Когда Морфи понял, что матч со Стаунтоном невозможен, в его голове начала вырисовываться перспектива матча с Адольфом Андерсеном. Неосведомлённый о том, что проект матча со Стаунтоном отменён, Фиске в Chess Monthly за октябрь 1858 года опубликовал следующее объвление:

Мистер Морфи, вероятнее всего, отправиться в Бреслау и сыграет с ним [Андерсеном], протяжённый матч, из двадцати одной партии. Стаунтон официально принял вызов мистера Морфи на 500 фунтов стерлингов. Ожидается, что поединок начнётся в первую неделю ноября.

Совершенно очевидно, что Морфи рассчитывал отправиться в Германию. Эдж в письме к Фиске от 16 сентября 1858 года писал: "После победы над Гарвицем (Сент-Аман не будет играть) мы поедем в Берлин и Бреслау. Андерсен, Ланге и Майет будут положены на лопатки". Ещё в феврале 1859 года Фиске отмечал в Chess Monthly, что

Мистер Морфи надеется, прежде чем вернуться в нашу страну, получить удовольствие от поединка с мистером Максом Ланге, известным шахматистом и аналитиком, который сейчас с таким блеском ведёт страницы почтенного берлинского журнала Schachzeitung. Если он в поединках с мистером Ланге добьётся того же успеха, который до сих пор сопровождал его в Старом Свете, он, несомненно, бросит вызов всей Европе, предложив любому игроку фору в пешку и ход.

Мысли о матче с Андерсеном начали обретать форму в начале октября, если не раньше, но путаницу внесла злополучная история со Стаунтоном, которая всё тянулась, даже после октябрьской переписки Морфи со Стаунтоном и лордом Литтелтоном. Морфи пребывал в таком расстроенном состоянии, что, как упоминает Эдж, ценители шахмат из La Régence, после того, как Морфи сказал им, что чувствует себя недостаточно хорошо для поездки в Бреслау, через Ривьера написали Андерсену, приглашая того в Париж на матч. Морфи также адресовал следующее письмо Шахматному клубу Бреслау:

Hotel Breteuil, 8 октября 1858 года
Секретарю
Шахматный клуб Бреслау

Дорогой Сэр,

Недавно я получил два письма: одно от Шахматного клуба Лейпцига, другое из Бреслау, с приглашением в их город для участия в матче с мистером Андерсеном. Принять это предложение нет возможности, но я хотел передать вам от шахматистов Régence 295 франков, оставшиеся после моих партий с Гарвицем, чтобы помочь покрыть расходы на поездку мистера Андерсена в Париж.

Примите, пожалуйста, заверения в моём высоком уважении.
Пол Морфи

Андерсен тут же ответил, что он не сможет покинуть Бреслау до своих каникул, начинающихся в середине декабря. Доктор Шутце, секретарь Шахматного клуба Бреслау, также написал от имени Андерсена, предложив в свою очередь провести матч в Бреслау на ставку в пятьдесят фунтов и выделить дополнительные двадцать пять фунтов на дорожные расходы Морфи. Последнее предложение Морфи отклонил:

Hotel Breteuil, 14 окт. 1858 года
Доктору Шутце, секретарю
Шахматный клуб Бреслау

Дорогой сэр

Я сожалею, что вы не понимаете мою позицию: я никогда не играл и никогда не буду играть как профессионал, и моё положение позволяет путешествовать мне на мой счёт. Ваше предложение очень любезно, но не ко мне оно должно быть адресовано.

У меня не будет возможности поехать в Бреслау, чтобы сразиться с мистером Андерсеном. Я надеялся, что он сможет принять приглашение французских игроков, но полученное в субботу отправление лишает меня надежды на то, что я смогу испытать себя с чемпионом Германии.

Примите, пожалуйста, заверения в моём высоком уважении.
Пол Морфи

Таким образом, казалось, что матч Морфи - Андерсен не состоится, потому что, узнав, что Андерсен не сможет приехать в Париж до декабря, Морфи, как цитирует его Эдж, сказал, "что он будет лишён удовольствия скрестить мечи с победителем Международного турнира [1851], поскольку ему нужно быть дома до Рождества." Морфи гораздо больше волновало возвращение домой, чем встреча с Андерсеном. Это наводит на мысли о том, что он испытывал слабый интерес к шахматам, ведь имя Андерсена было величайшим в европейских шахматах, и, несомненно, матч с Андерсеном имел бы огромное значение для мирового шахматного авторитета Морфи. Как сказал Эдж:

Его вояж в Европу был бы бесполезен, если бы он не сыграл с Андерсеном. Всё было бы напрасно. Морфи, казалось, не испытывал ни малейших стремлений, что бы я ему не говорил. Он "должен быть дома в декабре; он обещал быть там, и он вернётся домой".

Думая только о Морфи и о том, как много это будет значить для него и его места в истории шахмат, Эдж решил во что бы то ни стало свести Морфи и Андерсена. Он тихо принялся за работу, написал ведущим шахматным клубам Европы и ключевым ценителям игры, сообщив о решении Морфи вернуться домой, прежде чем он сможет пригласить Андерсена, и надеялся заручиться их поддержкой в том, чтобы Морфи остался надольше.

