Сарапульцев Петр Алексеевич : другие произведения.

Homo

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:


 Ваша оценка:


   Пётр Алексеевич Сарапульцев
  
  
  
  
  
   Xomo...
   (роман в документах)
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Выступление владельца ежевечерней газеты "Нью-телепатик" мистера Мак-Дугалла на пресс-конференции, посвященной встрече с парапсихологическим будущим.
   Глубокоуважаемые дамы и господа, леди и джентльмены! Мне предоставлена приятная обязанность рассказать Вам об удивительных событиях, невольным вдохновителем и участником которых явился Вам покорный слуга.
   Я надеюсь, что материалы, распространяемые нашим изданием, дошли до самых отдаленных уголков земного шара и их успели прочитать не только все присутствующие здесь журналисты, но и те, кто до этого никогда и ничего не читал и больше ничего не прочитает. /Пауза, рассчитанная на то, чтобы зал оценил юмор докладчика/. Поэтому мне просто хотелось бы еще раз оживить в памяти ощущение неземного подъема и всеобъемлющей радости, которые охватили меня при первой в истории человечества встрече с парапсихологическим будущим.
   Эта встреча, как мне теперь кажется, была предуготовлена мне еще тогда, когда я отверг путь бездельного ничегонеделания, которым идет большинство так называемых безработных, и посвятил все свое свободное время научным изысканиям в области теории вероятности, исследуя частоту выпадения красного и черного в чет или нечет в казино Монако и Лас-Вегаса. Смею надеяться, что если бы не смерть моего горячо любимого дядюшки, оставившего на меня заботы по руководству газетой, то мое имя могло бы еще раньше войти в анналы парапсихологической науки. /Аплодисменты в зале/.
   Однако историческая необходимость оказалась сильнее личности, заставив меня забыть услады чистой науки и погрузиться в суровые будни частного предпринимательства. Самым первым моим открытием на новом поприще, предвосхитившем сообщение будущего о ложности всей старой науки, явилось понимание алогичности вбиваемых нам с детства математических истин. Ибо в жизни оказалось, что далеко не всегда, когда "а"="в", то и "в"="а". Это стало мне ясно после того, как выяснилось, что хотя большинство любителей парапсихологии с удовольствием обращаются к нашей свободной прессе, то далеко не все журналисты желают пользоваться услугами парапсихологов. Вот почему мне пришлось, несмотря на активный негативизм профсоюзов, доказавших тем самым свою явную реакционность для нашего общества, провести коренную реорганизацию редакции газеты, введя в нее всех моих друзей-парапсихологов.
   Вероятно, уже тогда флюиды парапсихологического будущего водили моей рукой, подписывающей приказы об увольнениях и назначениях сотрудников редакции. И уже нет никакого сомнения в том, что именно влияние парапсихологического будущего заставило меня, пусть и неосознанно, обратиться к моему главному редактору со следующими словами, в которых явственно прослеживается предчувствие необычного: "Джеймс! Я верю в свою звезду и абсолютно убежден в том, что вот-вот должна появиться какая-то сверх сенсация, способная вытащить нас из финансового кризиса. Вы и все остальные сотрудники должны чувствовать это и быть готовыми к ее появлению!"
   Парапсихологическое поле, начавшее формироваться вокруг меня и моей газеты еще до наступления часа "Х", вызвало такое количество парапсихологических феноменов, что само по себе их обнародование, даже если бы все этим и ограничилось, могло привести к настоящей научной сенсации. Что стоит только чудесное перенесение большинства моих сотрудников в окрестные магазины и бары накануне часа "Х", справки из которых были представлены редактору на следующий день после моего внепланового посещения редакции, или раздвоение и телепортация моей жены, оставленной дома и обнаруженной мною в спальне нашего общего друга! /Оживление в зале/.
   Но вершиной всего, конечно, явился сам вышеуказанный час "Х" - час, перевернувший весь мир и все представления о нем. Я как сейчас помню огромные восторженные глаза моей секретарши и душераздирающий исторический крик главного редактора: "Эврика! Свершилось!". В этот час заработали телетайпы всех пресс-агентств, начав передавать послание из будущего; а над зданием Нью-Йорк Стейтс билдинг сама по себе загорелась огромная неоновая реклама: "Читайте Нью-телепатик! Ее устами глаголет будущее!" /Аплодисменты, переходящие в овацию/.
   Да, это был необыкновенный день! Наши потомки предусмотрели все, вплоть до оптимального подбора журналистов и служащих, способных воспринять потрясающую новость без разлагающего негативизма и скептицизма. Странно только, что до сих пор еще встречаются отдельные маловеры и скептики, называющие себя интеллектуалами и реалистами, пытающиеся оспорить случившееся и доказать необходимость сохранения своей, уже никому не нужной науки, но я уверен, что все разумные люди, все те, кто составляет цвет американской нации, сумеют внушить им, что является черным, а что--белым! /Продолжительные аплодисменты/.
   Мне хотелось бы закончить свою речь словами одного настоящего американца Древнего Рима: "Ceterum censeo cathaginem esse delendam", что я перевел бы лозунгом: "Бейте их!" /Шквал аплодисментов/.
  
   ОТВЕТЫ МИСТЕРА МАК-ДУГАЛЛА НА ВОПРОСЫ КОРРЕСПОНДЕНТОВ.
   Вопрос корреспондента "Дейле ньюс рипорт":
   Передавались ли эмоции телепатов будущего машинистке, воспринимавшей и печатавшей доклад председателя общества парапсихологов?
   Ответ:
   Да, передавались. В личной беседе со мной миссис Тедди Фейг заявила, что в тот момент, когда телепатов будущего охватил всеобщий восторг, она испытывала такой же эмоциональный подъем, как и при вручении ей чека за прием телепатического репортажа из будущего. Кроме того, у меня имеется заваренное ФБР свидетельство той же миссис Фейг о том, что она испытала необычайную радость, когда мелодия "Янки Дудль" восторжествовала над другими национальными гимнами.
   Вопрос корреспондента "Асахи":
   Почему миссис Фейг не была приглашена на сегодняшнюю конференцию?
   Ответ:
   В настоящее время миссис Фейг отдыхает от пережитых эмоций на одной из наших военных баз в Тихом океане.
   Вопрос корреспондента "Бьютифул Таймс":
   Не считаете ли Вы, что доктор Трунечек поступил несколько не­обдуманно, сообщив подробности своего эпохального открытия?
   Ответ:
   Нет. Главное в жизни - это вовремя застолбить свой участок и спокойно получать от него дивиденды. Открытие доктора Трунечека уже запатентовано нами и на него получены лицензии во всех странах свободного мира. Тем самым в своём ещё недоступном нам будущем доктор Трунечек обеспечил себе безбедное существование, даже если его изобретением и воспользуются наши современники.
   Вопрос корреспондента журнала "Дэти лайф"?
   Мистер Мак-Дугалл, не считаете ли Вы, что некоторые люди могут не согласиться с запланированным для нас будущим?
   Ответ:
   В нашей стране--стране истинной демократии, каждый имеет полное право высказать свое мнение, но каждый имеет и право возразить ему словами и делами. В настоящее время целый ряд общественных организаций - минитмены, Общество друзей Джона Бэрча, лига сексуальных реформ, выразили свою готовность к ведению диалога со всеми желающими. Другое дело - со всем ли в будущем согласен я и мои друзья! Мы глубоко убеждены, что это сообщение потому и послано в прошлое, чтобы мы сумели сделать дли себя правильные выводы и смогли исправить то, что не устраивает истинных друзей свободы и демократии.
   Вопрос корреспондента журнала "Истеблишмент":
   Не кажется ли Вам, что доклады из будущего несколько одностильны?
   Ответ:
   Я не настолько разбираюсь в искусствоведении, чтобы анализировать подобные тонкости. Однако мне хотелось бы напомнить уважаемо корреспондентке, что в сильном обществе будущего может и должен быть только один стиль, мнение о котором я уже высказал в своем предыдущем ответе. Благодарю за внимание!
  
