Эс Сергей: другие произведения.

Суховей из поднебесья

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фанфиков на Фикомании
Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    ...И тут старый китаец шевельнулся. Я машинально оглянулся на него и вздрогнул - на меня исподлобья, словно из узких амбразур, смотрели маленькие щелочки глаз...


   Суховей из поднебесья.
   Странная фраза - не правда ли?
   Впрочем, она не совсем точна. Это приблизительный перевод одного восточноазиатского изречения, которое по законам, неведомым европейцам, имеет еще и второй смысл, означающий "урок хунвейбина". В таком виде - как "Суховей" - она вылепилась в моей голове после долгой и странной беседы. Вылепилась как итог длинного несвязного, точнее сказать, так до конца и не связавшегося в моей голове рассказа старого-престарого китайца.
  
   Удивительная штука - общение. Каждый живущий рядом ли с нами, далеко ли от нас проносит в себе бездонный мир. Он несет в себе его бесконечность, холит, кормит, питается ею сам и никак через свою оболочку ее не раскрывает. Он проживает с ней долгую или короткую жизнь, умирает с ней, и... никто так и не узнаёт об ушедшем в никуда огромном мироздании.
   Но иногда случаются часы, когда человек неожиданно приоткрывается, и его внутренний мир становится немножко доступным. Когда это бывает? Очень и очень редко. И, самое удивительное, что иногда для этого нужны какие-либо стесняющие обстоятельства. Например, длительное совместное пребывание с этим человеком в замкнутом пространстве. Скажем, долгая поездка в купе вагона.
  