Следующее письмо, отправленное в Шахматный клуб Бреслау, перепечатано из книги Э. Фалькбеера "Пол Морфи". Другие письма Эджа шахматным клубам и ценителям игры были похожими:

Hotel Breteuil, 30 окт., 1858 года
Шахматный клуб Бреслау
Доктору Шутце

Дорогой Сэр:

Вы, несомненно, с сожалением слышали, что выдающийся американский шахматист мистер Морфи готов покинуть Европу примерно через пятнадцать дней, а также что он вряд ли вернётся в течение нескольких лет. Для всех истинных ценителей шахмат не может быть ничего хуже; но хотя несколько сильных шахматистов готовы приехать в Париж, чтобы помериться с ним силами, досрочный отъезд мистера Морфи лишит нас возможности увидеть великие партии, которые могли бы состояться между ним и этими прославленными чемпионами. Мистер Морфи прежде всего сожалеет об обещаниях, которые обязывают его вернуться в Соединённые Штаты, всё же, я уверен, он предпочёл бы зиму провести в Европе. Однако он опасается недовольства своей семьи чересчур затянувшимся пребыванием у нас.

В связи с этим все парижские любители шахмат решили написать ему совместное письмо, чтобы в интересах игры убедить его остаться. Несколько клубов Лондона и Парижа также следуют этому примеру и пишут ему подобным же образом. И если бы ваше окружение обратилось к нему на этой неделе (!), это, несомненно, показало бы мистеру Морфи, что все единодушно желают, чтобы он остался надольше, и послужило бы для того, чтобы объяснить его семье причину, по которой мистер Морфи должен отложить свой отъезд. Мне посчастливилось путешествовать с мистером Морфи с момента его прибытия в Европу, и я убеждён, что он уступит такому важному и единодушному желанию.

С глубоким уважением, &c.
Фред. Эдж

Европа была гораздо больше заинтересована в матче Морфи - Андерсен, чем в противоборстве Морфи - Стаунтон, и вскоре Морфи получил письма с настоятельными просьбами встретиться с Андерсеном. Сам Андерсен написал Морфи: "Я не считаю это возможным, чтобы вы уехали, не сыграв со мной."

Морфи по-прежнему настаивал на отъезде, но когда просьбы его друзей подкрепились заключением врача, что в его состоянии не следует рисковать зимней переправой через Атлантику (Эдж отправил справку от врача семье в Новый Орлеан), Морфи сдался и согласился перезимовать в Париже. Затем Эдж отправил следующее письмо:

Шахматный клуб Бреслау
Доктору Шутце, секретарю

Сэр,

Имею честь сообщить вам, что мистер Пол Морфи наконец-то уступил настойчивым просьбам европейских шахматных кругов и решил провести зиму в Европе. Он выразил надежду, что матч между ним и мистером Андерсеном состоится в Париже примерно в середине следующего месяца, и пообещал иметь удовольствие завтрашней же почтой отправить письмо вашему прославленному чемпиону.

Пожалуйста, примите моё почтение
Фред. Эдж

В первую неделю декабря Ривьер получил письмо от Андерсена о его предстоящем визите в Париж, а несколько дней спустя Морфи получил от него телеграмму, в которой говорилось, что он прибудет примерно 15 декабря. С начала декабря Морфи был прикован к постели из-за кишечного гриппа, и, как это практиковалось в то время, ему ставили пиявки, причём довольно обильно. В результате он потерял много крови, что его состояния не улучшило. Цитируем Эджа:

Ему ставили пиявки, и он потерял много крови - я сказал ему, три или четыре пинты; на что он мне ответил: "Выходит, осталась всего только кварта". Он был очень слаб в течение двух недель, и, поднимая его с постели всего за четыре дня до матча с великим прусским маэстро, я обнаружил, что он слишком слаб и не в состоянии держаться на ногах, хотя в постели он не чувствовал себя таким беспомощным.

Эдж за день до приезда Андерсена получил письмо от Карла Майета, в котором говорилось, что Андерсен выехал из Бреслау. Эдж рассказывает, что, услышав эту новость

Морфи сказал мне: "Меня положительно охватила шахматная лихорадка. Дайте мне доску и фигуры, я покажу вам несколько партий Андерсена". И с поразительной памятью он разыгрывал передо мной битву за битвой, с разными противниками, с вариантами и всем прочим. Распространяясь об одной партии между Андерсеном и Дюфренем ["Вечнозелёная партия", которая тогда ещё не получила своё имя] <...> "Вот, - сказал Морфи, - что отличает маэстро."

На следующий день, в среду утром, в десять часов, Эдж застал в спальне Морфи Андерсена, смятенного тем, что нашёл своего соперника больным, и с крайней неохотой соглашался начинать матч, пока Морфи не поправится. Однако Морфи, зная, что время пребывания Андерсена в Париже очень ограничено, заверил его, что к следующему понедельнику будет чувствовать себя вполне хорошо. Они уладили несколько необходимых деталей матча, договорившись, что победителем станет тот, кто первым выиграет семь партий, и что матч будет исключительно ради чести, без денежных ставок.

Поскольку это был первый визит Андерсена в Париж, Эдж предложил показать ему город, и после посещения Лувра и других достопримечательностей они оказались в La Régence, где встретили Гарвица. Андерсен и Гарвиц уже прежде играли. Хотя последний утверждал, что выиграл большую часть их партий друг против друга, Андерсен этот факт оспаривал и пожелал разрешить этот вопрос. Он предложил сыграть несколько партий, и в итоге из шести игр между ними Андерсен выиграл три, Гарвиц одну, а две закончились вничью.

Морфи сказал своему врачу, что тот должен поставить его на ноги к предстоящему понедельнику, 20 декабря, чтобы начать матч с Андерсеном. Он опасался лишь того, что тяжёлая битва настолько может настолько истощить его, что он не будет в состоянии продолжать на следующий день. Морфи согласился не покидать отель и приглашать следить за игрой только немногих.

"В понедельник утром, - рассказывает Эдж, - я почти впервые за две недели вытащил Морфи из постели и около полудня помог ему пройти в номер, где должен был начаться матч."

