской. А то бы беляки никого бы не пощадили.

- Ага! - Котов кивнул и спросил: - И что вы предлагаете?

- На рассвете поднимем своих бойцов и под прикрытием твоего бронепоезда, в который погрузим казну походного атамана Попова, вдоль железной дороги, двинемся на Царицын.

"Все верно, - подумал Котов. - Только на Царицын и можно прорваться, поскольку на Кубань дорога перекрыта. В этом я уже убедился".

- Так что, чекист, ты с нами? - поторопил моряка Думенко.

- А если нет?

- Сами уйдем и тебя не спросим, - отрезал Борис Мокеевич.

"Вот за это ты когда-нибудь мне и ответишь", - Котов ожег Думенко злым взглядом и задал ему иной вопрос:

- Ну, а если попробовать удержать Великокняжескую? У вас полк, да у меня бронепоезд. А рядом, в Орловской, отряды Никифорова и Шевкопляса. Полторы-две тысячи сабель и штыков у нас будет, пулеметов десятка два и орудий батарея. Удержимся, отобьем беляков, а там, глядишь, телеграфная связь появится и помощь подойдет.

- Нет, - Думенко покачал головой. - Надо все делать быстро, а иначе поздно будет.

- Да-да, - огладив усы, поддержал своего комполка Буденный и пояснил причину спешки: - Казаки всем нашим бойцам прощение пообещали и люди, особенно кто в последние дни к нам присоединился, начинают разбегаться. Только сегодня вечером три десятка дезертиров отловили, а завтра, когда весть об этом по всему полку разойдется, их будет больше. Так что останемся мы сам-друг, да твой броневик, и возьмут нас вместе с женками и детками беляки за горло, а потом за все спросят...

- Дальше можешь не продолжать, - чекист поморщился. - Все ясно. Пока мы побеждали, люди нас поддерживали, а как беляки верх брать стали, так народ и отшатнулся. Знакомая ситуация. Но если такой расклад, то готовиться к выступлению надо прямо сейчас, а не утром.

- Не получается, - Буденный развел руками, - люди по станице расквартированы, да и устали все сильно, что бойцы, что лошади. Вот мы и решили дать им короткий отдых, а соберемся быстро, не переживай, товарищ Котов, у нас народ справный, чуть свет, и через час выступим.

- А казна?

- Все утром.

- Ладно, вам виднее.

Еще некоторое время Думенко, Буденный, Котов и присоединившийся к ним взводный балтийских моряков здоровяк Митя Бажов обсуждали порядок движения колонн и места, где можно было остановиться бойцам и членам их семей на привал. Однако продолжалось это недолго. Вскоре они расстались, и командиры кавалерийского полка покинули бронепоезд, а Василий Котов смог снова вернуться на свою шконку, хотя сон уже был сбит и постоянно прерывался...

Наступило утро. Как и обещали красные командиры, их конные сотни собрались быстро, а золото атамана Попова, два ящика с золотыми червонцами и еще три с николаевскими рублями, погрузили в один из броневагонов. После чего красные кавалеристы окружили полторы сотни телег и повозок, на которых находились их родственники, и двинулись на северо-восток. Ну, а бронированный монстр Котова неспешно последовал вслед за ними по железной дороге.

Команда бронепоезда была на боевых постах. Чекист наблюдал за безлюдной весенней степью в бинокль, а пулеметчики и артиллеристы высматривали противника. Но все было тихо. Казаков нигде не было видно. После чего Котов начал успокаиваться и подумал, что до станицы Орловской, где находились отряды Шевкопляса и Никифорова, отряды красных конников и бронепоезд дойдут спокойно. Однако не тут-то было. Лишь только чекист расслабился, как в боевую рубку через переговорную трубу поступило сообщение с поста номер один:

- Впереди какое-то движение!

Котов залез в пулеметную башню, которая выдавалась из брони, и вскоре смог разглядеть, что, действительно, на дороге, примерно в одной версте от бронепоезда и на таком же расстоянии от хутора Гундоровский по ходу движения красногвардейцев, на железной дороге копошатся люди. Было их немного, всего пять или шесть человек, а рядом с ними находились кони.

"Беляки", - сразу решил Котов, и оказался прав. Люди на железнодорожном полотне вскочили на своих коней и умчались в сторону Гундоровского, а затем раздался сильнейший взрыв, и несколько рельс вывернуло из дороги. Казаки не желали пропускать бронепоезд, это было понятно. Однако Котов особо не переживал, поскольку на передней и концевой платформах находился запас рельс и шанцевый инструмент, так что шанс прорваться все еще имелся.

Пыхая парами, "Смерть Каледину!" замер в нескольких метрах от разрушенного пути и ремонтная команда, четверка мобилизованных в Ростове работяг, стала осматривать разрушения и прикидывать объем работ. Вскоре должна была подойти конница, и с помощью бойцов Думенко рабочие собирались восстановить дорогу. Намечалось обычное дело, но тут над бронепоездом стали вспухать облака шрапнельных выстрелов. Один. Другой. Третий. Двое ремонтников были убиты сразу же, а двое других спрятались под броней, по которой словно град стала долбить шрапнель белоказаков.

- Орудия, к бою! - прокричал в переговорную трубу Котов. - По хутору, беглым, огонь!

На вооружение красного бронепоезда имелось восемь пулеметов и пара трехдюймовок, а комендоры были опытными, и в дополнительных указаниях не нуждались.

- Бах-х! Бах-х! - заговорили пушки бронепоезда.

- Дзан-г! Дзан-г! - заскрежетали сцепы вагонов.

Снаряды полетели точно в цель и два крайних дома Гундоровского хутора взлетели на воздух. Есть попадание! Новые выстрелы бронепоезда и беляки, у которых имелась только шрапнель, заткнулись.

- Стрельбу прекратить!

Отдал очередной приказ чекист, и наступила оглушающая тишина. Моряки ждали действий противника, но казаки, которые закрепились на хуторе, молчали. Ну, а затем появились кавалеристы Думенко и дорога была восстановлена.

Вновь "Смерть Каледину!" двинулся вперед и при поддержке думенковцев вошел на опустевший хутор, в котором не было никого, ни казаков, ни жителей. И только разрушенные хаты, разбросанное по улочкам барахло, да стоящее рядом с полустанком разбитое орудие, говорили о том, что люди здесь были и ушли они недавно. Впрочем, Котова и красных командиров это заботило мало. Тыловые дозоры крестьянского кавполка доложили, что по их следу идут казаки, пока не больше сотни, и они торопились поскорее покинуть Гундоровский. И все бы ничего, но беляки смогли разобрать железнодорожное полотно еще в нескольких местах, и чтобы его восстановить требовалось время. Поэтому Думенко принял решение отправить в сторону Орловской обозы с семьями и пару сотен конников, которых возглавил Буденный, а сам с основными силами полка закрепился на хуторе.

В работе и суете совершенно незаметно минуло несколько часов, и приближался вечер. Жители хутора не появлялись, да и казаки красноармейцев не тревожили. В окрестных балках происходила непонятная суета, и пару раз пушки "Смерти Каледина!" изрыгали из своих стволов огонь и свинец, который обрушивался на беглецов. Но в целом все было достаточно спокойно. Разрушенные пути починили, и кавалеристы вместе с бронепоездом снова вышли в степь, где они и были атакованы.

Беляки появились неожиданно. Из вечернего сумрака вынырнула конная лава, которая молча накатила на кавалерию Думенко, и вчерашние крестьяне, из коих лишь половина прошла фронт, не выдержала. Красные конники, словно рой пчел, которых атаковали шершни, разлетелись по степи, а казаки догоняли их и рубили. За всем этим Котов наблюдал из бронепоезда и, понимая, что сделать ничего нельзя, слишком велика неразбериха вокруг, да и темно, он приказал прибавить ходу и прорываться в сторону Орловской. Однако сегодня удача была на стороне беляков или, что вероятнее всего, казаками руководил грамотный командир, который заранее распланировал бой, задержал продвижение "Смерти Каледина!", расчленил полк Думенко, и заранее собрал свои силы в кулак. Все это неважно, а важным для Котова было то, что не успел бронепоезд набрать максимальную скорость, как под головной платформой вспыхнуло ярко-красное пламя, а затем она, увлекая за собой броневагоны, пошла под откос.