   Ехали со мной в таком купе два китайца. Один: средних лет, полноватый, пышущий здоровьем и оптимизмом. Другой: дряхлый старик. Его даже описывать не надо - дряхлый, он и есть дряхлый. Худой, с погасшим взглядом, отсутствующим выражением лица и поначалу практически не разговаривающий. Как быстро выяснилось, это были внук и дед. Ехали мы по нашей России-Матушке. Покачиваясь под мерный стук колес, плыли по сибирским просторам в направлении столицы нашей Родины - Москвы. Внук оказался коммерсантом, и, судя по обильно источаемому самодовольству, вполне себе успешным. Он ехал в Москву по своим делам, а дед зачем-то зацепился за ним, совершая поездку по северной стране просто так. Внук мог бы добраться до Москвы самолетом, но дед захотел на поезде - чтобы своими глазами посмотреть на пустую по китайским меркам страну.
   Мои попутчики свободно общались на русском и поэтому мы скоро разговорились. Правда, поначалу беседовали только с внуком. Поговорив о его бизнесе, перешли, как это часто бывает в разговорах настоящих мужчин, на глобальные мировые вопросы. Я не мог не заговорить о том, что китайские товары практически заполонили весь мир. Китаец от моих слов просто засиял от удовольствия. Какие эмоции при этом овладевали дедом, я не видел. Он сидел молча у окна и совсем не смотрел в нашу сторону. Не оглядывались и мы на него.
   Заговорили о сильных мира сего - об Америке, Китае, России. Причем, Россию к сильнейшим причислил мой собеседник. И как ни приятно было слышать такое от иностранца, я внутренне расстроился: очевидно было, что это прозвучало лишь как вежливый ответ на мой реверанс в сторону китайских товаров, и для меня похвальба стала еще одним напоминанием об утерянной мощи былой сверхдержавы.
   На некоторое время я даже замолчал, отвернувшись в окно. Там колыхались бескрайние просторы той самой державы. Не помню, о чем я думал тогда, - наверное просто слушал ритмичный перестук колес, который будто рассказывал нам о силушке, дремлющей в этих полях, о том, что пока только в ней - спящей - теплится огонек нашей национальной гордости. Почему-то вспомнился знаменитый эпизод из фильма "Брат-2", где главный герой говорит американскому бизнесмену фразу, ставшую у нас популярной. И хотя она совсем не вязалась с тем, что я ощущал в тот момент, тем не менее я проговорил ее вслух.
   - В чем си-ла аме-рика-нец?... - непроизвольно отчеканил я под колесный набат. - В день-гах?... Нет... в прав-де!
   Не знаю, почему я вспомнил эти слова. Быть может, потому, что они стали для нас неким болеутоляющим рефреном, не дающим угаснуть последней надежде на поднятие с колен, а может и потому, что хотелось хоть что-то сказать в пику бахвальству преуспевающего в деньгах китайца. Но... неубедительно прозвучало, натянуто...
   И тут старый китаец шевельнулся.
   Я машинально оглянулся на него и... вздрогнул - на меня исподлобья, словно из узких амбразур, смотрели маленькие щелочки глаз.
   - Да, - сказал он, - сила Америки в деньгах, деньги - это ложь, ваша сила - в правде. Но не обманывайте себя: ни ложь, ни правда - не настоящая сила.
   Я с удивлением остановился на нем взглядом.
   Молодой китаец вдруг расхохотался.
   Он угловато двинул в мою сторону ладонью.
   - Ну вот вы и зацепили деда, - смеясь, проговорил он. - Сейчас он вам про силу-то расскажет.
   Дед, не обращая на него внимания, продолжал смотреть на меня немигающим взглядом.
   - Обман и правда, - растянуто проговорил старый китаец, - это только игра... не сила...
   Внук встал и полез в карман висящего на крючке пиджака за сигаретами.
   - Деда вам многое может рассказать, - со смешком бросил молодой.
   - Как вы думаете, - он перешел на заговорщический шепот, - кто перед вами?
   Я с удивлением перевел взгляд на него и вновь на старого китайца. Впрочем, выдерживать немигающий взгляд узких щелочек-амбразур было тяжеловато.
   - Перед вами, - покидая купе, проговорил внук, - хунвейбин... Бывший... правда...
   Грохот закрываемой двери, от которого я непроизвольно вздрогнул, перекрыл его смех.
   Оп-па!
   По спине пробежали мурашки. Вспомнилось всё прочитанное и услышанное однажды о китайской "культурной революции" шестидесятых годов, о погромах и убийствах...
   Старый китаец продолжал сидеть не двигаясь.
   - Сила не знает игры, - проговорил он, когда мы остались одни. - Она не действует ни по правилам, ни против правил. Она не знает правил.
   На некоторое время мы замолчали. Китаец перевел взгляд на окно. Я почувствовал себя неуютно. Захотелось встать и выйти вслед за молодым. Сосед сидел словно ссохшаяся мумия - воскресшая из затхлой древности и теперь неотрывно смотрящая куда-то за горизонт - будто в далекие ушедшие века.
   - Ложь, - изрекла мумия, - имеет видимость мощи, но под ней скрывается прогнившее нутро, а Правда с годами превращается в окостеневшую догму.
   Именно так! - "Ложь" и "Правда" я неслучайно написал с больших букв, чтобы передать, с каким нажимом были сказаны эти слова.
   Все еще находясь в замешательстве, я вслед за стариком повернулся к окну. Некоторое время мы просидели, как два изваяния, неподвижно смотрящие на кружение изгибистых полей.
   Хунвейбин! Я переваривал свое новое неожиданное соседство. Мысли скакали подстать проносившимся за окном одиночным деревьям. Я не знал, как вести себя - спорить ли с таким соседом или пропускать мимо ушей его слова?
   Но плывущий ландшафт и мягкое покачивание вагона делали свое дело, они постепенно успокаивали мысли, приводя их в порядок.
   "Как же сила не знает правил? - начал я мысленно подбирать возражения. - Не будь правил, мелькали бы сейчас на этих просторах юрты потомков Чингисхана".
   Почему мне вспомнился Чингисхан - даже не могу сказать. Может, причиной тому был соседствующий образ сухого китайца.
   - Вы держите эти большие земли, - китаец будто угадал мои мысли, - не потому что правы, а потому что сильны.
   Старик смотрел в окно, но будто в никуда - в какую-то далекую-предалекую даль.
   Невольно поддавшись его взгляду, я представил ее. Конечно же, не в даль веков смотрел старый китаец - в той стороне, за бегущими полями, за изгибом вращающейся Земли простиралась его огромная страна с полуторамиллиардным населением.
   - Но и ваши территории, - наконец, я нашелся что ответить, - тоже не малы.
   Ни одна морщинка не двинулась на лице моего попутчика.
   - Давным-давно, - заговорил он, - мальчишкой я смотрел оттуда... сюда - на далекий север.
   - Иногда с севера дул ветер, - продолжил старик. - Он приносил в наши дома разные вести.
   Старик посмотрел на меня. Спокойно и даже мягко.
   - Ветер рассказывал нам, что есть на севере большая страна. Что в ней живут люди. И они взялись строить лучшую жизнь.
   Китаец снова отвернулся к окну.
   - И для нас это было загадкой - мы не понимали, что значит лучшая жизнь. Рисовые лепешки, соевое молоко, крыша над головой, родители, братья и сестры. Какая еще жизнь может быть лучшей?
   В купе вернулся внук, который тихо сел на свое место.
   - Но у нас есть еще Харбин, есть Яньцзин.
   На некоторое время установилось молчание.
   - Яньцзин, - вдруг негромко пояснил внук, - это другое название Пекина.
   Старик не шевельнулся.
   - Приезжавшие из Яньцзина родственники, - продолжил старый китаец, - тоже рассказывали о другой жизни. Взрослые ее бурно обсуждали, а я - мальчишка - слушал и ничего не мог понять.
   Дядя Ли каждый раз, приезжая из большого города, угощал меня мутными сахарными шариками на палочках. У них был прохладный мятный вкус. Когда шарики заканчивались, мы - дети - играя, делились друг с другом тонкими деревяшками, по очереди обсасывая их. Некоторое время в них еще сохранялся сладкий холодок. Для меня эти шарики на палочках, привезенные из большого города, и были той самой жизнью, которая по моему детскому представлению и была лучшей.
   Старик замолчал. Слегка удивленный поэтичностью его рассказа я бросил на собеседника любопытный взгляд. Сосед сидел с закрытыми глазами. За окном раздался далекий приглушенный свист локомотива. Мерно перестукивались колеса, под их "там-там", глядя на мягко сдвинутые веки старика, я невольно погрузился в его рассказ - вообразил щекастого китайчонка, слушающего странные байки взрослых и смотрящего на них широко раскрытыми (насколько это было возможно) щелочками глаз. Вообразил его таких же щекастых друзей-сверстников - маленьких китайчонков, обсасывающих палочки. Представил сахарные шарики. Они увиделись мне похожими на чупа-чупсы. Представил взрослых - тоже китайцев - самых разных: худых и полных. Вообразил себе их речь - мультяшно забавную и по-детски мяукающую.
   Молчание затягивалось, а мне вдруг вспомнилось, что этот щекастый малыш затем станет хунвейбином. Я невольно поежился.
   - А убивать вам доводилось? - самопроизвольно вырвалось у меня.
   В приоткрытое окно ворвался грохот встречного одиночного локомотива. Веки старика приоткрылись и застыли на месте.
   - Убивать? - сипло переспросил он.
   Старик мутным взглядом посмотрел перед собой.
   - Я слышал, - смущенно пояснил я, - что во время вашей культурной революции и такое случалось.
   Китаец снова устремил на меня немигающие жутковатые щелочки глаз.
   - Да, - ответил он. - Сорняки... дергали...
   Холодок пробежался по моей спине.
   - То есть? - переспросил я.
   - Когда вы дергаете сорняки, вы называете это убийством?
   Я в шоке всмотрелся в его чернеющие щелочки.
   - Вот и мы... - заключил он.
   - Но постойте! - воскликнул я. - Люди, ведь, не сорняки!
   - Люди - нет! Но сорняки - не люди... Умереть суждено каждому, но не каждая смерть имеет одинаковое значение
   Я смешался. Мне подумалось, что из-за неполноценного перевода мы просто недопоняли друг друга.
   - В отличие от северного соседа, - неожиданно ясно заговорил дед, - Китай получил социализм без революции, без гражданской войны. Просто в подарок. Мы не боролись за лучшую жизнь, как вы. Нам просто открыли в нее двери. Вы - русские - получили ее в борьбе против богатеев, и вы уже знали, что для всеобщего блага в стране не должно быть таких людей.
   Я невольно прокашлялся.
   М-да! Социализм. Китаец заговорил о социализме. Впрочем, от него - живущего под красным флагом - можно было этого ожидать. У нас таких разговоров уже давно нет.
   - Мы же поняли новый строй, - продолжал китаец, - как возможность простым людям стать именно богатеями. И ринулись туда... за благами, которые вдруг оказались доступными.
   Я помню, как жадно светились глаза родственников, приезжающих из Яньцзина. Дядя Ли больше не угощал меня сахарными шариками. Он продавал их моему отцу - своему родному брату. И меня - к тому времени уже подростка - это удивляло. Я никогда прежде не видел дядю Ли таким...
   Старик не докончил - его неожиданно прервал внук. Он что-то возразил деду по-китайски. Мой старый собеседник некоторое время просидел с помутневшим, расплывшимся взглядом, затем повернулся к внуку и устремил на него свои щелочки-амбразуры. Несколько секунд он подавляюще смотрел на молодого человека.
   - Повтори на русском, - наконец проговорил он.
   Молодой китаец с виноватой растерянностью посмотрел на меня и вновь на деда.
   - Я сказал, что и у нас была гражданская война, - пояснил он мне.
   Старик снова повернулся к окну.
   - Нехорошо, - проговорил он в пустоту, - говорить при человеке на языке, который он не понимает.
   Старый китаец ненадолго задумался.
   - Та война не была гражданской, - медленно проговорил он.
   - Но... - начал было возражать внук, однако тут же сам и остановился, виновато посмотрев на деда.
   - Надо знать их войну, - старик вдруг поднял свою иссохшую руку и устремил в мою сторону указательный палец, - чтобы понимать свою...
   - Когда брат идет на брата... - морщинистый палец с полупрозрачной желтой кожей продолжал гвоздить в мою грудь. - Вот что такое гражданская. У нас же одна наемная армия воевала с другой, у нас не рвались семьи - в наших домах не убивали друг друга братья.
   Старый китаец опустил руку и снова обратил взгляд в окно. Он смотрел на далекую плывущую линию горизонта.
   - Затем я узнал Мао.
   Китаец некоторое время задумчиво промолчал.
   - Его имя пришло с первыми уроками письма. Оно пришло с первым пониманием иероглифов. Мао увиделся Большим Учителем, который помогал познавать неведомое. Я читал иероглифы, познавал новый мир, а промеж точек и закорючек мне виделся наш Великий Кормчий.
   Много позже я узнал, что Мао - Великий Сын земли - первым увидел, что вместо социализма повсюду нарастают сорняки. Его идеи гигантского скачка большого Китая - из нищеты в социализм - такой, какой был в северной стране, - разбились. Сорняки стали не приумножать общее добро, а растаскивать его. Более того, они бросились продавать и проедать его и без того скудные крохи. Вместо социализма Китай валился в капитализм, который никогда ему был не ведом и от которого китайцы не имели, как вы, иммунитета.
   Мы не прошли гражданскую войну - такую, как ваша, и мы не умели распознавать сорняки - ни вокруг себя, ни... в самих себе. Но раз на нашей земле стала затягиваться тина капитализма, ее понадобилось вычищать.
   Я слушал китайца, а за окном кружил и кружил плавно изгибающийся ландшафт. Мне представилась далекая китайская деревенька, которой я никогда в жизни не видел. Ни о какой тине капитализма я, конечно, не думал, но в моей памяти вдруг всплыл образ деревеньки моего детства, которую я недавно посетил, - с обезлюдевшими чернеющими домами и выброшенными в бурьяны коробками из-под сникерса. И китайская деревушка увиделась мне похожей на нее - нет, не обезлюдевшей, но такой же чернеющей и погружающейся в хлам и серость.
   - Гений Мао увидел такую опасность вовремя, он увидел, что партийные комитеты - штабы революции - революционными быть перестали, что они перерождались в рассадники торгашества, а из их стен стал выползать дракон капитализма...
   Старик неожиданно прервался. Я с удивлением увидел, что его лицо стало сухим и жестким.
   - И, как Большой Отец, - завершил он фразу, - карающий своих детей-предателей, он дал команду "огонь по штабам". Вот тогда у нас и началась гражданская война... настоящая.
   О-го!... Совсем не так я представлял их историю. О Мао я читал, как о большом авантюристе с его гигантским скачком, о том, что как раз его вариант социализма стал приобретать нелепые формы, о том, как сжигали книги... Да, кстати!...
   - А книги? - спросил я. - Вы сжигали книги! Так делали только вы и фашисты в Германии.
   - Книги? - отстраненно переспросил китаец. Он снова посмотрел перед собой рассеянным мутным взглядом. А до меня, наконец, дошло, что старый человек с трудом переключается с одной темы на другую. Стали объяснимы все его предыдущие странные паузы.
   - Что это были за книги? - продолжил он после некоторого молчания. - Что за книги были в Китае в то время? Больше всего было книг из Европы и Америки. Простому китайцу было непонятно, что за жизнь там описывалась. У европейцев всё было по-другому. Их повествования не были похожи даже на наши сказки. Не понятны были ни их разговоры, ни их желания, не понятно было, чему они радовались, отчего плакали. Много появилось и ваших книг, но они также были непонятны китайцу. Одной из первых ваших книг у меня было переведенное на китайский "Преступление и наказание". Я теперь знаю, что не с этой книги мне надо было начинать знакомство с Большим Братом, но тогда я воспринимал ее просто как нелепое нагромождение иероглифов, которые никак не стыковались друг с другом.
   - Однако для малограмотного человека ... - старик ненадолго замолчал, переводя дыхание.
   - Однако для малограмотного человека, - снова начал он, - книги имеют магическую силу. Для китайца гипноз европейских книг усиливался тем, что они были непонятны даже умеющему читать. Любая серая и пустая книжонка о Западе превращалась для человека, выросшего в китайской глуши, в библию. Если находились читающие люди, то им начинали внимать как священникам. Обладание книгами и умение читать давало человеку большой вес в глазах окружающих. Помню, отец одним из первых в деревне принес домой такую книгу. Она была написана непонятными европейскими буквами, и никто не знал, что в ней было. Однако взрослые с гордостью показывали ее гостям. На книгу приходила смотреть вся улица.
   Первым, кто ее прочитал и объяснил нам, о чем эта книга, был дядя Ли. Правда, я до сих пор сомневаюсь - мне тогда показалось, что он схитрил. Затем дядя перекупил книгу у отца за большие деньги. Отец не хотел продавать, но дядя упросил его, сказав, что книга ему очень поможет в Яньцзине.
   - Не надо было отцу это делать, - неожиданно просипевшим голосом проговорил старик. Лицо его потемнело. Он поднял взгляд и тут же опустил его. - В большом городе книги обращались во зло.
   - Зло?! - изумленно переспросил я. - Но как же книги могут быть злом?
   Старый китаец продолжительно посмотрел на меня.
   - Книгами с выгодой пользовались сорняки. С их помощью они поднимались над толпой, открывали себе дороги на высокие должности, получали доступ к богатствам. Китайцы верили любым книгам. Те стали дорогой не к знаниям, а к обогащению. Люди часто их не понимали, но если честные, не кривые душой люди говорили об этом прямо, то сорняки врали, обращая книги в должности, почет и деньги. Книги стали знаком принадлежности к особым сословиям.
   Старик неотрывно смотрел на меня, причем так тяжело, будто это я писал книги, с помощью которых китайские сорняки врали честным людям.
   - Великий Мао раскрыл китайцам на это глаза. Мао объяснил людям, что книгами их обманывали.
   - А поняв это, - старик понизил тон, словно подводя черту, - люди стали озлобляться против них. И достаточно было однажды поднести к одной поганой книге спичку, чтобы их стали повсюду сжигать - без разбора и без всякой команды сверху. Люди освобождались от низкопоклонства перед ними, пробуждались от их лживого дурмана. Огонь горящей книги действовал на китайца очищающе, как желтый дракон, изгоняющий иноземное наваждение и зло.
   Старый китаец замолчал, а я застыл в ступоре.
   М-да! Немцы, конечно, сжигали книги совсем по другой причине...
   В замешательстве я повернулся к окну.
   Ну надо же! Вот тебе и дикая китайская деревня!... "Достаточно было к одной поганой книге...", "иноземное наваждение..."... Каждое высказывание китайца было настолько емким и не лишенным резона, что требовало времени на осмысление.
   Вагон плавно покачивался, и это уминало во мне скомканные мысли, укладывая их в относительный порядок. Мерный стук колес расставлял в них акценты. И все это происходило под слабое колыхание проплывающих за окном раскинутых полей и перелесков. Поезд уносил нас в глубины державы.
   - Почему же вы назвали это культурной революцией? - спросил я.
   Китаец поднял на меня взгляд. Ему опять понадобилось время, чтобы переварить вопрос.
   - Потому что революция научила людей различать сорняки. Мы прозрели, мы поднялись, мы увидели сорняки в самих себе, увидели, как в погоне за богатством рождается зло, как оно прикрывается маской добра. Разве это не есть настоящая культура? Но мы поняли это не по мертвым книгам, а взглянув в зеркало - внутрь самих себя.
   - Но, - возразил я, - для культурной революции нужны литература, искусство. Как у нас, например, Горький, Маяковский...
   - Наша революция, - переварив мою тираду, проговорил китаец, - не имела своего Горького.
   Я осекся. Тут в моей памяти всплыла давно подзабытая деталь - в годы китайской культурной революции в их театрах шли постановки пьес, написанных женой Мао, и только ее. Все остальные авторы - главным образом европейцы и американцы - были запрещены. Я непроизвольно усмехнулся. Ведь, даже несмотря на нехватку национальных авторов и гипотетический вред европейских и американских книг, о какой культуре можно здесь говорить - без книг Горького, Чехова, Шекспира, без музыки Бетховена, картин Рафаэля?
   - Все равно! - возразил я. - Если не было своих писателей, то мир велик - взяли бы других. Разве культура - это только лишь понимание чего-то там?
   Я постучал пальцем по голове. Китаец посмотрел на мой палец недоуменно раздвинувшимися щелочками.
   - Это душа! - воскликнул я. - Это когда ты напитываешься духом и мыслями других людей, когда ты воспринимаешь мир через восприятие его великими людьми... через музыку, стих, живопись... Человек только тогда становится выше и чище, когда вбирает в себя великую литературу, музыку, искусство...
   Китаец остановил на мне изумленный взгляд, а затем, снова сжав свои щелочки-амбразуры, пристально всмотрелся мне в глаза.
   - Вот вы допустили, - тяжело дыша проговорил он, - на свои высокие должности людей, помышляющих о наживе и капитализме. Разве они не читали книг? Они не читали Толстого? Не слушали музыку? У них не висели на стенах картины? Почему, наполнившись вашей высокой душой, они не стали выше и чище? Где их культура?
   Теперь палец к голове поднес китаец. Он ненадолго замолчал, ожидая от меня ответа. Я же от такого поворота оказался в легком ступоре.
   - Где была ва-ша культура? - проговорил он, делая упор на слове "ваша". - Настоящая культура - не в стихах, а в головах, или, как вы говорите, в душе? Почему, читая и вбирая одно, вы делали другое? Почему вашей культурной душе не претило зло? Культура ли это? Почему вы, размахивая Горьким и Маяковским, откатились в капитализм, а мы без них остались верными их книгам?... Где настоящая культура души - в ваших толстых книгах, или в наших цитатниках Мао?
   Бум!!!
   Китаец вновь недолго промолчал, выжидающе глядя на меня и продолжая держать палец у головы.
   - У вас не оказалось своего великого Мао, - тихо, но внятно проговорил он, - который бы раскрыл вам на это глаза, который помог бы вам понять, что ваша культура - это не культура.
   - А что тогда культура?! - изумленно и с ехидцей воскликнул я.
   Китаец, конечно, ловко подцепил меня Маяковским, но цитатники Мао здесь даже не смешно ставить рядом.
   Взгляд старика сконцентрировался в одной точке.
   - Настоящая культура, - проговорил он, - это революция.
   Бум!!!
   - Огонь по штабам, что ли? - уже открыто съехидничал я.
   - Культура - это революция в самоосознании, - жестко продолжил китаец. - Огонь по штабам - это вершина самоосознания.
   Бум!!!
   - У вас была революция? - китаец вновь обратил на меня щелочки-амбразуры. - Да, была! И революция самоосознания была? Была!... Но не полная... Вам не достало лишь дочистить от грязи свои штабы. Вы остановились в полушаге от вершины.
   Я оторопело посмотрел на китайца. Тот опустил руку и отвернулся к окну.
   - Но... - я растерянно буркнул, - в смысле, вершины?...
   Мои мысли стали сбиваться. Ведь где-то в глубине его слов была какая-то правда - особенно насчет грязи в штабах.
   - Дочистить от грязи?... - проговорил я. - Это как?! Огонь по штабам, что-ли?!...
   Взгляд старика застыл на месте.
   - Огонь, - у меня неожиданно по-петушиному взвился голос, - это же убивать! Где тут культура?!...
   Дед никак не реагировал на мои слова, будто я перестал для него существовать.
   За окном проносился безликий ландшафт, стучали, стучали, стучали колеса.
   Фу-ух! Такое без ответа оставлять было нельзя. Я начал внутренне собираться.
   "То есть, культура души, по вашему, - я стал мысленно подыскивать возражения, - это что-то вроде того, чтобы оставаться верным Горькому и Маяковскому. И в штабах тоже. Ну, допустим!... Допустим даже, что это так, но..."
   - Однажды, - тяжело сипящим голосом перебил мои мысли старый китаец, - мы вытащили на улицу одного профессора, таскали его за волосы по улицам, заставляли наизусть повторять цитатник Мао. В наших глазах он заслужил этого, потому что издевался над теми, кто оказался не способен к учебе, говорил, что их место в свинарнике. Он полагал, что знание английских книг сделало его над нами богом. После трехкратного повторения цитат Мао мы бросили его окровавленного на улице. Нет, он не умер, он уполз в свою квартиру и больше в университете не появлялся.
   Шок от услышанного заставил меня непроизвольно подняться. Я застыл в неловкой позе и, чтобы оправдаться, сказал, что пойду заказать чай.
  
