31 августа Эдж разбудил Морфи рано утром, так как они, направляясь в Париж, рассчитывали сесть на первый поезд до Фолкстона, но из-за нерасторопности Морфи они прибыли слишком поздно. Поэтому 1:30 дня они сели на поезд до Дувра, а там пересели на пароход через Ла-Манш до Кале.

Несмотря на сильную морскую болезнь, Морфи, размышляя о предстоящем, сказал Эджу: "Ну, теперь я встречусь с Гарвицем! Я его обыграю с тем же отрывом, что и Лёвенталя, хотя Гарвиц сильнее в матчевой игре, чем Лёвенталь. Но и я сыграю получше."

По прибытии в Кале их ждал долгий и дорого обошедшийся визит на таможню, где у Морфи конфисковали часть нижнего белья и сказали, что имеют на это право. Когда выяснилось, что парижский поезд отправится только в 8 вечера и прибудет в 6 утра, Морфи предложил остановиться на ночь и сесть на утренний поезд. Затем они разместились в отеле Dessin и прогулялись после ужина.

В 7:45 утра следующего дня они сели на поезд до Парижа, и Эдж описывал их путь как "долгую, тоскливую поездку в течение десяти убийственных часов". Эдж сказал, что хотел бы поужинать, но "Морфи никогда не позволял себе предаваться рапсодиям, и о своих чувствах не говорил."

Устроившись в отеле Meurice они отужинали в Restaurant des Trois Frères Provencaux. После, ни слова не говоря, Эдж повёл Морфи в Café de la Régence - La Régence из истории шахмат, названное в честь регента герцога Орлеанского, где среди шахматных столиков прохаживались Вольтер, Жан-Жак Руссо, Бенджамин Франклин, Робеспьер и Наполеон.

Предпочтя остаться неузнанными, Морфи и Эдж наблюдали за некоторыми играми и услышали, что Гарвиц, как ожидается, вернётся в субботу, для встречи с мистером Морфи. Cercle des Échecs¹ занимал отдельный зал над café, но основная публика пользовалась общими залами, где к услугам желающих всегда были столики с шахматами.

На следующий день, в четверг, Морфи представился и познакомился с Лекривеном, Журну и другими. Затем он сыграл с Лекривеном, дав ему фору в пешку и два хода, и выиграл семь из девяти партий. После завершения этого матча пришёл Ривьер, и его единственная партия с Морфи завершилась вничью. Позже Журну сыграл несколько партий с Морфи, во всех из которых победу одержал последний. Так закончился первый день Пола Морфи в La Régence, все с нетерпением ждали прибытия Гарвица.

В субботу Гарвиц появился в La Régence. Даниель Гарвиц был профессионалом, обосновашимся в этом café и посвятившим свою жизнь игре в шахматы. В своём матче с Лёвенталем пять лет назад, уступая со счётом 2:9, он в итоге выиграл со счётом 11:10. Это матч организовал Стаунтон, веря и надеясь, что победит Лёвенталь. Он так и не простил Лёвенталю "предательство" и с тех пор относился к нему с неприязнью. Гарвиц также выиграл матчи против Горвица, Майета, Ривьера и свёл вничью матч с Андерсеном - всё это до встречи с Морфи. Его можно было найти в La Régence почти ежедневно с 1853 года и ещё примерно два года спустя после встречи с Морфи. По-видимому, у Стейница мало оснований считать его "потерявшим форму от бездействия".

4 сентября встретились 35-летний Гарвиц и 21-летний Морфи. Пожали друг другу руки, и Морфи, проявив несвойственную ему инициативу, спросил Гарвица, не согласится ли тот сыграть матч. Гарвиц ответил настолько уклончиво, что Морфи, наученный, вероятно, горьким опытом со Стаунтоном, шепнул Эджу: "Он не будет играть". Поведение Гарвица, весьма возможно, сказалось на результате первых игр Морфи с ним. Как бы там ни было, когда вокруг них собралась толпа, Гарвиц сказал, что готов сыграть лёгкую партию.

Они сели за столик, и Гарвиц попросил Морфи разыграть принятый королевский гамбит. Гарвиц выиграл первую партию и, чрезвычайно довольный собой, согласился сыграть матч. Учитывая первоначальную реакцию Гарвица на предложение Морфи, возникает вопрос, согласился бы Гарвиц так же легко на матч, если бы первая партия завершилась не в его пользу.