- А-а-а! Суки! - закричал чекист и схватился за поручень, а потом его голова соприкоснулась с металлической переборкой, и он погрузился во тьму...

Очнулся Котов оттого, что его пинали ногами, и когда он попытался пошевелиться, то услышал над собой молодой и звонкий голос, который, несомненно, принадлежал врагу:

- Эй! Хлопцы! Глядить, никак краснопузый очнулся! Мабуть важная птица!

- Та ни! - откликнулся другой голос, более густой и явно принадлежащий человеку постарше. - Усе важные персоны уже на Орловскую драпають!

- Так и что с ним делать, дядьку Иван!?

- Та прибей яго, и уси дела! Тильки подальше отведи, чтоб под ногами не мешался!

- А куды!?

- А где трупы сбрасывали!

- Слухаю!

После этого Котова дернули за шиворот, и он поднялся. Как ни странно, но его никто не обыскивал, только пистолет из кобуры вынули, да офицерский кортик, который болтался в ножнах на поясе, вместе с ремнем сняли. Ну, а все остальное было на месте: бушлат, во внутреннем кармане которого лежали документы, бескозырка за отворотом, словно ее специально кто-то туда засунул, и хорошие хромовые ботинки. Это было необычно, но в этот момент Котов думал только об одном, о бегстве. Вот только он был слаб, голова моряка кружилась, а ноги еле держали сильно избитое тело.

На мгновение Котова оставили в покое и, обернувшись, он увидел бронепоезд, который подобно огромному удаву или дракону валялся рядом с железнодорожным полотном, а вокруг него, с факелами в руках, ходили казаки. Где-то неподалеку ржали кони и раздавались радостные, но неразборчивые крики людей. Дальше в степи сухо щелкали винтовочные выстрелы. И все это было свидетельством поражения, которое потерпели конники Думенко и лично он, чекист Василий Котов, который недооценил противника, понадеялся на удачу и попал в ловушку.

"Черт! - мысленно воскликнул Котов. - Как же теперь быть!?"

В этот момент ему в спину уперся ствол винтовки и молодой голос, который он уже слышал, произнес:

- Шагай прямо, сволочь краснопузая.

"Вот и все, - делая первый шаг, пришла к чекисту следующая мысль. - Отгулял ты, Вася. Было дело, золотопогонников пачками расстреливал, а теперь сам в распыл пойдешь. Стремно, конечно, вот так погибать. Но оружия нет и дергаться смысла нет, обессилел".

Молодой казак, лицо которого Василий так и не разглядел, отвел моряка в узкую балочку невдалеке от потерпевшего крушения бронепоезда, и скомандовал:

- Стоять погань!

- Стою, - чувствуя, что вот-вот он может упасть, просипел Котов.

- Ты хрещенный? - спросил его казак.

- Да.

- А в Бога веруешь?

- Нет.

- Ну, как знаешь, - клацнул затвор винтовки, и казак отошел на шаг назад. - Готовься к смерти, краснопузый.

Котов промолчал. Вся его жизнь пронеслась у него перед глазами, и он спиной чувствовал, как беляк поднимает винтовку, прижимает приклад к плечу и целится в него. Сейчас из ствола должна вылететь пуля, свинец пробьет его тело, и он умрет. Чекист это понимал и ждал выстрела, но его не было, и он подумал, что казак просто издевается над ним. Поэтому он обернулся и прохрипел:

- Да стреляй уже! Не томи, гадина!

Однако перед ним предстал не казак, а Митя Бажов, который темной горой вырисовывался на фоне огненных сполохов от железнодорожного полотна, и произнес:

- Не торопись, братишка. Еще поживем.

Взгляд Котова опустился, и он разглядел под ногами Бажова казака, которого взводный снял штык-ножом. Ну, а затем рядом с Бажовым появились еще два человека, один конник из полка Думенко, а другой балтиец-артиллерист. После чего Василий прошептал:

- Как вы? Откуда здесь? Что случилось?

- Долгая история, браток. По дороге все расскажу. Валить надо.

Бажов выхватил из рук убитого казака винтовку, сдернул подсумок с обоймами и патронами, а потом передал оружие своему моряку. Затем он закинул левую руку Котова себе на плечо и поволок его по низине подальше от бронепоезда, а пока они шли, вкратце рассказывал ему о том, что происходило после подрыва "Смерти Каледина!"

Оказалось, что когда бронепоезд пошел под откос, лишь немногие матросы сохранили боеспособность. Было таких всего полтора десятка, и Бажов их возглавил. Взводный сумел организовать оборону возле броневагонов и моряки успели вытащить на свежий воздух всех живых товарищей и один пулемет. К счастью, боезапас бронепоезда не сдетонировал и когда казаки атаковали балтийцев, то они смогли оказать им сопротивление и первый натиск отбили. Но затем беляки обошли моряков с тыла и закидали их гранатами, и кто из моряков еще мог бежать, тот рванул в темноту. Вот только от конных уйти не получилось. Казаки догнали матросов и порубили в капусту, а Бажов и один из его бойцов уцелели, спрятались в той самой балке, где собирался принять свою смерть чекист, и затаились. Ну, а позже казаки стали сбрасывать в низину трупы убитых и, глядя на это, матросы скрипели зубами, и клялись отомстить за гибель браточков.

Позже все затихло, и появился один из думенковцев, который сообщил, что полк разбит, а сам Борис Мокеевич погиб на его глазах, отстреливался из "браунинга" от беляков и бился до тех пор, пока ему не раскроили клинком голову. И если бы не появился Котов со своим несостоявшимся убийцей, то Бажов вскоре ушел бы подальше от бронепоезда. Однако Котову повезло, балтиец не успел уйти, и в итоге он остался жив.

- Стоп машина! - Неожиданно произнес Бажов и замер. Котов, второй матрос-балтиец и безлошадный конник последовали его примеру, а взводный спросил: - Слышите?

Котов прислушался и уловил позади звуки, топот копыт и чьи-то резкие гортанные крики.

- Кажется, за нами погоня, - сказал чекист.

- Точно, - подтвердил Бажов и одним рывком закинул Котова на свою здоровую шею. - Держись, Василий. Сейчас речушка будет, я ее еще с вечера в бинокль разглядел, а там камыши, так что прорвемся.

- А может, оставишь меня? - попробовал отказаться от помощи чекист. - Сам-то точно от погони оторвешься.

- Э-э-э, нет, братишка. Мы своих не бросаем. Побежали. Врассыпную, кто куда.

Могучее тело Бажова, словно линкор, который рассекает морские волны, пробивая просеку в бурьяне, рванулось в темноту и Котову оставалось только стиснуть зубы. Он не привык быть слабым и беспомощным, но сейчас чекист был всего лишь раненым, которого выносят в безопасное место, и не мог ничем помочь своим товарищам.

"Успеем или нет? - вздрагивая от каждого скачка Бажова, думал Котов и повторял: - Успеем или нет?"

Ответа не было, а затем он вновь потерял сознание и не видел того, как его спаситель влетел в густой прошлогодний камыш и, положив его тело наземь, затих. После чего мимо пронеслось несколько всадников, которые через полсотни метров догнали думенковца, и над безымянной речушкой разнесся торжествующий вопль казаков:

- Вот он, сука краснопузая! Руби его!

Кубань. Март 1918 года.


Сводный партизанский полк под моим командованием, 743 казака и офицера, три гражданских чиновника с Митрофаном Богаевским, а также десять повозок с пулеметами и припасами, покинул Новочеркасск утром 11-го марта. Задач перед нами было поставлено несколько, но основных, всего две, провести разведывательно-диверсионный рейд по тылам Красной Гвардии и войти в соприкосновение с войсками генерала Корнилова.