   В коридоре я подошел к окну и остановился в размышлении. Поезд продолжал мерно постукивать колесами, покачивая вагон. Мне надо было прийти в себя от нелепого диалога - хоть как-то переварить несусветность услышанного.
   А переварить было необходимо. Ведь какая-то малая, хоть и нескладная правда была в словах китайца. И эта малая правда била все мои сумбурные возражения. Ведь по его словам получалось, что разгул насилия в годы культурной революции был как бы даже оправдан. Вот ведь как! Все подано как их вариант гражданской войны, без которой они втянулись бы в капитализм...
   Бум! Меня уже волнует, не втянулись ли бы они в капитализм! Ну и китаец! Повернул-таки в свою веру! Силен старик! Едва дышит, а бьет наотмашь! Ничего не скажешь!
   Однако погоди, старик! Ведь с другой стороны...
   А что с другой?...
   Мысли начали разъезжаться. - Что с другой стороны?...
   Ну да, конечно! С другой стороны, наказывать без суда - это не цивилизованно! Однако опять же, какой суд запретит хаму преподавать в вузе? - скажет мне китаец...
   Нет! Здесь что-то не то! Конечно не запретит... Не может цивилизованный суд это сделать. У нас, по правде говоря, подобное тоже сплошь и рядом, и мы ничего сделать не можем! А как тогда быть им - Китаю тех лет, с неразвитыми вообще традициями права?
   Как ни крути, старик по-своему прав - если даже для нас, европейцев, правовой, цивилизованный путь не без изъянов, то для них - это вообще путь к торжеству хамов, в дикую безнаказанность и капитализм...
   Тьфу-ты! Опять я о капитализме!... Ну и старик!...
   Нет, давай все сначала... Что-то я путаю... Итак, по его словам получается...
  
