Чемберс Роберт Уильям: другие произведения.

1. Реставратор репутаций

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние конкурсы на ПродаМан
Открой свой Выход в нереальность
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Peклaмa
Оценка: 7.61*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Америка, 1920. Четыре года назад Хильдред Кастейн упал с лошади, сильно повредил голову и попал в больницу. Теперь он полностью излечился и собирается осуществить некий грандиозный план вместе со своим другом и наставником мистером Уальдом, также известным как реставратор репутаций.
    Варнинг! Любительский перевод, замечания и советы приветствуются.
    Обновление от 01.07.17 - незначительные изменения.

Robert W. Chambers. The Repairer of Reputations


Роберт Чемберс. Реставратор репутаций



   "Ne raillons pas les fous; leur folie dure plus longtemps que la nôtre.... Voila toute la différence" – "Не насмехайтесь над дураками; их безумие длится дольше нашего... вот и вся разница" (фр.).

  I

  К концу 1920 года Правительство США практически выполнило программу, принятую в последние месяцы руководства президента Уинтропа. Внешне страна была спокойна. Всем известно, как были решены вопросы тарифов и труда. Война с Германией и случившийся захват островов Самоа не оставили заметных шрамов на республике, и временная оккупация Норфолка вторгшейся в него армией была забыта в радости от неоднократных морских побед и дальнейшей нелепой участи, постигшей войско генерала фон Гартенлаубе в Нью-Джерси. Кубинские и Гавайские банки1 выплатили сто процентов, и стоимость территории Самоа стала равняться стоимости угольной станции. Оборона страны была в превосходном состоянии. Каждый прибрежный город был обеспечен хорошими земляными укреплениями; армия под родительским присмотром Генерального Штаба, организованная по прусской системе, увеличилась до трехсот тысяч человек с территориальным резервом в один миллион; и шесть великолепных эскадр крейсеров и боевых кораблей патрулировали шесть станций в судоходной части морей, оставив паровой резерв, достаточно приспособленный для контроля внутренних вод. Господа с Запада наконец были вынуждены признать, что колледж для обучения дипломатов был необходим так же, как и юридическая школа для подготовки барристеров2; поэтому за рубежом нас больше не представляли как несведущих патриотов. Народ процветал. Чикаго, на мгновение парализованный после второго большого пожара, восстал из руин, белый и величественный, красивее, чем белый город, построенный как игрушка в 1893 году3. Везде хорошая архитектура заменяла плохую, и даже в Нью-Йорке внезапная тяга к приличию смела многие части существующего ужаса. Улицы расширили, правильно заасфальтировали и осветили, посадили деревья, вымостили площади, снесли эстакады и на замену им построили подземные дороги. Новые правительственные здания и казармы стали маленькими кусочками архитектуры, а длинная система каменных набережных, полностью обступившая остров, была превращена в парки, оказавшиеся божьим даром населению. Субсидирование государственного театра и оперы принесло свои плоды. Национальная Академия Дизайна США стала во многом похожа на европейские учреждения того же рода. Никто не завидовал министру Изобразительных Искусств, ни позиции его кабинета, ни его должности. Министр Сохранения Лесного Хозяйства и Дикой Природы имел гораздо больше свободного времени, благодаря новой системе Национальной Конной Полиции. Мы хорошо нажились на договорах с Англией и Францией; изгнание евреев иностранного происхождения как мера самосохранения, заселение нового независимого негритянского государства Суани, контроль иммиграции, новые законы, касающиеся натурализации4, постепенная централизация власти в исполнительной – все это способствовало национальному спокойствию и благополучию. Когда правительство решило Индейскую проблему, и эскадроны индейских кавалерийских разведчиков в национальных костюмах были заменены жалкими группами, присоединенными предыдущим военным министром к хвостам сокращенных полков, нация вздохнула с облегчением. После грандиозного Конгресса Религий, когда фанатизм и нетолерантность были зарыты в могилу, а доброта с благотворительностью стали объединять враждующие секты, многие начали думать, что новое тысячелетие наступило по меньшей мере в Новом Свете, который, в конце концов, является целым миром сам по себе.
  Но самосохранение – первый закон, и США приходилось наблюдать в беспомощной печали, как Германия, Италия, Испания и Бельгия корчились в агонизирующих судорогах Анархии, пока Россия, смотря с Кавказа, нагибается и связывает их одну за другой.
  В городе Нью-Йорке лето 1899 года стало сигналом к демонтажу наземных железных дорог на эстакадах. Лето 1900 года надолго останется в памяти местных обывателей: статуя Доджа была демонтирована именно в этом году. Следующей зимой начались агитации за отмену законов, запрещающих самоубийство, которые принесли плоды в апреле 1920 года, когда первый Правительственный Дворец Смерти обустроился на Вашингтон-Сквер.
  В тот день я вышел из дома доктора Арчера на Мэдисон-авеню, и этот визит был пустой формальностью. С тех пор, как я упал с лошади четыре года назад, время от времени меня беспокоили боли в затылке и шее, но теперь они месяцами отсутствовали, и врач отпустил меня, говоря, что мне нечего больше лечить. Сказать мне об этом вряд ли стоило его выручки. И я до сих пор не заплатил ему деньги. Я помнил ошибку, которую он допустил в самом начале. Когда они подняли меня с мостовой, где я лежал без сознания, и кто-то милосердно пустил пулю в голову моей лошади, меня отнесли к доктору Арчеру, и он, объявив мой мозг поврежденным, поместил меня в свою частную лечебницу, где я был вынужден терпеть лечение от помешательства. В конце концов, он заключил, что я нормален, и мне, все это время знавшему, что мой ум всегда был так же здоров, как и его собственный, если не здоровее, пришлось "заплатить за обучение", как он шутливо назвал это, и уйти. Я сказал ему, улыбаясь, что хотел бы поквитаться с ним за его ошибку, на что он ответил, добродушно смеясь, чтобы я как-нибудь заглянул к ему. Я так и сделал, надеясь на шанс свести с ним счеты, но он не предоставил мне удобного случая, и я сказал ему, что буду ждать.
  Падение с лошади, к счастью, не повлекло за собой неприятных последствий, наоборот, оно изменило мой характер в лучшую сторону. Из ленивого молодого человека я превратился в активного, энергичного, хладнокровного и сверх того – о, сверх всего прочего – амбициозного. Была всего одна вещь, что беспокоила меня. Я смеялся над своей собственной тревожностью, и все же беспокоился.
  Во время своего выздоровления я купил и впервые прочитал "Короля в Желтом". Помню, после прочтения первого акта мне пришло на ум, что лучше остановиться. Я вскочил и швырнул книгу в камин; она, ударившись о каминную решетку и раскрывшись, упала на горящие угли. Если бы я мельком не зацепился взглядом за первые слова второго акта, то никогда бы не дочитал ее. Но, когда я наклонился, чтобы поднять ее, мой взгляд оказался прикован к странице, и с криком ужаса, или, возможно, радости настолько пронзительной, что она отдавалась в каждом нерве, я выхватил книгу из углей и отполз, дрожа, в спальню, где читал и перечитывал снова, и смеялся, и плакал, и дрожал от ужаса, который охватывает меня по сей день. Вот что беспокоит меня, ибо я не могу забыть Каркозу, где черные звезды висят в небесах; где тени от мыслей человека удлиняются днем, когда два солнца тонут в озере Хали; и в памяти моей навечно запечатлеется образ Бледной Маски. Я молю Бога проклясть автора так же, как он проклял мир этим красивым, поразительным творением, ужасающим в своей простоте, неотразимым в своей истине – мир, который теперь трепещет перед Королем в Желтом. Когда правительство Франции конфисковало переведенные копии, только что прибывшие в Париж, Лондон, конечно же, возжелал прочесть их. Известно, как книга распространялась, подобно инфекции, из города в город, с континента на континент, запрещенная здесь, конфискованная там, осуждаемая прессой и церковными проповедниками, порицаемая даже самыми радикальными литературными анархистами. Эти нечестивые страницы не попирали никаких принципов, не продвигали учений, не пылали гневом осуждения. Их нельзя было оценить ни по одной известной норме, и все же было признано, что "Король в Желтом" достиг наивысшей вершины искусства, все чувствовали, что природа человеческая не в силах выдержать эту ношу, не в силах вынести слова, в которых скрывался экстракт чистейшего яда. Простота и невинность первого акта лишь усиливала удар от последующих, более кошмарных сцен.
  Это был, помнится, тринадцатый день апреля 1920 года, когда первый Правительственный Дворец Смерти основался на южной стороне Вашингтон-Сквер, между Вустер-стрит и Южной Пятой авеню. Квартал, состоявший прежде из множества ветхих зданий, используемых как кафе и рестораны для иностранцев, был приобретен правительством зимой 1898 года. Французские и итальянские кафе и рестораны были снесены; весь квартал окружили позолоченной железной решеткой и превратили в прекрасный сад с газонами, цветами и фонтанами. В центре сада расположилось небольшое белое здание со строгой классической архитектурой, окруженное зарослями цветов. Шесть ионических колонн поддерживали крышу, единственная дверь была выполнена из бронзы. Великолепная мраморная группа "Судеб"5 встала перед входом – работа молодого американского скульптора Бориса Ивэйна, умершего в Париже в возрасте всего лишь двадцати трех лет.
  Церемония инаугурации была в самом разгаре, когда я пересек Университетскую площадку и вышел на площадь. Мой путь пролегал сквозь безмолвную толпу, но меня остановил кордон из полиции на Четвертой улице. Полк уланов США был составлен в каре вокруг Дворца Смерти. На возвышенной трибуне, обращенной к Вашингтон-парку, стоял губернатор Нью-Йорка, а за ним стояли группой мэры Нью-Йорка и Бруклина, старший инспектор полиции, командир государственных войск, полковник Ливингстон, военный помощник президента США, генерал Блаунт, командующий на острове Губернатора, генерал-майор Гамильтон, командир гарнизона Нью-Йорка и Бруклина, адмирал флота в Северной реке Блаффби, Главный хирург Лансфорд, сотрудник Национального бесплатного госпиталя, сенаторы Нью-Йорка Уайз и Франклин, и комиссар общественных работ. Трибуна была окружена эскадроном гусар Национальной Гвардии.
  Губернатор заканчивал свой ответ на короткую речь Главного хирурга. Я слышал, как он сказал:
  – Законы, запрещающие самоубийство и предусматривающие наказание за любую попытку самоуничтожения, были отменены. Правительство сочло нужным признать право человека прервать свое существование, которое может стать невыносимым для него посредством физических страданий или психического отчаяния. Считается, что удаление таких людей из своей среды приносит благо обществу. После принятия этого закона количество самоубийств в США не возросло. Теперь правительство решило создать Дворец Смерти в каждом городе, поселке и деревне страны, чтобы выяснить, примет или нет класс человеческих существ, из-за чьей подавленности ряды жертв самоуничтожения пополняются ежедневно, оказанную ему таким образом помощь.
  Он замолчал и повернулся к белому Дворцу Смерти. Тишина на улице была гробовой.
  – Здесь безболезненная смерть ожидает того, кто больше не может выносить горести этой жизни. Если он принимает смерть, пусть ищет ее здесь.
  Затем, быстро повернувшись к военной поддержке Президентского дома, он сказал:
  – Я объявляю Дворец Смерти открытым, – и, снова повернувшись к огромной толпе, он закричал звонким голосом: – Граждане Нью-Йорка и Соединенных Штатов Америки, через меня Правительство объявляет Дворец Смерти открытым!
  Торжественная тишина была нарушена резким выкриком команды, эскадрон гусар выстроился за экипажем губернатора, уланы повернулись и рассредоточились вдоль Пятой авеню, дожидаясь командира гарнизона, и конная полиция последовала за ними. Я покинул толпу, разевающую рты и глазеющую на беломраморный Дворец Смерти, и, перейдя Южную Пятую авеню, пошел по западной стороне проезда до Бликер-стрит. Затем повернул направо и остановился перед грязноватой мастерской с вывеской:

ХОУБЕРК, ОРУЖЕЙНИК


  Я посмотрел в дверной проем и увидел, что Хоуберк занят в своей небольшой мастерской в конце зала. Он поднял глаза и, увидев меня, крикнул глубоким, дружеским голосом: "Заходите, мистер Кастейн!". Констанция, его дочь, поднялась, чтобы встретить меня, как только я переступил порог, и протянула свою прелестную ручку, но я увидел румянец досады на ее щеках, и знал, что она ожидала другого Кастейна, моего кузена Луиса. Я улыбнулся ее растерянности и похвалил за знамя, которое она вышивала с цветной пластинки. Старый Хоуберк сидел, ставя клепки на потертые поножи каких-то древних доспехов, и "тиньк, тиньк, тиньк!" его маленького молоточка звучало приятно в причудливой мастерской. Сейчас он бросил свой молоток и засуетился на мгновение с крошечным ключом. Мягкий звон кольчуги вогнал меня в дрожь наслаждения. Я любил слушать музыку стали, задевающей другую сталь, мягкие удары деревянного молотка о бедро, звон кольчуги. Это была единственная причина, по которой я навещал Хоуберка. Ни он никогда не интересовался мной лично, ни Констанция, корме того, она была влюблена в Луиса. Это занимало мои мысли и временами не давало заснуть ночью. Но сердцем я чувствовал, что все будет хорошо и что я должен устроить их будущее, как я собирался устроить будущее моего доброго доктора Джона Арчера. Однако я бы никогда не утруждал себя посещением их именно тогда, если бы, как я говорил, музыка позвякивающего молоточка не была для меня столь сильно притягательной. Я мог сидеть часами, слушая и слушая, и когда луч солнца падал на инкрустированную сталь, чувство, что я испытывал, было почти невыносимо острым, чтобы терпеть его. Мои зрачки не двигались, расширялись с удовольствием, которое растягивало каждый нерв почти до предела, пока какое-нибудь движение оружейника не отрезало луч света, затем, все еще незаметно дрожа, я откидывался назад и снова прислушивался к звуку полирующей тряпки, "шурх! шурх!", стирающей ржавчину с заклепок.
  Констанция работала с вышивкой на коленях, то и дело останавливаясь, чтобы изучить поближе узор на цветной пластинке из Музея Метрополитена.
  – Для кого это? – поинтересовался я.
  Хоуберк объяснил, что вдобавок к сокровищам доспехов Музея Метрополитена, где он был назначен оружейником, также взялся за вещи из нескольких коллекций, принадлежащих богатым любителям. Это был недостающий наголенник знаменитого доспеха, который его клиент нашел в небольшом магазинчике на Quai d'Orsay6. Он, Хоуберк, справился и закрепил наголенник, и теперь доспехи были полностью собраны. Он отложил молоток и поведал мне историю доспехов, которая прослеживалась с 1450 года, от владельца к владельцу, пока они не были приобретены неким Томасом Стэйнбриджем. Когда его роскошная коллекция была продана, клиент Хоуберка купил доспехи и с тех пор продолжал поиски недостающего наголенника, почти случайно оказавшегося в Париже.
  – И вы так настойчиво продолжали поиски, даже не будучи уверенными, что наголенник все еще существует? – спросил я.
  – Конечно, – ответил он невозмутимо.
  Впервые я почувствовал интерес лично к Хоуберку.
  – Это принесло вам какую-нибудь прибыль? – рискнул я спросить.
  – Нет, – он ответил, смеясь, – моя награда – удовольствие от нахождения этой вещицы.
  – Неужели у вас нет стремления стать богатым? – спросил я, улыбаясь.
  – Единственное, к чему я стремлюсь – стать лучшим оружейником в мире, – серьезно ответил он.
  Констанция спросила меня, видел ли я церемонию открытия Дворца Смерти. Она заметила утром, как кавалерия проезжала вдоль Бродвея, и собиралась посмотреть инаугурацию, но ее отец хотел закончить работу над знаменем, и она осталась по его просьбе.
  – Вы видели там своего кузена, мистера Кастейна? – спросила она, и ее мягкие ресницы едва заметно дрогнули.
  – Нет, – небрежно ответил я. – Полк Луиса маневрирует из округа Уэстчестер.
  Я поднялся и взял трость со шляпой.
  – Вы собираетесь наверх, снова к этому сумасшедшему? – спросил со смехом старый Хоуберк.
  Если бы Хоуберк знал, как я ненавижу слово "сумасшедший", то никогда бы не осмелился использовать его в моем присутствии. Оно вызывало во мне определенные чувства, которые мне не хотелось объяснять. Однако я спокойно ответил:
  – Думаю, я должен заглянуть к мистеру Уайльду на минуту-другую.
  – Бедняга, – сказала Констанция, покачав головой. – Должно быть, так тяжело жить одному год за годом, в бедности, покалеченным и почти безумным. Как хорошо, мистер Кастейн, что вы навещаете его так часто, как только можете.
  – Я считаю, что он порочен, – заметил Хоуберк, снова берясь за молоток. Я прислушался к прекрасному звону пластин поножей и, когда он закончил, ответил:
  – Нет, он не порочный и ни в малейшей степени не сумасшедший. Его ум – удивительная сокровищница, откуда он черпает такие сокровища, какие мы с вами собирали бы годами.
  Хоуберк рассмеялся.
  Я продолжил менее терпеливо:
  – Он знает историю как никто другой. Ничто, даже мелочи, не ускользает от него, и его память настолько неограниченна, настолько точна в деталях, что если бы всему Нью-Йорку было известно, что такой человек, как он, существует, ему не смогли бы воздать достаточно почестей.
  – Чушь, – пробормотал Хоуберк, ища на полу упавшую заклепку.
  – Разве это чушь, – спросил я, сумев подавить свои чувства, – разве это чушь, когда он говорит, что набедренные щитки и набедренники эмалированных доспехов, повсеместно известных как "Украшения Принца"7 можно найти среди куч проржавевшего театрального имущества, сломанных печей и отбросов, которыми погнушался даже старьевщик, в мансарде на Пелл-стрит?
  Молоток Хоуберка упал на землю, но он поднял его и спросил с превеликим спокойствием, как я узнал, что набедренные щитки и левый набедренник были недостающей частью "Украшений Принца".
  – Я не знал, пока мистер Уайльд не упомянул об этом однажды. Он сказал, что они были в мансарде дома №998 на Пелл-стрит.
  – Чушь! – воскликнул он, но я заметил, как его рука задрожала под кожаным фартуком.
  – А это тоже чушь? – добавил я весело. – Чушь ли то, что мистер Уальд постоянно говорит о вас, как о Маркизе Авоншире, и о мисс Констанции...
  Я не договорил, ибо Констанция вскочила на ноги с ужасом, написанным в каждой черточке ее лица. Хоуберк посмотрел на меня и медленно поправил свой кожаный фартук.
  – Это невозможно, – заметил он. – Мистер Уальд может знать великое множество вещей...
  – О доспехах, к примеру, и об "Украшениях Принца", – перебил я.
  – Да, – медленно продолжил он, – о доспехах тоже – может быть – но он ошибается относительно Маркиза Авоншира, кто, как вы знаете, убил клеветника на свою жену годы назад, и бежал в Австралию, где его жена прожила недолго.
  – Мистер Уальд ошибается, – прошептала Констанция. Ее губы побелели, но голос оставался мягким и спокойным.
  – Давайте сойдемся на том, если вы позволите, что только в этом обстоятельстве мистер Уальд ошибается, – сказал я.