На следующий день они встретились, чтобы договориться о матче. Отношение Гарвица к секундантам оказалось в высшей степени своеобразным; по факту, он сказал, что "если будут какие-нибудь секунданты, матч не состоится". Морфи уже попросил Ривьера и Журну выступить в роли его секундантов, но когда Гарвиц высказал свои возражения, те отступились, горя желанием, чтобы матч всё же состоялся. Затем Гарвиц сказал, что, хотя друзья и желают его поддержать, с размером ставки он ещё не определился. По словам Эджа, Морфи ответил, что это не имеет значения, "он согласен на любые ставки, которые будут предложены во время матча, и, следовательно, можно начать сейчас же."

Прибыл Эжен Лекен, французский скульптор и сильный шахматист, активно участвующий в турнирах, и он, Морфи, Гарвиц и Эдж встретились в приватной комнате, чтобы обсудить условия матча. Гарвиц возражал против присутствия секундантов или судей. Было решено, что победителем станет тот, кто первым выиграет семь партий, что игра будет проходить четыре дня в неделю и что Морфи должен согласиться на любую предложенную сумму ставки.

Гарвиц также уточнил, что игра должна проходить в общем зале La Régence. Как только всё было согласовано, они без промедления начали матч. Как выяснилось, они играли на ставку в 295 франков с каждой стороны.

Итак, матч между Морфи и Гарвицем начался 5 сентября. Гарвиц выиграл первую партию и, по свидетельству Эджа, в манере, граничащей с наглостью, к вящему недовольству окружающих, Гарвиц взял Морфи за руку и, пощупав его пульс, воскликнул, обращаясь к толпе: "Ну надо же! Пульс не участился - проиграл, а виду не подаёт." Гарвиц уже становился всё более уверенным в себе. Вторая партия пошла тем же путём, что и первая, Гарвиц всё так же вертелся на своём стуле. Теперь он был уверен, что всё в его руках, он вёл себя, по выражению Эджа, "почти как бы говоря: "О, победить этого парня дело нехитрое." Многих ведущих игроков café, особенно Ривьера и Журну, крайне возмущало такое поведение, но я сказал им - "Запомните мои слова, мистер Гарвиц к концу следующей недели будет смирным, как ягнёнок."

Эдж (не посвящённый в мысли Морфи) был уверен, что причиной проигранных партий стали поздние часы, которые Морфи проводил, осматривая достопримечательности Парижа. Что касается второй партии матча, Стейниц заметил, как о том упоминается в книге Саржента "Шахматные партии Морфи", что "нет никакого удовлетворительного объяснения" тому, как Морфи проиграл. Это объяснение мог быть дать только Морфи - мы же можем лишь сказать, что он не проявлял беспокойства по поводу проигрыша и не выражал открытого недовольства паясничеством Гарвица. Но, как Морфи сказал Ривьер, когда провожал его и Эджа к отелю Breteuil, куда те переехали спустя несколько дней, завсегдатаи La Régence, поставившие на победу Морфи, уже волновались. Эдж сообщает, что Морфи лишь рассмеялся и сказал: "Как же они все удивятся. Гарвиц больше не выиграет ни одной партии." Такой план он составил и так был в себе уверен.

На следующий день Морфи и Эдж обедали в резиденции Г. Доазана, друга Дешапеля и Лабурдонне. Гарвиц тоже был среди присутствующих и вёл себя самым властным образом, что заставило Эджа сказать: "Мне жаль, мистер Гарвиц, что вы застали мистера Морфи не в лучшей боевой готовности - дело в том, что он готовился к встрече с вами, не ложась спать, покуда не придёт время вставать обычным людям, но он пообещал впредь ложиться рано, и вскоре вы обнаружите в нём совсем другого соперника."

Морфи выиграл следующие две партии. О четвёртой партии матча Стаунтон написал в Illustrated London News от 25 сентября 1858 года: "Морфи побеждает всех благодаря духу и стремительности своей атаки и заканчивает битву в стиле, который вызвал бы восхищение у самого Лабурдонне." В тот момент Гарвиц оставил своё высокомерие. 13 сентября Морфи выиграл пятую партию, и Гарвиц заметно сник, сказав другу, что "ещё никогда не встречал такого сильного соперника".

