По мере того, как матч с Лёвенталем близился к развязке, Стаунтон проявлял всё большую неприязнь к Морфи. Примерно в это же время Эдж написал Фиске: "Морфи хочет, чтобы я в сотый раз повторил: "ни в коем случае не берите ничего, его касающееся, из Illustrated London News".

7 августа Стаунтон в своём шахматной отделе дал следующий ответ не то реальному, не то вымышленному корреспонденту:

I.D.W. - Мистер Морфи прибыл в нашу страну без сопровождения секундантов и обмахивателя полотенцем, но мы рады узнать из прилагаемого отрывка, скопированного из Leslie"s Illustrated Newspaper, что уж его-то нью-йоркские друзья, по всей вероятности, самым решительным образом сплотятся вокруг него на Бирмингемском турнире.¹

В то время были все основания полагать, что и Морфи, и Стаунтон примут участие в августовском турнире. Ещё 3 июля Стаунтон писал в своём отделе: "Мистер Стаунтон, мистер Пол Морфи (ныне пребывающий в Англии) и несколько других выдающихся игроков уже изъявили намерение участвовать в гранд-турнире".

14 августа Морфи начертал Стаунтону следующее письмо, оставив без внимания намёки, скрытые в колонке Стаунтона от 7 августа.

14 августа, 1858 года
Мистеру Говарду Стаунтону

Дорогой Сэр,

Поскольку мы приближаемся к Бирмингемскому турниру, при завершении которого вами назначено начало нашего матча, мне кажется, было бы разумным уладить предварительные вопросы на этой неделе. Не могли бы вы проявить любезность и сообщить о ближайшей дате, когда ваши секунданты смогут встретиться с моими, и поединок, который мне так важен и который благодаря вашему выдающемуся положению вызывает такой большой интерес в шахматном мире, можно было бы рассматривать как fait accompli.

Пребываю, дорогой сэр, вашим, с большим уважением
Пол Морфи

Следует отметить, что Морфи в вышеупомянутом письме к Стаунтону первым просит о встрече своих секундантов для согласования предварительных условий, включая внесение ставочных сумм. Это следует иметь в виду в связи с шахматной колонкой Стаунтона от 28 августа, которая будет приведена позже.

Пока Морфи ждал ответа на своё письмо от 14 августа, Г. Бёрд, один из сильнейших шахматистов Англии, вернулся в Лондон, и результат его встречи с Морфи оказался весьма драматичным. Из двенадцати сыгранных партий Морфи, при одной ничьей, выиграл десять и проиграл одну.

На письмо от 14 августа Морфи получил довольно пространный ответ от Стаунтона, основной посыл которого заключался в том, что последнему всё ещё требуется несколько недель на подготовку. Не сочтя этот ответ удовлетворительным, Морфи написал ещё раз несколько дней спустя.

21 августа 1858 года

Дорогой Сэр. - Прежде всего я обязан извиниться за то, что не ответил на ваше предыдущее послание. Как вы заметили, мои многочисленные поединки должны служить оправданием моей небрежности.

Безусловно, это большая честь для такого молодого игрока, как я, что вы, чья репутация на шахматной арене не знает равных на протяжении столь долгих лет, нуждаетесь в подготовке к нашему матчу. Сразу после моего прибытия в Англию, примерно два месяца назад, я говорил с вами о нашем поединке, и, принимая вызов, вы упомянули, что вам потребуется некоторое время на подготовку, и определили срок начала, который я принял.

Я прекрасно понимаю, что ваши многочисленные занятия в литературном мире могут создавать вам неудобства при встрече со мной, и потому мне бы хотелось узнать о ваших пожеланиях во всех отношениях. Не могли бы вы указать самый ранний срок, когда ваши обязательства позволят матчу состояться - такое время, какое вы считаете необходимым для завершения ваших приготовлений.

Упомянутые вами несколько недель кажутся довольно расплывчатыми, и я буду очень рад, если вы установите определённый срок для поединка. Предоставляю условия полностью вашему распоряжению. Остаюсь, дорогой сэр,
Вашим, с большим уважением,
Пол Морфи

Стаунтон покинул Лондон и отправился в Бирмингем, не соизволив ответить и оставив Морфи с многочисленными вопросами по поводу предстоящего матча. Что касается турнира, Эдж утверждает, что "перед отъездом из Лондона [Стаунтон] заверил своего молодого соперника, что не будет входить в список участников - ему хотелось бы ограничиться лишь простыми консультационными играми" или играми с форой, как он это делал с 1853 года. Морфи тогда потерял определённость в своих намерениях и передумал участвовать в турнире. Как сказал Эдж:

Он [Морфи] прекрасно понимал, что его решение незбежно вызовет значительное разочарование, но он осознавал, что триумф на турнире никоим образом не будет являться точным показателем силы. Если шахматы и могут стать игрой случая, то только при таких обстоятельствах, а единственным надёжным мерилом силы двух противников является только подлинный поединок, лицом к лицу.