   ЗАПИСЬ ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА СОБСТВЕННОГО КОРРЕСПОНДЕНТА ЖУРНАЛА "КАМБИО" СЕРЖА СЕРБИНА С ГЛАВНЫМ РЕДАКТОРОМ ПОЛОМ ГРЕГЕРСЕНОМ /архив ФБР/.
   --Алло, Пол! Это Серж. Извини, что вытащил тебя из постели, но время не ждет.
   --Тоже мне, Смок Белью! Хотя если ты насчет "Нью-телепатик", то я готов слушать хоть до утра. Кстати, ты обещал раздобыть оттиски конфискованного номера, не забыл?
   --Я не только получил их, но даже вспомнил...
   --Как вспомнил? Ты что, уже видел когда-то эти материалы?
   --Не просто видео, а даже имею их у себя дома. Видишь ли, полученный мной отрывок дословно совпадает с текстом одной маленькой книжки.
   --Не неси чепуху, Серж! Я понимаю, что владелец "Нью-телепатик"
дурак, но не до такой же степени, чтобы пытаться слепить утку из гнилой рыбы.
   --Все и сложнее, и проще, Пол. Книга эта написана моим приятелем по лицею и, судя по выходным данным, отпечатана в частной типографии крошечным тиражом. Она и ко мне-то попала скорее всего потому, что ему не с кем было поделиться своей радостью, а я так увлекался чтением фантастики по ночам, что даже получил в лицее кличку Сова.
   --Ты хочешь сказать, что твой приятель просто-напросто надул
этого дегенерата Мак-Дугалла?
   --Это не очень похоже на Дика Брэдли...
   --Он что, американец?
   --Ты угадал, Пол.
   --Но тогда, как ты смог проучиться с ним в одном лицее, Серж?
   --Не только в лицее, но даже немножко в одном университете: его отец был секретарем американского посольства в Париже, и Дик провел во Франции всё свое детство и солидный кусок юности.
   --Я надеюсь, ты сможешь позвонить ему?
   --По правде говоря, шеф, я даже не знаю, сумею ли разыскать его номер в своих записных книжках: я не звонил ему добрых пять лет.
   --Вот и прекрасно. Теперь у тебя будет отличный повод доставить себе удовольствие за счет редакции: немедленно выезжай к нему и разберись на месте. Да, до отъезда не забудь выслать мне эту книжку, лучше с кем-нибудь из приятелей.
   --Подожди, не бросай трубку, Пол! В этой истории есть еще одна
тонкость; я хорошо помню книгу Дика и убежден, что она скорее памфлет на телепатов и телепатию, чем панегирик в их честь. Вот что странно.
   --Наоборот, Серж. Это как раз и поможет все объяснить. То, что
сама шумиха, затеянная "Нью-телепатик", была кому-то нужна - не вы­зывает сомнения. А вот то, что ее так срочно прикрыли, и то, как это сделали: арест тиража, отправка хозяина в психлечебницу - явный показатель того, что подача темы истинным хозяевам не только не понравилась, но и вызвала какие-то опасения. Они, как видно, правильно оценили степень ультра реакционности политических взглядов Мак-Дугалла, но недоучли абсолютный характер его глупости. Так что вперед, Серж, и если ты сумеешь разобраться в этой истории, то объем репортажа я тебе не ограничиваю. Действуй, Серж!
   - Спасибо за карт-бланш, Пол. Жди сенсации. Пока!
  
   ПЕРСОНАЛЬНОЕ ДОСЬЕ НА СПЕЦИАЛЬНОГО КОРРЕСПОНДЕНТА ЖУРНАЛА "КАМБИО" СЕРЖА СЕРБИНА /архив ФБР.
  
   Серж Сербин, 1943 года рождения, подданный Франции. Отец--русский, эмигрировал из России в 1920 г., с 1940 по 1944 гг. принимал участие в деятельности Сопротивления, в октябре 1944 казнен по приговору немецкого военного трибунала. Мать - русская, урожденная княжна Белостоцкая, в настоящее время работает консультантом по промышленной эстетики.
   Эмоционально лабилен, принципиален, сексуально воздержан, к алкоголю и наркотикам относится отрицательно, умеренно азартен, не корыстолюбив. В браке не состоял. Поддерживает интимные отношения с преподавательницей колледжа Св. Антония Антуанеттой Ли в течении 12 лет с перерывами от 2 недель до 1-2 лет. Причина конфликтов - периодическое обнаружение побочных связей Антуанетты Ли с другими мужчинами. На добровольных началах участвует в воспитании сына сожительницы от ее первого брака.
   Обладает дипломами Парижского и Колумбийского университетов. В течение 9 лет занимался проблемами программирования и кибернетики, читал курс лекций по вопросам машинного программирования в Парижском университете-IX. Последние пять лет после конфликта с руководством университета работает специальным корреспондентом журнала "Камбио" в США.
   Во время учебы в университете участвовал в студенческих выступлениях 1968 г. в Париже, самостоятельно изучал марксистскую и не­мецкую классическую философию.
   На выборах голосует за демократическую партию, хотя публично её постоянно критикует.
   Прямого участия в работе левых организаций не принимает.
   Поддерживает приятельские отношения с широким кругом журналистов и преподавателей. С удовольствием участвует в дискуссиях на политические темы. Интересуется классической и современной русской литературой.
   Потенциально опасен, привлечению к деятельности по защите свободы и демократии не подлежит.
  