   Вернувшись спустя полчаса в купе, я наткнулся на настороженные взгляды четырех узких щелочек глаз. Я опешил. Спустя несколько секунд мне стала понятна причина их напряженности - ведь я вышел за чаем, а вернулся после долгого отсутствия с пустыми руками.
   Немного помявшись на месте, я произнес какую-то нелепицу об отсутствии кипятка. Соседи продолжали сидеть, не шелохнувшись.
   - Да, не бойтесь вы! - вдруг пришла мне в голову естественная для такого случая догадка. - Не стучать на вас я ходил!
   Оба китайца обмякли. Однако если дед спокойно отвел глаза в сторону, то напряженность во взгляде молодого китайца не исчезла.
   - А мы не боимся, - заговорил он.
   - Нам, китайцам, не свойственно бояться таких ситуаций - продолжил молодой. - Если у нас чужак причинит китайцу зло, то это обернется местью сородичей обиженного. Нас, китайцев, очень много. Нас опа-а-асно обижать. Вы тут рассуждали о силе. Вот в этом и есть наша сила - в том, что нас много. Ваш мальчишка из кино говорил американцу, что у того, кого обманули, осталась правда, значит, он сильнее. А как быть, если его не просто обманут, но и убьют, а за спиной убитого никого нет? - китаец показал рукой на пустые горизонты за нашим окном. - Даже если ты будешь прав, никто не узнает правду. За спиной же любого китайца миллионы. Поэтому прав или не прав китаец, но за него заступятся и отомстят. Вот что такое настоящая сила.
   Он посмотрел на меня с промелькнувшим чувством превосходства, а затем глянул на деда в поисках поддержки. Дед во время его тирады сидел молча с абсолютно отсутствующим лицом.
   Однако!!! Такое без ответа оставлять нельзя!
   - Но все-таки, - я решил парировать выпад по-своему, - что за дикость!... - я нарочно сделал паузу, чтобы придать своей фразе двусмысленность. - Что за дикость: огонь по штабам?! Почему просто не снять с должностей зарвавшихся людей?
   Старый китаец скосил на меня взгляд.
   - На верхушке сорняка, - проговорил он, - может быть красивый цветок.
   Я непонимающе посмотрел на него.
   - Вы снимали с должностей Горбачева и Ельцина, когда те шагали по карьерной лестнице?
   Я смешался.
   - Вы никого не сняли, - продолжил китаец, - кто затем, используя высокие должности, начал прибирать к рукам народную собственность.
   - Кто будет снимать? - спросил он после паузы, обернувшись к окну. - Такие же зарвавшиеся?
   - Великий Мао, - выговорил он, растягивая слова, - гениально понял, что никакие государственные органы не способны очищать себя и страну. Даже лично Он не в силах почистить большой Китай - перед великим Мао все изображают себя правильными и идейными.
   Китаец продолжал смотреть на проплывающий мимо окон ландшафт.
   - На верхушке сорняка, - задумчиво повторил старик, - может быть красивый цветок. Грязь на сорняке лучше видна снизу, причем лучше всего ее различают чистые молодые побеги. Поэтому он и обратился к нам - тогдашним молодым людям. Он доверил огонь по штабам нам.
   М-да... Опять обставил меня дед! И главное - красиво так, поэтично! Непросто состязаться с ним в двусмысленностях...
   - Но молодежь разная бывает... - не сдавался я. - Толпа способна и на самосуд...
   - А правовая система лучше? - со слабым раздражением бросил дед. - Она работает с уликами и свидетельствами, а это гнилая система, поскольку, если нет улик и свидетельств, то, выходит, что нет и права. Ваши суды - это шахматные игры обвинителей и защитников, где фигурками являются улики и алиби. В них нет человека. Простые же люди видят человека лучше, они без всяких улик различают реальное зло, которое может приносить человек, даже если он не нарушает закон. И, наоборот, они не поверят наветам и доносам на человека, которого хорошо знают. Великий Мао учел опыт вашей чистки тридцатых годов, когда ее проводили органы. Ваши органы оказались менее объективными, чем наша молодежь. Жертв хунвейбинов было меньше, чем жертв ваших репрессий тридцатых годов, а результат качественней!
   От такого сравнения я опешил.
   - Так теперь что? - спросил я. - отменим судебную систему вообще? Пусть молодежь решает, кого судить, кого миловать?
   Старик вдруг изменился в лице. Он помрачнел и на некоторое время замолчал.
   - В тот вечер, - продолжил он тихим голосом, - когда мы устроили уличный суд над профессором, придя в общежитие, я нашел письмо из дома, где сообщалось, что в Харбине был убит дядя Ли.
   Китаец сглотнул комок, подкативший к его горлу.
   - Он был там секретарем парткома и жил в большом особняке. Его особняк разгромили, разломав все дорогие вещи, которые он успел приобрести. Самого дядю Ли тоже таскали по улице, и тоже заставляли повторять цитаты Мао. Он плакал, просил не бить его, но это еще больше разжигало молодежь, а когда он вдруг предложил дорого откупиться, толпа пришла в бешенство. Его жестоко забили камнями...
   - Это не тот дядя Ли, - осторожно спросил я, - который вас маленького угощал сахарными шариками?
   Старый китаец осунулся. Глаза его не изменились, но едва заметно начал вздрагивать его подбородок.
   Я с изумлением всмотрелся в собеседника.
   - Мальчишкой я очень любил дядю Ли.
   От неожиданности я замер.
   - Но ведь он продавал вам чупа-чупсы, - тихо проговорил я.
   - Да продавал. Он ничего не знал о моей любви к нему. Когда я подрос, у него было уже двадцать пять племянников, он не мог каждого помнить и каждому дарить. Но он был очень веселым и жизнерадостным... хоть и жадным. Любил шутить, рассказывать забавные истории, придумывал смешные игры. Я очень любил его, меня тянуло к нему. Я не любил его жадность, но во всем другом старался быть таким как он, наизусть запоминал его потешные небылицы, старался шутить как он. Родственники говорили мне, что я был очень похож на него - похож во всем. Мне, как и ему, легко доставалась учеба. Он был успешен в карьере - я был таким же успешным в учебе. Не существовало иероглифов, которые я не запоминал бы сразу, не было таких уравнений, которые я не мог бы решить. Я очень легко поступил в университет. Мои успехи даже пугали некоторых преподавателей. Тот профессор, о котором я рассказал, ненавидел меня за это. Я питал к нему ответную нелюбовь. Он самоутверждался, унижая других. И когда великий Мао открыл нам глаза на то, что такие люди не дают Китаю строить социализм, для меня было естественным принять участие в расправе над ним. Я, так же как и другие, требовал от него чтения наизусть цитат Мао. Я-то знал их наизусть, а он - профессор - не мог связно произнести ни одну из них. Но дядя Ли...
   У старика сильно дрогнул подбородок. Он некоторое время промолчал.
   - Мао говорил, что всякий, кто стремится поживиться на чужой счет, обязательно кончает плохо... Я ведь видел, что дядя Ли тоже нечист на руку, но мне даже в голову не приходило, что и над ним могут устроить экзекуцию... да еще и такую...
   В моем детском представлении он был одним из китов, на которых держалась Земля. Каким бы плохим он ни был, я не мог представить без него нашу Землю, не мог представить, что у кого-то поднимется рука вытащить его за... - у старика дрогнул голос, - ...вытащить его за волосы на улицу. Случившаяся с ним история будто пошатнула Землю. Я кинулся ехать в Харбин...
   Китаец снова сглотнул подкативший к горлу комок.
   - ...В Харбине я нашел десятника той ячейки, которая устроила суд над дядей Ли. На мои слова о жестокой ошибке десятник спросил меня: "Ты хунвейбин?". "Да!" - ответил я. И он повез меня к дому дяди Ли. Зрелище поразило меня - разбитые стены, полностью отсутствующие окна и двери. Я закричал на десятника, но он еще раз спросил меня: "Ты хунвейбин?". "Да!" - закричал я. "Тогда смотри!" - и он указал на дом. Я снова закричал, что видел его не раз. "Внимательно смотри!" - сурово сказал десятник. Я хотел было еще раз прокричать, что знаю я этот дом, как свои пальцы, что не раз в нем бывал, но тут меня вдруг больно озарило. Ведь точно такой же дом мне довелось несколькими днями ранее крушить в своем городе. Я окаменел на месте. Я вдруг ясно осознал, что дядя Ли тоже сорняк. Я застыл на месте, не отрывая глаз от руин. Слова куда-то делись. Я ничего не мог сказать. Десятник молча стоял рядом и жестко смотрел мне в глаза. "Смотри!" - еще раз повторил он.
   Дядя Ли не просто сорняк - он был очень крупный сорняк!
   Старый китаец на некоторое время замолчал, а я представил китайскую улицу, разрушенный дом и стоящих около него двух молодых китайцев. Один смотрел сквозь щелочки-амбразуры в глаза соседу, а другой такими же, но широко раздвинутыми щелочками глаз - на останки некогда богатого дома.
   - Вернувшись домой, - продолжил через некоторое время старик, - я случайно прошел мимо зеркала и застыл перед ним - в нем я увидел дядю Ли...
   Я увидел дядю Ли... в самом себе... Мне вспомнилось, как родственники мне говорили, что я очень похож на него.
   Мне вспомнилось, как он сначала развернул торговлю в нашей деревне, а затем закрыл свои лавки и уехал - людям стало не хватать денег, чтобы покупать его товары. Китай стремительно делился на бедных и богатых, причем, чем больше становилось богатых, тем беднее становились остальные. Дядя Ли начал купаться в роскоши, а его земляки - нищать. Для огромного Китая с миллиардным населением обнищание людей могло стать катастрофическим. Массовое обнищание без катастрофы возможно где угодно на Земле, но только не в миллиардном Китае. Смертей от голода уже невозможно было избежать. Я это начал видеть по своей деревне, которая неумолимо приближалась к этой черте. Я видел, но никогда над этим глубоко не задумывался. И все потому, что сам был успешен - я был успешен и ничто другое меня не волновало. Вот так - за несколько минут, стоя у зеркала, - я переварил в своей голове обширную политэкономию.
   В верхнем углу зеркала висела вырезанная из газеты фотография великого Мао. Его взгляд сурово корил меня за то, что я был так преступно беспечен.
   Вместо социализма Китай, как в болото, затягивался в губительный для него капитализм - вместо общества социального равенства и процветания миллиардный Китай ожидало гигантское расслоение, а многих китайцев - голодная смерть.
   Ведь, посмотрите, что делал дядя Ли! Да, мы все захотели попасть в богатеи. Но для этого нужно было обрасти богатством. Но богатство не лежит где-то наверху, чтобы, поднявшись куда-то, можно было его там взять. Все что у китайцев - это достояние самого Китая - его деревни. Только им можно было прирасти, изъяв у своих же земляков. Нет, можно не отбирать прямо, можно выторговать его, обменяв на конфетки в блестящих фантиках, на зеркальные самоварки, на много других бесполезных, но забавных вещей, от которых у людей, как у детей, загораются глаза. И те несут в лавку деньги, погружая себя в нищету - блестящую нищету, за которой к людям подкрадывается... дракон голода...
   Старик резко остановился. Последние слова он произносил на надрыве и сорвался. Теперь ему понадобилось время, чтобы успокоив дыхание, восстановить силы. А мне неожиданно вспомнилась картинка из школьного учебника, на которой европейцы выменивали у туземцев слоновые бивни, корзины с редкими фруктами и другие ценные вещи на зеркальца.
   - Я вдруг осознал, - продолжил через некоторое время старик, - смысл шагов великого Мао, смысл его великой Культурной революции.
   Да, я влился в ряды хунвейбинов, но абсолютно не понимал зачем - просто потому что был молодой и не отрывался от своей студенческой среды. Чисто по наитию, искренне принимал участие в действиях нашей организации, в публичных экзекуциях. Но свое-то личное будущее видел богатым и успешным. В моей голове странным, неестественным образом соседствовали цитаты великого Мао, избиения профессоров, партийных бюрократов и мечты пойти по партийной дорожке шагами дяди Ли.
   Я ведь боготворил его, был готов подражать ему. Мне только возраста не хватило, чтобы так же, как и он, стать секретарем какого-нибудь крупного парткома. И я ведь не остановился бы перед тем, чтобы не начать обогащаться. Не остановился бы! И это правда!!! Эта мысль расплющила меня. Неужели и со мной могло случиться такое? Неужели и из меня мог вырасти сорняк?
   Старик запнулся и на некоторое время замолчал. Лицо его застыло под неподвижной темной маской. А я вдруг представил себе молодого китайца, который стоит перед зеркалом и видит в нем китайца постарше, над ними висит газетный портрет Мао, и они втроем смотрят друг на друга сквозь узкие щелочки глаз...
   Пролетела еще одна недолгая, но тяжелая пауза.
   - Я ведь боготворил его... - дрожащим голосом повторил свои слова старый китаец,
   - Я увидел себя в зеркале идей великого Мао, я вдруг понял, что цитаты великого Мао о врагах, которые я читал, как библию, были и обо мне самом.
   Это ведь не дядю Ли забили камнями, это и меня...
   Целую неделю я сидел дома и никуда не выходил.
   Я не пошел в университет. Я бросил его. Я вышел из ячейки хунвейбинов. Я понял, что мне надо многое передумать. Я понял, что зная наизусть великого Мао, я, оказывается, не понимал его.
   Многие мои сокурсники знали цитаты великого Мао хуже меня. Я этим блистал на курсе. Но они пошли на культурную революцию естественно. Их подняла надвигающаяся на них отовсюду нищета. Они громили штабы не так, как я, - лишь за компанию, поддаваясь общей стихии, - они и были той самой стихией. Ничего бы великий Мао не смог бы сделать, никого не смог бы поднять, его призыв открыть "огонь по штабам" так бы и повис в воздухе, если бы это не накипело у самой молодежи, если бы они сами не ощущали, что либо огонь по штабам, либо голодная смерть миллионов.
   Вот что такое сила! Настоящая сила. Молодые люди не за правду боролись, они не ведали, правы они или не правы. Они видели впереди себя нищету и крах, великий Мао объяснил им, откуда выползает причина нищеты, и они поднялись огромной тучей топтать логово дракона...
   У старика перехватило дыхание. Он замолчал и сглотнул подкативший к горлу комок.
   - Но, подождите! - тихо возразил я. - Я слышал, что массовые голодные смерти у вас были как раз из-за перекосов "гигантского скачка".
   Сказав "перекосы", я, конечно смягчил. Оценки тех событий были гораздо резче.
   Я посмотрел на старика в ожидании ответа, но тут в беседу вдруг вмешался молодой китаец.
   - Перекосов? - спросил он. - Самые большие "перекосы", как их называли, были как раз после "гигантского скачка", во время Культурной революции, однако после нее голодных смертей не было.
   Китаец посмотрел на меня сквозь свои маленькие щелочки.
   - Ваш голод в тридцатых, - продолжил он, - тоже связывали с вашей коллективизацией, но именно после нее голодные годы в России ушли в прошлое.
   - Так и наш голод, - проговорил молодой китаец, - был вызван не "гигантским скачком", а другими причинами, которые ему помешали, и которые как раз Культурной революцией и были изведены.
   Я в замешательстве посмотрел на нового собеседника.
   - Меньше верьте тому, - продолжил он, - что пишут о нашей истории. Вам, что, мало грязи на вашу?
   Я оторопело помахал ртом. Да, я уже наслышан о том, что нашу историю сильно замарали. Этот вопрос у нас настолько запутан, что страшно лезть во все его дебри. А тут, оказывается, еще и чужую историю могут перевирать. Мне это даже в голову не приходило! Когда читал что-либо о Китае и других странах, даже не подвергал написанное сомнению, все принимал за чистую монету. М-да!
   Старый китаец сидел молча и никак на слова внука не реагировал. Было похоже, что он продолжал думать о своем.
   - Я решил, - заговорил он через некоторое время, - еще раз подробно, досконально перечитать уже изученные мною цитаты великого Мао... Я искал все газеты с его выступлениями. Читал, перечитывал, обдумывал. Обдумывал! Я подолгу размышлял над каждой. Вдумчиво перечитывал все, на что ссылался великий Мао. Он нередко говорил о Сталине, Ленине, Марксе, и я понял, что надо изучать еще и их труды. Спустя год я восстановился в университете, выучил русский и немецкий, чтобы читать великих людей в оригинале. Мне очень легко дались ваши языки. И я читал, много читал. Мао говорил, что для того, чтобы стать коммунистом, не надо знать много книг. Я тоже был твердо убежден в этом, и сейчас продолжаю так думать, но оказалось, что для того, чтобы понять глубокий смысл этих великих слов, потребовалось именно много прочитать...
   Старик замолчал, и я снова встал и вышел. Мне понадобилось еще полчаса, чтобы умять новый хаос в мыслях и чувствах.
   Это что ж получается? - Хунвейбины и их культурная революция - это благо? Это как бы позитивная и прогрессивная вещь, что ли? Спасение от голода?
   Я пребывал в состоянии шока. Голова шла кругом. Да что там кругом?! - Удивительно, почему от таких выводов у меня просто не случился разрыв мозга!
   Я стоял у окна и неотрывно смотрел в одну точку, висящую где-то далеко у самой кромки горизонта и будто летящую вслед за нашим поездом. И уже не понимал, в чем причина моего головокружения - в несущемся за окном ландшафте или в вывернутом наизнанку разговоре.
   С этой стороны вагона окна были обращены на север. А там, за северным полюсом, другой изгиб земли. Там другая страна - еще одна большая держава. Вращаясь вместе с Землей, она движется в направлении, противоположном нашему. Там сильнейшая в мире держава, которая противостоит нам и красному коммунистическому Китаю. Противостоит во всем.
   Поразительно, вот я и втянулся в разговор о коммунизме. Эта тема всегда была не для меня. Я о нашем-то коммунизме никогда так подробно не разговаривал... А тут тема коммунизма вдруг свалилась на меня, причем так странно свалилась - она посмотрела на меня через щелочки-амбразуры старого китайца...
  