Ходили слухи, будто Морфи находился под чрезмерным влиянием Эджа, особенно в вопросе матча со Стаунтоном, но мы видели, что Эдж верил больше, чем Морфи, в то, что матч в конечном итоге состоится. В любом случае, Морфи был своенравным человеком и принимал собственные решения. Эдж всегда играл второстепенную роль в делах Морфи, но шахматные историки в значительной степени обязаны Фредерику Милну Эджу за его достоверные описания событий, происходившие, пока он сопровождал Морфи, а это практически всё время пребывания Морфи за границей. Автор этих строк единодушен с Филипом Саржентом, который в своей книге "Век британских шахмат" утверждает, что "моё собственное прочтение Эджа не заставило меня считать его лжецом".

Эдж фактически был тенью Морфи, выполняя функции его секретаря и компаньона. Из его писем к Фиске и из его книг совершенно очевидно, что Эдж всегда заботился о Морфи, ухаживал за ним, во здравии и в недуге, помогал ему с перепиской и даже исполнял роль камердинера, подавая ему бельё и т. д.

Приведенные ниже цитаты Эджа свидетельствуют о его бескорыстном служении и верности. Первая взята из книги "Подвиги и триумфы Пола Морфи в Европе", вторая - из письма к Фиске от 10 февраля 1859 года, а третья - из другого письма к Фиске от 25 марта 1859 года:

После прибытия Морфи в Лондон я постоянно общался с ним, и частой темой наших разговоров оставался матч со Стаунтоном. Эта же тема была первой и главной во всех лондонских клубах, которые мы посещали, и всё считалось уже решённым, кроме даты.

*

С тех пор, как он [Морфи] прибыл в Европу, я отказался от всего ради него, что нанесло ущерб мне, а следовательно, моей жене и семье.

*

Могу сказать, никогда прежде человек не служил другому так преданно. Я пренебрёг женой ради него, сопровождая его в Париж, и оставил её, пока она, с разбитым сердцем, не приехала забрать меня обратно. Я создал холод между мной и всей моей семьёй, который залечат только годы.

Хоть Морфи и не собирался участвовать в турнире, он планировал присутствовать часть времени и объявил, что проведёт сеанс одновременной игры вслепую на воcьми досках. Это вызвало немалый ажиотаж, поскольку Европе никогда не случалось видеть такого.

Что касается Стаунтона и турнира, то по прибытии в Бирмингем он решил играть и внёс своё имя в список участников. Эдж даёт понять - Стаунтон передумал, потому что знал, что Морфи не будет. На протяжении многих лет Стаунтон держал себя выше других и поддерживал чувство превосходства, играя только тогда, когда его фора принималась, - или же в консультационных партиях.

По всей видимости, турнирный комитет не ожидал участия кого-либо из них. Но когда Стаунтон зарегистрировался на турнир, в адрес Морфи одна за другой полетели телеграммы с настоятельными просьбами последовать его примеру. Объясняя своё решение не участвовать, по словам Эджа, Морфи сказал: "Я не рассматриваю это соревнование как настоящую проверку мастерства."

Бирмингемский турнир проводился по нокаут-системе, как и Лондонский турнир 1851 года. Пары определялись по жребию, а это означало, что Стаунтон и Морфи могли оказаться в паре в любой момент. Отношение Стаунтона к Морфи стало настолько негативным, (обратите внимание на замечания Стаунтона, сделанные несколько дней спустя в Illustrated London News от 28 августа 1858 года), что Морфи теперь хотел избегать шахматных контактов с ним до самого матча. Вероятно, это было главной причиной, по которой он не хотел участвовать в турнире, поскольку, как заметил Эдж,

победа или поражение в этом поединке могли одинаково сыграть на руку сопернику. Мистер Стаунтон мог бы сказать: "Я победил Морфи - какой смысл в дальнейшем поединке?" или "Он победил меня, следовательно, я выбыл из игры. Было бы безумием играть полноценный матч".

Поэтому Морфи решил, что ему не следует приезжать в Бирмингем, пока не станет слишком поздно для принятия участия, поскольку, если бы он приехал раньше, ему было бы очень трудно противостоять огромному давлению, которое, несомненно, было бы оказано для обеспечения его участия. Однако встреча в Бирмингеме предоставляла прекрасную возможность напрямую, в присутствии свидетелей, попросить Стаунтона назвать точную дату матча.

Морфи не планировал задерживаться в Европе на долгие месяцы. Ожидалось, что он вернётся домой не позднее Рождества, поэтому он очень хотел, чтобы была назначена точная дата. Кроме того, он, должно быть, некомфортно себя чувствовал, зная об отношении своей семьи к подобным матчам, о чём подробнее позже.

Морфи, сопровождаемый Эджем, покинул Лондон в четверг, 26 августа, полуденным поездом, и в Бирмингеме его встретили с восторгом. Мистер Эйвери, президент Бирмингемского шахматного клуба, представил его членам Ассоциации и, как рассказывает Эдж:

Его встретили такими приветственными возгласами, какие редко можно услышать от кого-нибудь, кроме англичан. Морфи без малейшего смущения прошёл по залу, хотя такой приём для него был столь же неожиданным, сколь и лестным. Присутствовавший на встрече Сент-Аман написал блестящий отчёт о ней для парижского журнала Le Sport. <...> "У него королевская поступь, и он проходит сквозь толпу незнакомцев, словно монарх, принимающий почести у своего двора."