   ЗАКЛЮЧЕНИЕ КОНСУЛЬТАНТА ПСИХОАНАЛИТИКА ДОКТОРА АНТОНИЯ БЕЙЛИ ПО РЕЗУЛЬТАТАМ ЗАОЧНОГО ОБСЛЕДОВАНИЯ ЖУРНАЛИСТА СЕРЖА СЕРБИНА /архив ФБР/.
   Основная задача нашего исследования заключалась не в выявлении тех или иных индивидуально-личностных качеств Сержа Сербина, а в создании обобщенного представления об установочно-мотивационной сфере обследуемого.
   Исследование проводилось без согласия пациента на основании представленных документов и материалов специальных наблюдений.
   Для излучения обобщенной оценки личности С. Сербина мы воспользовались собственной классификацией (А. Бейль и П. Голдфишер, 1973), доложенной нами на XII Панамериканском конгрессе психоаналитиков и получившей к настоящему времени достаточно широкое распространение. Учитывая некомпетентность руководителей проекта в области психоанализа, мы приводим краткую характеристику основных типов вышеуказан­ной классификации.
   К типу "истинных любителей" мы относим лиц с нестабильной установочно-мотивационной сферой, обуславливающей повышенную лабильность взглядов и убеждений, а также некоторую предуготованность к конфор­мизму с различными социальными группами или отдельными индивидами. Представителей данного типа в их занятиях и увлечениях (количество которых достаточно велико) интересует, прежде всего, не цель сама по себе, а скорее всего, пути следования к цели, превращающиеся у них в своеобразную игру и продолжающуюся до тех пор, пока она способна приносить им удовольствие.
   Общепризнанных успехов на том или ином поприще представители типа "любителей" добиваются только при сочетании высокой одаренности в сочетании с крайне благоприятными условиями для ее развития. В качестве примера можно привести историю жизни художника Утрилло, получившего значительные пластико-колористические задатки от своих родителей--Сюзанны Валадон и Тулуз-Лотрека, но сумевшего достичь поразительных успехов в области пейзажной живописи только благодаря постоянному вмешательству матери, запиравшей его дома и лишавшей алкоголя до окончания работы.
   Отличительным признаком "спортивного" типа мы считаем наличие у его представителей четко выраженных, устойчивых и, чаще всего, хорошо осознаваемых целей, достижение которых, или борьба за них, проводятся активно и настойчиво вплоть до окончательной победы или поражения. Данный тип не является целостным, а подразделяется на два подтипа: "спортсменов-любителей" и "спортсменов-профессионалов". Для "профессионалов" цель, в большинстве случаев, является самодовлеющим элементом их жизни, оправдывая любые средства для ее достижения. В ряде случаев представители подтипа "спортсменов-профессионалов" способны достичь значительных высот даже при отсутствии у них врожденных способностей к выбранному ими роду деятельности. В этом отношении представляется типичной история жизни художника Гогена, обладавшего от рождения довольно скромными графическими способностями, да еще потратившего солидную часть жизни на занятия, не имеющие никакого отношения к искусству, но, тем не менее, сумевшего для достижения своей цели порвать со своей родиной и семьёй и стать первооткрывателем нового направления в живописи.
   К подтипу "спортсменов-любителей" с нашей точки зрения относятся только те представители человечества, для которых практически одинаковую значимость имеет и цель, и пути ее достижения. Поэтому получение значимых результатов для них возможно только при наличии (помимо таланта) трудолюбия, поскольку значительная часть их усилий, так или иначе, тратится не на основную цель, а на борьбу за чистоту и красоту способов ее достижения. Ярким примером подобного подтипа может служить судьба Онере де Бальзака, разрывавшегося между идеальными творческими целями и необходимостью поддержания своего реноме в обществе.
   Проведенное исследование личности Сержа Сербина позволяет отнести его к категории "спортсменов-любителей" с достоверностью 99,8%.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Дик Брэдли.
  
  
  
  
  
   P E T I T I O P R I N C I P I I?
   Нью - Йорк 1980
   ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ПРЕДСЕДАТЕЛЯ МЕЖПЛАНЕТНОГО ОБЩЕСТВА ПАРАПСИ­ХОЛОГОВ ДА ШАО СЯНЬ-КИ НА ТОРЖЕСТВЕННОМ ЗАСЕДАНИИ, ПОСВЯЩЕННОМ 500-ЛЕТИЮ СУЩЕСТВОВАНИЯ ПАРАПСИХОЛОГИИ КАК НАУКИ.
  
   Парапсихологи и парапсихологини! Дамы и господа!
   Мы собрались сегодня, чтобы отпраздновать 500-летний юбилей царили наук и науки царей (в частности, царей природы) - парапси­хологии! (Аплодисменты руками, ногами, клешнями и щупальцами. Крики "Виват!" в диапазоне от инфра - до ультразвука. Все встают, садятся, взлетают и погружаются).
   Сегодня наши объединенные телепатемы уносятся вширь и в глубь пространства и времени, приобщая к величию человеческого разума всех тех, кто мыслил, мыслит или будет мыслить вчера, сегодня и завтра. (Мысленные крики "Ура!" и "Да здравствует!")
   Любому из Вас, с рождения приникшему к поистине неограниченным возможностям человека телепатической эры, трудно даже представки себе, что все развитие современной цивилизации и науки началось практически с нуля, в далеком 1882 году, когда было создано первое Британское общество парапсихологических исследований (в зале начинают порхать телепатемы типа "Правь Британия!"), вернее, с первых научных экспериментов по телепатии, проведенных в США супругами Райн под руководством нашего незабвенного мистера Мак-Дугалла-старшего (телепатемы типа "Янки Дудль" явственно забивают телепатемы гимна "Правь Британия). Мне не хотелось бы проявлять абсолютной неблагодарность к работам десятков тысяч людей, занимавшихся так называемой "алнаукой" до появления парапсихологии: все они, конечно, что-то каким-то образом вкладывали и, возможно, даже вложили в грандиозное здание науки будущего, но, к несчастью для них, гениальность в допарапсихологическую эру была скорое исключением, а не банальной обыденностью, как сейчас.
   Вот почему вашему вниманию будут представлены доклады лишь истинных парапсихологов всех времен и народов, которые попытаются создать обобщенное представление об основных изменениях, происшедших с наукой, обществом и человекам за время существования телепатической цивилизации. В парапсихологический контакт с вами вступят телепаты прошлого, настоящего и будущего. Само Время будет говорить с вами!
   Учитывая, что научные сообщения воздействуют в основном на разум, а не на чувства, и поэтому не дают возможности эмоционально воспринять атмосферу, в которой проходили те или иные события, мы, желая исправить это несовершенство научного взгляда на мир, представим вашему вниманию историю жизни нескольких поколений одной и той же семьи в телепатическом мире.
   Естественно, что ограниченность времени и индивидуальной энергии отдельного человека позволит нам воспринять только наиболее яркие мысли и ощущения этих субъектов.
   Первое телепатирование представляется отцу современной парапсихологии доктору Трунечеку. Напомню, что степень доктора парапсихологических наук и звание профессора присвоены ему без защиты диссертации уже в наше время, посмертно.
   (Общее напряжение зала, и постепенно в сознании присутствующих начинают вырисовываться телепатемы доктора Трунечека).
  