Гарвиц в письме к Морфи сослался на "расстроенное здоровье" и попросил отсрочку примерно на десять дней. Морфи согласился при условии, что после этого они будут играть ежедневно, за исключением воскресных дней, до конца матча. Стаунтон обсуждал этот вопрос в своём шахматном отделе и следует отметить, что в некотором отношении его замечания в равной степени уместны и для ситуации между ним и Морфи:

2 октября 1858 года - матч между господами Морфи и Гарвицем. Поскольку это противоборство вступило в так называемую "фазу болезни" - неизбежное условие, по-видимому, во всех современных шахматных матчах, когда один из участников сражения опрежает другого на две-три партии - трудно сказать, как долго общественности придётся ждать возобновления военных действий. Мистер Гарвиц, чувствующий недомогание, но который, и для нас это радостная весть, не столь сражён хворобой, чтобы не услаждать себя ежедневной игрой в шахматы в Café de la Régence с оппонентами, менее мучительными, чем мистер Морфи, потребовал перемирия на восемь или десять дней. Его неприятель тут же дал согласие, при условии, что по истечении этого срока партии будут проводиться ежедневно до определения победителя. Условие американца следует признать разумным, учитывая что он всего лишь недолгий гость в Париже, и он во всех случаях демонстрировал такую готовность подчиняться желаниям противной стороны, что члены Cercle обязаны не допускать дальнейших задержек.

Как подмечено Стаунтоном, Гарвиц, проиграв три партии подряд и получив десятидневный "больничный", продолжал ежедневно играть в шахматы с другими посетителями Café de la Régence. Часто он играл до полуночи, обычно по франку за партию.

Матч возобновился 23 сентября, и Гарвиц снова проиграл. Счёт стал 4:2 в пользу Морфи и, опять же, несмотря на своё согласие играть ежедневно, Гарвиц отложил матч на несколько дней.

В ответ на всеобщие просьбы, Морфи, во время ожидания возобновления игры с Гарвицем, объявил, что в следующий понедельник, 27 сентября, он проведёт сеанс одновременной игры на восьми досках вслепую. Эта новость вызвала большой ажиотаж, поскольку ничего подобного на Континенте никогда не предпринималось. Ранее Гарвиц предлагал Морфи проделать нечто подобное вместе и брать по пять франков за вход, но Морфи отказался. И теперь, предлагая выступление вслепую, Морфи уточнил, что вход должен быть бесплатным для всех и каждого.

Интерес во Франции был насколько велик, что телеграммы разослали поэту Мери, герцогу Брауншвейгскому и другим, призывая их вернуться в Париж с водных курортов на Рейне. Но Морфи чувствовал себя неважно. Хоть он и быстро оправился после пересечения Ла-Манша, его мучило не только физическое недомогание. Насмешливые замечания и инсинуации, направляемые в его адрес, как в Англии, так и во Франции, пустили в нём корни. Эдж сказал, что

с самого начала матча с Гарвицем он [Морфи] чувствовал себя не вполне здоровым, но предпочитал играть, а не уклоняться под всякими предлогами. По его собственному выражению: "Je ne suis pas homme aux excuses" - (Я не тот человек, чтобы придумывать отговорки), и он всегда был готов к партии с Гарвицем, хотя и вынужден был добираться до café в экипаже. <...> За завтраком, в утро перед тем выступлением вслепую [начало в полдень], он сказал мне: "Не знаю, как я справлюсь со своей задачей сегодня. Боюсь, мне придётся покинуть зал, и кое-кто из недоброжелателей может подумать, будто я рассматриваю позиции за дверью."

Эдж в состоянии Морфи обвинил парижскую воду - она, воможно, и имела какое-то отношение к болезни, но, скорее всего, причина была не только в этом. В течение первых нескольких недель после того, как его недомогание после пересечения Атлантики прошло, Англия, как известно, пошла ему на пользу. (Возможно, тому благоприятствовали английская жареная говядина и пудинги.) Джордж Уокер отмечал в Bell's Life in London от 21 августа 1858 года, что "мистер Морфи пребывает в отличном состоянии здоровья и духа и, безусловно, он теперь крепче, чем когда высадился на наших берегах", а Эдж сообщал Мориану, что на 13 августа здоровье Морфи было "превосходным".