В тот же вечер мистер Эйвери организовал для него небольшой поединок с Дж. Киппингом, который предложил Морфи гамбит Эванса и проиграл. Морфи, в свою очередь, предложил гамбит мистеру Киппингу и снова выиграл. Это были единственные партии, которые он играл в Бирмингеме, если не считать сеанса вслепую, запланированного на следующий день.

Турнир проходил в залах Куинс-колледжа, и в нём участвовали несколько выдающихся игроков, среди которых Стаунтон, Фалькбеер, Лёвенталь, Сент-Аман, Оуэн, Бёрд и Киппинг.

Гранд-турнир начался 24 августа. В надежде, что Морфи успеет приехать вовремя и выступить, его имя внесли в список участников, и он играл в паре с мистером Смитом. Когда Морфи не явился, победа досталась мистеру Смиту. Среди игроков, заслуживающих особого внимания, Стаунтон, Лёвенталь, Фалькбеер и Сент-Аман в первом раунде одержали победы. Во втором раунде Стаунтон столкнулся с Лёвенталем, а Фалькбеер - с Сент-Аманом. Лёвенталь выбил Стаунтона из турнира - последний не выиграл ни одной партии и ни одной не свёл вничью; Фалькбеер между тем одержал победу на Сент-Аманом. Оставшиеся этапы турнира планировали провести в Лондоне, а незавершившиеся матчи Гранд-турнира на следующий день были приостановлены ради показательного выступления Морфи с игрой вслепую. Долгожданный итог турнира стал известен только 23 сентября, когда Лёвенталь, победив Фалькбеера, завоевал первый приз. Это истинное воскрешение, учитывая, что всего за три дня до турнира он потерпел разгром от Морфи. Призовые были значительно увеличены, поскольку Морфи отказался от семидесяти фунтов, предложенных ему за поездку в Англию.

Морфи не терял времени и встретился со Стаунтоном в Бирмингеме. Вот как Эдж рассказывает об этом:

Собрание Ассоциации предоставило возможность получить от мистера Стаунтона информацию о дате начала матча. Частью мероприятий, посвящённых ежегодному собранию, был публичный soirée², и Пол Морфи решил, что на нём попросит своего неприятеля, на глазах у всех присутствующих, назначить дату. Мне выпала честь сопровождать нашего героя в Бирмингем, и я стал свидетелем неприятного contre temps³, которое разрушило этот прекрасный замысел.

Пересекая двор колледжа утром в день soirée [27 августа], мы встретили лорда Литтелтона, мистера Стаунтона, мистера Эйвери и, кажется, мистера Уиллса. Я не знаю, ветер ли донёс мистеру Стаунтону то, что должно было произойти, но его действия, безусловно, сорвали план Морфи и на тот момент дали ему преимущество. При всех подобных встречах тот, кто первым начинает, становится атакующей стороной, и мистер Стаунтон тут же этим воспользовался. Он открыл огонь, провозгласив, что совершенно отошёл от практики - что он давно занят великими трудами - что, соответственно, связан обязательствами перед издательствами - что, играя сейчас, он может им причинить убытки в несколько тысяч, и так далее. Но он так и не сказал ничего, что могло бы намекнуть на возможность отмены матча, и его заявление свелось к тому, что ему нужно дополнительное время, чтобы передать типографиям достаточное количество материала и подготовиться к предстоящему матчу. Теперь настала очередь Морфи, и атака перешла на другую сторону.

Был задан вопрос: "Мистер Стаунтон, вы сыграете в октябре, ноябре или декабре? Выберите время на своё усмотрение, но пусть договорённость останется окончательной". Ответ был: "Что ж, мистер Морфи, если вы согласны на отсрочку, я сыграю с вами в начале ноября. Я переговорю со своими издателями и сообщу вам точную дату в течение нескольких дней."

Ассоциация теперь считала дело решённым, и Морфи покинул Бирмингем, твёрдо веря, что матч всё-таки состоится.

Но на следующий день (28 августа) Морфи предстояло увидеть нечто очень тревожное в шахматной колонке Стаунтона, которую, конечно же, подготовили к печати несколькими днями ранее. Однако, не подозревая, что принесёт завтрашний день, Морфи и Эдж после встречи со Стаунтоном, довольные, видимо, достигнутым, продолжили свой путь в хорошем настроении и направились в залы Куинс-колледжа, где Морфи должен был провести своё показательное выступление.

Когда они прибыли в залы, то обнаружили, что турнир уже приостановлен и, как сообщает Эдж,

мистер Эйвери спросил Морфи, кого бы он выбрал себе в соперники; когда он ответил, что для него это не имеет значения, но он бы предпочёл всех сильных игроков. В зале тогда присутствовали господа Стаунтон, Сент-Амант, Лёвенталь, Боден, Фалькбеер, Брайен и другие, не намного уступающие им, и Морфи надеялся, что многие, если не все из этих джентльменов, предложат себя в качестве оппонентов. Но он ошибся, и Комитет управления столкнулся с большими трудностями при формировании необходимой восьмёрки.