В письме профессору Аллену от 20 января 1859 года Фиске пишет о физическом состоянии Морфи во время противостояния следующее:

У Морфи было воспаление кишечника (слава богу, не мозга), и он, с неохотного согласия врача, который присутствовал во время первых двух игровых дней, встал с постели, чтобы встретиться с Андерсеном.

Доктор Джонстон, парижский корреспондент New York Times, описывает начало матча в своём отчёте очевидца, датированном Париже, 23 декабря (опубликовано 11 января 1859 года):

Последние два года все львы Парижа были американцами. Молодой шахматист Морфи - последний в этом списке. Великий матч между сим джентльменом и профессором Андерсеном из Бреслау начался в понедельник утром в 12 часов. Месье Андерсен прибыл в Париж в предыдущую среду, но мистер Морфи был прикован к постели приступом инфлюэнцы. Тем временем мистер Андерсен играл с несколькими джентльменами в Café de la Régence - среди прочих, с мистером Гарвицем. Шесть партий было сыграно между этими двумя джентльменами, три из которых выиграл Андерсен, одну Гарвиц, а две завершились вничью. Месье Андерсен также сыграл с мистером Шультеном из Нью-Йорка, несколько партий, итог которых в пользу первого.

Великий матч между чемпионами Старого и Нового Света начался, как я уже говорил, в понедельник, в отеле мистера Морфи ["Бретёй"], по адресу улица Дофин, 1. Царило невероятное волнение, и была достигнута договорённость, согласно которой игра повторялась на трёх досках в Café de la Régence (на расстоянии всего в нескольких кварталах), а слуга каждые полчаса носил записки с ходами. Таким образом многочисленные посетители Café могли следить за ходом игры. Партия началась в присутствии господ Лекена, из Института, де Сент-Амана, Арну де Ривьера, Журну, Прети, Карлини, Ф. Эджа, Дж. Мортимера и вашего корреспондента, специально приглашённых господами Морфи и Андерсеном в качестве свидетелей игры.

Профессор Андерсен прибыл ровно в 12 часов в сопровождении господ Прети и Карлини. Мистер Морфи, который после недавнего недомогания ещё не встал с постели, не появлялся полчаса, а когда наконец присоединился к компании, выглядел до того бледным и слабым, что казалось, будто он чересчур рискует, берясь за поставленную перед ним задачу. Однако он заявил, что с головой у него всё в порядке, и, быстро пожав руки противнику и присутствующим, тотчас же подошёл к доске, схватил чёрную и белую пешки, помешал их под столом и протянул руки, чтобы профессор сделал выбор. Мистер Морфи выиграл ход, и игра сразу же началась с гамбита Эванса.

В ходе предшествующих обсуждений было решено, что победителем станет тот, кто первым выиграет семь партий. Игроки не заключали денежного пари, и лишь немногие из друзей участников поединка делали ставки, поскольку все считали, что мистер Морфи выиграет матч наверное. Его сторонники, однако, предлагали в клубах Парижа и Лондона десять к одному, но желающих не находилось.

Первая партия продолжалась семь часов и была выиграна профессором Андерсеном. В течение этой игры, которая прошла блестяще и в которой обе стороны продемонстрировали огромное количество самых изобретательных комбинаций, у меня была прекрасная возможность изучить участников. Ничто не могло быть более непохожим, чем физический облик двух игроков. Мистер Морфи - хрупкий, невысокий юноша, с приятным лицом и аристократической формы головой, скромный, почти робкий. Профессор Андерсен, напротив, высокий, стройный мужчина, лет сорока [пятидесяти], с лысеющей головой, сутуловатый, с живыми тёмными глазами, гладко выбритый и с явно немецкими чертами. Тихий, добродушный человек, с полным участия выражением лица, что сразу же располагает к нему.

В первой партии месье Андерсен действовал гораздо быстрее, чем мистер Морфи. За все семь часов ни один из игроков не произнёс ни слова. Ни одна из сторон не делала никаких театральных жестов или опрометчивых движений, могущих раскрыть другой ход размышлений. Казалось, в ходах мистера Морфи больше оригинальности, наития, imprévu¹, а в ходах месье Андерсена - больше знаний и опыта. Очевидно, силы эти двух шахматистов сейчас равны, как никогда прежде.

Во вторник игра началась в 12 часов и завершилась вничью. В среду мистер Морфи выиграл у месье Андерсена две партии подряд - первую за несколько ходов. Молодой гигант расправляет плечи.

Месье Лекен, скульптор, изготовил из мрамора очень красивый бюст мистера Морфи, который установлен рядом с бюстами Лабурдонне и Филидора в Шахматном клубе на втором этаже Café de la Régence. Небольшие копии этого бюста продаются по всему городу.

Джордж Уокер в Bell's Life in London от 2 января 1859 года отзывался о противостоянии Морфи - Андерсен с несколько иными интонациями:

Великая душа Андерсена кажется порой сломленной перспективой почти неизбежного поражения, и он играет с относительной натугой и с напускной небрежностью, но сам считает, что проводит партии, в среднем, в свою силу и честно признаёт, что не стоит от него ждать лучшей игры во второй партии. <...>

В ходе одной из партий между господами Морфи и Андерсеном, ход первого вызвал большое удивление у присутствующих. Он отказался взять фигуру, которая, хоть и выглядела как размен коней, должна была бы, как думалось, однозначно принести ему выигрыш. Тем не менее, игра продолжалась без словесных комментариев и быстро завершилась победой мистера Морфи. Не успел он поставить шах и мат, как один из самых впечатлительных зрителей, задыхаясь от сдерживаемых эмоций, воскликнул: "Ради всего святого, скажите, почему вы не взяли коня?" - спросил он. - "Потому что, - ответил Морфи, прекрасно понимая суть беспокойства своего друга, - это был тщательно продуманный план. Через несколько ходов я бы упустил победу из-за пата. Мистер Андерсен уже отчаялся и расставил для меня эту ловушку". Сказав это, он вернул фигуры на те места, где они стояли в критический момент и продемонстрировал результат серией ходов, которые были бы неизбежны, если б он взял коня. "Я ведь прав, мистер Андерсен?" - "Именно", - отозвался смутившийся джентльмен.