   - А как же ленинское "Учиться, учиться, учиться"? - резко и с вызывающей ехидцей проговорил я, ворвавшись через несколько минут в купе. - Как вы собирались растить коммунистов, которые не читали бы много книг?
   Я решил перейти в наступление. Прямо так - на их поле! Их же аргументами и догмами! Пусть выкручиваются...
   Старик поднял в мою сторону равнодушный взгляд. Это обескуражило меня. Я ожидал другой реакции - такой же резкой, каким было мое нападение.
   - Я ведь вам все рассказал! - неожиданно просипел он. - Все объяснил.
   Я смутился.
   - Коммунистом - настоящим коммунистом - я стал после того, как осознал зло, которое несет страсть к наживе. Коммунистом я стал, когда освободился от страсти... освободился от желания пойти по стопам дяди Ли, а совсем не по книгам... Книги были потом...
   - А насчет "учиться"... - проговорил он после короткого молчания.
   Он отвернулся к окну. Колеса застучали, как мне показалось, быстрее и интенсивнее.
   - Надо ли было учиться европейскому? Нам?! Да и вам тоже. К чему привела учеба вас? К перестройке?! Семьдесят лет вы учились, учились и еще раз учились... и, оказалось, не тому учились, что ли?!
   Я оторопело откинулся на стенку.
   - Мы не хотим, - продолжил старик, - чтобы так же, как и у вас, наш социализм оказался выброшенным на свалку.
   Бум!!! Нет, я не бьюсь за социализм, но чтобы так свысока о нашем социализме говорили китайцы!... Чтобы так ехидничать над известными каждому из нас с детства словами! Это уж слишком! Тут я готов даже стать ярым ленинцем. Это, как говорится: "сук-кин сын, но это наш сук-кин сын!"... Да простит меня Владимир Ильич!...
   - Что вы, европейцы, - продолжал долбить старый китаец, - говорили, например, об истории? Что история человечества - это борьба классов?
   Китаец пристально посмотрел на меня.
   Ну вот еще! Лично я ничего не гово...
   - Тогда почему, - перебил мои мысли старик, - после победы класса из него выделяются люди, которые лезут наверх и предают свой класс? Почему появляются перерожденцы? Неизбежно появляются? Всегда появляются?! Как вы их называете, деклассированные элементы...
   Старик сверлил меня взглядом.
   Вот еще! Никого и никак я не называ...
   - Потому что, сказав "А", вы не сказали "Б",
   Китаец перевел дыхание.
   - Борьба - да! - продолжил он. - Она была всегда. Но за что? История человечества - это не просто и не только борьба классов, это борьба за что-то! За что?
   Китаец пристально смотрел на меня.
   Какая мне разница, за чт...
   - За обладание благами, - старик начал распаляться. - Вот главное! Это мотив! Назвав участников борьбы в Истории человечества, вы забыли указать Мотив. И потому в своих рядах пропускаете сорняки. Кто бы ни боролся, он борется за блага или, как говорили классики, за собственность.
   - "Б" сказал наш Мао - великий продолжатель Сталина, Ленина, Маркса. У нас не было такой, как у вас борьбы классов. Получив в подарок социализм, у нас пришла в движение большая бесформенная масса. Поэтому великий Мао очищенно увидел Мотив. Великий Мао внес свой великий вклад в марксизм, указав на Мотив! В капитализм нас чуть было не свалил Мотив, а не класс капиталистов. Этого не было ни у Ленина, ни у Сталина. Великий Мао остановил падающий социализм у самого края пропасти. Мотив движет историю! Мотив объясняет все то, что нельзя объяснить борьбой классов: войны, большие и маленькие, между странами, племенами, родами... предательства, перевороты...
   Коммунизм на земле наступит только тогда, когда исчезнет Мотив к наживе. Не просто частная собственность исчезнет, как говорил Энгельс, а исчезнет Мотив к обладанию ею, как учил об этом Мао. Повсеместно исчезнет - у каждого человека.
   - Деда! - вдруг вмешался в разговор молодой китаец. - Не говорил Мао таких слов...
   Старый китаец будто запнулся. Некоторое время он мутным взглядом смотрел перед собой.
   - Каких слов? - спросил он, повернув голову в сторону внука.
   - О мотиве... - негромко и виновато проговорил тот.
   Старик напрягся.
   - Это ты мне говоришь, - проговорил он, - человеку, который изучил труды великого Мао от корки до корки?
   Он обратил на внука сверлящий взгляд. Молодой китаец покраснел, однако не отвел глаза в сторону.
   - Это ты говоришь мне - исписавшему все поля его книг, который без карандаша не садился читать ни одну его заметку?
   Некоторое время они так и просидели, неотрывно глядя друг на друга.
   - А откуда же, - продолжил старик после паузы, - я, по-твоему, их взял?
   На лбу молодого человека проступила едва заметная испарина, однако он продолжал смотреть на деда - хоть и через испуганно расширившиеся щелочки, но честно и упрямо.
   Наконец, старый китаец опустил взгляд и отвернулся к окну. Он еще недолго промолчал, глядя на далекую волнующуюся линию горизонта.
   - У великого Мао, - тяжело дыша, проговорил он, - и взял.
   - Мао настолько гениален, - продолжил старик, - что ему не обязательно вслух произносить какие-то слова. Они сами звучат в его речах. Надо только очень внимательно читать его и осмысливать. Гениев нельзя читать, не держа в руках карандаш. Я очень много делал пометок в его публикациях. Подчеркивал, сопоставлял разные мысли, проводил параллели, объединял. Его гениальные идеи никогда не укладывались в рамках одной статьи и тем более высказывания, они часто обрывалась в одной цитате, чтобы затем продолжиться в другой - через несколько страниц или даже статей и книг.
   И старый китаец принялся цитировать. Начался самый настоящий культ усопшего кормчего! Старик перечислил целую кучу выводов, которые он нашел глубоко запрятанными в разрозненных цитатах Мао. Из слов старика получалось, что тот, действительно, продвинул марксизм на целую эпоху вперед.
   Однако я уже был не в состоянии не то что возражать, но даже следить за его рассуждениями. Там начался большой сумбур. И тут он неожиданно перешел к нашей истории. Все началось с критики советских ревизионистов.
   - Ваш переворот, - говорил старик, обращаясь ко мне, - на двадцатом съезде стал возможен потому, что бывшие революционеры двинулись во власть за ее благами. Почему они сломали строй? - вдруг он жестко спросил меня.
   Я опешил.
   - Ведь когда-то они, - надавил старик, - корнями сидели в рабочем классе. Почему же они совершили переворот?
   Китаец неотрывно смотрел мне в глаза, а у меня разгорелись уши - я-то какое имею отношение ко всему этому?! Почему я должен отдуваться за какой-то переворот на каком-то там съезде?! Я уже не знал, как остановить этот разговор.
   - Вы зациклены на идее борьбы классов, - продолжал давить старик, - и потому в своих рядах не разглядели постоянно возникающих ревизионистов. Для вас, если рабочий - значит свой. Вы не видели, что рабочий тоже может стать перерожденцем. Вы оказались не способны к самоочищению, поскольку чистили только по классовому признаку, а не по мотиву.
   - После этого, - продолжил он, выдержав паузу, - все ваши книги можно было выбросить, как ненужный хлам.
   Бум!!!
   - Китайская революция не могла пойти по ним, не могла не начаться с чистого листа. Продержавшись при социализме семьдесят лет, вы заросли сорняками, отошли на задний план. Теперь Китай принял эстафету. Китай великого Мао!
   Бум!!!
   - И это наша миссия. Вы, европейцы, никогда не сможете встать даже рядом с нами, потому что вы слепы к своим сорнякам... вы не способны подавить свой мотив к частной собственности... не способны дать огонь по штабам... Вы остановитесь в шаге от этого, а затем неизбежно получите нож в спину от своих сорняков-ревизионистов. С ножом в спине вы побежите спасать социализм в суды... гнилые суды... в которых сидят такие же сорняки-ревизионисты...
   - Ну хорошо-хорошо! - вскрикнул я в попытке остановить словесный вал. - Сорняки-ревизионисты, огонь по штабам и всё такое, но...
   Я тормознул, обдумывая какие еще можно выставить контраргументы.
   Вот уж никогда не думал - не гадал, что начну подыскивать их для защиты социализма... Казалось бы, какая там, к черту, борьба классов?! Я-то здесь причем?! И вообще... Причем здесь это?.... Почему иностранцы укоряют нас за то, что наши деды что-то не так сделали на каком-то там съезде?! Им-то какое дело?! Сами сделали - сами и исправим!
   Однако, дед! Во сила!!! Дряхлый весь, а каким-то непонятным образом зацепил меня на своей теме! И теперь я (обхохочешься - я!) переживал о том, что мы, русские, что-то не то сделали со своим социализмом... не так его защищаем...
   Нет, не о социализме сейчас надо было бы говорить. Ведь как ни прав китаец в своих измах, классах, мотивах, но он не справедлив в чем-то в главном - общечеловеческом!
   Фух! Где он ошибается? Вот так с ходу трудно понять... Но ведь ошибается! Огонь по штабам - это не решение! Так я понимаю...
   - Постойте! - воскликнул я. У меня, наконец, склеилось подспудно бурлившее во мне возражение. - Вот вы устраивали экзекуции: одного негодяя по улице потаскали, другого, но не могли же вы всегда быть правы! Неужели не было случая, когда вы ошибались и устраивали уличные суды над невиновными людьми? По вашим-то словам получается, что вы правы кругом.
   Китаец некоторое время просидел, уперевшись взглядом в пол. Заметно было, как медленно он переваривал мой вопрос.
   - Правы? - наконец спросил он. - Вы опять подошли со своей европейской меркой "Правда - Ложь". Забудьте вы о ней!
   - Будете ли вы, - продолжил он, медленно выговаривая слова, - искать Правду в молнии, бьющей с небес? Будьте мудрыми! Гроза надвигается на землю, потому что она гроза, а не потому что в ней есть Правда. Это стихия. Миллионы молодых китайцев, поднявшихся на революцию, - это такая же стихия. Не Правда их подняла...
   Наступило молчание. И, похоже, надолго. Китаец тяжело дышал и уже не делал попытки восстановиться.
   Фух! Кажется, он, наконец-то, выговорился! Я тоже не знал, что еще добавить, и отвернулся к окну.
   Его молодой внук сидел, молча наблюдая за нашим диспутом.
   Хм! Прозорлив он, однако, оказался - напрасно я зацепил старика. Сам-то отсиживался в стороне. Несмотря на некоторые его возражения, его лоснящееся лицо выглядело растерянно-подобострастным... Новый китайский буржуа... Кстати!!!
   - Постойте! - воскликнул я. - Какой же у вас социализм?! У вас сейчас такие же бизнесмены. Вы капиталисты!
   Не могу уходить с ринга без сдачи. Кажется, уел-таки китайца!
   Старик долгим взглядом посмотрел на меня, и я понял, как неосмотрительно ошибся, попытавшись опять зацепить его.
   - Вы намекаете на него, - он кивнул на внука.
   - Да! - выпалил я, сильно покраснев. Никогда бы не подумал, что начну волноваться не просто за судьбу социализма... и всякое такое - типа миссию, светлое будущее, но еще и переживать за лидерство в таком движении. Я теперь торжествовал, что Китай - совсем не социалистический, каким он себя представляет, и потому не может решить задачу первым осчастливить человечество самым справедливым обществом на земле...
   - У вас при НЭПе было то же самое, - выдавил, тяжело дыша, старик. - Главное - не то, что он капиталист, а то, как он влияет на государство. А как капиталист может влиять на государство? - Пробираясь в политическую власть или покупая ее. Наша партийная система не дает возможность им, - дед устремил свой морщинистый указательный палец на внука, - пробиться во власть.
   Китаец сглотнул подкативший к горлу комок и вдруг сверкнул взглядом. Я с изумлением увидел, что он снова бодр и свеж.
   - Ваш опыт ревизионизма, продолжил он, - научил нас различать партийных перерожденцев еще в начальной стадии - когда они только начинают подумывать о богатстве, когда начинают обрастать жирком. А за покупку власти - за взятки - у нас самое суровое в мире наказание. И от этого мы не отступимся. Пройдя школу разгрома переродившихся штабов, мы не остановимся перед необходимостью казнить взяточников десятками, сотнями, тысячами. И они это знают. И потому не лезут. Если кто у нас смеет прощупать нас на твердость в этом вопросе, отправляется к праотцам... Вы пережили свой НЭП? - Пережили! Стали после этого сверхдержавой? - Стали!!! И мы переживем... И ста...
   С большим грохотом вдруг открылась дверь. Заблудившийся пассажир из соседнего купе показался на входе со стаканами чая.
   Мои попутчики переглянулись и посмотрели на меня. Чай! Пришло время пить чай.
   Фу-ух! Я несказанно обрадовался этому. Дальше вести диспут было невозможно. В моей голове воцарился невообразимый бардак. Я был не способен ни на одну связанную мысль, ни на один аргументированный ответ.
   За окном уже потемнело, и я начал демонстративно готовиться ко сну...
   Кстати чай! Китайцы угостили меня на ночь своим чаем.
   Надо сказать, это было нечто! После него мир увиделся мне чудесным и замечательным. Старый китаец тоже сидел, слегка опьянев, широко и по-доброму улыбаясь. Мы, наконец, поговорили не о политике. Мои попутчики рассказали мне о чае, о травах, о рецептах. Разомлевшие глаза собеседников - и без того узкие - полностью скрылись под улыбающимися сдвинувшимися щелочками. Как же они меня умиляли в эти минуты! Я просто влюбился в старика и его внука!
   Спустя полчаса я понял еще кое-что - пить на ночь то, что мне дали китайцы, нельзя. По крайней мере, неподготовленному человеку. Мои попутчики сами-то спокойно заснули, а я всю ночь проворочался на полке. Зато мне стало ясно, откуда такая ясность ума у моего сегодняшнего престарелого оппонента.
   Я вдруг задумался о том, как удивительно стойко он держался во время диспута. Ведь было видно, что старый человек уже медленно соображал, ему тяжело давались ответы, однако, разговаривая на чужом языке, оказывался способен на длинные, сложнейшие рассуждения. Видно было, что он - опытный спорщик, однако в отличие от себе подобных отличался не гибкостью и способностью быстро реагировать на аргументы оппонента, а невероятной твердостью, напористостью и непреклонной решимостью обратить оппонента в свою веру. И ведь у него были все основания для этого - он демонстрировал удивительную глубину памяти, феноменально ориентировался в теме, которую обсуждал. Он даже в своем старческом маразме великолепен. Понапридумывал своему Мао всяких высказываний и теорий и после того, как был уличен в этом, превосходно выкрутился. Хотя...
   Я невольно бросил взгляд на спящего старика.
   ...Такой ли уж это маразм? Ведь ничего нелепого он при этом не сказал. Действительно, идеи человека могут по-разному выражаться. Могут и через совершенно отвлеченные высказывания и рассуждения, а могут и через дела. Мао Дзе Дун, действительно, судя по делам, придерживался той установки, которую за него совершенно неожиданно сформулировал старик. Ну и дед! Это просто какой-то скрытый гений!
   Мда-а! А ведь он крепко прибил меня своими доводами... Это что ж получается: мы шли-шли по истории семимильными шагами, строили мощную индустриальную сверхдержаву, выиграли мировую войну, полетели в космос, а теперь в первый ряд выдвигается Китай? Теперь, получается, ему двигать человечество дальше в светлое будущее? Мы подняли Китай из феодализма, пустили его на путь социализма, а он отбирает у нас эстафету?
   Тьфу-ты! Я уже вовсю говорю социалистическим языком... Еще немного и я начну, как и китаец, повторять через каждые десять слов "великий Мао... великий Мао". Хотя, выходит, что в большой исторической перспективе как раз Мао-то и оказался прав. Он клеймил наших лидеров за ревизионизм, и они, действительно, как он и предсказывал, настолько переродились, что пустили свой социализм под откос...
   Тьфу-тьфу-тьфу! Нельзя такое говорить, когда едешь на поезде... Я быстро перевернулся на другой бок.
   Однако сон все равно не шел. Устав ворочаться, я поднялся и присел перед окном. Мимо нас проносилась лунная ночь. Все так же мерно стучали колеса. Стучали они, накручивая километры, усердно трудились, чтобы поскорее доставить нас из одного края страны в другой. Да уж! Непростая им выпала работа. Слишком велика держава. День-ночь-день-ночь и снова день-ночь... бежать и бежать по ее просторам. Днем нас сопровождает горячее солнце, ночью большая луна. Несутся они вместе с нашим поездом над нескончаемыми полями и лесами, пересекают реки, пересекают горы...
   Держава... Когда-то точно так же несущаяся в будущее - влекущая за собой в светлое Завтра и все остальное человечество... Почему теперь ты спишь Держава? Почему из-за твоей спины вперед вырываются другие?
   Ай-да старик! Заразил меня своим социалистическим мышлением. Хотя... Если подумать, то где здесь неправда? - В смысле социализма неправда. Мы войну выигрывали и в космос улетали именно как соцстрана. Мы Штатам нос утирали в Африке, Латинской Америке и Азии, как соцстрана. В моей памяти неожиданно всплыл эпизод из одного телевизионного предвыборного диспута. Там ведущий сказал о глобальной катастрофе страны в девяностых из-за развала СССР. Один из участников диспута возразил ему, что катастрофа страны связана не с ее распадом, а с потерей социализма... Вот так! Сейчас у нас нет социализма, и как итог: космос мы сдали, союзников в Европе потеряли, Куба не наша, Вьетнам... Да и Китай побаиваемся - как бы он нашу Сибирь не прибрал...
  