Позже, в июньском номере Brentano"s Chess Monthly за 1881 год, Фалькбеер рассказывал, как Морфи "настойчиво" упрашивал взять его одну из досок, "но я отказывался, предпочитая наблюдать за ходом игр и делать заметки." В Birmingham Journal от 28 августа 1858 года описано происходящее в тот день:

Его соперниками стали лорд Литтелтон, президент Ассоциации; преподобный Дж. Салмон, лучший из игроков ирландской земли; мистер Дж. Киппинг, секретарь Манчестерского клуба и очень сильный игрок; мистер Томас Эйвери, президент Бирмингемского клуба; мистер Карр, секретарь Лексингтонского клуба; доктор Джабез Фриман, бывший президент Бирмингемского клуба; мистер Роудс, ведущий игрок Лидского клуба и мистер У. Уиллс, почётный секретарь Британской ассоциации.

Игра началась в час дня и подошла к концу примерно в четверть седьмого, и в результате мистер Морфи выиграл шесть партий, проиграл одну [мистеру Киппингу] и одну сыграл вничью [с мистером Эйвери]. Modus operandi⁴ был весьма прост. Мистер Морфи сидел в одном конце библиотечного зала - а за столом в другом конце сидели его восемь соперников, с восемью досками перед собой. Мистер Морфи, уставившись в ромбовидный переплёт окна перед собой и небрежно перекинув руку через спинку стула, атаковал каждую доску по очереди. Ход и контрход звучно объявлялись одним из друзей, и когда на всех досках было произведено по одному ходу, процесс начинался заново. Это была весьма интересная сцена. Мистер Морфи держал в голове все восемь партий с такой доскональностью, что, когда на одной из досок не нарочно сдвинули фигуру и сделали ход, в который она была вовлечена, он тотчас почуял неладное и воскликнул: "невозможный ход". Что и было признано. В той же партии мистер Морфи оставил фигуру en prise⁵, взятие которой бы привело к мату в несколько ходов, и, разумеется, когда его противник взял фигуру, не подозревая о расставленной для него ловушке, партию немедленно забрал Морфи.

Его игра была очень быстрой. Каждая партия продолжалась в среднем около тридцати ходов, так что ему приходилось помнить как минимум 240 ходов и положение фигур на каждой доске от первого хода до последнего. Очевидно, присутствующие видели в этом гениальное деяние, доступное лишь одному-двум смертным за столетие.

В то время игра вслепую на нескольких досках находилась в зачаточном состоянии, и Морфи получал множество суровых предупреждений по поводу подобных показательных выступлений. Когда позже, после игры в Париже вслепую, он предложил сыграть подобным образом на двадцати досках, предупреждения со всех сторон отговорили его от этой попытки. London Press, узнав, что он собирается сыграть восемь таких партий в Бирмингеме, в номере от 21 августа 1858 года заявила: "Мы уверены, что даже мозг мистера Морфи не сможет многократно выдерживать такое напряжение без вреда для здоровья". Ещё до того Лёвенталь писал Фиске, "что подобные показательные выступления - непомерное бремя, истощающее шахматную силу любого игрока и [выразил] сожаление <...> тревожась о его здоровье, что он [Морфи] предаётся такому безрассудству."

А в Нью-Йорке Мараш в своём шахматном отделе от 2 октября 1858 года, в Porter"s Spirit of the Times, предупреждал:

В ходе его стремительной и блестящей карьеры мы не можем не осудить неуместность того, что мистер Морфи играл вслепую. Где его друзья? Где его наставники, позволившие ему сыграть восемь партий одновременно вслепую - колоссальная задача! - когда у него впереди противостояние с мистером Стаунтоном. <...> Друзьям мистера Морфи следует помнить, что у нашего шахматного гения умственные способности значительно преобладают над физическими. Пусть примут это к сведению.

Морфи невысоко ценил свой успех в игре вслепую, отмахиваясь со словами: "Это ничего не доказывает". Однако в Brentano"s Chess Monthly за июнь 1881 года Фалькбеер высказал мнение,

что память - главный фактор успеха при игре вслепую. И у меня были неопровержимые доказательства феноменальной памяти Морфи, полученные в ходе его знаменитого матча с Лёвенталем. Оба соперника договорились считать эти партии своей частной интеллектуальной собственностью, не подлежащей публикации.