Более недели полк находился в пути, и в пределах родного для меня Кавказского отдела Кубанского Войска мы оказались ранним утром 20-го марта. Были бы казаки сами по себе, без повозок, то выиграли бы дня два как минимум, а так время весеннее, и приходилось соразмерять свое движение со скоростью тягловых лошадей.

Итак, перед нами станица Новопокровская, старое казачье поселение, в котором проживает много справных казаков и откуда родом несколько членов краевого правительства. Полк двигается по шляху, и когда до станицы остается около версты наш передовой дозор сталкивается с пикетом станичного ополчения, которое сегодня в ночь поднялось на борьбу с красными. Казаки, наша передовая группа и два новопокровца, подъезжают ко мне. Оба станишника, урядник и подхорунжий из моего родного полка, и пока партизаны двигаются к поселению, от них я узнаю все основные местные новости и пытаюсь разобраться в тех событиях, что произошли в Кавказском отделе с момента моего отбытия на Дон...

В январе и первой половине февраля все было относительно тихо. Отдел жил своей самой обычной жизнью, казаки готовились к весне и отдыхали, строили какие-то планы на мирное будущее и обсуждали приходящие из Екатеринодара новости. Кто такие добровольцы Корнилова, что творится на Дону, да каково положение дел в мире и России, при этом никого особо не интересовало. В общем, настроения в среде кубанского казачества были такими же, как и у донцов. Что нам власть? Что нам идеи? Что нам война? Нас не трогают, хлебушек и сальцо в подвале имеются, и это хорошо. Ну, а кто там наверху сидит, нам без разницы, ибо мы никого не трогаем и пущай нас не трогают.

Однако затишье продлилось недолго, до 23-го февраля. В этот день в станице Кавказской открылся общий, то есть от иногородних и казаков, съезд делегатов всего отдела. Что на нем решали, и кто решал, рядовые казаки не знали, а съезд признал власть Совета Народных Комиссаров, постановил установить в станицах советскую власть, и выбрал комиссара Кавказского отдела, уже знакомую мне личность, бывшего прапорщика Одарюка. Полковник Репников, на то время атаман отдела, оглянулся вокруг и что же он увидел? Никто против новой власти не бунтует и не собирается, по крайней мере, пока. Так что тихо-мирно сдав дела Одарюку, атаман все полномочия с себя сложил.

Прошло еще пять дней и под напором красногвардейцев, все из той же 39-й пехотной дивизии и других революционных частей, пал Екатеринодар. Кубанская Рада город покинула, а вместе с ней ушли и все ее воинские формирования, как говорили, около двух с половиной тысяч добровольцев и казаков. Советская власть в лице Одарюка, увидев, что даже на это казаки реагируют вяло и равнодушно, решила, что пора вводить свои порядки, и, первым делом, появился приказ о демобилизации и расформировании всех казачьих частей отдела. Следом, приказ о формировании пластунских батальонов смешанного состава, наполовину из крестьян, а наполовину из казаков. После чего в Кавказской и иных станицах были проведены казачьи сходы, и они постановили принять приказы Одарюка, осмотреться и ждать дальнейшего развития событий. Так что на первый плевок, казаки - утерлись. Но зло затаили, такой уж мы народ, что все запоминаем и при случае платим по счетам.

Следующее событие себя ждать не заставило, поскольку через наш отдел проходил генерал Корнилов со всеми своими добровольцами, беженцами и обозом. Новая власть красные смешанные батальоны сформировать еще не успела, а потому вспомнила о еще не полностью разошедшихся казачьих частях и приказала 1-му Кавказскому полку и 6-й Кубанской батарее, которые получили поганую приставку "революционный", сосредоточиться на станции Тихорецкой и быть готовыми к бою с Белой Гвардией. Воевать казаки не хотели, но им пригрозили карателями из солдат, поэтому полк с батареей все же выступили на Тихорецкую. И простояв на станции ровно одни сутки, "кавкаи" узнали, что Корнилов уже пересек железнодорожное полотно в районе Березанской, и спокойно разошлись по домам. Почему казаки не захватили узловую станцию, не знаю, видимо, слишком малы были шансы на победу, а может быть, не нашлось лидера, который бы всех за собой увлек.

Дезертирства и нежелания воевать, новая власть "кавкаям" не простила, и держать нейтралитет не позволила. После чего по всем станицам разошелся ультиматум Одарюка: "В 24 часа казакам сдать оружие, а нет, - в станицы вышлют карательные отряды с броневиками и бронепоездами". Разумеется, оружие никто сдавать не собирался и спустя сутки советская власть начала против ослушников карательные действия. К станицам подходили бронепоезда и обстреливали их из орудий и пулеметов. И были это не предупредительные выстрелы и не простая демонстрация силы, а самые настоящие боевые действия на уничтожение с порушенными домами и жертвами среди мирных жителей.

Вот тут уже даже самым тугим на умишко казакам стало ясно, что пора драться насмерть и пришло время постоять не только за себя, но и за жизни близких. В каждой станице, где преобладало казачье население, поднимался народ на борьбу, доставали воины оружие, припрятанное по подвалам и схронам, да становились под свои старые знамена и команду офицеров, с которыми всю минувшую войну прошли. Впрочем, поступали так не только казаки, но и многие крестьяне из иногородних, которым было известно февральское постановление Кубанской Рады о том, что каждый, кто добровольно встанет на борьбу с советской властью получит земельный надел и привилегии казачества. При этом про многочисленные казачьи обязанности Рада забыла. Но это не беда, ведь главное супостата одолеть, а там, видно будет...

И вот в такое смутное время, в начало восстания против большевизма, мой Сводный партизанский полк и очутился на родной для меня земле. Как поступить дальше и что сделать? Помочь своему отделу в борьбе или же пройти в ночь через железнодорожные пути, которые контролируются частями Юго-Восточной армии, и направляться прямиком к Екатеринодару, куда ушел Корнилов с добровольцами? Вопросы непростые и выбор не легкий, но я командир полка, и хочу того, али нет, а выбор и решение лежат только в моей компетенции. Но в итоге, решив, что пока повременю и осмотрюсь в родных местах, я отставил эти думы в сторону, и во главе донских партизан въехал в Новопокровскую.

В станице я временно остановился в здании станичного правления, а полк, заняв площадь перед ним, расположился на дневку. На отдых только два часа, а дальше снова в путь.

Однако, узнав о моем прибытии, восставшие казаки стали стекаться в правление. Расспросы, обмен новостями, обсуждение планов, и здесь я спрашиваю, а кто, собственно, командует всем станичным ополчением. Ответ прост - старшего командира нет. В Новопокровской около шести десятков офицеров и среди них два полковника, а взять руководство над отрядом, почему-то некому. Ситуация для меня знакомая - все делается стихийно, и брать на себя ответственность никто не желает. Казаки горят жаждой дела, а куда себя приложить не знают. Одни говорят, что надо атаковать вражеское "осиное гнездо" узловую станцию Тихорецкая. Другие кричат, что останемся дома, а железнодорожное полотно разберем. Мнение третьих - направиться всеми силами на Кавказскую, где в старой крепости, "Казачьем Стане", собирается большинство восставших отрядов, и совершить нападение на хутор Романовский. Сколько людей, столько и предложений, а враг тем временем не дремлет и со своим бронепоездом, к очередной станице направляется.

Посмотрел я на это дело, вышел на крыльцо правления, и кликнул клич на запись в свой полк. Кто желает драться, тот со мной, а остальным, то ли приказал, то ли посоветовал, оставаться дома и родную станицу оборонять. Проходит время дневки и, набрав в полк почти двести всадников при оружии, я двигаюсь дальше. К вечеру мои сотни уже в Терновской, и здесь творится то же самое, что и в Новопокровской, есть воины, есть оружие, есть желание сражаться, но нет единоначалия. Ну, а раз так, то я и буду тем самым командиром, за которым казаки пойдут. Тем более что сила за мной уже есть, и на войну зовет не кто-то со стороны, а свой станишник, который покидал Терновскую больше двух месяцев назад с двумя братьями, а вернулся с конным полком и в звании войскового старшины.