   Образ китайца, как ни крути, однозначно выходил в мировые лидеры. Вон как Китай прёт! - Совсем как мы, будучи социалистическими. Мы ведь точно так же летели в будущее, и были впереди планеты всей. Теперь точно такой же темп выдает Китай. И, главное: именно под точно таким же красным флагом!
   Обидно! Обидно будет оказаться в светлом будущем вслед за ними. Мы войдем в него, а оно будет уже с китайским лицом. М-да!
   Это будет будущее с их песнями, стихами, музыкой. А мы будем мяться у порога со своим томиком Ефремова и его "Туманностью Андрометы".
   Да, я не совсем справедлив был к ним. Своя культура у них тоже есть - литература, музыка, живопись. У них все это есть и будет развиваться. Она заполнит их будущее. Но сейчас их двигает не культура, а суровая необходимость. Нас же двигали красивые мечты... Маяковский, Есенин, Шостакович и даже Пушкин и Ломоносов...
   Ритмичный перестук колес встряхивал набегающие мысли - встряхивал, перетряхивал, пытался уложить, как фигурки тетриса. Они набегали откуда-то сверху: наши прямые, а китайские - изгибистые, как их замысловатые иероглифы. Падали они и укладывались - криво, косо, с большими пробелами...
   Мы всегда боролись за Правду. Правду с большой буквы. Не могу я согласиться с китайцем: Правда - это наше всё!
   Постепенно сознание обволакивалось подступающей дремой. Мысли размывались и путались.
   Мы победим, - тем не менее стучало рефреном, - потому что правы!
   И вот я уже видел, как я бьюсь за Правду в непростом бою. Даже нет, это был не бой, а такая своеобразная игра. Я увидел себя за огромной доской, которая была полем большой игры. Нас было несколько, кто стоял за ней и двигал фишки. Странная это была игра. Был в ней один ведущий игрок, который почему-то прямо по ходу игры определял ее правила. Когда у него возникало желание захватить фишки соперников, он водил новые правила, которые помогали ему это сделать. В обратной ситуации он быстро отменял ненужные ему законы. Я старался скрупулезно следовать всем его нововведениям, упорно пытаясь доказать всем, что добросовестная игра даже в таких условиях может вести к выигрышу. "Сила в Правде!" - говорил я, но едва мне удавалось развить успех, напрягая все свои умения и смекалку, как вводились новые правила, в результате которых я откатывался назад, теряя ценные фигурки. Утешая и подбадривая себя, я снова повторял: "Сила в Правде!", я твердил как мантру: "Кто прав, тот и сильнее!". Но, увы, эта молитва мне совсем не помогала. Я терял и терял. Рядом с нами стоял еще один игрок, которого я поначалу даже не замечал. И не только я. На него обращали внимание только тогда, когда его действия мешали красивому течению игры - он играл вообще бестолково, то есть, двигал свои фишки без всякой логики. Я злился на него за бессистемность его игры, за неумение влиться в общую колею. Но, может, именно из-за того, что на него обращали внимание только тогда, когда он делал очевидно несистемные ходы, никто даже не заметил, каким образом у него в конце концов накопилось очень много фишек. Ко всеобщему изумлению он побеждал - причем побеждал без всякой логики и вопреки козням ведущего игрока. Я удивленно всмотрелся в этого игрока и узнал в нем маленького щекастого китайчонка с... морщинистыми щелочками-глазами моего сегодняшнего старого попутчика...
   Это был сон. Я погрузился в него под самое утро...
  