  II

  Я поднялся вверх на три полуразрушенных лестничных пролета, по которым так часто взбирался, и постучал в небольшую дверь в конце коридора. Мистер Уальд отворил ее и впустил меня внутрь.
  После того, как он закрыл дверь на два засова и задвинул ее тяжелым сундуком, он подошел и сел рядом со мной, вглядываясь в мое лицо своими маленькими светлыми глазами. Полдюжины новых царапин покрывали его нос и щеки, и серебристая проволока, что поддерживала его искусственные уши, была смещена. Я подумал, что еще никогда не видел его таким чудовищно привлекательным. У него не было ушей. Искусственные, которые сейчас стояли под углом от тонкой проволоки, были его единственной слабостью. Они были сделаны из воска, оболочка раскрашена розовым, но само его лицо было желтого цвета. Ему было бы лучше наслаждаться роскошью обладания несколькими искусственными пальцами для его левой руки, полностью беспалой, но это, казалось, не причиняло ему никаких неудобств, и он довольствовался лишь своими восковыми ушами. Он был очень маленьким, едва ли выше десятилетнего ребенка, но его руки были великолепно развиты, и бедра были крепки, как у какого-нибудь атлета. Кроме того, самым удивительным в мистере Уальде было то, что человек, обладающий его изумительным умом и знаниями, имел такую голову. Она была плоской и острой, как головы многих из тех несчастных, кого заключали в приюты для слабоумных. Многие звали его безумцем, но я знал, что он был таким же здоровым, как и я.
  Не отрицаю, что он был эксцентричным; мания, с которой он дразнил живущую у него кошку, пока она не бросалась на его лицо подобно демону, точно делала его эксцентричным. Я никогда не мог понять, ни зачем он держал ее у себя, ни какое наслаждение он находил в запирании себя в одной комнате с этим угрюмым, скверным зверем. Помню, как однажды, подняв голову и оторвавшись от манускрипта, который изучал в свете сальных свечей, я увидел Уальда неподвижно сидящим в высоком кресле, его глаза явно блестели от волнения, в то время как кошка поднялась со своего места перед печкой и крадучись подползла по полу прямо к нему. Прежде, чем я успел что-либо сделать, она прижала брюхо к полу, сжалась, задрожала и прыгнула ему на лицо. Вопя и брызжа слюной, они катались и катались по полу, царапаясь и хватая друг друга, пока кошка не взвизгнула и убежала под шкаф, и Уальд перевернулся на спину, а его конечности сжимались и скручивались, как лапы умирающего паука. Он был эксцентричным.
  Уальд забрался в свое высокое кресло и, после изучения моего лица, взял гроссбух с загнутыми страницами и открыл его.
  – Генри Б. Мэттьюз, – прочитал он, – счетовод Вайсота, Вайсота и Ко, продавцов церковных украшений. Приходил 3-го апреля. Репутация подпорчена на ипподроме. Известен, как жулик. Репутация должна быть восстановлена к 1-му августа. Гонорар 5 долларов.
  Он перелистнул страницу и пробежал своими костяшками без пальцев по убористо написанным колонкам.
  – П. Грин Дюсенберри, священник, Фэйрбич, Нью-Джерси. Репутация подпорчена на Бауэри8. Восстановить как можно скорее. Гонорар 100 долларов, – он кашлянул и добавил: – Приходил 6 апреля.
  – Тогда вы не нуждаетесь в деньгах, мистер Уальд, – заметил я.
  – Слушайте, – он снова кашлянул. – Миссис К. Гамильтон Честер, из Честер-Парк, Нью-Йорк Сити. Приходила 7 апреля. Репутация подпорчена в Диеппе, Франция. Восстановить к 1 октября. Гонорар 500 долларов. Примечание: К. Гамильтон Честер, капитан корабля "Аваланш", вернется домой из эскадры Южного Моря 1 октября.
  – Что ж, – сказал я, – профессия реставратора репутаций прибыльна.
  Взгляд его бесцветных глаз встретился с моим.
  – Я всего лишь хотел продемонстрировать, что был прав. Вы сказали, что невозможно добиться успеха, будучи реставратором репутаций; и даже если я преуспею в отдельных случаях, это обойдется мне дороже, чем я заработаю. Сегодня у меня на службе пять сотен человек, кому я мало плачу, но кто продолжает работать с энтузиазмом, который, возможно, был рожден страхом. Эти люди относятся к различным классам и слоям общества; некоторые из них даже входят в основу самых привилегированных социальных храмов; другие же опора и гордость финансового мира; третьи имеют неоспоримое влияние среди "Фантазии и Таланта". Я выбираю их в свободное время из тех, кто откликнулся на мои объявления. Это довольно легко, все они трусливы. Я бы мог утроить их число за двадцать дней, если бы хотел. Итак, как видите, тем, кто сохраняет репутации своих сограждан, я плачу.
  – Они могут напасть на вас, – предположил я.
  Он потер большим пальцем по обрезанным ушам и поправил их восковые заменители.
  – Думаю, нет, – пробормотал он задумчиво. – Мне редко приходится применять кнут, и обычно всего один раз. К тому же, им нравится их жалование.
  – И как же вы применяете кнут? – поинтересовался я.
  Его лицо на мгновение стало отвратительным, а глаза сузились до пары зеленых искр.
  – Я приглашаю их сюда на небольшую беседу, – сказал он мягким голосом.
  Стук в дверь прервал нас, и его лицо снова приобрело дружелюбное выражение.
  – Кто там? – спросил он.
  – Мистер Стийлетт, – последовал ответ.
  – Приходите завтра, – ответил Уальд.
  – Невозможно... – начал другой, но был прерван своеобразным рявканьем Уальда:
  – Приходите завтра!
  Мы услышали, как кто-то отошел от двери и повернул за угол к лестнице.
  – Кто это был? – спросил я.
  – Арнольд Стийлетт, владелец и главный редактор великой "Нью-Йорк Дейли".
  Он побарабанил по гроссбуху рукой без пальцев и добавил:
  – Я плохо плачу ему, но он думает, что это хорошая сделка.
  – Арнольд Стийлетт! – повторил я изумленно.
  – Да, – сказал Уальд с самодовольным покашливанием.
  Кошка, которая вошла в комнату, пока он говорил, помедлила, посмотрела на него и зарычала. Он спустился с кресла и, присев на корточки, взял существо на руки и приласкал. Кошка перестала рычать, вскоре начала громко мурлыкать и, казалось, повышала тембр по мере того, как он гладил ее.
  – Где записи? – спросил я.
  Он показал на стол, и в сотый раз я взял стопку рукописей, озаглавленных надписью:

ИМПЕРАТОРСКАЯ ДИНАСТИЯ АМЕРИКИ


  Одну за одной я просматривал потрепанные страницы, истертые лишь от моих касаний, и, хотя я знал все наизусть, от начала "Когда из Каркозы, Гиад, Хастура и Альдебарана", до "Кастейн, Луис де Кальвадос, родился 19 декабря 1877 года", я читал это с напряженным, восторженным вниманием, останавливаясь для повторения отдельных частей вслух, и особенно задерживаясь на "Хильдред де Кальвадос, единственный сын Хильдреда Кастейна и Эдит Ландес Кастейн, первый по наследованию", и т.д. и т.п.
  Когда я закончил, Уальд кивнул и кашлянул.
  – Кстати о ваших законных стремлениях, – сказал он, – как поживают Констанция и Луис?
  – Она любит его, – просто ответил я.
  Кошка на его коленях внезапно повернулась и ударила лапой по его глазам, он отшвырнул ее прочь и забрался в кресло напротив меня.
  – И доктор Арчер! Но это дело вы можете уладить в любое время, когда захотите, – добавил он.
  – Да, – ответил я, – Доктор Арчер может подождать, но сейчас самое время увидеться с моим кузеном Луисом.
  – Самое время, – повторил он, затем взял другой гроссбух со стола и быстро пробежался по страницам. – Сейчас мы находимся на связи с десятью тысячами человек, – пробормотал он. – Мы можем рассчитывать на сотню тысяч в течение первых двадцати восьми часов, и за сорок восемь часов государство будет возрастать в массе. Страна последует за государством, и та часть, которая не будет, я имею в виду Калифорнию и Северо-запад, лучше бы никогда не была заселена. Я не стану посылать им Желтый Знак.
  Кровь прилила к моей голове, но я ответил лишь:
  – Новая метла чисто метет.
  – Честолюбие Цезаря и Наполеона меркнут перед тем, кто не мог отдыхать до тех пор, пока не захватил умы людей и стал контролировать даже их неродившиеся мысли, – сказал Уальд.
  – Вы говорите о Короле в Желтом, – простонал я с содроганием.
  – Он – король, которому прислуживали императоры.
  – Я согласен прислуживать ему, – ответил я.
  Уальд сидел, потирая уши искалеченной рукой.
  – Возможно, Констанция не любит его, – предположил он.
  Я хотел было возразить, но внезапный взрыв военной музыки с улицы заглушил мой голос. Двадцатый драгунский полк, бывший в гарнизоне на горе св. Винсента, возвращался с маневров в округе Уэстчестер в новые казармы на Восточной Вашингтон-сквер. Это был полк моего кузена. Он состоял из довольно-таки большого количества солдат, шагающих в голубых, облегающих жакетах, бойких гусарских киверах и белых галифе с двойной желтой полосой, в которых их конечности казались отлитыми в форму. Все другие эскадроны были вооружены копьями, на металлических остриях которых развевались желтые и белые вымпелы. Группа прошла, играя полковой марш, затем прошел полковник с подчиненными, лошади толпились и топтались, их головы покачивались в унисон, и вымпелы развевались со своих остриев. Коричневые, как переспелые ягоды, солдаты, ехавшие в своих красивых английских седлах, возвращались с бескровной кампании среди угодий Уэстчестера. Музыка их сабель, ударяющихся о стремена, звон шпор и карабинов были сладостными для меня. Я увидел Луиса, ехавшего со своим эскадроном. Он был красивее всех офицеров, каких я когда-либо видел. Уальд, поставивший кресло у окна, тоже видел его, но ничего не сказал. Проезжая мимо, Луис повернулся и посмотрел прямо на мастерскую Хоуберка, и я увидел румянец на его смуглых щеках. Думаю, Констанция должна быть у окна. Когда последние солдаты с лязгом пронеслись мимо и последний вымпел исчез на Южной Пятой Авеню, Уальд спустился с кресла и оттащил сундук от двери.
  – Да, – сказал он, – сейчас вам самое время увидеться с вашим кузеном Луисом.
  Он отпер дверь, и я, взяв шляпу и трость, вышел в коридор. На лестнице было темно. Нащупывая путь, я поставил ногу на что-то мягкое, зарычавшее и зашипевшее, и направил убийственный удар в кошку, но моя трость разломалась в щепки о балюстраду, а зверь помчался обратно в комнату Уальда.
  Проходя мимо двери Хоуберка, я заметил, что он все еще за работой, но не остановился и вышел на Бликер-стрит, проследовал до Вустера, обогнул земли Дворца Смерти и, перейдя Вашингтон-парк, пошел прямо в свои комнаты в Бенедике. Там я с комфортом отобедал, почитал "Геральд" и "Метеор" и, наконец, добрался до стального сейфа в своей спальне и установил временную комбинацию. Три и три четверти минуты ожидания, пока замок с часовым механизмом открывается, были для меня прекрасными мгновениями. С того мига, как я устанавливал комбинацию, до тех пор, пока я не брался за ручки и отворял цельные стальные дверцы, я жил в экстазе ожидания. Эти мгновения должны быть подобны мгновениям, проведенным в Раю. Я знаю, что найду по истечении этого времени. Я знаю, что массивный сейф надежно хранит для меня, меня одного, и беспредельное удовольствие ожидания усиливается, когда сейф открывается, и я поднимаю с бархатной верхушки корону из чистейшего золота, сверкающую бриллиантами. Я делаю это каждый день, и до сих пор удовольствие от ожидания и, наконец, прикосновения снова к короне как будто только усиливается со временем. Эта корона достойна Короля среди королей, Императора среди императоров. Король в Желтом может пренебречь ею, но ее должен носить его царственный слуга.
  Я держал ее в своих руках, пока звонок в сейфе резко не зазвенел, и затем осторожно, с гордостью вернул на место и закрыл стальные дверцы. Я медленно вернулся в свой кабинет, выходящий окнами на Вашингтон-сквер, и облокотился на подоконник. Послеполуденное солнце светило в мои окна, и легкий ветерок колыхал ветви вязов и кленов в парке, теперь покрытых почками и молодой листвой. Стайка голубей кружила около башни Мемориальной Церкви, иногда приземляясь на лиловую черепичную крышу, иногда спускаясь к лотосовому фонтану перед мраморной аркой. Садовники были заняты клумбами вокруг фонтана, и свежевзрытая земля пахла сладко и пряно. Газонокосилка, волочимая толстой белой лошадью, звенела на зеленом газоне, и цистерны для полива улиц разливали потоки брызг по асфальтным дорогам. Вокруг статуи Питера Стейвесанта, заменившей в 1897 году чудовище, которое должно было представлять Гарибальди, играли дети на весеннем солнышке, и медсестры везли замысловатые детские коляски с пренебрежением к своим бледнолицым пассажирам, что, вероятно, можно было объяснить присутствием полудюжины нарядных драгун, томно развалившихся на скамейках. Сквозь деревья Мемориальная Арка Вашингтона блестела, как серебро на солнце, и вдали, на восточном краю площади, серые каменные казармы драгун и белогранитные конюшни артиллеристов были полны цвета и движения.
  Я посмотрел на Дворец Смерти на противоположном углу площади. Несколько любопытных еще задерживались около позолоченной железной решетки, но дорожки внутри участка пустовали. Я смотрел, как журчат и блестят фонтаны; воробьи уже нашли этот новый купальный уголок, и фонтанные чаши были покрыты пыльно-пернатой мелочью. Два или три белых павлина шли своим путем через газоны, а серенький голубь сидел так неподвижно на руке одной из "Судеб", что казался частью скульптурного камня.
  Когда я беспечно хотел отвернуться, небольшая суматоха в группе любопытных бездельников вокруг ворот вновь привлекла мое внимание. Молодой человек вошел внутрь и нервными шагами прошел по гравийной дорожке, которая вела к бронзовым дверям Дворца Смерти. На минуту он остановился перед "Судьбами", и как только он поднял голову к этим трем таинственным лицам, голубь слетел со своего скульптурного насеста, покружил мгновение и повернул на восток. Молодой человек прижал руку к лицу и затем с неопределенным жестом вскочил на мраморные ступени, бронзовые двери закрылись за ним, и полчаса спустя бездельники поплелись прочь, а перепуганный голубь вернулся к своему насесту на руках Судьбы.
  Я надел шляпу и вышел в парк для небольшой прогулки перед ужином. Когда я шел по центральному проезду, мимо прошла группа офицеров, один из них крикнул: "Привет, Хильдред!" – и вернулся, чтобы пожать мне руку. Это был мой кузен Луис, он стоял, улыбаясь и постукивая по шпорам своим хлыстом.
  – Только что вернулся из Уэстчестера, – сказал он. – Занимался буколикой9, молоком и творогом, ты знаешь, доярками в чепчиках от солнца, которые отвечают "хэо"10 и "я не думаю", когда говоришь им, что они красивые. Я едва не умер от сытной пищи у Дельмонико. Есть новости?
  – Никаких, – любезно ответил я. – Я видел прибытие твоего полка этим утром.
  – Правда? Я не видел тебя. Где ты был?
  – В окне мистера Уальда.
  – О черт! – начал он раздраженно. – Этот человек совершенно безумен! Я не понимаю, почему ты...
  Он увидел, как я раздосадован этой вспышкой, и попросил прощения.
  – Право же, старина, – сказал он, – я не хочу дурно говорить о человеке, который тебе нравится, но со своей позиции я не могу понять, какого черта вы с мистером Уальдом нашли что-то общее. Он, мягко говоря, не очень хорошо воспитан, страшно изуродован, его голова – это голова душевнобольного преступника. Ты сам знаешь, что он был в лечебнице...
  – Как и я, – спокойно перебил я.
  Луис выглядел встревожено и смущенно одновременно, но быстро пришел в себя и хлопнул меня от всей души по плечу.
  – Ты полностью излечился, – начал было он, но я снова остановил его.
  – Думаю, ты хотел сказать, что все просто признали, что я никогда не был безумен.
  – Конечно... это то, что я имел в виду, – он засмеялся.
  Мне не понравился его смех, потому что я знал, что он был принужденным, но я весело кивнул и спросил, куда он направляется. Луис проводил глазами своих собратьев-офицеров, почти достигших Бродвея.
  – Мы намеревались отведать коктейль Брансуика11, но, по правде говоря, я бы хотел вместо этого пойти и повидаться c Хоуберком. Идем, я извинюсь перед тобой.
  Мы нашли старого Хоуберка, опрятно одетого в свежий весенний костюм, стоящего в дверях своей мастерской и вдыхающего воздух.
  – Я просто решил взять Констанцию на небольшую прогулку перед ужином, – ответил он на стремительный залп вопросов от Луиса. – Мы подумывали о прогулке по парковой насыпи вдоль Северной реки.
  В эту минуту появилась Констанция, бледнея и краснея, пока Луис склонился к ее маленьким пальчикам в перчатке. Я попытался извиниться и откланяться, ссылаясь на встречу в городе, но Луис и Констанция не хотели слушать, и мне пришлось остаться и привлечь внимание старого Хоуберка. В конце концов, все было бы точно также, если бы я нарочно следил за Луисом, подумал я и, когда они окликнули конку на Спринг-стрит, последовал за ними и занял место рядом с оружейником.
  Красивые линии парков и гранитных насыпей, возвышающихся над пристанью вдоль Северной реки, которые начали строить в 1910 году и закончили осенью 1917 года, стали одним из самых популярных мест для прогулок в мегаполисе. Они простирались от батареи до 190-й улицы, возвышаясь над благородной рекой и представляя прекрасный вид на побережье Джерси и горы напротив. Кафе и рестораны были рассеяны тут и там среди деревьев, и дважды в неделю военные оркестры из гарнизона играли в kiosques12 на парапетах.
  Мы присели на освещенную солнцем скамейку у подножия конной статуи генерала Шеридана. Констанция наклонила свой зонтик, чтобы защитить глаза, и они с Луисом начали приглушенный разговор, который невозможно было разобрать. Старый Хоуберк, опираясь на трость с наконечником из слоновой кости, закурил отличную сигару, разделить которую я вежливо отказался, и рассеянно улыбнулся. Солнце висело низко над лесами Статен-Айленд, и залив был окрашен в золотистые оттенки, отражающиеся от нагретых солнцем парусов кораблей в гавани.
  Бриги, шхуны, яхты, неуклюжие паромы, на чьих палубах толпились люди, железнодорожный транспорт, перевозивший линии коричневых, синих и белых товарных вагонов, величественно звучащие пароходы, déclassé13 грузовые пароходы, каботажные суда, экскаваторы, баржи и снующие по всему заливу наглые маленькие буксиры, назойливо пыхтящие и свистящие – это были суда, взбивающие освещенные солнцем воды так далеко, насколько глаз мог разглядеть. В невозмутимости, контрастирующей со спешкой парусных судов и пароходов, лежал неподвижно в середине реки бесшумный флот белых военных кораблей.
  Веселый смех Констанции пробудил меня от забытья.
  – На что вы так пристально смотрите? – поинтересовалась она.
  – Ни на что... на флот, – я улыбнулся.
  Затем Луис рассказал нам, какие суда находились здесь, указывая на каждый относительно его позиции в старом Красном порту на острове Губернатора.
  – Это небольшое сигарообразное судно – торпедный катер, – объяснил он. – Здесь еще четыре, лежащих близко друг к другу. Это "Тарпон", "Сокол", "Морская лисица" и "Осьминог". Канонерские лодки чуть выше – "Принстон", "Чамплейн", "Тихая Вода" и "Эри". Рядом с ними лежат крейсеры "Фарагут" и "Лос-Анджелес", а выше них линкоры "Калифорния", "Дакота" и флагман "Вашингтон". Эти два приземистых куска металла, поставленные на якорь у замка Уильяма – двухбашенные мониторы "Ужасный" и "Великолепный", за ними лежит таранное судно "Оцеола".
  Констанция смотрела на него c глубоким одобрением в ее прекрасных глазах.
  – Как много вещей вы знаете для солдата, – сказала она, и мы все присоединились к смеху, который последовал за этим.
  Вскоре Луис поднялся, кивнул нам, подал руку Констанции, и они неторопливо пошли вдоль речной насыпи. Хоуберк минуту смотрел на них, а затем повернулся ко мне.
  – Мистер Уальд был прав, – сказал он. – Я нашел недостающие набедренные щитки и левый набедренник "Украшений Принца" в отвратительном старом хламе мансарды на Пелл-стрит.
  – 998? – уточнил я с улыбкой.
  – Да.
  – Мистер Уальд – очень умный человек, – заметил я.
  – Я хочу признать его заслугу в этом необычайно важном открытии, – продолжил Хоуберк. – И намерен сделать общеизвестным факт, что это он имеет все права на славу.
  – Он не отблагодарит вас за это, – резко ответил я. – Пожалуйста, никому ничего не говорите.
  – Знаете ли вы, сколько они стоят? – спросил Хоуберк.
  – Нет, пятьдесят долларов, возможно.
  – Они оценены в пять сотен, но владелец "Украшений Принца" готов отдать две тысячи долларов тому, кто дополнит его доспехи; это вознаграждение также принадлежит мистеру Уальду.
  – Они не нужны ему! Он отказывается! – ответил я гневно. – Что вы знаете о мистере Уальде? Он не нуждается в деньгах. Он богат – или будет – богаче, чем любой существующий человек кроме меня. Так зачем нам тогда волноваться о деньгах... зачем нам волноваться, ему и мне, когда... когда...
  – Когда что? – настойчиво спросил изумленный Хоуберк.
  – Вы увидите, – ответил я, снова с осторожностью.
  Он пристально посмотрел на меня, как обычно делал доктор Арчер, и я знал, что он подумал, будто я психически нездоров. Возможно, ему повезло, что он тогда не использовал слово "сумасшедший".
  – Нет, – ответил я на его неозвученную мысль, – Я не слаб психически; мой рассудок так же здоров, как и у мистера Уальда. Пока что я не буду утруждать себя объяснениями, что имею на руках, но этот вклад окупится больше, чем золотом, серебром или драгоценными камнями. Он принесет счастье и процветание континенту... да, целому полушарию!
  – Ох, – вздохнул Хоуберк.
  – И в конечном счете, – продолжил я тихо, – он принесет счастье всему миру.
  – И попутно ваше собственное счастье и процветание, а также мистера Уальда?
  – Именно, – я улыбнулся. Но задушил бы его за этот тон.
  Какое-то время он смотрел на меня в полном молчании, и затем сказал очень мягко:
  – Почему бы вам не бросить ваши книжки и занятия, мистер Кастейн, и отправиться в путешествие в горы или еще куда-нибудь? Раньше вы любили рыбалку. Попробуйте разок-другой порыбачить на форель в Ранджели.
  – Меня больше не интересует рыбалка, – ответил я без тени раздражения в голосе.
  – Вам многое нравилось, – продолжил он, – легкая атлетика, парусный спорт, стрельба, езда...
  – После моего падения езда меня больше не волновала, – сказал я спокойно.
  – Ах да, ваше падение, – повторил он, отвернувшись от меня.
  Я подумал, что этот бред зашел слишком далеко, поэтому предложил вернуть беседу обратно к мистеру Уальду; но он снова стал изучать мое лицо в манере, весьма оскорбительной для меня.
  – Мистер Уальд, – повторил он за мной. – Вы знаете, что он сделал сегодня днем? Спустился вниз и прикрепил вывеску над входной дверью рядом с моей; на ней написано:

М-р УАЛЬД,
РЕСТАВРАТОР РЕПУТАЦИЙ
Третий звонок


  – Вы знаете, что может означать "реставратор репутаций"?
  – Знаю, – ответил я, подавляя ярость внутри.
  – Ох, – вздохнул он снова.
  Луис и Констанция прогуливались мимо и спросили, не хотим ли мы присоединиться к ним. Хоуберк взглянул на свои часы. В ту же секунду клуб дыма извергнулся из казематов замка Уильяма, и грохот вечерней пушки прокатился над водой и эхом отразился от гор напротив. Флаг опустился по флагштоку, сигнальные трубы прозвучали с белых палуб военных кораблей и первый электрический свет сверкнул с острова Джерси.
  Когда мы с Хоуберком возвращались в город, я услышал, как Констанция прошептала Луису нечто, что я не смог понять; Луис же шепнул в ответ: "Моя дорогая". И еще раз, пройдя вперед с Хоуберком по площади, я услышал шепот "Милая" и "Моя Констанция", и понял, что скоро настанет время для разговора о важных делах с моим кузеном Луисом.


  III

  Одним ранним майским утром я стоял перед стальным сейфом в своей спальне, примеряя золотую корону, украшенную драгоценностями. Бриллианты огненно сверкнули, как только я повернулся к зеркалу, и тяжелое чеканное золото вспыхнуло ореолом над моей головой. Я вспомнил мучительный крик Камиллы и ужасные слова, эхом прокатившиеся по туманным улицам Каркозы. Это были последние строки первого акта, и я не смел думать о том, что следовало за ними – не смел, даже в весеннем свете солнца, здесь в своей собственной комнате, окруженный знакомыми предметами, успокоенный суетой на улице и голосами прислуги в коридоре. Из-за тех ядовитых слов, медленно проникнувших в мое сердце, подобных смертельно-сладким каплям пота, впитавшимся в простыню. Дрожа, я снял венец с головы и вытер лоб, но все еще думал о Хастуре и своих собственных законных стремлениях и вспомнил, как в последний раз покинул Уальда, его расцарапанное, кровоточащее от когтей этого дьявольского существа лицо и что он сказал – о, что он сказал. Сигнальный звонок в сейфе начал резко трещать, я знал, что мое время истекло; но я не прислушался к нему, и, вернув сверкающий венец на голову, демонстративно отвернулся к зеркалу. Я долгое время стоял, поглощенный меняющимся выражением своих собственных глаз. Зеркало отражало лицо, похожее на мое, но белее, и настолько тонкое, что я едва узнавал его. И все время я повторял сквозь стиснутые зубы: 'День настал! День настал!', пока звонок в сейфе трещал и шумел, а бриллианты сверкали и вспыхивали над моим челом. Я услышал, как открылась дверь, но не обратил на нее внимания, пока не увидел два лица в зеркале, пока другое лицо не появилось из-за моего плеча и два других глаза встретились взглядом с моими. Я тотчас же обернулся и схватил длинный нож с туалетного столика, и мой очень бледный кузен отскочил, крича:
  – Хильдред! Ради Бога! – потом, когда моя рука опустилась, он сказал: – Это я, Луис, ты не узнаешь меня?
  Я стоял в молчании. Я не мог говорить ради своего спасения. Он подошел ко мне и забрал нож из моей руки.
  – Что с тобой такое? – спросил он мягким голосом. – Ты болен?
  – Нет, – ответил я. Но сомневаюсь, что он слышал.
  – Ну-ну, старик, – воскликнул он. – Сними эту латунную корону и давай пройдемся в кабинет. Ты собираешься на маскарад? Что за театральная мишура?
  К моему облегчению, он подумал, что корона сделана из латуни и стразов, для меня лучше было бы, чтобы он и дальше так думал. Я позволил ему забрать ее из моей руки, лучше было не спорить с ним. Он бросил сверкающую корону в воздух и поймал ее, повернувшись ко мне с улыбкой.
  – Ей цена пятьдесят центов, – сказал он. – Сколько она стоит?
  Я не ответил, но забрал венец из его рук, положил в сейф и захлопнул массивные стальные дверцы. Звонок сразу же прекратил свое инфернальное гудение. Луис наблюдал за мной с любопытством, но не казалось, чтобы он заметил внезапное прекращение звонка. Однако он стал говорить о сейфе как о коробке из-под печенья. Опасаясь, что он может подглядеть комбинацию, я отвел его в кабинет. Луис плюхнулся на диван и щелкнул на мух своим вечным хлыстом. Он был в униформе с украшенным тесьмой камзолом и щегольской фуражкой, и я заметил, что его сапоги забрызганы красной грязью.
  – Где ты был? – поинтересовался я.
  – Прыгал по грязным ручьям в Джерси, – сказал он. – У меня не было времени переодеваться, я предпочел скорее увидеться с тобой. У тебя найдется стаканчик чего-нибудь? Я смертельно устал – был в седле двадцать четыре часа.
  Я налил ему бренди из своих медицинских запасов, который он выпил с гримасой.
  – Чертовски плохое пойло, – заметил он. – Я дам тебе адрес, по которому продают настоящий бренди.
  – Он достаточно хорош для моих нужд, – сказал я безразлично. – Я использую его для растирания груди.
  Он высмотрел и щелкнул еще одну муху.
  – Послушай, старина, – начал он. – Я хочу кое-что сказать тебе. Вот уже четыре года ты запираешься здесь, как сова, никуда не ходишь, не занимаешься полезными для здоровья упражнениями, не делаешь, черт возьми, ничего, кроме обмусоливания книг с каминной полки.
  Он пробежался взглядом по рядам полок.
  – Наполеон, Наполеон, Наполеон! – прочитал он. – Ради всего святого, у тебя что, нет ничего, кроме Наполеона?
  – Хотел бы я, чтобы они были закованы в золото, – сказал я. – Но погоди, да, здесь есть другая книга, "Король в Желтом".
  Я пристально посмотрел ему в глаза.
  – Ты никогда не читал ее? – спросил я.
  – Я? Нет, слава Богу! Я не хочу обезуметь.
  Я увидел, что он пожалел о своих словах сразу же, как произнес их. Есть только одно слово, которое я ненавижу больше, чем "сумасшедший", и это слово – "безумие". Но я сдержался и спросил его, почему он думает, что "Король в Желтом" – опасная книга.
  – О, не знаю, – сказал он поспешно. – Я лишь помню волнение, которое она вызвала, и осуждение от духовенства и прессы. Я думаю, что автор застрелился после того, как создал это уродство, ведь правда?
  – Насколько я понимаю, он до сих пор жив, – ответил я.
  – Возможно, это правда, – пробормотал он. – Пули не берут таких дьяволов.
  – Это книга великой истины.
  – Да, – ответил он, – "истины", которая ввергает людей в безумие и разрушает их жизни. Меня не волнует, что они говорят, будто это величайшее произведение искусства. Преступлением было написать его, и я, например, никогда не открою его страницы.
  – Вот это ты пришел сказать мне?
  – Нет, – ответил он. – Я пришел сказать тебе, что собираюсь жениться.
  На мгновение мне показалось, что мое сердце перестало биться, но я продолжал смотреть на него.
  – Да, – продолжил он, счастливо улыбаясь, – жениться на самой милой девушке на земле.
  – Констанции Хоуберк, – сказал я машинально.
  – Как ты узнал? – воскликнул он удивленно. – Я сам не знал до того вечера в апреле, когда мы прогуливались по набережной перед ужином.
  – Когда это будет? – спросил я.
  – Должно было быть в сентябре следующего года, но час назад пришел приказ отправить наш полк в Пресидио14 Сан-Франциско. Мы перенесли все на завтра, в полдень. Завтра, – повторил он. – Только подумай, Хильдред, завтра я буду счастливейшим человеком, который когда-либо рождался в этом радостном мире, из-за Констанции, что будет со мной.
  Я с поздравлениями протянул ему руку, и он схватил и пожал ее, как добродушный дурак, каким он и был – или притворялся.
  – Я собираюсь получить свой эскадрон в качестве свадебного подарка, – болтал он. – Капитан и миссис Луис Кастейн, да, Хильдред?
  Затем он рассказал мне, где это будет и кого они пригласят, и заставил меня пообещать приехать и быть там дорогим гостем. Я стиснул зубы и слушал его мальчишескую болтовню, не показывая, что я чувствую на самом деле, но...
  Я был уже на пределе своей выносливости, когда он вскочил и сказал, звякнув шпорами, что ему нужно идти, поэтому я не стал задерживать его.
  – Хочу попросить тебя об одной вещи, – сказал я спокойно.
  – Кроме той, что обещал, – рассмеялся он.
  – Я хочу встретиться с тобой на четверть часа вечером для разговора.
  – Конечно, если хочешь, – сказал он несколько озадаченно. – Где?
  – Где угодно, да хоть здесь в парке.
  – В какое время, Хильдред?
  – В полночь.
  – Что, во имя... – начал было он, но спохватился и с улыбкой согласился.
  Я наблюдал за ним, пока он спускался по лестнице и спешил прочь, его сабля стучала при каждом шаге. Он повернул на Бликер-стрит, и я знал, что он идет повидаться с Констанцией. Я дал ему десять минут для того, чтобы исчезнуть, и затем последовал за ним, прихватив с собой корону с драгоценностями и шелковую мантию c вышитым на ней Желтым Знаком. Когда я повернул на Бликер-стрит и вошел в дверной проем, который носил знак:

М-р УАЛЬД,
РЕСТАВРАТОР РЕПУТАЦИЙ
Третий звонок,


я увидел старого Хоуберка, вертящегося в своей мастерской, и представил, что слышу голос Констанции в гостиной; но я избежал их обоих и поспешил наверх по трясущейся лестнице в квартиру Уальда. Я постучал и вошел, не церемонясь. Уальд лежал на полу и стонал, его лицо было покрыто кровью, а одежда превратилась в лохмотья. Капли крови усеяли ковер, который также был разорван и протерт, очевидно, в недавней борьбе.
  – Это проклятая кошка, – сказал он, прекратив стонать и посмотрев на меня своими бесцветными глазами. – Она атаковала меня, пока я спал. Думаю, когда-нибудь она меня убьет.
  Это было уже слишком, поэтому я пошел на кухню и, схватив топорик из кладовой, отправился искать инфернального зверя, чтобы разделаться с ним раз и навсегда. Мои поиски оказались бесплодными, и через некоторое время я сдался и вернулся, найдя Уальда присевшим в его высокое кресло за столом. Он умыл лицо и сменил одежду. Большие борозды, пропаханные на его лице кошачьими когтями, он заполнил коллодием15 и тряпкой скрыл рану на горле. Я сказал ему, что непременно убью кошку, когда наткнусь на нее, но он только покачал головой и повернулся к открытому гроссбуху перед собой. Он читал имя за именем тех людей, кто приходил к нему по поводу своей репутации, и суммы, что он складывал, были поразительными.
  – Я подкручиваю гайки время от времени, – объяснил он.
  – Однажды некоторые из этих людей убьют вас, – настойчиво сказал я.
  – Вы так думаете? – спросил он, потирая изувеченные уши.
  С ним бесполезно было спорить, поэтому я взял рукопись, озаглавленную "Императорская династия Америки", в последний раз имея возможность взять ее в кабинете Уальда. Я прочел ее, волнуясь и дрожа от наслаждения. Когда я закончил, Уальд забрал рукопись и, повернувшись к темному проходу, что вел из кабинета в спальню, крикнул во весь голос: "Вэнс!". Тогда я впервые заметил человека, притаившегося там в тени. Не представляю, как я мог не заметить его во время поисков кошки.
  – Вэнс, входи, – крикнул Уальд.
  Фигура поднялась и подползла к нам, и я никогда не забуду лицо, которое она обратила ко мне, когда свет из окна осветил его.
  – Вэнс, это мистер Кастейн, – сказал Уальд.
  Прежде, чем он произнес это, человек бросился на пол перед столом, хватаясь за него и крича:
  – О, Господи! О, мой Боже! Помоги мне! Прости меня! О, мистер Кастейн, держите этого человека подальше от меня! Вы не можете, вы не можете желать этого! Вы другой... спасите меня! Я сломлен... я был в сумасшедшем доме и теперь – когда все было так хорошо... когда я забыл Короля... Короля в Желтом и... но я снова схожу с ума... я схожу с ума...
  Его голос перешел в захлебывающийся хрип, когда Уальд подскочил к нему и правой рукой обвил его шею. Вэнс упал в кучу на полу, а Уальд проворно забрался обратно в свое кресло, повернулся ко мне, потирая изувеченные уши обрубком руки, и попросил у меня гроссбух. Я снял его с полки, и он открыл его. После минутного поиска по красиво исписанным страницам, он благодушно кашлянул и указал мне на имя Вэнса.
  – Вэнс, – прочитал он вслух, – Осгуд Освальд Вэнс.
  При звуке своего имени человек на полу поднял голову и повернул перекосившееся лицо к Уальду. Его глаза покрылись кровавой сеточкой, а губы распухли.
  – Пришел 28 апреля, – продолжил Уальд. – Род деятельности: кассир Сифортского Национального Банка; отбыл срок за подделку денег в тюрьме Синг-Синг, откуда был переведен в психиатрическую лечебницу для душевнобольных преступников. Помилован губернатором штата Нью-Йорк и выписан из лечебницы 19 января 1918 года. Репутация подпорчена в Шипсхед-Бэй. По слухам, живет не по средствам. Репутацию восстановить сразу же. Гонорар 1500 долларов. Примечание: присвоил сумму до 30 000 долларов с 20 марта 1919, отличная семья, обеспечен теперешней позицией за счет влияния дяди. Отец – Президент Сифорсткого Банка.
  Я посмотрел на человека на полу.
  – Вставай, Вэнс, – мягким голосом сказал Уальд.
  Вэнс поднялся, как загипнотизированный.
  – Он сделает все, что мы сейчас внушим ему, – отметил Уальд и, открыв рукопись, прочитал всю историю Императорской династии Америки.
  Затем добрым и успокаивающим шепотом он еще раз пробежался по важным местам для Вэнса, который стоял как оглушенный. Его глаза были настолько пустыми и отсутствующими, что я подумал, будто он превратился в слабоумного, и высказал это Уальду, на что тот ответил, что это в любом случае не имеет никакого значения. Очень терпеливо мы указали Вэнсу, какова будет его доля в этом деле, и, кажется, он понял через некоторое время. Уальд разъяснил рукопись, используя несколько томов по геральдике, чтобы обосновать результат своих исследований. Он упомянул создание династии в Каркозе, озера которой связывают Хастур, Альдебаран и тайну Гиад. Он говорил о Кассильде и Камилле и прославил облачные глубины Демхе и озеро Хали.
  – Зубчатые лохмотья Короля в Желтом должны всегда скрывать Ихтилл, – пробормотал он, но не верю, что Вэнс услышал его.
  Затем постепенно он провел Вэнса по ветвям Императорской семьи, к Уоту и Талю, от Наоталбы и Призрака Правды к Альдону, и после, отбросив свои рукописи и заметки, он начал замечательную историю Последнего Короля. Очарованный и взволнованный, я наблюдал за ним. Он вскинул голову, его длинные руки вытянулись в великолепном жесте гордости и силы, а его глаза сверкали глубоко в глазницах, как два изумруда. Вэнс слушал, ошеломленный. Когда, наконец, Уальд закончил и, указывая на меня, воскликнул: "Кузен Короля!", моя голова закружилась от волнения.
  Нечеловеческими усилиями контролируя себя, я объяснил Вэнсу, почему лишь я один достоин короны и почему мой кузен должен быть изгнан или умереть. Я дал ему понять, что мой кузен никогда не должен жениться, даже после отречения от всех своих прав, и что менее всего он должен жениться на дочери маркиза Авоншира и ставить Англию под сомнение. Я показал ему список из тысяч имен, который мы составили с Уальдом; каждый человек, чье имя было там, получил Желтый Знак, которым не смел пренебрегать ни один живущий человек. Города, штаты, вся страна, были готовы подняться и трепетать перед Бледной Маской.
  Время пришло, люди должны узнать о сыне Хастура, а весь мир – поклониться черным звездам, что висят в небесах над Каркозой.
  Вэнс облокотился о стол, обхватив голову руками. Уальд нарисовал грубый набросок на полях вчерашнего "Геральда" кусочком графитового карандаша. Это был план комнат Хоуберка. Потом он написал приказ и приложил печать, и, трясясь как беспомощный больной, я подписал свой первый исполнительный лист именем Король Хильдред.
  Уальд сполз на пол и, открыв шкаф, вытащил длинный прямоугольный ящик с первой полки. Отнес его к столу и открыл. Новый нож лежал внутри на папиросной бумаге, я взял его и протянул Вэнсу вместе с приказом и планом квартиры Хоуберка. Затем Уальд сказал Вэнсу, что он может идти; тот ушел, волоча ноги, как отщепенец из трущоб.
  Некоторое время я сидел, наблюдая, как дневной свет меркнет позади квадратной башни Мемориальной Церкви Джадсона, и, наконец, собрал рукописи и заметки, взял шляпу и направился к двери.
  Уальд молча наблюдал за мной. Выйдя в коридор, я оглянулся. Маленькие глаза Уальда все так же были сосредоточены на мне. За ним сгущались тени в сумерках. Потом я закрыл за собой дверь и вышел на темнеющие улицы.
  Я ничего не ел с завтрака, но не чувствовал себя голодным. Жалкое, полуголодное существо, что стояло и смотрело на Дворец Смерти через дорогу, заметило меня и подошло рассказать мне историю о нищете. Я дал ему денег, не знаю почему, и он ушел прочь, не благодаря меня. Час спустя другой отщепенец подошел и заныл свою историю. В кармане у меня была пустая бумажка, на которой был начертан Желтый Знак, и я отдал ее ему. Мгновение он тупо смотрел на нее, а потом, бросив на меня неясный взгляд, сложил ее, что показалось мне излишней осторожностью, и сунул за пазуху.
  Электрические огни сверкали сквозь деревья, и новая луна светила в небе над Дворцом Смерти. Ждать на площади было утомительно, я бродил от Мраморной Арки до артиллерийских конюшен и обратно к лотосовому фонтану. Цветы и трава источали аромат, который тревожил меня. Струи фонтана играли в лунном свете, и мелодичные всплески падающих капель напоминали мне звон кованой кольчуги в мастерской Хоуберка. Но они не были столь же увлекательными, и скучное сияние лунного света над водой не приносило таких же ощущений утонченного наслаждения, как при солнечном свете, играющем на полированной стали лат на коленях Хоуберка. Я смотрел, как летучие мыши мечутся и кружат над водными растениями в чаше фонтана, но их быстрый, порывистый полет довел мои нервы до предела, и я снова стал бесцельно бродить взад-вперед среди деревьев.
  Артиллерийские конюшни были темны, но в кавалерийских казармах окна офицеров были ярко освещены, и ворота для вылазок были постоянно полны утомленными кавалеристами, несущими солому, упряжь и корзины с оловянной посудой.