Запись в отряд я оставил на утро. Вокруг станицы стоят дозоры из местных казаков. Полк распущен по квартирам. А я, в окружении родни, пятерых моих сотников и самых справных терновчан, сижу за богатым и щедрым кубанским столом. Сначала разговор все больше за жизнь идет, что и как, затем про Мишку, которого я все же оставил в Новочеркасском офицерском училище, а после этого затронули войну на берегах Дона и так добрались до войны на Кубани и восстания казаков Кавказского отдела.

Эту, самую серьезную на данный момент тему, первым затронул дядька. Он не стал ходить вокруг да около, а коротко и емко объяснил всем присутствующим, что скоро нам придет конец и, скорее всего, восстание Кавказского отдела потерпит поражение. Большинство казаков с ним согласились, все же люди опытные собрались, почти все в войсках послужившие, и кое-что за душой имеющие. И как следствие возник вопрос, а что собственно делать, дабы устоять.

- Предлагаю кинуть по всем близлежащим станицам и хуторам клич на запись в отряд Константина, - дядька кивнул на меня, сидящего от него по правую руку. - И не просто клич, а оказать всемерное содействие и поддержку его делам, выделить для казаков продовольствие, обмундирование и припрятанное оружие.

- Сначала, надо самого Константина Георгиевича спросить и узнать, а готов ли он заняться освобождением отдела от большевиков или дальше направится, а нас покинет, - отозвался кто-то, и все собравшиеся за большим столом люди посмотрели на меня.

"Вишь ты, - подумал я тогда, - совсем недавно еще Костей был или Константином, а теперь по имени и отчеству величают. Это своего рода признание, которому необходимо соответствовать".

Пришлось ответить, и сказать то, чего от меня ожидали:

- Если мне доверят казаков и помогут, то я очищу отдел от врага, и только после этого продолжу свой поход.

- Правильно!

- Вот это по-нашему!

- Молодец!

Такими были слова уважаемых казаков и офицеров, и только Богаевский, расположившийся неподалеку, укоризненно покачал головой. Ну, его мысли понятны, он хочет поскорее к добровольцам и правительству Кубанской Рады добраться. Ему надо провести переговоры и показать, что он нужный для Донской Республики человек, но это ничего, подождет неделю, пока я большевиков буду душить, и никуда не денется. Главный в полку я, а ему остается только ждать, пока его и чиновников как ценный груз к месту назначения доставят. Так бы, не будь в Кавказском отделе восстания, полк прошел бы мимо, но здесь мой дом, и рядом несколько узловых станций, которые являются важными стратегическими пунктами, и оттого, кто эти станции контролирует, в современной войне зависит очень многое. Ну, а коли решение принято, то обжалованию оно не подлежит. На время мой полк остается в Кавказском отделе, и будет участвовать в его освобождении, а добровольцы не маленькие дети, и без меня повоюют.

После того как солидные и влиятельные люди решили меня поддержать, праздничный ужин сам собой превратился в Военный Совет. Спиртные напитки исчезли, купцы и землевладельцы, сославшись на дела, покинули наш дом, а их место заняли находящиеся в станице офицеры, один полковник, один войсковой старшина и шесть есаулов. На столе появилась карта отдела, и началось предварительное планирование операции и определение сил противника.

Итак, что мы имеем со стороны большевиков? Не так уж и много, как я ожидал. Основная ударная сила красных это бронепоезд "Коммунар" с четырьмя орудиями и три броневика. Огневая мощь восемь полевых орудий. Пехоты около полутора тысяч человек, в основном из 154-го Дербентского пехотного полка. Конницы одна сотня. Занимают и контролируют все эти силы только четыре населенных пункта, станцию Тихорецкая, где находится часть штаба Юго-Восточной армии товарища Автономова, хутор Романовский, с наибольшим количеством иногороднего населения, станицу Казанскую и станцию Гречишкино. Все остальные поселения или под восставшими или до сих пор нейтральны.

Почему силы противника так незначительны? Ответ прост. Во-первых, часть войск переброшена на границу с Доном, где воюет отряд войскового старшины Фетисова, зачищающего окрестности Батайска и левобережье. Другая часть и один бронепоезд направлены к Екатеринодару, добивать Кубанскую Раду и Корнилова. В третьих, два батальона вызваны на Ставрополье, где вспыхивают офицерские восстания, и куда с Кавказа движется очень злой корпус Баратова, в составе которого, между прочим, два знаменитых партизана Великой Войны, Андрей Шкуро и Лазарь Бичерахов. Для нас это хорошо, а для противника, разумеется, плохо. Однако враги организованы гораздо лучше, чем восставшие, да и мой полк пока сыроват, а потому преимущество за ними. Кроме того, через несколько дней Одарюк получит помощь из Павловской, где стоит покрасневший 18-й пластунский батальон, проведет мобилизацию своих коммунаров и вызовет помощь из других отделов. И если мы не будем активны, восстание задавят в течение нескольких дней, здесь дядька Авдей как всегда прав.

Теперь переходим к нам. У меня тысяча конных и десять пулеметов. В Терновской к утру наберу еще сотню всадников и двести пластунов. В дополнение, посланы гонцы к верным людям в окрестных хуторах. Так что если все сложится, как мне думается, то к завтрашнему полудню будет еще как минимум полторы сотни конных и двести пехотинцев на телегах. Про пулеметы промолчу, просто не знаю, сколько и у кого по скирдам и сараям запрятано. И выходит, что в общей численности к завтрашнему вечеру нас будет около двух тысяч. Солидная сила, с которой можно выдвигаться к Тихорецкой и атаковать ее. Бронепоезда и броневиков бояться не стоит, по сведениям моей родни, они направлены в станицу Темижбекскую, а после этого двинутся к Кавказской.

Планов атаки занятой большевиками узловой станции было не менее пяти, и как всегда, начался спор, да такой, что мои земляки, чуть было не перессорились. Послушал я их, ударил по столу кулаком и объявил свой план, который должен был принести нам практически бескровную победу.

- Прекратить спор! Всем слушать меня! - спорщики остановили перепалку и, оглядев офицеров, я начал говорить: - Завтра с утра стягиваем все силы в станицу, берем только тех, кто готов драться, и имеет оружие. После полудня выдвигаемся к станции и занимаем позицию для атаки. После чего, часам к пяти вечера, во главе двух сотен своих казаков, с нашитыми на папахи кумачовыми полосами и в шинелях без погон, никого не опасаясь и ни от кого не прячась, мы выдвигаемся к вражеским окопам на окраине. Дальше, представляемся конным отрядом знаменитого красного командира Шпака и проходим на станцию. Затем, отряд захватывает вражеский штаб и бьет по большевикам с тыла. Основные силы атакуют в лоб. Более точные приказы получите завтра перед выступлением, когда разведка вернется. Вопросы?

- А кто такой Шпак? - спросил один из моих сотников, хорунжий Зеленин, некогда воевавший против Чернецовского отряда в бригаде Голубова. - Никогда о таком командире не слышал.

- Хм! Я тоже не слышал. Но фамилия коммунарская, а в нашем случае, главное, уверенности и нахальства побольше. Как думаешь, хорунжий, сможем мы такое дело провернуть?

- Да. У красных неразбериха и с дисциплиной не очень. Наверняка, только на окраине несколько постов стоит, да в центре парочка. Так что, по-хорошему, один неожиданный удар и станция наша. Лично я считаю, что не надо ничего придумывать с переодеванием и проникновением.

- Как я решил, так и поступим.

- А что с пленными делать будем? - этот вопрос задал полковник Толстов, который еще в русско-японскую войну получил тяжкое ранение в ногу и с тех пор занимал только тыловые должности.

- Надавать им всем по шеям и по домам распустить, чтобы не возиться, - в разговор вклинился другой мой земляк, еще не видевший Гражданской войны и не понимавшей ее необычных законов, молодой подъесаул Мамонов-младший.