В то время я редактировал шахматный отдел лондонской Sunday Times, и мне страстно захотелось их там воспроизвести. Чтобы получить необходимую информацию, мне пришлось обратиться к одной из противоборствующих сторон. Сперва я пришёл к Морфи, который принял меня очень радушно и выразил полную готовность продиктовать мне последнюю partie, сыгранную накануне. Я попросил его повторить партию на доске, так как таким образом мне было бы легче следить за ходом поединка. Морфи согласился, и на девятом ходу чёрных (Лёвенталь) я попросил его приостановиться, поскольку мне показалось, что в этом месте можно было бы сделать лучший ход. "О, вы, наверное, имеете в виду ход, который вы сами сделали в одном из поединков с Дюфренем?" - ответил Морфи своим простым, непритязательным тоном. Я вздрогнул. Упомянутая партия была сыграна в Берлине в 1851 году, за семь лет до того, и я совершенно забыл все её детали. Заметив это, Морфи попросил вторую доску и без малейшей задумчивости начал повторять ту партию от первого до последнего хода, не допустив ни единой ошибки. Я онемел от удивления. Передо мной человек, чьё внимание постоянно рассеивалось неисчислимыми требованиями к его памяти, и всё же он в течение семи лет прекрасно помнил все детали партии, никакого значения не имеющей, и, более того, напечатанной в непривычной ему нотации и с комментариями на неизвестном ему языке. (Партия была опубликована в берлинской Schachzeitung в 1851 году!)

Следом за выступлением Морфи вслепую, состоялся великолепный soirée под председательством лорда Литтелтона. Как отмечал Эдж, в своей заключительной речи Литтелтон

отдал должное выдающимся заслугам мистера Морфи как шахматиста и охарактеризовал его достижение, заключавшееся в одновременной игре против восьми противников, как самое удивительное, что ему когда-либо доводилось видеть. Он выразил уверенность, что мистер Морфи за время своего отсутствия на родине, добьётся успеха во всех своих играх, кроме одной; и эту одну, под общий смех, его светлость пожелал оставить за ветераном английских шахмат, мистером Стаунтоном. <...> Затем мистер Морфи выразил глубокую благодарность за сердечные пожелания президента, а также за тёплый приём, оказанный ему Ассоциацией. В заключение с речами выступили господа Эйвери, Стаунтон, Салмон и другие джентльмены.

По всей видимости, что подразумевается надеждами лорда Литтелтона на то, что Морфи "добьётся успеха во всех своих играх, кроме одной", в Бирмингеме сложилось общее впечатление, что матч со Стаунтоном - лишь вопрос времени. На то же указывали хлопоты друзей Стаунтона в клубе "Сент-Джоржес", собиравших средства на матч. И разве Стаунтон не ответил Морфи в присутствии лорда Литтелтона и других: "Если вы согласитесь на отсрочку, я переговорю со своими издателями и сообщу вам точную дату в течение нескольких дней"?

Стаунтон теперь публично подтвердил своё намерение, хотя "точная дата" ещё не была назначена. Поэтому Морфи решил, что у него сейчас есть время посетить Париж. Но по возвращении в Лондон на следующий день, 28 августа, он прочитал следующее заявление в шахматном отделе Стаунтона - предположительно, в ответ на письмо корреспондента. Поговаривали, Стаунтон часто использовал вымышленных корреспондентов в своём отделе - и таковыми считались Антикнижник и прочие. В "Заметках о Морфи" Саржент пишет, что это "излюбленный приём Стаунтона. Другой заключался в публикации писем в поддержку его версии события - без настоящей подписи автора."

28 августа - Антикнижник. Как вы догадываетесь, зная, как делаются дела, вся эта шумиха на спортивных страницах о предполагаемом поединке мистера Стаунтона и молодого американца - собачья чушь. При важных матчах в нашей стране неизменно практикуется следующее - прежде чем будет что-либо окончательно решено, каждая сторона должна быть представлена лицами, уполномоченными согласовать условия и выделенные денежные средства. Мистер Морфи прибыл сюда не имея при себе ни того, ни другого; и хотя, несомненно, и то и другое со временем появится, ясно, что до тех пор никакого определённого соглашения достичь невозможно.

2. Утверждение другого издания о том, что снижение размера ставок с 1000 фунтов стерлингов с каждой стороны до 500 фунтов стерлингов, было сделано по предложению английского любителя⁶, столь же далеко от истины - предложение о снижении суммы исходило от мистера Морфи.

Прочитав вышеизложенное, Эдж попросил Морфи потребовать немедленного опровержения, но Морфи от этого отказался. Он только сказал Эджу: "Когда человек прибегает к таким средствам, он не остановится, пока не скомпрометирует себя окончательно. Пусть продолжает." В тот момент Морфи публично не проявил внимания на заявление Антикнижника по другой причине - он был полон решимости не делать ничего, что могло бы негативно повлиять на матч со Стаунтоном. Вместо этого он терпеливо ждал, когда Стаунтон назовёт "точную дату", как обещал.

Примечательно, что Стаунтон отметил, будто "мистер Морфи прибыл сюда не имея при себе <...> лиц, уполномоченных согласовать условия и денежные ставки," хотя Морфи в своём письме от 14 августа попросил Стаунтона "уладить предварительные вопросы на этой неделе" и "проявить любезность и сообщить о ближайшей дате, когда ваши секунданты смогут встретиться с моими". Кроме того, при личной встрече и возобновлении вызова Шахматного клуба Нового Орлеана Морфи сказал Стаунтону, что его "ставка будет внесена, как только он [Стаунтон] того пожелает". Конечно, читатели шахматного отдела Стаунтона ничего не знали об этих предыдущих устных и письменных заявлениях Морфи.