После победы в четвёртой партии, Морфи продолжил выигрывать. Итоговый счёт: Морфи 7, Андерсен 2 и 2 ничьих. Девятую результативную партию Морфи выиграл за тридцать минут и 17 ходов - эту партию Стейниц в своём International Chess Magazine за январь 1885 года охарактеризовал как "brilliant". После поражения и ничьи в первых двух партиях Морфи выиграл следующие пять. В своей книге "Шахматные партии Морфи" Саржент пишет, что "поражение Андерсена в третьей партии (испанская партия), произвело примечательный эффект - впредь он воздерживался на ход d4 отвечать d5, что является истинным комплиментом от такого аналитика, как Андерсен!"

После каждой партии Андерсен отправлялся в Café de la Régence, чтобы ускорить передачу ходов в Берлин и Лейпциг, поскольку интерес к матчу в Германии был огромен. Можно с уверенностью сказать, что после первой партии в Германии ликовали.

Морфи рискнул сыграть гамбит Эванса против Андерсена - "этот прекраснейший из дебютов", как он его называл, - и проиграл после 72 ходов. Возможно, его болезнь как-то повлияла на результат, но Морфи позже сказал Эджу, что эта партия "доказала ему, что гамбит Эванса, несомненно, проигрышная игра для белых, при осторожной защите; поскольку белые никогда не смогут отыграть гамбитную пешку, и позицию, которую предполагается завоевать, сохранить не удастся". Всё же из всех гамбитов Эванса, которые Морфи разыгрывал (сохранилось около восьмидесяти), он проиграл только два в равных партиях, одну из них Ривьеру, и несколько раз, когда давал фору в виде коня или ладьи. Независимо от того, предлагал ли он сам гамбит Эванса или ему его предлагали, он почти всегда выигрывал, независимо от форы.

Анализ Рейнфельда партий матча Морфи - Андерсен в книге "Человеческая сторона шахмат" требует некоторых комментариев. Конечно, послематчевый анализ обладает своей ценностью, но если верить Рейнфельду, Морфи просто везло. Особый интерес представляют замечания Рейнфельда о третьей партии. Он говорит:

Морфи белыми разыграл испанскую партию. Морфи до 12 хода следовал варианту, рекомендованному Максом Ланге в его Schachpartien. С другой стороны, Андерсен не видел ни книги, ни этого варианта. Линия оказалась крайне невыгодной для Андерсена, оставив его в безнадёжной ситуации уже на столь ранней стадии.

Наверняка ли Рейнфельд знал, что Морфи видел вариант Макса Ланге из Schachpartien и извлёк из него преимущество? Наверняка ли он знал, что Андерсен не видел Schachpartien (книгу, которую его товарищ и редактор журнала Schachzeitung опубликовал всего годом ранее) и, следовательно, ничего не знал о важном варианте Ланге, который, по его словам, стал причиной краха Андерсена?

Следует также подвергнуть сомнению оценку Рейнфельдом Морфи (и Стейница), выраженную в другом месте книги "Человеческая сторона шахмат":

Но в основе обоих этих гениев лежало одно и то же чувство: гордыня - гордыня, проистекающая от неуверенности в себе. У Морфи эта неуверенность в себе парализовала его способности.

Если Морфи и Стейниц и испытывали недостаток уверенности в себе, то этого было незаметно. Вероятно, нет других двух таких игроков, которые бы были более уверенными в себе. Рейнфельд также утверждает, что "Морфи сломался после первого же серьёзного отпора". Первый серьёзный отпор дал ему Стаунтон, но почти сразу после этого он добился своих самых больших успехов - в матчах с Гарвицем и Андерсеном.

Рейнфельд часто ошибается в фактах и оценках - как, например, в том случае, когда он пересказывает эпизод, где Морфи сказал Фуллеру: "Паульсен никогда в жизни у меня больше не выиграет ни одной партии." И Рейнфельд замечает, что "факты - упрямая вещь, а факт в том, что Морфи проиграл свою следующую партию Паульсену!" Но Рейнфельд помещает этот инцидент после второй партии, хотя на самом деле он произошёл перед шестой, и Морфи больше не проиграл Паульсену ни одной партии.

Несомненно, Рейнфельд прав, утверждая, что у него нет ни малейшего желания "уменьшить славу, которая по праву принадлежит Морфи", но ничто не может быть дальше от истины, чем его заявление: "В показательной фразе [курсив добавлен] Морфи позже признал, что желание славы, главная слабость благородных умов, было тем стимулов, который подгонял его к победе." Рейнфельд также упоминает "непомерное честолюбие", но пренебрегает цитированием или указанием источников своих утверждений.