- Нет, никого распускать не будем, потому что каждый отпущенный на волю вражеский солдат, может в будущем получить новую винтовку и снова пойти против нас.

- Тогда получается, что их надо держать при себе или лагеря специальные выстраивать?

- Тоже нет.

- Неужели к стенке? - удивился есаул и с опаской посмотрел на меня. - Ведь не басурмане какие, а православный люд.

- Всех пленных собираем в кучу и организовываем из них вспомогательные рабочие подразделения, а чтобы не разбежались, приставляем к ним стариков из урядников и молодежь. Сколько пленных будет, неизвестно. Но чем они будут заниматься, я себе представляю четко. Мы передадим их под начало Николая Степановича, - я посмотрел на полковника Толстова, тот согласно кивнул головой, а я продолжил: - Думаю, господин полковник найдет достойное применение здоровым и крепким мужикам. Ведь скоро полевые работы начнутся, так пускай пленные на нас поработают и восстановят то, что порушили.

- Ладно, возьмем мы Тихорецкую, - не унимался Мамонов, - а дальше-то что?

- Первым делом свяжемся с Кавказской и в своих дальнейших действиях скоординируемся с ними. Ударим с двух сторон навстречу друг другу, и раздавим Одарюка с его бандами.

- Надо не забыть небольшой отряд к Челбасам послать, - уже в конце разговора сказал сидевший с краю стола и досель не вмешивающийся в разговор войсковой старшина Дереза.

- А что там?

- Молодежи, собранной на военные сборы, больше тысячи человек. Все на конях и при оружии.

- Вот это дело, это нам в помощь. Молодыки, если согласятся за нами пойти, а я уверен, что так оно и будет, к Тихорецкой за пару часов выйдут.

Более вопросов не последовало. Кто-то из офицеров отправился к своим сотням, кто-то решил еще немного посидеть, а я на покой.

Ночь прошла спокойно, а с утра из окрестных хуторов начали подходить подкрепления, и уже к полудню, перед самым выступлением, под моим командованием было чуть более двух тысяч готовых к бою людей. Если быть более точным, то полторы тысячи конных, шестьсот пеших, тридцать три пулемета и одно орудие, непонятно как оказавшаяся на складах Мамонова-старшего 48-ми линейная гаубица образца 1910-го года с приличным боезапасом.

Все воинство было выстроено вдоль шляха сразу за станицей. Здесь был произведен смотр сотен, еще раз подтвержден план операции, и я отдал команду на выдвижение к Тихорецкой...

Вечер 21-го марта, земля подсыхает, а ласковое солнышко начинает клониться к закату. К окраине узловой станции с революционной песней и развевающимся над головой передового всадника огромным кумачовым флагом, подходят две сотни красных конников. На дороге, охраняя въезд на станцию и разъезд на Тихорецкую, стоит пост, десять грязных и зачуханных солдатиков при двух "максимах". Вокруг никого, и встречают нас лениво. После чего появляется старший, косматый и давно небритый здоровяк в новенькой офицерской шинели, с давно не чищенной винтовкой за плечами и красной нарукавной повязкой на левом рукаве.

- Хтось такие? - спрашивает он и сплевывает на землю шелуху подсолнечника.

Посмотрев на такое, я решаю, что комедию можно было не ломать. Прав был Зеленин - с переодеванием излишняя перестраховка получилась. Однако подошли неплохо, и я киваю своим казакам, которые готовы ко всякому и они наезжают на красногвардейцев конями. Миг! И все враги согнаны в одну группу. Они стоят спина к спине, и начинают понимать, что все идет совсем не так, как им представлялось изначально, и что красные конники, совсем не красные. Что характерно, проявить героизм и ценой своей жизни, схватив винтовку, успеть выстрелить вверх и тем самым предупредить своих товарищей, не пытается ни один. Видимо, солдатики не из идейных бойцов, и это просто замечательно.

Охрану вяжут, и мои сотни спокойно направляются на станцию. Здесь тихо, никто не суетится, не паникует и не призывает к оружию. Наверное, местные "борцы пролетариата" считают, что опасность где-то далеко, и здесь они могут чувствовать себя в полнейшей безопасности. Это ошибка, и за нее, как и за любую другую, придется заплатить.

Мы подъезжаем к зданию станционного управляющего, невысокому двухэтажному домику. Караул на месте, но взгляды, которые кидают на нас, не враждебные, а скорее любопытные. Поэтому я спокойно спрыгиваю с коня и обращаюсь к трем солдатам, охраняющим штаб:

- Где начальство?

- А кто нужен? - лениво интересуется пожилой солдатик.

- Да хоть кто, а то, браток, понимаешь, прислали нас вам на подмогу, белых гадов и эксплуататоров трудового народа давить. А что конкретно делать и где мироеды окопались, неизвестно.

- Сегодня никого нет. Товарищи Одарюк и Пенчуков в Кавказскую направились. Товарищ Фастовец уже домой отъехал. Ну, а все остальные, кто повыше, Катеринодар от беляков защищают.

- Понятно, - Я оглядываю площадь, станцию и железнодорожные пути. Мои казаки заняли все самые выгодные для боя места и блокировали казармы. Так что резкий взмах рукой и громкая команда: - Начали!

Караульные мгновенно повалены на порог штаба и в него врывается несколько человек. По станции вихрем проносится скоротечный бой, и она оказывается под нашим полным контролем. Хорошо все сделали, быстро, без потерь и весьма результативно. Подобная лихость всегда высоко ценится, как начальниками, так и рядовыми воинами, так что сегодня я заработал себе такой авторитет и славу, который, при нашей победе, теперь будет всегда и во всем мне помогать.

На станцию входят отряды восставших и мой полк. Часть сил незамедлительно отправляется в станицу Тихорецкую, еще два десятка в казачьи лагеря на реке Челбас, а остальные располагаются в солдатских казармах и занимают оборону на окраинах станции. Везде ставятся усиленные караулы, идет захват местных большевиков, а я направляюсь в аппаратный узел связи. Проходит всего полчаса, и по телеграфу у меня идет общение с Кавказской.

Кавказская: На связи обер-офицер при атамане Кавказского отдела сотник Жуков. С кем я общаюсь?

Тихорецкая: Командир Сводного партизанского казачьего полка войсковой старшина Константин Черноморец. Под моей командой казаки окрестных станиц и донцы, присланные из Новочеркасска на помощь своим братьям. Захватил станцию и готов провести встречное наступление на соединение с вами.

Кавказская: Войскового старшину Черноморца не знаю, а вот с подъесаулом знаком. Как докажешь, что ты, это ты?

Тихорецкая: Вспомни, как твой разъезд перед Сарыкамышской операцией в дозоре находился, и вас турки атаковали. Тогда именно моя полусотня тебя выручила. У тебя конь в ту пору знатный был, но ему пуля ногу разбила, и ты его добить не смог.

Кавказская: Помню такое. Говори, что ты предлагаешь?

Тихорецкая: Мы будем атаковать противника по железной дороге. От Тихорецкой пойдем двумя эшелонами с несколькими орудиями. При встрече с бронепоездом, головным паровозом перекроем дорогу и примем бой. Ваша задача в это время взять Романовский и блокировать вражеский бронепоезд с тыла. Сможете?

Кавказская: Да, сил у нас хватает, орудия имеются и хорошие саперы найдутся. Главное, Тихорецкая взята.

Тихорецкая: В таком случае, мы начнем выдвижение в пять часов утра. Вашего выступления ожидаем в десять часов.

Кавказская: Понял. Твое выдвижение в пять, а наше в десять. С нами Бог! Конец связи.

Кубань. Март 1918 года.


- Ну, и как тебе этот железный красавец? - Демушкин похлопал ладонью по борту броневагона.