В связи с замечанием Стаунтона о снижении размера ставок, Эдж пишет:

Я был совершено поражён, когда прочитал это заявление: "Мистер Морфи добился снижения ставок с 1000 до 500 фунтов стерлингов с каждой стороны". Не говоря уже об англичанах, - в Лондоне и Париже были американцы, которые утверждали, что готовы поддержать Морфи против мистера Стаунтона суммой до 10000 фунтов, и эти деньги собрали бы в двадцать четыре часа. Я упомянул об этом факте при разговоре с одной знатной дамой в Париже, чтобы показать, насколько доверяют молодому американцу, и она ответила: "Ах, что до того, передайте от меня мистеру Морфи, если речь о 10000 фунтах против мистера Стаунтона или любого другого игрока в Европе, ему не стоит идти дальше моего дома."

Также представляют интерес выдержки из двух писем лондонского издателя Чарльза Скита, предположительно адресованных Фиске:

6 июля, 1858 года, Лондон

Дорогой Сэр. <....>

На прошлой неделе ко мне заглянул ваш американский шахматный чемпион, мистер Морфи, и мы обсудили его намечающийся матч с мистером Стаунтоном. Я полагаю, что для его поддержки найдутся средства в любом размере, и потому тысяча фунтов, упомянутая мистером Стаунтоном в качестве желанного условия, не может стать препятствием для матча. Морфи - чудо для своих лет, но старый лис, кажется, слишком хитёр для него.

Искренне ваш,
Чар. Скит

Цель визита Морфи неясна, равно как и смысл высказывания Скита "Я полагаю, что для его поддержки найдутся средства в любом размере". Следует также отметить, что Скит, должно быть, спутал объявленную Стаунтоном 1000 фунтов с предложенной Стаунтону той же суммой от Шахматного клуба Нового Орлеана.

После того, как четыре месяца спустя Скит стал свидетелем жестокого обращения Стаунтона с Морфи, он сказал следующее:

9 ноября 1858 года, Лондон

Дорогой Сэр. <...>

Мистер Морфи своим рыцарским поведением снискал здесь золотые мнения⁷, а мистер Стаунтон в наших глазах страшно потерял по причине того, как он себя повёл. Когда мистер Морфи только высадился у нас, он, должно быть, несколько сбился с ритма, что объясняет моё суждение об его игре в сравнении со Стаунтоном. Теперь же считается, что он не имеет себе равных.

Искренне ваш,
Чар. Скит

Если у кого-нибудь ещё остались сомнения в том, что выпад Стаунтона от имени Антикнижника - не более чем грубое искажение фактов, то публикация Джорджа Уокера в Bell's Life in London от 4 июля 1858 года должна положить им конец.

Известный американский шахматист, мистер Морфи, прибыл в Лондон и просит нас объявить, с полным почтением и уважением, что готов сыграть с любым из ныне живущих на любую сумму от ста до тысячи фунтов. Матч из двадцати одной партии, без учёта ничьих; начало - сразу же, с деньгами на кону. Мистеру Морфи не хотелось бы медлить, так как в конце августа он намерен посетить Бирмингем, чтобы принять участие в большом шахматном собрании, которое состоится там же. Мы убеждены, что внимание мистера Морфи к деталям игры во всех отношениях достойны джентльмена и истинного шахматиста. Он возражал бы против игры в приватной комнате, предпочитая, чтобы за его игрой наблюдали; и оставляет, мы полагаем, выбор арены на усмотрение противника, но мы не ставим перед собой задачу изложить что-либо, кроме самых общих условий. Ему бы хотелось играть ежедневно - к примеру, с полудня до завершения партии; но он возражал бы против откладывания партий и, мы надеемся, настаивал бы на какой-либо договорённости, касающейся регулирования времени, не ограничивая при этом время, действительно необходимое противнику для расчёта своего хода, что предотвратило бы любые злонамеренные попытки затягивания игры, такие как многочасовое раздумье над одним ходом, когда король находится по шахом и у него есть только одно поле для отступления. Мистер Морфи - это шахматы, и ничего, кроме шахмат. Он приехал из Нового Орлеана с целью бросить вызов Европе, и на его рыцарское предложение надлежит ответить достойно.

Очевидно, что Морфи сделал запрос, упомянутый Уокером, в течение недели после встречи со Стаунтоном, по-видимому, надеясь сыграть матч с кем-нибудь, в ожидании Стаунтона. Стоит заметить, что намеревался начать игру "сразу же" и "с деньгами на кону", и стоит также заметить, что он предлагал ставки от 100 до 1000 фунтов. Очевидно, Морфи размер ставок не беспокоил.

К сожалению для Морфи, денежные ставки, как правило, были необходимым элементом шахматного матча, и вот что важно: менее чем через две недели по прибытии в Лондон Морфи уже писал Фиске о матче со Стаунтоном. 10 июля Стаунтон в Illustrated London News публично признал, что принял вызов Морфи "оговорив, что условия игры будут такими, на которые он сможет согласиться без нарушения своих текущих литературных обязательств".