Однако вскоре после этого он стал объектом неприятных высказываний; упоминания об "обмахивателе полотенцем", "собачьей чуши", "не обеспеченном средствами" etc. оказали влияние на его чувствительную натуру. В самом деле, до отъезда из Нового Орлеана он вёл довольно замкнутый образ жизни и, несомненно, покинул Англию несколько разочарованным и оскорблённым. Возмутительное поведение Гарвица также не способствовало смягчению этого чувства. Морфи, человек не склонный к эмоциональным проявлениям, держал свои чувства при себе, и горечь, несомненно, копилась в нём. Эдж, очевидно, ничего не знал о том, что происходило внутри Морфи.

Однако сеанс в La Régence не был отложен. Эдж подготовил для Морфи столы и огороженную площадку, и 27 сентября, в 12:30 дня Морфи объявил что ходит пешкой от короля на четвёртую горизонталь, на всех досках². Игра продолжалась десять часов, и Морфи всё это время оставался практически неподвижным, ничем не перекусив и даже не попив воды. Доктор Джонстон, парижский корреспондент New York Times, в своей газете от 19 октября 1858 года дал следующее описание сеанса:

Поразительное выступление молодого Пола Морфи раскалило возбуждение в шахматном мире этого города добела. В прошлый понедельник он сыграл против восьми лучших парижских игроков одновременно и победил их, не глядя на доски! Café de la Régence, где произошло это необычайное событие, имеет два больших зала на первом этаже. В одном зале, с мраморными столиками, находились восемь соперников мистера Морфи. В другом, с двумя бильярдными столами, сидел одинокий игрок. Большая часть того зала, включая бильярдные столы, была отгорожена от публики верёвкой, а за столами, в большом кресле сидел мистер Морфи, почти спиной к зрителям. Два джентльмена, газетные репортёры, записывали партии, а два других, господа Журну и Арну де Ривьер, выкрикивали ходы, или, скорее, переносили записки с ходами из одного зала в другой. Противниками мистера Морфи стали господа Боше, Бирвит, Борнеман, Гибер, Лекен (видный скульптор), Потье, Прети и Сеген.

Все они - либо пожилые, либо люди среднего возраста, и превосходные игроки, в то время как мистеру Морфи всего двадцать один год. Доски восьми игроков были пронумерованы 1, 2, 3 etc., в порядке, в котором я указал имена джентльменов. В 12½ часов начались игры, мистер Морфи ходил первым и выкрикнул один и тот же ход для всех восьми досок - К.Р. 2. Игры велись на французском языке. Мистер Морфи прекрасно говорит по-французски. В 7 часов игрок под номером 7 потерпел поражение неожиданным матом. Вскоре после 8 часов No. 6 отказался продолжать, признав игру безнадёжной, а полчаса спустя мистер Лекен, No. 5, играя на ничью, добился своего. Вскоре после того были побиты No.No. 1, 2 и 3. В 10 часов No. 4 заставил слепого согласиться на ничью, и только к 10½ часам месье Сеген, No. 8, очень старый джентльмен, боровшийся с большим отчаянием, был побеждён. Таким образом, Морфи обыграл шестерых, а двое, действовавшие от обороны и стремившиеся лишь в ничейной игре, достигли своей цели, но ничья при таких обстоятальствах должна считаться равносильной поражению.

На протяжении всей игры, которая длилась целых десять часов, мистер Морфи сидел, уткнувшись коленями и глазами в голую стену, ни разу не встав, не посмотрев на зрителей, не прикоснушись к еде и даже не пригубив воды. Его единственными движениями были скрещивание ног из стороны в сторону и, изредка, наигрывание ритма пальцами по подлокотникам кресла. Он выкрикивал свои ходы, не поворачивая голову. Против 1, 2, 3, 6 и 7, которые не дотягивали до уровня других трёх шахматистов, он нередко делал ходы сразу же, как только получал их. Он оставался спокойным на протяжении всей игры, ни разу не ошибся и не повторял ход дважды.