   Звонок мобильника резко выбросил меня из странной игры на полку вагона. Уже рассвело. Сквозь полудрему я увидел, как молодой китаец взял трубку и стал негромко о чем-то говорить на своем языке. Я начал было поворачиваться на другой бок, как вдруг заметил, что со своей подушки поднимается старый китаец. Он пристально смотрел на внука, и его лицо прямо на глазах бледнело. От такой картины я проснулся окончательно.
   Старик что-то проговорил молодому человеку по-китайски. Внук быстро ответил. Меж ними завязалась быстрая и временами даже резкая беседа. Они не обращали на меня никакого внимания, будто забыв о моем существовании.
   Наконец, молодой китаец быстро посмотрел на меня и, встрепенувшись, поднялся, позвав деда выйти с ним. Некоторое время я просидел один. Затем они вернулись. С тяжелыми выражениями лиц. Молча.
   Так же молча они уселись и долго сидели, не разговаривая. Поняв, что у них, видимо на родине произошла какая-то неприятность, я тоже молчал, не пытаясь начать какой-либо разговор.
   Спустя некоторое время, молодой китаец вышел, недолго отсутствовал и вернулся с проводницей. Она держала в руках билеты.
   Внук что-то настойчиво спросил у деда. Тот резко ответил, и после небольшой паузы молодой человек попросил проводницу вернуть ему один билет.
   Когда проводница ушла, молодой китаец продолжил что-то выговаривать деду, пока тот резкой фразой не остановил его.
   Поезд подходил к Омску. Внук достал свой чемодан и быстро собрал его. Дед продолжал сидеть, не двигаясь.
   За несколько минут до станции молодой человек кивком позвал меня выйти с ним в коридор.
   - С моим бизнесом, - сказал он мне, когда мы остались одни, - случились очень большие проблемы. Я срочно возвращаюсь в Китай. Полечу самолетом.
   - А ваш дед? - спросил я.
   - Он заупрямился. Хочет доехать до Москвы.
   - Один?!
   - Один.
   - У вас есть кто-нибудь там?
   - Нет. Поэтому я хочу вас попросить присмотреть за ним хотя бы в дороге.
   - Почему хотя бы в дороге?
   - В Москве быть под присмотром он не согласится.
   - А как он там будет?
   - Будет! Не волнуйтесь! Он не потеряется... Не смотрите, что он старый. Он умеет собираться...
   Да уж! Я успел в этом убедиться.
   Внук вышел в Омске. На прощание он обнял деда и сразу изменился в лице - весь мир перестал для него существовать... кроме какой-то неясной мне проблемы, которая вдруг возникла у него дома. Ни на секунду не задержавшись на перроне и не обернувшись на наше окно, он сразу помчался к выходу с платформы.
  