Можно задаться вопросом, где и когда Морфи признал, что "желание славы <...> подгоняло его к победе". Заявление Морфи в его письме к Стаунтону от 6 октября 1858 года о том, что "доброе имя - единственное побуждение, которое я признаю", можно расценить как утверждение об отсутствии у него профессиональных или финансовых интересов в шахматах. Достаточно взглянуть на отношение Морфи к встрече с Андерсеном и его переписку до матча. Безусловно, этот матч был самым знаменательным событием в шахматной карьере Морфи и имел для него огромное значение, а также повлиял на его положение в шахматном мире, однако амбиции никоим образом не сыграли никакой роли в организации матча. Как резко заметил Эдж: "Его вояж в Европу был бы бесполезен, если бы он не сыграл с Андерсеном. Всё было бы напрасно. Морфи, казалось, не испытывал ни малейших стремлений".

Очевидно, что "желание славы" и "непомерное честолюбие" не сыграли никакой роли в организации матча, и из всего вышесказанного становится ясно, что если бы не Эдж и его махинации, матча Морфи - Андерсен не было бы, но он осуществился, вопреки Морфи и его намерениям.

И конечно же, Андерсен не разделял мнения Рейнфельда о том, что Морфи выиграл матч благодаря везению. В La Régence Андерсен постоянно находил друзей, которые говорили ему, что он должен был победить, на что он несколько раз ответил: "Скажите это мистеру Морфи". Эдж также отмечает, что на слова другого человека: "Вы играете совсем не так хорошо, как с Дюфренем", Андерсен ответил: "Да, против мистера Морфи не развернёшься." Затем добавил: "С ним бороться бесполезно - он как механизм, который обязательно придёт к определённому результату." И, как упоминает Фалькбеер в книге "Пол Морфи", "за обедом перед последней игрой Андерсен в шутку и хорошем настроении сказал: "Я рад, что хотя бы двух овец удалось спасти."

В своём сообщении от 20 января парижский корреспондент нью-йорской Express касательно Андерсена писал:

Утром накануне своего отъезда он сказал при мне: "Я считаю мистера Морфи лучшим шахматистом всех времён. Он намного превосходит любого из ныне живущих и, несомненно, победил бы самого Лабурдонне. Во всех своих партиях со мной он в каждой ситуации делал не просто точный точный ход, а самый точный. Он никогда не ошибается (присутствующий Морфи здесь тихо улыбнулся); но если противник совершит малейшую ошибку, он проиграет".

Эдж отмечает, что в ответ на вопрос Ривьера Андерсен сказал: "Невозможно играть, лучше, чем мистер Морфи; если и есть какая-то разница в силе между ним и Лабурдонне, то она в пользу Морфи".

Матч завершился 28 декабря, когда Морфи выиграл одиннадцатую партию, после четырёх часов игры. На следующий день, пока фотографы готовились к групповому снимку, который появился на фронтисписе книги Макса Ланге, второй части Paul Morphy, Skizze aus der Schachwelt, опубликованной несколько месяцев спустя, в 1859 году, Морфи и Андерсен за три часа сыграли шесть лёгких партий, из которых Морфи выиграл пять. Согласно цитате в Bell's Life in London от 2 января 1859 года, после этих игр Андерсен сказал: "Морфи слишком силён, чтобы любой из ныне живущих мог надеяться выиграть больше, чем одну-две партии."

По всей видимости, встреча Морфи с Андерсеном пошла ему на пользу. После этого его здоровье значительно улучшилось, хотя он и продолжал избегать La Régence. Вечером, накануне отъезда Андерсена (в день Нового года) он, Морфи, Эдж и, вероятно, другие, ужинали вместе, настолько окрепла дружба между двумя соперниками. Эдж замечает:

Я никогда не видел более благородного джентльмена, чем герр Андерсен. Он сидел за доской, погружаясь в ужасные позиции, в которые его загонял Морфи, пока всё его лицо не озарялось восхищением стратегией противника, и, буквально заливаясь смехом, начинал расставлять фигуры для следующей партии, не говоря ни слова. Я ни разу не слышал от него ни одного похвального замечания в адрес Морфи, но перед другими он громогласно восхищался молодым американцем. Он сказал мне: "Я выигрываю свои партии за семьдесят ходов, а мистер Морфи - за двадцать, но это вполне естественно..."

Прощаясь, он лукаво сказал Морфи: "В Берлине меня не похвалят, но я им скажу: "Погодите, мистер Морфи сам сюда приедет".

В своей корреспонденции от 5 января 1859 года в нью-йорскую Herald, Эдж сообщил, что "Андерсен особо просил Морфи посетить Берлин, чтобы закрыть рты берлинцам, и добавил, что "мистер Морфи, возможно, вскоре совершит короткий визит в Берлин, чтобы сыграть несколько партий с Ланге, Дюфренем и Майетом".

Макс Ланге, редактирующий, вместе Андерсеном, Schachzeitung, резко критиковал Андерсена - считавшегося сильнейшим европейским шахматистом - за то, что тот отправился в Париж для поединка с Морфи, вместо того, чтобы заставить его, "молодого и подающего надежды игрока", приехать к нему. Как писал Ланге в своей книге Paul Morphy:

Было ясно, что американскому чемпиону придётся встретиться с прославленным немецким маэстро, прежде чем он сможет похвастаться чемпионским титулом. Его рыцарский дух, несомненно, привёл бы его к этой финальной и решающей схватке.

Ланге не знал, что шахматы уже начинали терять очарование для Морфи. Он редко бывал в La Régence после того, как ему не удалось уговорить Гарвица сыграть ещё несколько партий. Фактически, как сказал Эдж: "Два месяца он испытывал антипанию к шахматам, и мне было очень трудно заставить его вообще пойти в La Régence".