Следует также помнить, что мистер Морфи играл "против поля" - другими словами, вокруг каждой из восьми досок собиралось множество отличных шахматистов, которые щедро делились советами и имели в восемь раз больше времени на изучение позиции, чем одиночный игрок. Он играл против пятидесяти человек, а те ни на секунду не прекращали предлагать ходы и тщательно изучать позиции в течение долгих интервалов, с неизбежностью случавшихся на каждой доске. И всё же Морфи, не видя перед собой ни одну из этих восьми досок, видел игру на них яснее, чем окружавшие их люди! Я бы вряд ли поверил в это, если бы не был свидетелем происходящего. В конце сеанса из трёхсот глоток присутствующих вырвался такой крик, что мне показалось, будто я в старом добром Таммани-холле³! И в самом деле, там присутствовало немало англичан и американцев (среди последних - профессор Морзе⁴, который проявил глубокий интерес к тем экстраординарным играм), но гораздо больше было французов. Морфи нисколько не выглядел уставшим и казался настолько скромным, что восторгу и восхищению французов не было предела.

Его трясли за руку и осыпали комплиментами, пока он в замешательстве не опустил голову. Один седовласый старик, восьмидесятилетний шахматист, погладил его по волосам, как собственного ребёнка, и осыпал ласковыми словами. У Морфи ещё не было бороды, и он больше походил на школьника, чем на чемпиона мира. Он как можно скорее вырвался из возбуждённой толпы и ушёл с друзьями перекусить. Нет необходимости шахматистам объяснять грандиозность этого интеллектуального подвига - каждый признает, что это граничит с чудом, и, как заметил один из его соперников, месье Лекен, такого ума никогда не существовало и, возможно, никогда больше не будет.

Наконец Морфи удалось вырваться из толпы, с Томасом Брайаном с одной стороны, Ривьером с другой, а Эдж следовал за ними. Морфи удалось сбежать только потому, что огромный Père Морель⁵ возглавил их, выстроив из них футбольную формацию⁶, и вывел на улицу. Затем все четверо - Морфи, Брайан, Ривьер и Эдж - направились в Пале-Рояль и поднялись наверх в приватный зал ресторана Foy. Несколько часов спустя они сбежали через заднюю дверь, чтобы избежать толпы, собравшейся снаружи. Эдж рассказывает:

На следующее утро Морфи разбудил меня в семь часов и сказал, что если я встану, он продиктует мне ходы вчерашних партий. Я никогда не видел его в лучшем настроении и менее уставшим, чем в тот раз, когда он в течение двух долгих часов показывал мне сотни вариантов, разветвляющихся из партий предыдущего дня, с такой быстротой, что мне трудно было следить за ходом его комбинаций.

Джордж Уокер, писавший в Bell's Life in London от 3 октября 1858 года, сказал: Первая [партия], выигранная у месье Боше, - это шедевр, достойный того, чтобы быть написанным золотыми буквами на стенах Лондонского шахматного клуба."

На следующий день Морфи простудился, после того, как вздремнул у открытого окна, а на следующее утро у него поднялась температура, но Эдж не смог помешать ему встретиться с Гарвицем, который тогда пожелал сыграть седьмую партию. Он сказал Эджу: "Я скорее проиграю партию, чем позволю кому-либо говорить, будто я измотал себя tour de force⁷, как это непременно сделают, если я буду отсутствовать в назначенный час."

Морфи прибыл в La Régence в оговоренное время, но Гарвица там не оказалось. Некоторое время спустя от него пришло сообщение с возражением против игры в публичном café и требованием играть в приватном зале шахматного клуба наверху. Это вызвало большое негодование у окружающих, особенно среди бекеров Гарвица, поскольку это противоречило предыдущим договорённостям. Гарвиц даже настаивал на том, чтобы игры проводились в публичном café. Наконец, когда казалось, что игра не состоится, зал клуба открыли, и Морфи поднялся наверх.

Гарвиц сделал первый ход, но вскоре его атака захлебнулась. С сорок первому ходу стало ясно, что Морфи легко выигрывает партию. Эдж пишет:

Но в процессе нанесения coup de grâce лихорадочное состояние Морфи дало о себе знать, и он допустил зевок, из-за которого потерял ладью, когда до победы оставалось всего один-два хода. Это была настолько глупая ошибка, что он тут же рассмеялся над собой. Гарвиц с крайней небрежностью, будто это был результат его собственных комбинаций, забрал несчастную ладью и потом сказал мне: "О, ну партия всё время и шла к ничьей".