   С дедом же мы еще долго ехали до Москвы. И ни разу не поговорили...
   Всю дорогу он потухшим взглядом смотрел в окно. Он не заказывал разносимый проводницей чай. Практически ничего не ел, если не считать одной его ночной возни, когда я по запахам догадался, что в темноте он достал из своей сумки что-то съестное.
   На мои вопросы он не реагировал. Будто не слышал их...
   Вот так! Удивительная штука - общение. И как же оно многообразно! Долгая поездка с молчаливым китайцем от Омска до Москвы красноречиво дополнила его образ, открыв для меня, что общение может выразить себя и в молчании. Я не знал, что стряслось у его внука, но понял, что получила развязку какая-то большая личная драма старого китайца. У него - бывшего хунвейбина, радикального революционера и антикапиталиста, громившего когда-то штабы, выкорчевывавшего "сорняки", внук стал коммерсантом-капиталистом. "Сорняк" вырос в его собственном огороде. Все эти годы бывший революционер жил с этой коллизией в душе. И вот случилось что-то такое, что дед, изучавший Маркса в оригинале, не мог не предвидеть. Впереди у его внука замаячила хоть и неясная, но видимо не раз предрекаемая дедом перспектива.
   Старик молчал, а я, бросая на соседа косые взгляды, продолжал под перестук колес и кружение горизонта переваривать все вчерашние разговоры с ним.
   И еще, он - интереснейший человек, как застывший музейный сгусток эпохи - нес в себе мельчайшие детали того времени. Своеобразная живая ходячая энциклопедия целого периода прошлого века. Глядя на него, поражаешься, насколько Китай - непохожая на наш европейский мир страна! Нет! Не страна! - Цивилизация! Наши ценности, наша литература, культура сюда вообще никак не встраиваются! Китайцы не заморачиваются вопросами правды и лжи - в нашем представлении о них. Они не терзаются поисками истины - вернее, истины, опять же, в нашем понимании. С их точки зрения Европа излишне мается, умничает, высасывает из пальца разные проблемы, разглагольствует. А здесь все просто, без всяких заморочек - у них миллиард населения и его надо как-то прокормить. Их истины (если это можно так назвать) невероятно просты - как изречения древнего Конфуция. Их идеология вся укладывается в небольшой цитатник Мао. Больше ничего им для того, чтобы стать сверхдержавой, не надо. Им даже воевать для этого ни с кем не надо! Им не нужны кто-то вроде Пушкина, Толстого... Они тупо строят свой социализм, тупо забивают весь мир своими товарами - без всяких истин и войн.
   У них все просто! Нет у них своего Горького, нет моралистов, и потому их сила не в правде, как у нас, а просто в силе! И этой силой они уже прут все человечество вперед - к светлому завтра...
   Их стихия - не живописная очищающая гроза, опускающаяся с небес, а что-то вроде жесткого суховея. Суховея из поднебесья...
  
   Я несколько раз отвлекался от этих мыслей. Что-то читал, выходил в коридор, перезнакомился с попутчиками из соседних купе. Но всякий раз, когда я садился на свое место, вид молчащего старика-китайца возвращал меня к непростым размышлениям.
   Суховей... Урок хунвейбина... М-да!
   А, может, по-другому построить всемирное счастье действительно не удастся? Ну не удастся и всё! Может, наша культура, как мы ее понимаем, и ограничивает нас в историческом смысле? Ведь наша мораль не допускает огонь по штабам. Может, потому мы и прорастаем сорняками и, в конце концов, под их давлением захиреваем? Уходим в Историю, как ушли уже, канули в Лету многие древние цивилизации. Обидно будет, если через тысячу лет Россию будут вспоминать, как сегодня какую-нибудь Древнюю Месопотамию. Может, так и надо, как Китай? - Сбросить всякий балласт морализаторства, расстреливать воров и всё! И понесется облегченный корабль человечества с ускорением ввысь... Как неслись когда-то мы - до гагаринского полета.
  
   В Москве мой сосед согласился лишь на предложение помочь вынести на перрон его чемодан и, действительно, ответил категорическим отказом отвезти его в какую-нибудь гостиницу. На перроне он остановился и надолго замер, устремив неподвижный взгляд на здание вокзала.
   Насколько долго устремив - не могу судить. Он стоял там всё время, пока я двигался к выходу из перрона.
   После шестидневного покачивания в вагоне непривычно было ощущать под ногами твердую землю. В голове все еще продолжалось плавное кружение, и поэтому вокзальные строения казались монументальными - крепко вросшими в землю.
   Когда я оглянулся на старого китайца в последний раз, он продолжал неподвижно стоять. У меня сжалось сердце. Я ведь, действительно, успел полюбить его. Я смотрел на одиноко стоящего старого человека и мне вдруг увиделся в нем маленький щекастый китайчонок, перед которым открылась, наконец, загадочная северная страна...
   "Но зачем ему Москва?" - подумалось мне.
   Я несколько раз возвращался к этому вопросу, пока ехал в такси. "Зачем?"
   "Зачем китайцу Россия?"
   Китай! Неожиданно он представился мне на фоне огромного красного флага. Могучий, поднимающийся гигант... Мне вспомнился и красный флаг нашей Державы и то, что Китай таким, каким он сейчас есть, стал благодаря именно нашей стране и именно нашему флагу. Быть может, этим и можно объяснить особое отношение китайца к России. Это нечто, похожее на отношение к родителю. Ведь, не будь нас - не было бы и его...
   ...Быть может...
  
   P.S. Однако, постой!
   Почему бы и нам снова не встать на этот путь? - Вслед за Мечтой! К Светлому будущему! - Такому, каким мы его понимаем и хотели сделать! Не следом встать, не впереди, а рядом! Бок о бок! Красный флаг у нас есть! Свой!
   И вот тогда никто не сможет перейти дорогу идущим рядом двум Великим Державам!

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера 5: Башня Видящих"(Уся (Wuxia)) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Коломеец "Колонизация"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"