Андерсен предложил Ланге причину своего поражения от Морфи - возможно, и не достаточно вескую. Как рассказывает Фалькбеер в своей книге "Пол Морфи", Андерсен опрадывал своё поражение словами: "Однако невозможно хранить своё мастерство в маленьком стеклянном футляре, как драгоценный камень, чтобы достать его когда захочется - напротив, его можно сохранить только благодаря постоянной и хорошей практике". О недостатке практики у Андерсена говорили многие, однако, судя по всему, он неплохо размялся перед своей первой игрой с Морфи, и победы над таким соперником как Гарвиц, не указывают на то, что был "не в форме" для борьбы. И это правда, после 1851 года и до турнира в Манчестере 1857 года, в котором приняли участик двенадцать сильных игроков, никаких турниров ни для Андерсена, ни для кого бы там ни было, не проводилось. Тем не менее, до встречи с Морфи он множество раз играл с такими сильными игроками, как Ланге, Майет и Дюфрень. Готтшаль говорит, что Андерсен часто бывал в Лейпциге и Берлине, и для своей книги об Андерсене он отобрал более ста партий, сыгранных в этих городах, из которых около сорока - с вышеупомянутыми маэстро. Одна из них - знаменитая "Вечнозелёная партия", сыгранная с Дюфренем в 1853 году.²

Кроме того, будучи соредактором журнала Schachzeitung вместе с Ланге, Андерсен был хорошо знаком с партиями других маэстро и с дебютными новинками. Он также видел многие партии Морфи в других изданиях, а также около тридцати партий, опубликованных в Schachzeitung в 1858 году.

В первой партии Андерсена против Морфи не было каких-либо признаков "утраты формы", о которой упоминал Стейниц (см. 5 главу), "неуверенности" или "недостатка практики", о которых говорил Рейнфельд. Эта партия, часто считающейся лучшей в матче, была выиграна Андерсеном, который, казалось, полностью владел собой и ходом игры на протяжении всей партии. Более того, Морфи написал Фиске во время матча, что Андерсен "и смелее, и сильнее любого из своих других соперников, и что его стиль и сила игры полностью соответствуют уровню 1851 года".

Андерсен с достоинством принял поражение. 2 января он, очарованный городом, покинул Париж и отправился в Бреслау, и, несмотря на горечь проигрыша, поклялся вскоре вернуться. В письме, написанном через год после матча, Андерсен очень откровенно писал о Морфи, выражая своё большое восхищение его необычайными шахматными способностями.

Бреслау, 31 декабря, 1859
Господину фон Гейдебрандту фон дер Лаза
Министру-резиденту [Рио-де-Жанейро, Бразилия]

Ваше превосходительство,

Выражаю вам глубочайшую благодарность за ваш последний труд, посылкой которого вы меня вновь столь дружески одарили. Даже без намерения опрокинуть шаткие весы общественного признания, решительно склоняющихся теперь в сторону заатлантического маэстро, в противовес немецкому шахматному искусству, ваши Erinnerungen [сборник исторических шахматных партий, опубликованный в 1859 году] произведут именно такой эффект, поскольку напечатанные в них партии, благодаря правильной игре обеих сторон, предпочтительнее партий Морфи, в которых безупречная точность всё же может быть обнаружена только на стороне одного из игроков. Я полностью согласен с вашим мнением о Морфи, а также с вашим опровержением немецкого шахматного тщеславия. Вы совершенно правы - Берлинский клуб должен был действовать с достоинством шахматной школы, чей долг выявлять таланты и поддерживать их, а не вести себя с аристократическим достоинством, проявляя холодность и неуважение. Будь необходимые шаги предприняты вовремя, Морфи, весьма вероятно, можно было бы побудить приехать в Берлин. Однако позже, когда речь шла об организации встречи между Морфи и мной в Париже, он отклонил предложение, фактически уже направленное Клубом Лейпцига (и Бреслау), под предлогом [вероятно, здесь имеется ввиду: "по причине"] его возвращения домой в ближайшем будущем.

Конечно, можно усомниться в том, что вы сами, годами державшиеся в стороне от всех шахматных событий, смогли бы без дополнительной подготовки одержать победу на американцем. Тем не менее, ваше резкая самокритика никак не может относиться к вашей истинной силе, для восстановления которой потребуется лишь небольшая практика. В любом случае, вы верно оценили чудесный талант иностранного маэстро. Я не только считаю, что Морфи обладает более глубоким комбинационным мышлением и более яркими озарениями гения, чем Лабурдонне, но и что в непогрешимости расчёта и здравом смысле он даже превосходит последнего. Играющий с Морфи, должен не только отказаться от всякой надежды скрыть даже самые тонкие ловушки, но и исходить из того, что Морфи ясно видит всё насквозь и что не может быть и речи об оплошности. Напротив, если видишь, что Морфи делает ход, который на первый взгляд кажется дающим шанс получить преимущество, его следует внимательно изучить, потому что скорей всего обнаружишь, что ход верен и попытка использовать его приведёт к катастрофе. Но самым губительным в противостоянии с ним является чрезмерная самоуверенность, обусловленная получением лучшей позиции и проведением мощной атаки. Он отночится к шахматам с серьёзностью и добросовестностью художника - этими словами лучше всего описать впечатление, которое произвёл на меня Морфи. Для нас напряжение, которого требует партия, - это всего лишь развлечение, и длится оно лишь до тех пор, пока игра доставляет нам удовольствие; для него же это священный долг. Для него шахматная партия всегда не просто развлечение, но всегда задача, достойная его клинка, всегда дело призвания, всегда действо, посредством которого он выполняет свою миссию.

Кроме того, во время борьбы со мной он внешне демонстрировал такую строгую торжественность, что это полностью лишало партию характера веселого времяпрепровождения и, по моим ощущениям, порождало некое гнетущее чувство. Я бы даже сказал, удушающее. Зрителям приходилось воздерживаться даже от малейшего шёпота - это что-то необычное, что было мне тем более странно, поскольку я не припомню, чтобы когда-либо во время партии меня могли отвлечь от партии окружающие своим общением (исключая лай собак и плач детей).