Морфи и Стаунтон, вероятно, встречались примерно за пять-шесть дней до объявления в Illustrated London News и договорились о ставках по 500 фунтов стерлингов. После принятия вызова Морфи немедленно написал Фиске, что матч в процессе организации и что необходима ставка в размере 500 фунтов. Из-за условий Стаунтона - месяца, "чтобы освежить свои знания шахматных дебютов и эндшпилей" и т. д. - когда именно начнётся матч, Морфи не знал наверняка.

Денежные ставки были чем-то, что сам Морфи принципиально не одобрял, и теперь он знал - как вскоре станет ясно, что семья решительно порицает такое и возражает против использование любых личных средств для таких целей. Он и сам предпочитал, чтобы деньги предоставляли другие, если они хотели устроить матч, как собственно, и предлагал Шахматный клуб Нового Орлеана для организации матча Морфи - Стаунтон.

Теперь мы подошли к откровению, которое поставило под угрозу шахматную карьеру Морфи. Фиске, получив письмо Морфи и зная, сколько времени потребуется для связи с Лондоном, отправил Мориану телеграмму, и тот ответил:

Новый Орлеан, 27 июля, 1858 год
Д. Фиске, эск.

Дорогой Сэр.

Несколько дней назад я получил вашу телеграфную весть. Я не дал вам немедленного ответа, поскольку обстоятельства, к которым я не был готов, настолько осложнили ситуацию, что, не имея возможности подробно объяснить все необходимые моменты в телеграмме, я бы сделал всё изложенное вам совершенно непонятным. Я расскажу всё, как было.

Едва получив ваше сообщение, я поспешил к мистеру Ле Карпантье, дяде Пола и его недавнему наставнику. Я посчитал своим долгом сперва встретиться с ним, поскольку он и шахматист, и в то же время глубоко интересуется всем, что касается шахмат. Поэтому я передал ему сообщение, и после беглого ознакомления с его содержанием он сказал мне, что могу за полчаса собрать в десять раз больше необходимой суммы, но не будет этого делать, поскольку между Полом и его семьёй было чётко согласовано, что он ни при каких обстоятельствах не будет бросать вызов другому или принимать вызов для игры на деньги.

Однако он добавил, что посоветуется с другими членами семьи и даст мне ответ сегодня. Подобный приём меня несколько удивил. Я был совершенно к такому не готов. Я думал, он с радостью займётся этим делом и вместе с нами соберёт для Пола необходимую сумму.

Соглашение, согласно которому Пол обязался ни при каких обстоятельствах не принимать участия в играх на деньги стали для меня совершенной новостью.

Сегодня утром я ходил к повидаться с мистером Ле Карпантье. Полностью понимая сложность положение Пола, я объяснил ему, в каком крайнем положении окажется его племенник, если они не послужат ему опорой после того, как он зашёл так далеко. Я дал ему понять, что даже если он не будет вмешиваться в это дело, у Пола достаточно друзей как здесь, так и где бы там ни было, готовых его поддержать. (Всё это время я пребывал в заблуждении, что он просто не одобряет матч). Он ответил, что после совещания с остальными членами семьи они решили не только не помогать в сборе необходимой суммы, но и, более того, не позволять ему играть матчи с денежной ставкой ни на свои собственные средства, ни на чужие. Что в случае, если ему будет оказано хоть какое-нибудь содействие, они готовы отправить в Лондон надёжного агента, обязанностью которого будет сообщить мистеру Морфи, что он должен либо отказаться от участия в матче, либо, если потребуется, его силой доставят домой; они полны решимости любыми способами предотвратить матч на деньги. Совершенно очевидно, что они не имеют права так поступать [Пол уже не был несовершеннолетним].

Но боюсь, они сдержат своё слово; и если они претворят своё отчаянное решение в жизнь, это поставит Пола перед очень болезненным выбором - либо прекратить матч, либо противостоять родительской воле. В любом случае, на плечи его сторонников ляжет тяжёлая ответственность.

Мне нет нужды рассказывать вам, мой дорогой сэр, как сильно я огорчён, тем, что открылось. Я в крайне сложном положении, учитывая мои близкие отношения как с Полом, так и с его семьёй. Я изложил суть дела нескольким членам Клуба и, наконец, решил написать вам и объяснить ситуацию. Я предоставил вам эти подробности, но, конечно, Пол бы не пожелал, чтобы они получили огласку. Я полностью вверяю себя вашему здравомыслию и такту. Я бы хотел попросить вас, в частности, не упоминать имя мистера Ле Карпантье и по возможности избегать упоминания моего имени. При всём том я постараюсь сделать всё возможное. Если у вас есть какие-либо предложения, несколько слов от вас будут очень кстати. В заключение прошу поверить, если бы не эта неожиданная трудность, 500 фунтов стерлингов были бы очень скоро собраны и отправлены. Пожалуйста, напишите Полу как можно скорее; если бы я знал его адрес, я бы с удовольствием сделал это сам.