   К ВОПРОСУ О ВОССОЗДАНИИ ПАРАПСХИЧЕСКИХ СПОСОБНОСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА И ЗАДАЧИ НА БУДУЩЕЕ (д-р, проф., К. Трунечек)
   Дети мои! Я не боюсь показаться сентиментальным и напыщенным, употребляя это обращение, потому что все вы - дети мои, плод моих трудов, бессонных ночей и извечной борьбы с тупостью и неверием.
   Каких-то 400 лет назад парапсихология была практически неизвестна большинству представителей просвещенного человечества. Хотя, если вспомнить историю, то во времена оные парапсихические свойства встречались значительно чаще, чем в моем XXI веке. Об этом свидетельствует перемещение дворцов и людей усилием воли так называемых джиннов в арабских преданиях, поднятие предметов вместе с ковром, на котором они находятся, в русских, грузинских и арабских народных историях, сведения о сверхчувственном восприятии некой Бабы-Яги "Чую, чую, русским духом пахнет!". Последнее свойство, в несколько редуцированном виде, сохранилось вплоть до XXI века у наиболее одаренных людей, представлявших американское государство в сенате и в военно-промышленном комплексе.
   Практическое исчезновение этих народных талантов легко объяснимо, если учесть, что мещанская серость всегда восставала против всего яркого и необычного. Несчастные, обладавшие явными парапсихологическими свойствами, преследовались, изгонялись и уничтожались сначала физически (на кострах инквизиции), а позднее - морально (на огне так называемого общественного мнения).
   Естественно, что надобные мероприятия не могли не привести к возникновению искусственного отбора, при котором наибольшие шансы для выживания имели те, кто не обладал в полной мере или хотя бы не употреблял свои сверхнормальные способности. Постепенно у большинства людей сформирований своеобразный защитный рефлекс, перешедший, в конце концов, в ранг безусловного и названный мною "шлемом Аида" за его особенность делать невидимым то, что он прикрывает.
   Тщетность попыток повторения удачных парапсихологических опытов в присутствии неверящих в парапсихологию ученых и представителей с общественности легко объяснима, если вспомнить, что астенические и неврастенические отрицательные эмоции, возникающие в ответ на неверие и предвзятость, тормозят нейроны коры больших полушарий, отвечающие за активность как умственной, там и парапсихической деятельности. Вот почему для выявления лиц, обладающих паранормальными способностями, мне пришлось развернуть специальную кампанию поисков, проходившую под девизом, подсказанным одним из моих зарубежных коллег "Открой личико, Гюльчатай!" и привлекшую внимание широких кругов заинтересованной общественности, а также некоторых обществ и организаций типа ФБР, профсоюза служителей черной и белой магии, Общества друзей парапсихологии и др.
   Еще одним серьезным обстоятельством, затрудняющим выявление парапсихических центров у человека, оказалась способность биологических систем к гипо - и атрофии в ответ на отсутствие постоянной, достаточно интенсивной нагрузки. К счастью, этот процесс не является абсолютно необратимым, так как на стадии зародышевого развитии даже не функционирующие и неразвивающиеся в дальнейшем системы все-таки формируются.
   Анализируя физиологические и анатомические работы предшественников, в поисках атрофировавшихся парапсихологических центров, я выявил интересный факт, оставленный почему-то без внимания моими коллегами. Он заключается в том, что 50% первоначально образовавшихся в головном мозге нервных клеток погибает еще до рождения, не установив контактов с другими клетками. Из данного факта мне удалось сделать два принципиально важных вывода: нервные клетки, обходящиеся без естественных нервно-рефлекторных связей, должны быть запланированы на получение информации каким-то другим путем, а атрофия клеток мозга из-за бездействия может возникать только вследствие исчезновения возможностей для выполнения какой-то жизненно важной биологической функции.
   Но такой функцией не могла оказаться столь прозаическая деятельность, как мышление, хотя бы уже потому, что уровень умственною развития человечества не менялся практически в течение последних 2-3-х тысяч лет. Следовательно, именно эти атрофирующиеся ещё до рождения клетки головного мезга и являются искомым парапсихологическим органом человека.
   Это открытие, в свою очередь, поставило меня перед новой глобальной проблемой выявления органов приема и передачи продуцируемой мозгом телепатической информации. Определенные предположения у меня, конечно, имелись еще на стадии постановки проблемы, недоставало только фактического опытного материала. Дело в том, что во время переработки литературы по парапсихологии, я иногда наталкивался на какие-то глухие, неясные сведения об удивительной способности древних тибетских врачей в проведении трепанации черепа, приводившей к выраженной активации парапсихологических способностей у их пациентов.
   Вполне естественно было предположить, что оперативному вмешательству подвергалась область рудиментарного третьего глаза, исчезнувшая к настоящему времени у большинства животных и человека. Конечно, доказательство данной гипотезы оказалось гораздо более трудным делом, чем ее создание. Мало того, мне пришлось тщательнейшим образом изучить 108 томов "Перевода Слов" "Ганджуры" и 225 томов "Данджуры", выучив для этого один из наиболее редких языков в мире, а, кроме того, мне пришлось еще заняться поисками неизвестного большинству востоковедов 109-го тома "Ганджуры", в котором и оказались сведения о методике и особенностях проведения вышеуказанной операции.
   Дальнейшие эксперименты показали, что именно структуры "третьего глаза" служили для фокусировки и усиления создаваемого мозгом биополя, без чего телепатическая информация не могла бы целенаправленно преодолевать огромные расстояния пространства и времени.
   Решение вопроса о передатчике информации позволило мне вплотную заняться изучением проблемы самой телепатической информации. Значительную помощь в разрешении данной задачи оказали мне работы специалистов по акупунктуре. Их многолетние исследования доказали наличие особой аневральной связи между клетками акупунктурных точек и центральной нервной системой. Корреляция между этой ин­формацией и результатами изучения одного из видов тропических рыб, способных воспринимать изменения электромагнитного поля с помощью специально организованных клеток, расположенных по ходу движения тела и идентичных, с моей точки зрения, клеткам акупунктурных центров, позволило мне понять, что именно точки акупунктуры и являются воспринимающим органом системы парапсихологических клеток коры головного мозга.
   Я думаю, нет смысла подробно описывать присутствующим всю длительную и кропотливую работу по созданию целостной системы нейрохирургичес­кого и парапсихологического воздействия на вышеуказанные зачаточные образования, которую мне пришлось провести. Хотелось бы только отметить те, поистине титанические усилия добровольцев из выявленных мною наиболее парапсихологически одаренных людей, проводивших круглосуточные телепатические сеансы для своих детей с момента их зарождения и тем самым предотвращавших атрофию образующихся парапсихологических клеток. К счастью, все эти треволнения позади и теперь обновленное и, вместе с тем, регрессировавшее человечество может устремиться вперед, к своему необозримо прекрасному будущему. Я не хочу заканчивать свое сообщение попыткой перечисления всего того бесконечного числа возможностей парапсихологии, поскольку это заняло бы слишком много времени и только утомило бы воспринимающих. Но мне все-таки представляется необходимым зафиксировать ваше внимание на тех способностях, которые были доступны человечеству на заре его парапсихологической юности, но еще не до конца возродились в настоящее время.
   Важнейшей из данных способностей, как мне кажется, является обучение людей методам образно-аналоговой перестройки пространства, столь кра­сочно описанной в сказках различных народов: бросил за плечо расческу - вырос дремучий лес, кинул брусок - поднялась гора, и т.д. Овладение подобными силами позволило бы в корне изменить структуру промышленности путем создания производственных и бытовых объек­тов по макетам, воссоздание золотых гор - по сохранившимся самородкам и т.д.
   Для физиков, а возможно, и для защитников истинной демократии и свободы, достаточно значимой должна оказаться проблема структурализации энергетически-силовых полей с их последующей перестройкой. Подобные изменения отлично удавались в старых арабских сказках Алладину и его последователям. Причем, джинны и духи, возникавшие при надраивании медных ламп или колец, обладали бестелесной энергетически-силовой структурой и практически неограниченной мощью, связанной со способностью использовать энергию магнитно-силовых полей, пронизывающих пространство.
   Для истинных ценителей изящного искусства интересной может оказаться возможность более полного проникновения в психологию созда­телей мировой литературы и своих собственных предков путем восприя­тия их мыслей и чувств авторов при чтении рукописных и даже печатных источников. Данная способность, как это ни странно, сохранялась дольше других парапсихологических свойств: еще в не столь отдаленном от нас XIX веке даже не верящие в телепатию люди могли обливаться слезами при чтении писем и романов или возмущаться и негодовать при чтении газет и воззваний.
   Вот вкратце и все, что я хотел рассказать вам о своем эпохаль­ном открытии и возможностях его применения. Для моих будущих гениальных последователей мне только хотелось бы подчеркнуть тот факт, что всех этих открытий могло и не быть, если бы я не являлся принципиальным сторонником воинствующего дилетантизма и загружал свой мозг массой ненужных узкоспециальный сведений или убивал драгоценное для размышлений время на всевозможные самопроверки и доказательства.
   Помните об этом и трудитесь! Доброго пути вам, дети мои!
  