Само собой разумеется, что и сам он во время игры не произносит никаких звуков, кроме "шах" - причём именно "шах", а не "чек", как говорят английские игроки. Его раздумия, как правило, не отличаются особой продолжительностью или даже утомительностью; он всегда тратит столько времени, сколько требуется такому неутомимому и опытному мыслителю в зависимости от позиции, но никогда не производит впечатления бесполезного и мучительного напряжения или волнения - такое впечатление у меня иногда возникало при игре со Стаунтоном. Кроме того, он сидит с таким благочестивым видом, словно хочет создать впечатление, что не причинит вреда и ребёнку; но когда он с таким безобидным выражением лица делает ход, притворяясь, что устал думать, всегда можно предположить, что он просто замыслил величайшую подлость.

В целом, он не только великий шахматист, но и великий дипломат, и все манёвры, которые он предпринимал в отношении меня с момента своего приезда в Англию, служили единственной цели - заманить меня в Париж и обременить неудобствами поездки. Равным образом я с самого начала восхищался как очень тактичным дипломатическим манёвром тем, что он слёг в постель, когда я прибыл в Париж, и я никогда не менял своего мнения на этот счёт. В этом я могу вас заверить: он проявил уважение к нам обоим, к вам так же, как ко мне, и притом немалое. Если я говорю "проявил", i.e. Parfait défini: perfection praeteritum³ , это, конечно, относится только ко мне, ибо моё поражение вряд ли могло умалить его суждение о вас, он знает ведь, по ком звонил колокол - уж точно по мне⁴. Кстати, я вовсе не жалею о моей поездке в Париж - более того, я уже объявил о моём повторном визите туда во время пасхальных каникул и неотзывно назначил день и час своего прибытия. Будем надеяться, что, проезжая через Берлин, я буду иметь удовольствие встретиться с вами лично, Ваше превосходительство, и тогда я смогу добавить к своему краткому сообщению о Морфи довольно много того, о чём лучше говорить, чем писать.

Всецело преданный вам
ваш покорный
А. Андерсен

В вышеприведённом письме, написанном через год после матча, Андерсен выражает взвешенное мнение о Морфи как о шахматном маэстро. Можно предположить, что если Андерсен и был в состоянии шока во время матча, то из-за ходов Морфи, а не из-за каких-либо навязанных условий молчания. Морфи никогда не просил о таких условиях в La Régence - где бы, вместо отеля, и состоялся матч, если бы не болезнь Морфи. Если такие условия и оговаривались, то не по запросу Морфи.

Из того, что Ланге пишет в своей книге о Морфи, явствует, что Морфи обещал Андерсену посетить Германию в марте этого года - по факту, Морфи написал Фиске, что "он [не] намерен покидать Европу, не встретившись с Ланге". Однако очевидно, что Морфи пришлось отказаться от визита из-за своего физического состояния и давления со стороны семьи, требовавшей скорейшего возвращения.

Несмотря на задетую немецкую гордость Ланге в связи с тем, что Андерсена "заставили" поехать в Париж (он считал, что это махинации Эджа), Ланге чрезвычайно восторженно отзывался о Морфи и не раз называл его "нашим героем".

Примерно тридцать лет спустя Ланге обсуждал Морфи и гениальность в Schachzeitung за июль 1891 года:

Гениальность, как способность открывать новые пути в любой области, в отношении нашей игры заключается не продвижении теоретических новинок, с непроверенной ещё глубинной ценностью, и которые часто превосходятся и отбрасываются последующими новинками, и не в открытии новых принципов, которым ещё предстоят испытания временем и практикой. Напротив, гений наиболее ярко проявляется в успешной оригинальности, с которой он ведёт саму партию. В этом последнем смысле именно вся игра маэстро с её характерными комбинациями указывает путь и служит образцом для духа своего времени и потомков.

У Пола Морфи эта сила и красота проистекали из природного устройства его мозга, i.e. из взаимодействия всех интеллектуальных способностей, данных природой, которые нашли своё основное применение, в частности, в шахматах, где они достигли наивысшей степени развития.

В этом смысле Пол Морфи есть и останется маэстро практической игры par excellence⁵. По моему твёрдому убеждению, в чём со мной согласны опытные шахматные маэстро, этот американский эксперт нашёл бы способ противодействия любому стилю игры своего времени, и если бы он жил сегодня и в полной силе своих шахматных способностей, он бы, хоть, возможно, и был бы на некоторое время озадачен, после короткого периода размышлений открыл бы способ справляться с любым стилем игры и смог бы использовать его себе во благо в реальной партии благодаря своему экстраординарному шахматному таланту. Те, кто выдвигают довод, будто он обязан своей славой главным образом неправильным действиям своих соперников, упускают из виду, что у него, во-первых, не было иной задачи, как преодолеть стиль игры, практикуемый его реальными противниками, и было бы явно бессмысленным утверждать, что, хоть он и справился с этой задачей, он не мог бы преодолеть стиль игры, с очевидностью более корректный. Упоминание всуе так называемой "модернистской школы"^{6, если оно не подкреплено более вескими аргументами в пользу этого сравнения, является не более чем пустым фразёрством, а вывод о том, что стиль игры, который лучше старого только по той причине, что он новый, не выдерживает критики; ибо такое голословное утверждение не может быть принято в качестве вывода перед судом здравого смысла.}

Далее Ланге цитирует письмо Андерсена к фон дер Лаза (приведённое выше), с которым выражает своё полное согласие.