  Поставленный у ворот караул дважды менялся, пока я бродил вверх и вниз по асфальтной дороге. Я посмотрел на свои часы. Время почти пришло. Огни в казармах потухали один за одним, решетчатые ворота были закрыты, и каждую минуту или две офицер проходил через боковую калитку, оставляя в ночном воздухе звуки бряцающей амуниции и звяканья шпор. На площади стало очень тихо. Последний бездомный оборванец был изгнан парковым полицейским в сером мундире, автомобильные дороги вдоль Вустер-стрит опустели, и единственный звук, нарушающий тишину, был топотом лошади караульного и звоном его сабли о луку седла. В казармах комнаты офицеров все так же были освещены, и военнослужащие снова и снова проходили перед эркером. Двенадцать часов пробило с нового шпиля св. Франциска Ксаверия, и с последним ударом печального колокола фигура прошла через калитку рядом с решеткой, отсалютовала караульному и, перейдя улицу, вошла на площадь и подошла к многоквартирному дому Бенедика.
  – Луис, – позвал я.
  Человек развернулся на каблуках со шпорами и подошел прямо ко мне.
  – Это ты, Хильдред?
  – Да, ты вовремя.
  Я взял его за протянутую руку, и мы побрели к Дворцу Смерти.
  Он болтал о своей свадьбе, добродетели Констанции и об их планах на будущее, обращая мое внимание на капитанские погоны, тройные золотые арабески на рукавах и головной убор. Думаю, я больше слушал музыку его шпор и сабли, чем его мальчишескую болтовню, и наконец, мы остановились под вязами на Четвертой улице на углу площади напротив Дворца Смерти. Затем он рассмеялся и спросил, что я хочу от него. Я жестом пригласил его сесть на скамейку под электрическим фонарем и сел рядом с ним. Он смотрел на меня с любопытством тем самым испытующим взглядом, который я так ненавидел и боялся у докторов. Я почувствовал, насколько оскорбителен его взгляд, но он не знал этого, и я тщательно скрыл свои чувства.
  – Ну, старина, – спросил он, – что я могу сделать для тебя?
  Я вытащил из кармана рукопись и записи Императорской Династии Америки и, посмотрев ему в глаза, сказал:
  – Я скажу тебе. Как солдат, обещай мне, что прочтешь эту рукопись от начала и до конца, ничего не спрашивая. Обещай мне также прочитать эти записи и выслушать то, что я хочу сказать потом.
  – Обещаю, если хочешь, – весело сказал он. – Давай мне бумаги, Хильдред.
  Он начал читать, поднимая брови с озадаченным, странным выражением лица, которое заставило меня задрожать от сдерживаемого гнева. Чем дальше он читал, тем больше хмурился, а его губы, казалось, произносили слово "чепуха".
  Потом он выглядел немного заскучавшим, но, очевидно, ради меня читал, пытаясь заинтересоваться. В нем проснулся интерес, как только он дошел на плотно исписанных страницах до своего собственного имени, а когда увидел мое, то опустил бумагу и на мгновение резко взглянул на меня. Но он сдержал свое слово и продолжил чтение, и я позволил незрелому вопросу умереть на его губах без ответа. Когда он добрался до конца и прочитал подпись Уальда, то аккуратно сложил бумагу и вернул мне. Я вручил ему записи, и он откинулся на спинку, сдвинув свою фуражку со лба мальчишеским жестом, который я так хорошо помнил еще со школы. Я наблюдал за его лицом, пока он читал, и, когда он закончил, забрал записи с рукописью и поместил в свой карман. Затем я развернул свиток, помеченный Желтым Знаком. Он увидел знак, но, похоже, не понял его значение, и я немного резко привлек его внимание.
  – Ну, – сказал он, – вижу. Что это?
  – Это Желтый Знак, – раздраженно ответил я.
  – О, вот что, это он? – сказал Луис тем самым льстивым голосом, каким доктор Арчер пользовался при разговоре со мной, и наверняка пользовался бы опять, если бы я не уладил свои дела с ним.
  Я сдержал свой гнев и сказал как можно более твердо:
  – Послушай, ты держишь свое слово?
  – Я слушаю, старина, – ответил он успокаивающе.
  Я начал говорить очень спокойно.
  – Доктор Арчер, имея некоторые возможности завладеть секретом Императорского Престолонаследия, пытался лишить меня моих прав, утверждая, что из-за падения с лошади четыре года назад я стал слабоумным. Он предполагал поместить меня под арест в его собственном доме в надежде либо свести меня с ума, либо отравить. Я не забыл этого. Я посетил его прошлой ночью, и эта беседа была последней.
  Луис побледнел, но не шелохнулся. Я торжествующе продолжил:
  – Есть еще три человека, с которыми будет проведена беседа в интересах Уальда и моих собственных. Это мой кузен Луис, мистер Хоуберк и его дочь Констанция.
  Луис вскочил на ноги, я тоже встал и бросил на землю бумагу с Желтым Знаком.
  – О, мне не нужно говорить тебе то, что я хочу сказать, – закричал я с торжествующим смехом. – Ты должен отречься от короны в мою пользу, слышишь, в мою!
  Луис испуганно посмотрел на меня, но взял себя в руки и ласково сказал:
  – Хорошо, я отрекусь от... от чего я там должен отречься?
  – От короны, – рассерженно сказал я.
  – Конечно, – ответил он, – я отрекаюсь от нее. Пойдем, старина, я провожу тебя до твоего дома.
  – Не пробуй на мне эти докторские уловки, – закричал я, дрожа от ярости. – Не веди себя так, как будто думаешь, что я сумасшедший!
  – Что за вздор, – ответил он. – Пойдем, уже поздно, Хильдред.
  – Нет, – вскрикнул я, – ты должен слушать! Ты не можешь жениться, я запрещаю. Ты слышишь? Я запрещаю! Ты должен отречься от короны, и взамен я дарую тебе изгнание, а если ты откажешься, то умрешь.
  Он попытался успокоить меня, но я наконец очнулся и взмахом длинного ножа преградил ему путь.
  Затем я рассказал ему, как они нашли бы доктора Арчера в подвале со вспоротым горлом, и засмеялся ему в лицо, когда подумал о Вэнсе, его ноже и приказе, подписанном мной.
  – О, ты Король, – закричал я, – но я должен быть Королем. Кто ты такой, чтобы удерживать меня от Империи на всей обитаемой земле! Я был рожден кузеном Короля, но я должен быть Королем!
  Луис стоял белый и неподвижный передо мной. Внезапно человек пробежал по Четвертой улице, открыл ворота Храма Смерти, на полной скорости прошел путь до бронзовых дверей и бросился в комнату смерти с безумным криком, а я смеялся, пока не полились слезы, потому как признал Вэнса и понял, что Хоуберк и его дочь больше не стоят на моем пути.
  – Иди, – закричал я Луису, – ты уже перестал быть угрозой. Ты никогда не женишься на Констанции, и если женишься на ком-либо еще в своей ссылке, я навещу тебя, как навестил вчера вечером своего врача. Мистер Уальд позаботится о тебе завтра.
  Затем я повернулся и метнулся на Южную Пятую авеню, и с криком ужаса Луис бросил пояс с саблей и последовал за мной, как ветер. Я услышал его прямо за собой на углу Бликер-стрит и бросился в дверной проем под вывеской Хоуберка. Он воскликнул: "Стой, или я стреляю!", но когда увидел, что я полетел вверх по лестнице, оставляя мастерскую Хоуберка ниже, то перестал преследовать меня. Я услышал, как он колотит и кричит в их двери, как будто этим можно было пробудить мертвых.
  Дверь Уальда была открыта, и я вошел с криком: "Свершилось! Свершилось! Пусть нации поднимутся и узрят своего Короля!", но не смог найти его, поэтому прошел в кабинет и взял роскошную корону из футляра. Затем я накинул белую шелковую мантию с вышитым на ней Желтым Знаком и надел на голову корону. Наконец-то я был Королем, Королем по праву в Хастуре, Королем, потому что я знал тайну Гиад, и мой разум изучил глубины озера Хали. Я был Королем! Первые серые штрихи рассвета поднимут бурю, которая сотрясет оба полушария. Я стоял так, и каждый мой нерв достиг наивысшего напряжения, ослабев от радости и великолепия моей мысли, пока в темном проходе не застонал человек.
  Я схватил сальную свечу и бросился к двери. Кошка кинулась ко мне, словно демон, и свеча потухла, но мой длинный нож летел быстрее, чем она. Я услышал ее визг, и это значило, что мой нож нашел ее. На мгновение я прислушался к ее кувыркам и ударам во тьме и, когда ее неистовство прекратилось, зажег лампу и поднял над головой. Уальд лежал на полу с распоротым горлом. Сначала я подумал, что он мертв, но, приглядевшись, увидел зеленый блеск в запавших глазах, его изувеченная рука дрогнула, и затем судорога растянула его рот от уха до уха. На секунду ужас и отчаяние уступили место надежде, но как только я склонился над ним, его глаза закатились, и он умер. Потом, когда я стоял, замерев от гнева и отчаяния, видя, как моя корона, все надежды и стремления, вся моя жизнь, лежат поверженными вместе с умершим наставником, пришли они, схватили меня сзади и связывали меня, пока мои вены не вздулись, как веревки, и мой голос упал от приступов неистовых криков. Но я все еще был взбешен, кровоточащий и разъяренный среди них, и более чем один полицейский ощутил на себе мои острые зубы. Затем, когда я уже не в силах был двигаться, они подошли ближе; я увидел старого Хоуберка, и за ним жуткое лицо своего кузена Луиса, и дальше в углу женщину, Констанцию, тихо плачущую.
  – А! Я вижу теперь! – завопил я. – Вы захватили трон и империю. Горе! Горе вам, увенчанным короной Короля в Желтом!