На его слова, в который уже раз за последние полчаса, я остановился и осмотрел захваченный нами бронепоезд "Коммунар", стоящий на станции хутора Романовский. Стальное чудище, которое наводило страх на все окрестные казачьи станицы, сейчас было безобидно. В который уже раз отметил для себя, что бронепоезд не какая-то там самоделка, а самая настоящая заводская вещь, которую сделали на Путиловском заводе в 1917-м году для боев на Западном фронте. Все как положено, бронепаровоз с рубкой командира, один жилой и два боевых броневагона с пятью пулеметами и двумя орудиями, одно калибра 76-мм, а другое мощней 122-мм, плюс, как дополнение, две контрольные площадки. Огневая мощь, хорошая скорость, отличная внутренняя связь и профессиональный экипаж в сто пятьдесят человек.

- Отличная боевая машина, - согласился я с есаулом.

- И что с ним будем делать?

- Себе заберем.

- А если не отдадут?

- Кто? Трофей наш, и спора не возникнет. Земляки на него претендовать не станут, им сейчас не до того, а чужаков в отделе нет. Так что забираем бронепоезд и ставим его в боевую ведомость полка.

- А команду на бронепоезд где взять? Это ведь не телегой управлять и не на коне по степи гарцевать.

- Машинисты и половина экипажа останется, а остальных из наших наберем, - я посмотрел на остановившегося на месте есаула, который мне как-то рассказывал о своем огромном увлечении техникой, и задал ему вопрос, которого тот ожидал: - Командиром бронепоезда пойдешь?

Сделав вид, что задумался, Демушкин махнул рукой и сказал:

- Конечно.

- Тогда принимай механизм и формируй экипаж. На все про все тебе сутки. Завтра эшелонами выступаем в поход на Екатеринодар, и бронепоезд пойдет впереди.

- Есть! - козырнул есаул и направился на местную гауптвахту, где временно содержались артиллеристы, стрелки и машинисты бронепоезда. Однако, пройдя несколько метров, Демушкин резко обернулся и спросил: - А как его назовем?

- "Кавкай".

- Хорошее имя, боевое, - ответил новый командир бронепоезда и продолжил свой путь.

Проводив есаула взглядом, я направился к местной управе и пока шел, вспоминал вчерашний день...

Из захваченной Тихорецкой, мы выдвинулись около пяти часов утра, все, как и планировалось заранее. Два эшелона, гаубица, три трофейных полевых орудия и восемьсот спешенных казаков. Двигался мой сводный отряд, естественно, на Кавказскую, и с войсками комиссара Одарюка мы встретились в четырех верстах от Романовского, и бой начался в чистом поле. Комиссар торопился отбить Тихорецкую, и я его стремление понимал, так как в ночь лично осматривал штаб товарища Автономова и шесть эшелонов скопившихся на путях. Добра там оказалось много, боеприпасы, снаряды, обмундирование и продовольствие. По сути, то, что мы захватили, это часть экспроприированного имущества Кубанской Рады, оставленное местным правительством при отступлении из Екатеринодара, и предназначалось оно к отправке на Ставрополь, Царицын и Москву. Одарюк, что бы про него ни говорили, человек был неглупый, все же бывший учитель и офицер, и то, что за потерю эшелонов его поставят к стенке, осознавал очень хорошо. Ну, а поскольку шанс вернуть под свой контроль станцию, эшелоны и штаб у него был, то он не медлил и очень сильно надеялся на бронепоезд, который должен был навести на нас ужас.

Может быть, перед бронепоездом, если бы он был неожиданностью, казаки и отступили бы. Однако при выдвижении к Романовскому мы знали, на что шли, а потому, лишь только впереди задымили чужие паровозные дымы, я сразу же отдал команду остановиться и всем бойцам покинуть головной эшелон. Казаки сыпанули на грунт. После чего частью, вместе со вторым эшелоном, откатились назад по железнодорожному полотну, а частью, вместе с орудиями сосредоточились на флангах. И в итоге возле головного паровоза остались только четыре десятка добровольцев, в основном те, кому в этой жизни терять нечего или отчаянные сорвиголовы.

Прошло примерно десять минут, и перед нами появился противник. Впереди "Коммунар", а за ним эшелон с пехотой. Остановка. Враг насторожен, и не понимает, что на встречных путях делает еще один паровоз и десяток вагонов, после чего вперед выдвигается разведка. Однако ее встречают огоньком из полутора десятков ручных пулеметов, и она откатывается назад. А затем головное орудие "Коммунара" делает выстрел, и метрах в ста от железнодорожных путей взлетает к небесам огромный ком земли. Больше выстрелов не было, видать, большевики решили не рисковать повреждением путей, и перешли в наземную атаку.

Из следующего за "Коммунаром" эшелона появилась пехота и густыми нестройными цепями устремилась вперед. Ну, а поскольку мы этого ожидали, то в лоб красных встретили пулеметы, а с флангов по ним ударила артиллерия. После чего идущие в наступление дербентцы откатились назад, а в сторону нашего эшелона, стреляя из орудий по обе стороны от своего пути, покатил бронепоезд. Видимо, Одарюк надеялся пробить себе путь контрольной платформой и выдавить эшелон дальше по колее. Однако три трехдюймовки и гаубица не дали ему этого сделать. Наши снаряды рвались вблизи "Коммунара" и красный начальник Кавказского отдела решил временно отступить назад в Романовский.

Поступил Одарюк разумно, и мысль его была ясна. Он хотел подтянуть резервы и снова атаковать. Вот только возвращаться ему было некуда, поскольку одним стремительным наскоком, большой хутор Романовский уже был взят восставшими казаками, а железнодорожные пути оказались заблокированы подорванным железнодорожным полотном. Как итог, в чистом поле бронепоезд и эшелон, делай что хочешь, а более чем четыре версты железнодорожного полотна, ты не контролируешь. Был ли для комиссара Кавказского отдела хоть какой-то достойный выход из этой ситуации? Нет, не было. И все потому, что он находился на враждебной для себя территории, а ближайшие части Красной Гвардии, не знавшие, о его бедственном положении, были от него далеко.

В итоге, бронепоезд замер на месте и, пытаясь нащупать опасную для него гаубицу, только лениво постреливал из двух своих орудий. Как мы узнали позже, боевые расчеты других орудий и пулеметов, в это время митинговали вместе с уцелевшими дербентцами и решали, что же делать дальше. Солдаты и экипаж бронепоезда были склонны к тому, чтобы вступить с нами в переговоры. Но власть комиссара все еще была сильна, и он, толкнув зажигательную речь, убедил бойцов, что необходима еще одна атака, и направляться она должна на наши спрятанные в балках орудия.

Новая атака красной пехоты. Однако в ней не было пыла и решительности, и солдаты опять откатились обратно к бронепоезду и эшелону. Затишье и новый митинг. К нам подходит еще пять орудий 6-й Кубанской батареи и около трехсот всадников, во главе которых мой старый знакомец сотник Алексей Тимофеевич Жуков. Под ним чистокровный жеребец кабардинец, а сам сотник, как на праздник, в новой черной черкеске с серебряными газырями, и выглядит почище любого парадного генерала, строен, торжественен и горд. Он спрыгивает с седла наземь, и мы обнимаемся, а затем сотник хлопает меня по плечу и говорит:

- Вовремя ты к нам на подмогу подоспел, Константин. Еще бы день-другой, и разогнали бы нас.

- Ничего, чай не чужих людей выручаю, а своих братьев.

- И все же, от всего отдела тебе благодарность.

- Дело еще не сделано, - я киваю на бронепоезд.

- Пустое, - отвечает Жуков. - Солдаты сейчас посовещаются меж собой и парламентеров пришлют, а нет, так всей своей артиллерией их расстреляем.

Сотник оказался прав. Прошло всего несколько минут после его прибытия к месту боя, и от бронепоезда показались три солдата, которые скорым шагом шли к нам, и махали над головой белой простыней. Стрелять в них никто не стал, лишняя кровь никому не нужна и вскоре солдаты начали сдаваться в плен. Наши условия к рядовым вражеским бойцам были простыми и ясными, сдача оружия и бронепоезда, а взамен жизнь каждому бывшему красногвардейцу. Поэтому все прошло на "отлично" и только Одарюк не появлялся. А когда наши казаки взяли под контроль бронепоезд, то обнаружили его тело в командирской рубке. Он лежал на полу, в его руке был зажат "наган", а вся голова бывшего учителя и прапорщика была залита кровью. Казалось, что комиссар покончил жизнь самоубийством, но это оказалось не так. Как выяснилось немного позже, красный командир хотел напоследок подорвать боеукладку одного из броневагонов, а артиллеристы, справедливо опасавшиеся, что поврежденного бронепоезда им не простят, недолго думая, пробили ему голову ломом. Такая вот судьба у человека, ну и Бог с ним.