В субботу перед матчем Морфи с Андерсеном Гарвиц давал сеанс вслепую, пытаясь подражать Морфи, но с теми неубедительными результатами, о которых упоминалось ранее. По утверждению Era от 9 января 1859 года, в ответ на это Морфи незамедлительно заявил, что после завершения матча с Андерсеном он сыграет вслепую одновременно двадцать партий "против такого же числа сильнейших игроков, каких только может выставить Париж". Это невероятное предложение вызвало большое беспокойство среди друзей Морфи, и в конце концов его удалось убедить отказаться от этой затеи. Однако лишь 12 февраля в нью-йоркской Saturday Press, где шахматным редактором был Фиске, появилось указание на то, что подобного сеанса, возможно, не будет:

Из нашей частной переписки с мистером Морфи к настоящему времени известно только, что он ещё не уполномочил нас публиковать заявление о своём намерении сыграть двадцать партий вслепую одновременно, и мы надеемся, что его удастся отговорить от попытки выполнить столь гигантскую умственную задачу.

Сорок лет спустя эту попытку предпринял Г. Пильсбери.

По словам К. Гилберга в его книге "Пятый Американский шахматный конгресс", Морфи позже хотел

продемонстрировать, сколь незначительной он считал задачу проводить восемь или десять партий одновременно, не глядя на доски. Мистер Морфи выразил готовность вскоре после возвращения в Новый Орлеан [1859] взяться за двадцать партий таким образом [вслепую]. Однако благоразумные друзья отговорили его от эксперимента, который казался им опрометчивой попыткой преступить границы человеческих возможностей".

Фиске писал профессору Аллену в январе, что Морфи "собирается предложить Гарвицу матч с пешкой и ходом и сделает то же предложение любому английскому игроку по возвращении в Лондон". До матча с Андерсеном Морфи делал для Гарвица исключение из своего правила "без форы ни с кем" во Франции, но теперь решил положить конец притязаниям последнего. В присутствии свидетелей Морфи уполномочил соотечественника-американца, вероятно, Джеймса Мортимера, предложить Гарвицу от его имени второй матч на следующих условиях: Гарвиц получает фору в пешку и ход; победителем считается выигравший первые пять или семь партий, и ставка составляет пятьсот франков (больше или меньше - на выбор Гарвица).

Вызов был должным образом передан Гарвицу 3 января, но он отклонил его, на том основании, что Морфи не проявил к нему уважения. Однако, как прокомментировала Era: "Принимая во внимание учтивость, которую проявлял Морфи по отношению к каждому из своих противников с момента прибытия в Европу, - это, пожалуй, самая нелепая отговорка, какую только можно было придумать для отклонения вызова на столь привлекательных условиях."

Эдж пишет, что "Морфи испытывал такое сильное желание сыграть этот матч, что даже предлагал найти деньги на ставку для своего противника, но всё без толку." Как цитировалось в нью-йоркской Herald от 30 января 1859 года, Сент-Аман сказал, что, по его мнению, Морфи может "дать пешку и ход любому ныне живущих игроков" и надеялся стать свидетелем такого поединка между Морфи и Гарвицем. По общему мнению, Гарвицу не хватило мужества принять вызов Морфи. Получив от него отказ, Морфи, казалось, потерял всякий интерес к игре в La Régence и проникся стойким отвращением к шахматам.

Гарвиц тем временем пытался давать игрокам La Régence ту же фору, что и Морфи, но безуспешно. Морфи давал Будзинскому - очень сильному польскому шахматисту, вероятно, не уступавшему Ларошу - фору в пешку и ход и выиграл пять партий, проиграв одну. Гарвиц предлагал ему ту же фору, но результат - Гарвиц 1, Будзинский 3.

В январе 1859 года Chess Monthly опубликовал следующее объявление:

"Мистер Джордж Уокер публично заявляет, что, по его мнению, мистер Морфи может дать любому игроку в Англии ту же фору [что и Гарвицу], и призывает мистера Морфи по возвращении на берега Альбиона выступить с подобным вызовом."

7 января 1859 года доктор Джонстон, парижский корреспондент New York Times, сообщил:

Мистер Морфи теперь предлагает сыграть с мистером Стаунтоном и даёт ему пешку и ход; но, конечно, ни один игрок калибра мистера Стаунтона не примет такого предложения. Мистер Морфи, однако, после поведения мистера Стаунтона вправе такое предлагать, и он говорит своим друзьям, что уверен в победе с предоставлением подобного преимущества.

Porter's Spirit of the Times от 15 января 1859 года также разместил новость о вызове Морфи: "Чтобы положить конец всем кляузам в отношении английского чемпиона [Стаунтона], Морфи теперь предлагает дать ему пешку и ход, и игру на любую сумму, какую тот пожелает".

Джордж Уокер в Bell's Life in London от 17 июля 1859 года, возможно, выразил высшую степень признания Морфи:

Для Америки кое-что значит возможность с гордостью сказать: "У нас есть Пол Морфи, двадцатидвухлетний юноша, который может дать пешку и ход любому другому игроку в мире". И как бы ни был велик мир, мы, Bell's Life in London, искренне верим, что ЭТОМУ ЮНОШЕ такое под силу.

Так в возрасте двадцати двух лет Морфи был признан сильнейшим шахматистом всего мира.

Эдж в своей пространной корреспонденции от 5 января 1859 года в нью-йоркскую Herald первым известил: "Пол Морфи заявил, что больше не будет играть матчи ни с кем, если только противник не примет от него фору в пешку и ход'. И, пожалуй, это не было слишком самонадеянно.