|
|
|||||
|
Трудно быть Сократом
| С чего началось вчера? В какой-то момент у любого человека может наступить определённый кризис в общении с самим собой. Эта ситуация обычно называется "встал не с той ноги". Всё более укрепляясь как "не вставший с той ноги" (больная голова после незначительной выпивки, звонок из редакции, из которой уволился два года назад - "просьба приехать"), я начал сомневаться в своих способностях находить "общий язык" с самим собой. Ибо единственное, что испытывал я с утра - было чувство психического удушья от встречи с чудом, которого никто не мог ожидать. Каждого честного журналиста такие мысли посещают. И не раз. Даже такой гений, как Габриэль Маркес, писал: "Я пытался писать сказки, но ничего не вышло. Я показал одну из них моим сыновьям, тогда еще маленьким. Они вернули ее со словами: "Папа, ты думаешь, дети совсем тупые?" Что могло бы произойти со мной сегодня? Тоже самое, что и в любой другой день. Но для чудес не существует правил. Вызвали на прежнюю работу. Позвонила знакомая журналистка, занявшая пост Главного редактора. Я то и спал с ней всего четыре месяца!.. И вот - ехал в Нью Йорк из Монреаля на автобусе и размышлял как настоящий Сократ: "Как много, однако, существует такого, в чём я не нуждаюсь". Сократ был "фармаком", то есть пожизненным жрецом здравия афинского государства без содержания. А это означало, что он мог быть принесён в жертву по приговору народного собрания, чтобы решить возникшие общественные проблемы или, что еще хуже - принести себя в жертву сам. Нет, образ нищего мудреца, готового пожертвовать собой за идею или принять яд, меня не устраивал! Вдруг! Снова звонит Эвелина: -- У тебя ведь есть публикации в области суицида, - неожиданно спрашивает она, словно вставая на мою защиту. -- А почему ты спрашиваешь? -- Не скромничай. Я уже проверила. Меня только интересует большего, чем в нашем журнале ты где-то не публиковал? "С какой стати она подняла эту ему?" - задумался я. - Не ожидает же, что я заявлю, будто осуществил прорыв в вопросе о влиянии математики на современный психоанализ или что-то в этом роде?" -- Это была местная радиопередача, - наконец мямлю я, глядя в окно. - Это несерьезное и незаметное вещание. -- Вот и хорошо. Мне нужны совершенно новые мысли. Почему "хорошо"? Я помню, как меня в детстве совершенно заворожила мысль, что если собираешься заплакать, то надо сказать "все хорошо" - и почему-то желание проходит. -- Что хорошо? -- Послушай, мне некогда и неудобно - вокруг меня люди. Чтобы не выглядить навязчивым идиотом, я вспомнил "к месту" Экзюпери и разыграл диалог, прежде чем окончательно договорились обсудить тему при встрече в Нью Йорке: -- A где же люди? - вновь заговорил наконец Маленький принц. - В пустыне все-таки одиноко... -- Среди людей тоже одиноко, - заметила змея. -- Это я то змея? - прошипела в трубку Эльвира и заканчивая разговор на "обещающей" нотке, рассмеялась. - Почему бы и нет? Чем невозможнее кажется роль, тем интереснее её играть. Прозвучало интригующе. На автовокзале сразу бросилось в глаза: неравенство людей в Нью Йорке может быть им в удовольствие, при условии, что обе стороны принимают его временно. Таксист - поляк поинтересовался: "Не еврей ли я?". И узнав, что "в Монреале евреи все", выключил счетчик в надежде "срубить" больше долларов за дорожную пробку. Если я правильно запомнил, Эвелина жила всегда не по средствам. У симпатичных женщин есть милая особенность: в определенный момент она начинается сама по себе, в силу того, что женщины обнаруживают себя хорошо "вооруженными" и теми, кто умеет этим видом оружия пользоваться. -- У нас с тобой впереди ночь и только ночь, потому что я заболела, - сказала Эвелина, как только открыла дверь, - Поэтому, и пригласила к себе домой. За бокалом вина забавно было наблюдать, как наше короткое сексуальное прошлое влияет на нас - наше прошлое не отпускало нас, даже когда мы обсуждали профессиональную тему. Вернувшись в Монреаль, я пробовал читать на тему, но то, что было в интернете, показалось мне таким чужим и неуместным, что я бросил ее посредине второй статьи. На меня нашло то, что Шопенгауэр называл "недостаточной волей к жизни", а Фрейд - "Я отказывается от себя". Я сидел не шевелясь перед столом и не мог решить, что мне писать - такое состояние "Я" явно могло служить объяснением недостаточной воли к жизни, фатализма и даже суицида в случаях тяжелой депрессии. Но я, действительно, не знал, что делать - писать о всплывшей в Нью Йорке идее о "неравенстве людей", сказать "все хорошо" или встать, чтобы пойти вымыть "грязные" руки, принять ли яд, отворить ли окно, за которым вечер уже переходила в ночь. Я не знал. Противостояние между мужчиной, который хочет жить и женщиной, которая предыдущей ночью еще сосала тебе хуй, а сегодня ночью уже наложит на себя руки, на основе которого нельзя написать захватывающий панегерик, не говоря уж о рассказе, могло озадачить только самых добродетельных людей. Что еще я мог сказать о себе? Такие одержимы желанием не знать или забыть то, что не должно было произойти с ними.
| ||||
![[]](/img/s/samojlowich_a_m/sokrat/socrates2.jpg)