К вечеру романовцы восстановили подорванную железную дорогу и с трофейным бронепоездом в голове колонны наши эшелоны вошли на хутор. Выйдя из вагона, я направился в местный штаб, который временно располагался в управлении Владикавказской железной дороги, и имел возможность пройтись по хутору и осмотреться. Благо, поглядеть было на что, особенно на площади, где при большом скоплении народа пороли знакомого мне казака.

- Кого наказываете? - спросил я тогда одного из офицеров отдела.

- Есаула Пенчукова, который у Одарюка правой рукой был. Шкура продажная, думал на нашей кровушке приподняться, да вот только хрен ему.

- И много ему прописали?

- Тридцать плетей.

- Может не выдержать, - кивнул я на стонущего под сильными ударами есаула, которого помнил еще по Кавказу, как вполне неплохого вояку и честного человека.

- Может, - согласился казак, - да только если сдохнет, то и не жалко.

- И что, много предателей среди казаков оказалось?

- Та ни, не много, человек с десяток кто рьяный, а остальные так, для отвода глаз красным улыбались.

Покинув площадь, я отправился в штаб восставших, но застал там только сотника Жукова. Более никого из старших командиров на месте не оказалось и, решив, что увижусь с ними завтра, я отправился на станцию, где занимался делами своего отряда.

И вот наступил новый день, и пришло новое утро. Только что решен вопрос с бронепоездом, и мне пора возвращаться в Тихорецкую, откуда всем своим отрядом я направлюсь к Екатеринодару. Однако перед этим, следовало уладить некоторые дела с командирами и атаманами Кавказского отдела. Служба службой, как говорится. Но и про своих забывать не надо. Ведь верно гласит народная мудрость, что как ты к людям, так и они к тебе.

В здании местного правления Владикавказской железной дороги меня уже ожидали, пропустили как своего и проводили в комнату для совещаний. Здесь за большим столом расположилось пять казаков, и всех я знал. Слева сидели, прибывший из родной станицы Расшеватской, атаман отдела полковник Репников, сотник Жуков и интендант восставших есаул Шниганович. Справа люди посерьезней, именно те, от чьего слова в среде восставших все и зависело. Первый, личность известная, командир 1-й бригады 5-й Кавказской дивизии полковник Георгий Семенович Жуков, а второй, один из явных зачинателей восстания войсковой старшина Ловягин.

Я поздоровался, присел между офицерами отдела и, в который уже раз за последние дни, начал рассказывать о положении дел на Дону и в мире. Слушали меня внимательно, и говорил я не менее часа, а когда закончил, еще полчаса отвечал на всякие уточняющие вопросы. По тому, как переглядывались между собой командиры восставших, я мог понять, что еще до моего прихода они обсуждали возвращение ставшего войсковым старшиной Константина Черноморца на Кубань и что-то для себя решили. Что у них на уме, я примерно представлял, но сам вперед пока не лез, а только отвечал на вопросы и ждал начала серьезного разговора.

Наконец, все, что я хотел сказать, было сказано, и на некоторое время, в комнате воцарилась тишина, которую прервал полковник Жуков:

- Какие твои дальнейшие планы, старшина?

То, что полковник признает полученное мной на Дону звание было хорошим признаком, и я ответил прямо и без обиняков:

- Завтра на Екатеринодар выступаю. Надо наше правительство и добровольцев выручать. Все трофеи, взятые в Тихорецкой, оставляю в вашем полном распоряжении и никак на них не претендую. Если Рада восстановит свою власть, вернете припасы правительству, а нет, так они вам в борьбе против большевиков помогут.

- Через день-два на нас со Ставрополья и Павловской натиск пойдет. Может быть, останешься еще на несколько дней?

- Оборона - это гибель всего дела, да и если бы даже хотел остаться, все равно не получится. У меня приказ и я его выполню.

- Раз так, то хорошо. Кого в Тихорецкой за старшего командира оставишь, и сколько с тобой наших казаков на Екатеринодар пойдет?

- За старшего командира остается войсковой старшина Дереза, а силы мои следующие: полторы тысячи конных, тысяча пластунов, четыре орудия и бронепоезд.

- Против тех войск, что у красных сейчас в краевой столице, маловато.

- Знаю, по документам, захваченным в штабе Сорокина и Автономова, у большевиков около двадцати пяти тысяч штыков, два бронепоезда и тридцать орудий. Это то, что было в Екатеринодаре на позавчерашнее число. Однако, думаю, что пробьюсь к столице, а там отряд Покровского и добровольцы, так что осилим ворога.

- Сколько у Дерезы в Тихорецкой казаков остается?

- Точно не знаю, люди продолжают подходить постоянно, но не менее двух тысяч бойцов, полтора десятка пулеметов и два орудия. Натиск от Павловской сдержат, особенно, если железнодорожный путь подорвут. Кстати, хотелось бы знать и ваши планы.

Полковник почесал небритый подбородок и ответил:

- На данный момент у нас шесть тысяч пеших казаков, полторы тысячи конных, восемь орудий и шестьдесят пулеметов, в основном ручные "Льюисы". Это по нашим силам, а вот планов имеется два. Первый - глухая оборона отдела с подрывом всех путей сообщения и выход на связь с краевым правительством, а второй, удар на Екатеринодар через Усть-Лабинск. Но для этого необходим твой трофейный бронепоезд и участие твоего отряда.

- Значит, вы предлагаете мне атаковать врага не через Выселки и Кореновск, а через Тифлисскую и Усть-Лабинск?

- Да.

- В таком случае, сколько сил вы сможете мне выделить в помощь, и кто будет командовать казаками отдела?

- С тобой пойдут две тысячи пехотинцев и вся 6-я Кубанская батарея. Командование нашими казаками ляжет на войскового старшину Ловягина, и он будет подчиняться тебе. Такая постановка дела устраивает?

- Да, полностью, господин полковник.

- Отлично. Когда начинать сосредоточение войск, и на какое время назначаешь выступление?

- Сбор отрядов начинаем прямо сейчас, а эшелоны с местными казаками формируем в Романовском и на станции Гришечкино.

Я посмотрел на Ловягина, который сидел рядом, а тот, только кивнул и молча вышел из комнаты. Деловой человек, сказать нечего. Все ясно и понятно, а значит пришла пора работать.

Совещание с командованием Кавказского отдела было окончено, и вскоре я был на телеграфе, вызвал Тихорецкую и приказал оставшимся на станции подразделениям моего отряда стягиваться к Романовскому. К вечеру приказание было выполнено, и я был готов выступить в поход, однако оставался бронепоезд, который осваивался новым смешанным экипажем и эшелоны с пехотой Кавказского отдела. Поэтому пришлось ждать полного сосредоточения всех сил, и я, расположившись в жилом вагоне бронепоезда, в десятый раз рассматривал карты железных дорог, которые вели от Тифлисской, с утра захваченной нашими силами, к Екатеринодару.

Настрой был нерабочий, и мысли постоянно скатывались на иные темы. И в этот момент в вагон зашел Митрофан Петрович Богаевский, интеллигентный тридцатишестилетний мужчина в гражданском костюме, очками на глазах и ранней сединой в волосах. Когда я видел "Донского Баяна" на выступлении в Офицерском Собрании Новочеркасска, он выглядел гораздо свежей. Да седины в его волосах я тогда не заметил. А теперь он сильно изменился. Видимо, смерть Каледина, и в самом деле, его сильно подкосила, да и скитания с семьей по зимним степным станицам, так же ничего хорошего принести не могли.