  [Прим. ред. – Мистер Кастейн умер вчера в психиатрической лечебнице для душевнобольных преступников.]



______________
  1 Здесь было использовано слово "investments", в американском английском так называются коммерческие банки и банки, занимающиеся вексельными операциями; [назад]
  2 Барристер – адвокат. В Англии существует две корпорации правозаступников: барристеры и солиситоры. В отличие от солиситора, барристер имеет право выступать во всех судебных процессах, дает заключения по наиболее сложным юридическим вопросам и т.п.; [назад]
  3 В этом году в Чикаго проводилась Всемирная выставка, посвященная 400-летию открытия Америки. Был построен выставочный городок с павильонами, фонтанами и скульптурами, похожий на целый город; [назад]
  4 Принятие иностранца в гражданство; [назад]
  5 Мойры, три греческих богини судьбы: Клото, Лахесис и Атропос; [назад]
  6Набережная Орсе (фр.); [назад]
  7 В оригинале доспехи назывались "Prince's Emblazoned", слово Emblazon имеет несколько значений: 1) расписывать гербами, геральдическими фигурами, девизами; 2) превозносить, прославлять, расписывать (подвиги и т. п.); 3) украшать роскошной росписью. Перевод "Украшения Принца", хоть и неточен, кажется мне вполне подходящим по смыслу; [назад]
  8 Улица Нью-Йорка, квартал низкопробных кабаков; [назад]
  9 Пастушья поэзия, описывающая идеализированный сельский быт; [назад]
  10 Зевают; [назад]
  11 Английское название Брауншвейга; [назад]
  12 Открытые эстрады для окрестра (фр.); [назад]
  13 Устаревшие (фр.); [назад]
  14 Небольшой военный форт, на месте которого сейчас находится парк; [назад]
  15 Густой клейкий раствор клетчатки в смеси спирта и эфира. В медицине использовался для фиксирования перевязочного материала в хирургии или как защитное и дезинфицирующее средство при небольших повреждениях кожи. [назад]


Оценка: 7.61*5  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) В.Василенко "Стальные псы 5: Янтарный единорог"(ЛитРПГ) Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) С.Панченко "Мгновение вечности"(Научная фантастика) М.Зайцева "Трое"(Постапокалипсис) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Григорьев "Биомусор 2"(Боевая фантастика) LitaWolf "Любить нельзя забыть"(Любовное фэнтези) А.Емельянов "Мир Карика 10. Один за всех"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"