И снова прошло несколько дней, прежде чем Гарвиц сел за доску с Морфи, хотя первый продолжал играть с другими до полуночи. 4 октября Гарвиц возобновил игру, и Морфи снова одержал победу. Счёт стал Морфи 5, Гарвиц 2, и 1 партия - ничья. На следующий день Морфи - не желающий предоставлять ещё один "больничный" на пятнадцать дней - получил следующее сообщение: "Мистер Гарвиц сдаёт матч по причине расстроенного здоровья."

Условия матча предусматривали игру до семи побед, и бекеры Гарвица были в ярости от того, что он так внезапно завершил матч, даже не сообщив им о своих планах. Гарвиц также известил держателя ставок, чтобы тот передал деньги победителю, и Лекен постучался в гостиничный номер Морфи с этой целью. Морфи отказался принимать выигрыш, ссылаясь на непредвиденные обстоятельства, прервавшие матч, хотя он в любом случае бы не взял денег.

Однако между Гарвицем и его бекерами возникла такая перепалка, что он в конце концов согласился возобновить матч. Эдж сообщает, что Морфи на этот раз отказался, заявив: "Поскольку мистер Гарвиц отказался от участия в поединке, дело закрыто, но он [Морфи], готов немедленно начать второй матч". Гарвиц отклонил предложение. Однако вопрос о ставках требовал разрешения. Морфи не хотел принимать призовые, но к нему посыпались письма и протесты с жалобами на необходимость вынесения решения по поводу матча для урегулированния всех заключённых пари. В конце концов Морфи согласился принять титул победителя матча и выигрыш в 295 франков.

Морфи немедленно внёс сумму на счёт месье Деланнуа, владельца La Régence, и распорядился вывесить объявление о том, что любой из подписчиков волен снять сумму своего взноса, а остаток будет передан Адольфу Андерсену для покрытия расходов на его ожидаемую поездку в Париж для поединка с мистером Морфи.

Известие о победе Морфи над Гарвицем, прославленным профессионалом, с восторгом приняли в Нью-Йорке, и Огастус Сейдж, известный своими историческими бронзовыми памятными знаками, отчеканил в его честь медаль. Дизайнером был американский медальер Джордж Ловетт. На аверсе изображён Морфи, а на реверсе надпись: "Он победил Гарвица в шахматах и Стаунтона в обходительности."

После матча с Гарвицем Морфи ещё некоторое время посещал La Régence, играя со всеми подряд, независимо от уровня. Он неоднократно пытался уговорить Гарвица сыграть ещё один матч или хотя бы несколько лёгких партий, однако без толку.

Но успехи Морфи - его победы почти во всех партиях La Régence, что на равных, что с форой - побудили месье Лароша, сильнейшего из французских игроков, предложить Морфи давать форы всем игрокам, включая его самого. Ларош приехал в Париж, как и другие шахматисты старой гвардии, специально, чтобы встретиться с Морфи.

Прежде колебавшийся, но теперь, воодушевлённый Ларошем, Морфи попросил Эджа сообщить Деланнуа, владельцу La Régence, что отныне он (Морфи) не будет играть ни с кем без предоставления форы. Как сообщалось в Chess Monthly за январь 1859 года, "Шахматный мир не слышал подобных фраз со времён Дешапеля и Лабурдонне." Однако Морфи был готов сделать исключение для Гарвица, тщетно пытаясь его уговорить сыграть.

В декабре Гарвиц, желая показать, что он так же могуч, как и Морфи, решил сыграть восемь партий вслепую, к чему, по его словам, он готовился. Адольф Андерсен, только что прибывший в Париж, присутствовал при этом (Морфи слишком разболелся, чтобы прибыть, пусть бы даже и пожелал того) и сообщил, как цитирует его Эдж: "Многие игроки ставили фигуры en prise, словно бы намеренно". Эдж заметил: "Самое странное из связанного с этим представлением - то, что, хоть Гарвиц и редактировал шахматный отдел в Monde Illustré, он никому не показывал какие-нибудь из своих партий вслепую и не позволял публиковать ни одной из них."

Гарвиц, который, после Кизерицкого, много лет считался главным профессионалом La Régence, потерял расположение владельца из-за своего неспортивного поведения и постыдных поступков и, вынужденный уехать, перебрался в Лондон.