  
   ФИЛОСОФСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О ВОЗНИКНОВЕНИИ И СТРОЕНИИ ВСЕЛЕННОЙ В СВЕТЕ ПОСЛЕДНИХ ДАННЫХ ПАРАПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ФИЗИКИ (доктор физ.-мат. наук, проф. Л. фон Бюлау).
   Глубокоуважаемые исследователи! Задачей философии как науки является не открытие новых физических или парапсихологических законов, а осмысление и обобщение уже открытых законов окружающего нас мира.
   Поскольку я не являюсь профессиональным философом, то надеюсь, что присутствующие ученые и представители общественности извинят меня за отсутствие того философского околонаучного пустословия, кото­рым обычно отличаются работы в данной области, состоящие в основном из цитат прошлого и общих фраз настоящего.
   Начать свое сообщение мне хотелось бы с освещения основного гносеологического вопроса любой философии - вопроса о первичности материи или сознания. Современные научные данные, почти не утри­руя содержания вопроса, позволяют сформулировать его следующим образом; что первично - курица или яйцо, а вернее, курица или вселенная? Еще в середине XVIII века стало ясно, что число звезд во вселенной не бесконечно. Это заключение, сделанное Луи де Шезо в 1743 году, получило в дальнейшем название парадокса Ольберса. Оно основано на том, что если бы число звезд было бесконечным, то все небо должно было б представляться наблюдателю в виде однородной светящейся сферы, чего не отмечалось, судя по историческим хроникам и летописям, даже в самом отдаленном прошлом. Более того, если сравнить звездные каталоги 3-4-х тысячелетней давности с современными, то бросается в глаза увеличение числа обнаруживаемых астрономами звезд в десятки, сотни и тысячи раз. Невольно приходит в голову мысль о том, что материальная субстанция нашей вселенной непрерывно увеличивается. С чувством законной гордости за гениальное человечество я могу заявить, что принципиальная основа ответа на вышеприведенный вопрос была получена на самой заре парапсихологической эры, благодаря блестящим эксперимен­тальным работам доктора Керврана, изложенным в его статье "Preuves en biologie de transmutions a faible energie" (Paris, Maloine, 1975).
   Эксперимент был проведен на курицах, не получавших с пищей кальция. Автор вводил в их рацион силикат алюминия и фосфора (обратите внимание--не кальция) и получал резкий прирост кальция в яичной скорлупе, что было расценено им как следствие происходящего в организме курицы межатомного синтеза 39/19К + 1/1 = 40/20 Са. Конечно, в XX веке нашлось достаточно скептиков, называющих себя физиками-теоретиками и заявлявших, что энергия, выделяющаяся при этой реакции, должна была бы сжечь курицу и птичник. Но поистине убийственным по силе и гениальным по прозорливости явился ответ парапсихологов, предположивших возможность нейтринного переноса энергии из зоны внутрикуриних реакций. Тем самым был поставлен знак равенства между двумя ис­точниками нейтрино во вселенной - звездами и биологическими организмами. Вот откуда вытекает заданный мною вопрос: кто появился раньше--курица или вселенная?
   Для нас самым важным является сопоставление данных о прогрессирующем расширении вселенной, полученных Хабблом на основании смещения спектра удаляющихся звезд в красную сторону, с прогрессирующим увеличением массы биологических объектов на нашей планете. Корреляционный анализ, проведенный с помощью межпланетного искусственного мозга "Орифекс-22", подтвердил наше предположение о том, что именно воздействию биологического нейтринного излучения мы обязаны появлением новых (а вернее, сверхновых) звезд и галактик, с соответствующим расширением пределов видимой нами вселенной.
   Философское осмысление феномена телепатии вновь возвращает нас, хотя и с другой стороны, к вопросу о первичности материи или созна­ния, а вернее, о возможности или невозможности сосуществования ма­териальной и нематериальной субстанций. Находясь на позициях мета­физического прагматизма, мы отвергаем подобный дуализм в пользу ма­териализма, что, в свою очередь, заставляет нас сделать выбор между физически неощущаемыми причинами телепатии (электромагнитные, гравитационные по­ля) и причинами, воспринимаемыми и признаваемыми даже самыми безграмотными членами нашего общества: биоэнергией и биополем.
   Простейшим доказательством неэлектромагнитной природы телепатии может служить популярный парапсихологический феномен узнавания цвета бумаги, помещённой в герметичную светонепроницаемую упаковку. Поскольку суждение о цвете любого предмета может быть получено только благодаря изменению энергетического состояния вещества под влиянием падающего на него светового потока, представляющего из себя электромагнитные колебания, то экранирование бумаги светопоглощающим материалом превращает попытки получения информации о ее цвете с помощью электромагнитных волн в бессмыслицу (нонсенс). Но то, что телепаты легко получают подобную информацию, свидетельствует в пользу наличия принципиально иного (неэлектромагнитного) вида излучения.