Искренне ваш
Чар. Мориан

Правда в том, что Морфи проигнорировал пожелания своей семьи, приняв вызов Лёвенталя со ставкой в сто фунтов стерлингов с каждой стороны. (Ле Карпантье говорит, что было "чётко согласовано" - не бросать и не принимать денежные вызовы.) Но поскольку Морфи не собирался оставлять себе ставки в случае победы, он, вероятно, не считал это настоящим денежным поединком. Он принял вызов Лёвенталя и внёс собственные деньги, поскольку из Нового Орлеана ничего ещё не поступило. Уверенный в своей победе, он собирался поделиться выигрышем, в том или ином виде.

Что касается Стаунтона, то сразу по прибытии в Англию Морфи бросил ему вызов, заявив, что ставки будут внесены, как только удастся договориться о проведении матча. Он был полон решимости, несмотря ни на какие препятствия, встретится с любым, кто бросит вызов его превосходству и не собирался позволять вопросу о ставках встать на своём пути. Несомненно, он был себе на уме, когда обещал семье не играть матчи на деньги. Но всё это, должно быть, сильно давило на него за границей. По всей вероятности, он никогда не упоминал в разговорах с Эджем об отношении своей семьи к играм на деньги; мы видели, что он даже Мориану об этом не говорил.

Трудно согласовать поразительное откровение Мориана о семейном отношении к матчам на деньги с прошлым шахматным опытом Морфи. Никаких признаков недовольства со стороны семьи не было, когда Морфи хотел пригласить Стаунтона на матч в Новом Орлеане со ставками в 5000 долларов с каждой стороны. Определённо, семья знала обо всём этом, поскольку письмо и условия матча публиковались в газетах Нового Орлеана. По всей видимости, отец Пола прежде не занимал столько строгую позицию в отношении денежных матчей, иначе бы Эрнест Морфи, брат Алонзо, столкнувшись с его возражениями, не стал бы пыться организовать Полу матч со ставками в 300 долларов с каждой стороны в 1856 году (как о том сообщалось ранее). Кроме того, похоже, семья не возражала против матча Пола со Стэнли со ставками по 100 долларов. В то время Пол был несовершеннолетним и подчинялся велениям семьи. По факту, Пол рассчитывал на поддержку семьи в матче со Стэнли, поскольку в своём письме к Мориану от 16 ноября 1857 года, цитируемом в 6 главе, он добавил следующий постскриптум:

P. S. Не забудь повидаться с Руссо, моим дядей Шарлем Ле Карпантье (и с каждым игроком из Нового Орлеана, готовым поставить на кон всё что угодно) в связи с этим матчем.

Очевидно, он ожидал одобрение семьи и получил его.

Кроме того, будучи соредактором Chess Monthly, в январском номере 1858 года Морфи объявил, что бросает тот же вызов и предлагает те же условия "всем ведущим шахматистам Соединённых Штатов". И снова никаких признаков неодобрения со стороны семьи не было слышно. В целом, эту перемену в отношении семьи трудно понять.

Ошибка Морфи заключалась в том, что он не поделился своими планами с Морианом, когда покидал Новый Орлеан. Морфи был склонен с скрытности, а порой и к хитрости. По-видимому, он сказал Мориану, что едет лишь в Бирмингем и рассчитывает встретиться там с сильными европейскими игроками. Он порекомендовал Мориану, чтобы тот в своих заметках для Sunday Delta (где Мориан был тогда шахматным редактором) ограничился общими фразами, не упоминая ни одного определённого матча. Мориан так и сделал, ни разу не упомянув матч со Стаунтоном.

Если бы Мориан знал про позицию семьи, он бы обсудил вопрос с членами Шахматного клуба Нового Орлеана, и клуб перечислил бы необходимые средства, не привлекая к этому семью. Именно на это надеялся Морфи, когда написал Фиске с просьбой представлять его интересы в этом деле. Однако следует отметить, что к июню 1858 года Морфи достиг совершеннолетия и больше не был юридически обязан подчиняться воле своей семьи.

В любом случае, Шахматный клуб Нового Орлеана действовал быстро, и Мориан получил возможность отправить Фиске следующее письмо:

Новый Орлеан, 29 июля, 1858
Д. Фиске

Дорогой Сэр

Вчера я отправил вам по почте письмо, в котором изложил позицию семьи Морфи относительно предлагаемого матча. С того времени Клуб собрался и решил, что должен помочь нашему другу всеми возможными способами, и, что бы там семья ни думала, это частное дело, к которому они не имеют никакого отношения. Я считаю это совершенно правильным и рад этому. Что касается угрозы отправления кого-то в Лондон, надеюсь, семья не воплотит её в жизнь. Это было бы бесполезно, если не хуже. Сумма собрана, вас, должно быть, уведомили об этом телеграфом.

Искренне ваш,
Чар. Мориан

Шахматный клуб Нового Орлеана перечислил запрошенные 500 фунтов стерлингов в лондонский банкирский дом Heywood & Company, где они пролежали на счету Пола Морфи до августа 1859 года.

Морфи получил наконец публичное подтверждение от Стаунтона - "Я сыграю с вами в начале ноября" - и, поскольку больше ничего не удерживало его в Лондоне, он почувствовал, что волен посетить Париж, хотя и с тяжёлым сердцем.