- Вы не заняты? - спросил меня посланник Войскового Атамана.

- Нет.

- С вами можно поговорить?

- Разумеется, Митрофан Петрович, - я указал ему на привинченное к полу кресло напротив меня: - Присаживайтесь, сейчас чайку попьем и за жизнь поговорим, а то две недели уже бок о бок, а общения как такового нет.

- Ну, вы ведь сторонитесь меня, Константин Георгиевич, - Богаевский посмотрел на карту, лежащую на столе между нами, а затем поймал мой взгляд и спросил: - Вы не верите мне, господин войсковой старшина?

Выдержав взгляд знаменитого донца, я ответил:

- Скажем так, не доверяю.

- А причина?

- Во-первых, Митрофан Петрович, вы демократ и интеллигент, а такие простые вояки как я, никогда не доверяли таким гражданам. Вы красиво говорите, но какие за вами имеются конкретные дела, я не знаю. Законы, декреты и воззвания - для меня это все пустое. Кроме того, именно по вашему ходатайству в свое время был выпущен из тюрьмы изменник Голубов, а что он натворил, вы знаете.

- Да, знаю, - Богаевский тяжко вздохнул, - и за этот свой поступок, я себя до сих пор простить не могу. Однако же, поймите и меня, время смутное было, а Голубов в начале 1917-го так браво в Царицыне революционеров разгонял, что там до сих пор его имечко недоброе поминают.

- Ладно, Митрофан Петрович, сменим тему. Не Голубов, так какой-нибудь Миронов казаков к сотрудничеству с красными склонил бы. Лучше расскажите, что вы хотите от Кубанской Рады получить. Конечно, я это и так понимаю, но только в общих чертах.

- Хм, чего добиться? Вопрос и простой и сложный, одновременно, и начну я с самого начала, если вы не против.

- Нет, не против, ведь время свободное пока еще есть.

- Тогда слушайте, Константин Георгиевич. В июле 1917-го, под председательством атамана Каледина в Новочеркасске было собрано совещание по вопросу противодействия Временному правительству Керенского. Донское правительство участвовало в полном составе, а кроме нас на нем присутствовали представители Кубани, калмыки во главе с князем Тундутовым, от Терека атаман Караулов и близкий к нему член правительства Ткачев, астраханские казаки и делегация горцев Кавказа. На этой конференции при полном единодушии всех участников было решено начать разработку положений о создании Юго-Восточного Союза, который мог бы до восстановления законной Российской власти стать островком спокойствия и мира в бушующем кровавом хаосе революции. Желание что-то сделать у всех было огромное. Однако, почему-то, вся эта затея утонула в бюрократических проволочках, которые, Константин Георгиевич, я ненавижу не меньше вашего. Поэтому все, чего удалось добиться, это создания при каждом казачьем Войске специальной комиссии, которая должна была утрясать формальности.

- Надо же, - удивился я, - не знал о таком.

- В том-то и дело. Вроде бы и работа проделана большая и расходы финансовые были, а про это почти никто и не знал. Ну, а сейчас, когда Дон поднялся против большевиков, с подачи Петра Николаевича Краснова, эта идея вновь кажется реальной, только называется по-другому, не Юго-Восточный Союз, а Доно-Кавказский. dd>  - И в чем суть этого союза? dd>  - Идея прежняя. Заключить тесный союз с Кубанским, Астраханским и Терским казачьими Войсками. Присоединить к нашим делам калмыков и горцев, а после этого нанести один мощный удар на Москву. Каждый сам по себе, никто войну с большевиками не вытянет, а значит, необходимо объединение и общее руководство всеми войсками, промышленностью и ресурсами. Надеюсь, вы с этим не будете спорить, Константин Георгиевич?

- Нет, Митрофан Петрович, не буду и, даже более того, имею указание всячески вам помогать в переговорах. Однако, как это сделать, пока не знаю.

- Вы офицер, господин войсковой старшина и ваше дело война, но я найду применение вашим талантам. Ну, а сам процесс переговоров с Кубанской Радой я представляю себе примерно так. Мы соединяемся с войсками добровольцев и кубанскими краевиками, и в сложившихся обстоятельствах ваш отряд будет составлять очень крупную часть всей армии. Значит, за кем сила, тот условия и ставит. За нами такая сила есть, и это ваши казаки. Вы не против такой постановки вопроса?

- Нет.

- Тогда продолжу развивать мысль далее. Насколько я знаю из местных газет, которые выпускала Рада перед падением Екатеринодара, Кубань еще 8-го января объявила о своей независимости и вхождении в Россию на федеративных началах. Вы знаете об этом?

- Да, знаю.

- В таком случае, наверняка, представляете себе реакцию добровольцев и Корнилова на эту федеративную самостийность?

- Конечно. Они будут считать местное правительство предателями.

- Именно так. Как следствие, генералы постараются перехватить все ниточки управления Кубанью из рук Рады, в которой нет единого лидера, а после этого начнут уничтожение всех федеративников, краевиков и самостийников.

- Думаете, они пойдут на это? - засомневался я.

- Уверен. Ведь своих бить, это не с большевиками воевать, всегда легче, а потому белые генералы рано или поздно, но встанут на путь террора. Конечно же, если раньше их красные не прихлопнут.

- И что намерены в таком случае делать вы, Митрофан Петрович?

- Открыть кубанцам глаза на происходящее и объяснить, что только заодно с Доном они выживут, а добровольцы, которые все равно потерпят поражение, бросят их, как бросили Ростов и Новочеркасск. Вот и выходит, что Кубанской Раде нужен лидер, и я такого человека знаю. Это известный самостийник Мыкола Рябовол, который поддержит нас во всех наших начинаниях.

- Слышал о нем, - несколько скривился я, - и говорят, что есть за ним несколько темных историй.

- Говорят о многом, а верить надо делам.

- Тоже верно, - согласился я и спросил: - Вы хотите протолкнуть Рябовола на место председателя Рады?

- Именно так, протолкнуть и закрепить за ним это место.

- После такого, корниловцы могут перейти к активным действиям.

- Могут, но есть ваш отряд, и есть войска Рады, которые возглавляет этот, как его, бывший военный летчик...

- Виктор Покровский, - сказал я.

- Да-да, Покровский. Есть вы, есть он, имеется Рада и родная для всех вас Кубань. Против, большевики, которых отсюда надо вышибить, и это враги явные. Кроме вас с большевиками на Кубани присутствуют еще и добровольцы, которые могут учинить за спиной что-то плохое. Однако на явный конфликт Корнилов или его генералы не решатся, так как слишком сильно они от казаков зависят. Поэтому предполагаю, что после нашего соединения с войсками кубанцев и начала переговорного процесса, может произойти что-то локальное. Например, устранение двух-трех человек, так что надо быть настороже и готовиться не только к боям с красногвардейцами, но и к стычкам с белыми.

- Понимаю вас, - кивнул я Богаевскому, - и замечу, что вы сильно изменились после смерти Каледина. Как вы понимаете, говорю я не о внешности, а о характере.

- Иллюзии испарились, вот и все. Жаль, но мечтатель уступил место прагматику, и теперь я на многое смотрю совсем не так, как раньше. Испытания, выпадающие на долю каждого человека, делают его либо сильней, либо ломают. Я не сломался, хотя и был к этому близок, а увидев смерть вблизи пережил ее и стал сильней.

- В таком случае, Митрофан Петрович, я готов оказать вам самое живое свое содействие.

- Именно это я и хотел от вас услышать перед тем, как мы пробьемся к нужной нам цели, - Богаевский встал, коротко кивнул, и покинул вагон.

Проводив "Донского Златоуста" взглядом, я сам себе усмехнулся. Затем вновь пододвинул к себе карту, и продолжил ее изучение. Интриги, дипломатия, а также подковерная борьба политических сил и течений, дело интересное. Однако самая главная на сей час задача, это выйти на соединение с добровольцами Корнилова и отрядом Покровского, которые находятся где-то за Екатеринодаром и готовятся к его штурму.