   В этом случае единственным возражением против представления о материальной природе телепатии долгое время оставалось кажущееся отсутствие данных о воздействии парапсихологического излучения на заведомо материальные физические объекты. И это в то время, когда проявления телепатического воздействия прямо таки бросались в глаза естествоиспытателям XX века. Стоило только обратить внимание на невозможность одновременного определения местонахождения и скорости электрона, постулируемую Нильсом Бором в его широко известном положении о том, что "невозможно провести резкую границу между поведением атомных объектов самих по себе и их взаимодействием с измерительными приборами, которые определяют само условие возникновения явлений". Невозможность здравого объяснения данного факта сохранялась только до тех пор, пока к его разрешению не была привлечена современная парапсихологическая физика, доказавшая, что причинным фактором невозможно­сти является возмущающее влияние спонтанного телепатического воздей­ствия самих физиков-экпериментаторов, хаотически бомбардирующее изучаемые микрочастицы и заставляющее их постоянно перемещаться без возможности фиксации конкретного местонахождения.
   Понятно, что более крупные частицы (это характерно, конечно, для дотелепатической эры) слабее поддавались воздействию нетрениро­ванных в телекинетическом отношении экспериментаторов, что в свою очередь привело к появлению в XX веке так называемого принципа неопределенности Гейзенберга, гласившего, что траектория частицы видна тем отчетливее, чем больше сама частица. Вышеприведенное правило пропорциональности между силой телекинетического воздействия и величи­ной перемещаемого или трансформируемого объекта не является всеобъ­емлющим, а представляет лишь частный вывод из более общего закона неосознанной суммации парапсихологических представлений и воздейст­вий, осуществляющейся как во времени, так и в пространстве. При достаточной величине составляющих результирующая сила биополя может достигать всепланетного и даже межпланетного масштаба.
   Сами факты подобного воздействия были зарегистрированы задолго до их современного объяснения. Так возможность телепатического вли­яния на геологические структуры нашей планеты была открыта Ю.П.Мироновым еще в 1982 году. "Опытный геолог, закаленный ползанием по неровному лику планеты, спорами... в купе вагона и под лиственницами" (самохарактеристика цитируется по его основополагающей статье в журнале "Chemistry and life"), доказал, что существует неосознан­ный ассоциативный перенос формы с одного объекта на другой, облегчаемый, а в какой-то степени и обуславливаемый общностью их физико-химического строения.
   Например, все месторождения железа, поисками которых с глубокой древности занимались тысячи рудознатцев и геологов, имеют форму ножа или наконечника копья (сам автор, правда, называет последнюю форму пламенем, явно очарованный способностью серы к горению), по ассоциации с этими наиболее древними формами использования железа. Отсюда любой желающий может легко предугадать и форму угольных месторождений, если вспомнит, что наибольшее количество углерода содержится в листьях растений (преимущественно боярышника, по мнению автора).
   Доказательства возможности межпланетного воздействия биополя также были получены еще в середине XX века, когда удалось выяс­нить, что реальное положение планет отличается от теоретического, основанного на обработке оптических наблюдений, проводимых с середины XVIII века. Причину подобного несоответствия легко объяснить, если сравнить число лиц, воздействующих, например, на геологические структуры, и число лиц, регулярно поднимающих свои глаза к небу в раздумьях о планетах и звездах. Ясно, что мощность воздействия во втором случае гораздо выше, чем в первом.
   Однако истинное величие парапсихологических возможностей, имеющих поистине вселенский характер, было установлено только тогда, когда удалось доказать, что все существование физики микромира является производным телепатического влияния людей, уверовавших в надуманные построения физиков-теоретиков, на структуру принципиально бесструктурной материи. Недаром все микрочастицы атомной физики был предварительно открыты теоретически и лишь значительно позднее выявились в экспериментальных исследованиях. При этом наблюдался четки параллелизм между сложностью теоретического построения и временем, затраченным на его экспериментальное подтверждение.
   Более того, разнородность теоретических представлений подчас приводила к возникновению чисто диалектических противоречий. Так, наличие двух конкурирующих гипотез, каждую из которых разделяло значительное количество телепатически продуциру­ющих умов, привело к возникновению двойственной структуры света, имеющего, поэтому как волновые, так и квантовые свойства. Трудно даже представить себе, насколько проще и изысканнее могло бы быть строение окружающей нас вселенной, если бы не существовало подобных разночтений и бессмысленно усложненных гипотез. Именно поэтому мы вынуждены иметь дело с постоянно изменяющейся физикой постоянно изменяющегося мира. И наш долг - долг человечества парапсихологической эры заключается в том, чтобы создать достаточно удобные и красивые законы окружающего нас мира, законы, достойные человеческого гения. Уничтожить анархию вселенной, установить единый и всеобщий миропорядок - вот наша главная задача!
  
   РЕЛИГИЯ КАК ФЕНОМЕН ПАРАПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ МАСКУЛЬТУРЫ И ЕЕ РЕТРОГРАДНОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА ОСНОВНЫЕ КОНСТАНТЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА (проф. теологии Мишель де Грие)
   Братья мои!
   Для любого непредвзятого исследователя истории развития религиозного сознания отчетливо выделяются две ее основные тенденции - уменьшение религиозности населения по мере развития общества и по­степенная дематериализация как внешней, так и внутренней сущности богов-демиургов, совершающих эволюционную регрессию от вполне конкретных, зримо представляемых и активно действующих существ к крайне расплывчатым и практически условным представлениям и образованиям.
   Более того, если в древние времена непосредственная встреча с божеством и даже прямой контакт с ним (Даная, Парис, Европа и др.,) являлось делом вполне заурядным и обыденным (вспомним хотя бы отношение мужа св. Марии к ее рассказу о причинах беременности), то к концу XIX - началу XX века подобные контакты прекратились практически полностью. Причем вышеуказанная способность была в равной мере характерной как дли великих единоначальных божеств, так и для нечистой силы (духи, привидения, лешие, домовые, русалки, тролли, гномы и др.), практически переставшей досаждать интеллектуально развитому, трезво мыслящему человеку.
   Правильный ответ на этот вопрос был найден только после возрождения телепатических способностей и развития современной философии парапсихологического неотомизма. В настоящее время не вызывает сомнения, что появление богов и других астральных существ приходится на момент возникновения у человека способности к осознанной постановке и решению отвлеченных, в какой-то степени философских задач, что в сочетании с врожденной способностью к активным поискам актуальной информации заставило человека задуматься о причинах разнообразных явлений и обстоятельств окружающей его жизни.
   Фактором, безусловно способствующим возникновению мыслей о наличии другого, потустороннего мира, явилось появление у человека второго "я", создающего в нем постоянно действующего, критически настроенного собеседника, который, вероятно, легко мог восприниматься человеком как голос извне, не связанный непосредственно ни с ним самим, ни с окружающей его реальностью.
   Конечно, подобный процесс не мог протекать одновременно и в одинаковой степени у всех членов доисторического сообщества хотя бы из-за наличия естественных возрастных и интеллектуальных различий. Однако, размышления этих первобытнообщинных философов достаточно легко усваивались современниками (соплеменниками) в силу имевшейся в то время пропорциональности между уровнем интеллекта и силой телепатического воздействия, одинаково зависящей как от количества клеток головного мозга, так и от их соответствующей организации. Причем, внушение это, в свою очередь, воспринималось, скорее всего, как внешнее воздействие, не связанное непосредственно с тем или иным конкретным сородичем.
   Появление же своеобразного эфира из общих мыслей и представлений не могло не привести к формированию вполне реальных, а вернее сверхреальных существ, обладавших свойствами и способностями, придуманными для них человечеством.
   Надо сказать, что возможность подобного фантомотворчества, хотя и в значительной степени редуцированная, сохранилась даже в атеистическом XX веке, когда на спиритических сеансах, под влиянием совместного телепатического воздействии сравнительно небольших коллективов одинаково настроенных сомыслителей, формировались зримо воспринимаемые "призраки прошлого", являющиеся на самом деле вновь образованными сверхсуществами.
   Понятно, что разнообразие представлений и интересов различных племен и народов должно было привести к обязательному в этих условиях многобожию. Даже в откровениях христианского бога-вседержателя, претендующего на мировое господство, мы сталкиваемся с признанием наличия других, неподвластных ему богов, и желанием подчеркнуть свою значимость: "Господь велик паче всех богов..." (Исход, 18, II) или: "Кто ты, господи, между богами? Кто, как ты, величествен святостью, досточтим хвалами, творец чудес?" (Исход, 15, II).
   Не вызывает сомнения, что во времена наивысшего развития телепатических способностей человечества, сверхобразы имели не только более зримую, но и более вещественную внутреннюю структуру, а также достаточно мощные "сверхъестественные" способности, безмерно гиперболизированные в дальнейшем народными легендами, но никогда не превышавшие на самом деле обычных парапсихологических способностей, что легко объясняется даже общедоступной формальной логикой, постулирующей, что часть (в данном случае телепатируемая часть общественного сознания) не может быть сложнее целого.
   Наиболее ярким доказательством данного положения может служить отсутствие у богов телепатических способностей, доступных в то вре­мя для любого представителя человечества. Действительно, о каком всеведении, не говоря уж е предвидении, можно рассуждать, если бог-вседержатель христианства не мог найти Адама в своем собственном саду: "И воззвал господь бог к Адаму, и сказал ему: /Адам/, где ты?" (Бытие, 3, 8-11), или узнал об известном всей земле содомо-гоморрском грехе только из третьих уст: "Сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко мне, или нет; узнаю" (Бытие, 18, 20-21).
   Комментируя отсутствующие телепатические способности, боги были вынуждены широко использовать в общении со своими приверженца­ми обычное гипнотическое внушение во сне. При самом ориентировочном подсчете, только в Новом и Ветхом Заветах можно найти упоминание более чем о сотне снов и не одного-единственного случая прямого телепатического контакта.
   Крайним примером ограниченности божественных сил является борьба Иакова с богом (Бытие, 32, 24-30), во время которой человек за­ставил взмолиться о пощаде самого бога-вседержателя.
   Превосходство умственных способностей человека, позволявшее ему неоднократно, по примеру Моисея, уговорами и обманом отводить смер­тельные кары от человечества ("И отменил господь зло, о котором сказал, что наведет его на народ свой" Исход, 32, 14), объяснимо тем, что умственные способности внереальных феноменологических существ представляли лишь усредненные способности верящих в них людей и по­тому уступали способностям отдельных ярких индивидуумов.
   Другое дело, что очень большая длительность существо­вания, несопоставимая с продолжительностью жизни среднего человека, по­зволяла им накопить значительно большее количество знании и умений. Нельзя поэтому исключить, что ограничение продолжительности челове­ческой жизни (сравните столетия жизни библейских патриархов - Ноя, Мафусаила, Авраама и др., со средней продолжительностью жизни в нас­тоящее время) возникло не без вмешательства божественных сил, стре­мившихся избежать нарастания умственной конкуренции. К счастью, че­ловечество сумело найти выход из столь трудного положения, создав обобществленный запас передаваемой по наследству информации в виде письменности, замаскировав ее, особенно в момент введения, под за­пись чисто религиозных изучений и законодательств.
   Для того, чтобы правильно понимать происходившее, необходимо также учитывать, что религиозные фантомы, будучи вполне материальными объектами, вынуждены были подчиняться физическим законам, существовавшим в пределах окружающей их Вселенной. В частности, они обя­заны были соблюдать закон сохранения материи, по которому ничто не появляется из ничего. Вот почему даже покупка ими телепатических го­лосов своих истинных "вседержителей" (мы употребляем данный термин в новом, непривычном для теологов значении, так как именно мысли ве­рующих людей оказались тем субстратом, который создавал и поддержи­вал существование богов), не могло осуществляться никаким другим пу­тем, кроме одаривания благами, отнятыми у других племен и народов, что, естественна, можно было сделать либо в личном столкновении с враждебными богами, либо подталкивая самих одариваемых на участие в спланированных богом захватнических походах.
   Важным обстоятельством, объясняющим причины религиозных про­тиворечий, представляется и воздействие на астральные фантомы зако­на сохранения нулевого заряда, требующего обязательного зеркального отражения как положительных, так и отрицательных свойств.
   Именно воздействием данного фактора может быть обусловлено наличие в каждой религии либо одного бога, сочетающего в себе положительные и отрицательные качества, что типично, например, для ранних этапов существования христианского бога, вынужденного лишь в дальнейшем для поддержания своего идеального статуса самоотделить свое отрицательное начало и воплотить его в дубль-фантоме дьявола, либо группы разнонаправлено действующих богов по типу Шивы-Вишну индуистского пантеона, где Шива - владыка злых сил и духов, посылающий на Землю несчастья и смерть, а Вишну - охранитель мира и добра.
   Все эти вышеуказанные факторы представляли огромную опасность не только для человечества того времени, но и для самих богов, поскольку вызывали сражения за власть, проходившие с использованием ураганов и шаровых молний, несущих тяжелые разрушения и жертвы, как среди самих участников, так и среди мирного населения. Достаточно только вспомнить битву богов и так называемых титанов, на самом де­ле являющихся богами жителей древнего Крита, столь ярко освещенную в мифах древних греков и закончившуюся грандиозным землетрясением, погубившем не только титанов, но и все Крито-Микенское государство, более известное под именем Атлантиды.
   Психологически понятно и то, что каждая враждующая сторона наделяла противников самыми отрицательными свойствами качествами: принятием человеческих жертв, кровожадностью, вплоть до по­едания собственных детей (Кронос), коварством и т.п. На случайно злые духи одних народов (например, дэвы грузинского фольклора) являлись добрыми богами других (в данном случае - государств древнего Ирана), причем часто с сохранением одного и того же наименования.
   Из соблюдения беспристрастности приходится признать, что, приво­дя своими междоусобными войнами к гибели целые народы и, возможно, даже не до конца понимая опасность этого (дематериализация без постоянной телепатической поддержки верующего человечества), многие боги в дальнейшем способствовали выживанию своих преданных поданных в основном путем спасения избранных (легенды о потопе, физическая неуязвимость при резнях и пр.) или просто уцелевших ("И сделал господь (бог) Каину знамение, чтобы никто, встретившись о ним, не убил его" Бытие, 4, 15).
   Позднее, повзрослевшие боги, накопившие богатый опыт, прекратили столь опасные междоусобные сражения и добивались осуществления своих целей путем морального воздействия, а вернее сказать, подстрекательства верующих на борьбу с людьми, создавшими других богов ("А в городах сих народов, которых господь дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души". Второзаконие, 20, 16) или ("Жертвенники их разрушьте, столбы сокрушите, вырубите священные рощи их". Исход, 34, 13). Эти божественные изречения Иеговы несомненно свидетельствуют о том, что бог христиан хорошо понимал: без достаточного количества верующих существование любого бога будет основательно подорвано, если вообще не прекращено.
   При этом осознание богами своей зависимости от фантазий и веры, создавших их людей, привело к тому, что им пришлось бороться не только за свое существование как таковое, но и за сохранение постоянства своей духовной и физической ипостаси.
   В сражении за свою паству богам приходилось прибегать как к уговорам ("Если вы будете поступать по уставам моим и заповедям моим, будете хранить и исполнять их, то я дам вам дожди в свое время, и земля дает произрастания свои, и деревья полевые дадут свой плод"), так и к угрозам ("Если вы не послушаете меня... то я поступлю с вами так: нашлю на вас ужас, чахлость и горячку...", Исход, 36, 3-13). Причем, предостережения эти не оставались пустым звуком, судя по истреблению колена Вениаминова (книга Судей, 19-20) или по уничтожению даже самой памяти об амаликитянах (Исход, 17, 8-14).
   Проведение подобных карательных экспедиций значительно затруднялось из-за отсутствия у богов, как мы уже говорили, телепатических способностей, которые могли бы позволить четко отделить инаковерцев от своих приверженцев. В качестве своеобразного знамения (опознавательной метки) использовался, например, обряд обрезания у древних евреев (Бытие, 17, 9-13) или нанесение меток на дома наказуемых или сторонников, как было это сделано во время египетского плена для тщательного истребления всех древнеегипетских первенцев ("И пусть возьмут от крови его (пасхального ягненка) и помажут на обоих косяках и на перекладинах дверей в домах, где будут есть его... А и в сию самую ночь пройду по земле Египетской и поражу всякого первенца--от человека до скота и над всеми богами египетскими произведу суд. Я господь", Исход, 12; 7, 12-13).
   Вероятно, подобные трудности вызвали потребность в более тща­тельном подходе к этой проблеме, которую, в конце концов, оказалось удобнее решать руками самих людей. Ведущим руководством подобного рода можно считать обращение христианского бога к своим приверженцам: "И сынам Израилевым скажите - кто будет злословить бога своего, тот понесет грех свой. И хулитель имени господня должен умереть, камнями побьет его народ " (Левит, 24, 13-16).
   Особую трудность представляло для богов сохранение своей, пусть и не зависящей от них самих внешности и индивидуальности, которая мо­гла сравнительно легко измениться при перемене представлений верую­щих о тех или иных качествах своего божества. Вот почему так тщательно скрывался лик бога от смертных, вот почему во всей Библии нельзя найти ни единого описания внешности Бога, даже у тех, кто по примеру Иакова заявлял: "Я видел бога лицом к лицу" (Бытие, 32, 30). Этой же цели служило и специальное предостережение: "И потом сказал он - лица моего нельзя тебе увидеть, потому что человек не может увидеть меня и остаться в живых" (Исход, 133, 20-33).
   Исходя из вышеприведенных доказательств понимания богами своей зависимости от человечества, далеко неоднозначной представляется и фигура титана Прометея, вручившего людям огонь только после свержения титанов богами новой формации. Его участие в развитии человеческого интеллекта могло быть вызвано не столько гуманистическими воз­зрениями, сколько надеждами на телепатическую поддержку людей в его кампании против Зевса, а также желанием сохранить свою внешнюю и внутреннюю целостность. К несчастью для Прометея, яркие представления о его деятельности, широко распространившиеся среди населения Древней Греции, действительно удлинили продолжительность его существования, но тем самым удлинили и срок мучений, назначенных для него победившим Зевсом.
   Значительную сложность для института существующих богов представляло прогрессирующее повышение человеческого интеллекта с соответствующими изменениями этических и эстетических понятий, приводящее к изменению вкусов и взглядов на события прошлого и настоящего. Те качества и свойства, которые казались в недавнем прошлом прекрасными и прогрессивными, быстро становились сначала не соответствующими духу времени, потом не пригодными к употреблению, а вскоре уже шокирующими и, что было еще опаснее, вызывающими смех и осуждение.
   Опасность для богов подобного свободомыслия, к тому же не поддающегося никакому прямому контролю, заключалась в возникновении общественных пристрастии к более современным богам своих соседей (см. историю возникновения христианства в России и в Болгарии) или в телепатическом формировании принципиально новых богов, включающих и некоторые черты своих предшественников (заимствование христианской религией атрибутов и реалий у древнеегипетского Озириса, сюжета о непорочном зачатии - из греческого мифа о Данае и т.п.).
   Более высокий интеллект вновь возникших богов позволял им пра­вильно оценивать эту опасность и противопоставлять ей те или иные доста­точно эффективные меры. Наиболее удачными, пожалуй, можно считать преобразования, осуществленные единоначальным богом иудейской религии. Обладавший далеко не ангельским характером, Иегова (вспомните только те испытания, которыми он наградил свой избранный народ) сумел совершить своеобразное саморасщепление и создал идеальнее, с его точки зрения, духовное подобие - Иисуса Христа, воплотившего саму кротость и предназначенного для завоевания общечеловеческой популяр­ности. Более того, подобное мероприятие было с блеском повторено им, спустя несколько лет, в лице пророка Магомета, правда, уже с други­ми, более соответствующими ближневосточному региону установками.
   Менее удачной оказалась операция по стимулированию религиозного фанатизма в средние века, которая, по замыслу создателя, должна была увековечить умственный застой человечества, а, следова­тельно, и неограниченность власти существующего бога. Относительность пользы данного эксперимента, обусловленная несовершенной системой бо­жественного планирования и прогнозирования, проявилась в том, что жертвами кампании по борьбе с инакомыслящими стали, в первую оче­редь, лица с высокими парапсихологическими способностями, получившие в те времена прозвища ведьм и слуг сатаны, а их гибель на кострах инквизиции не могла не привести к резкому снижению общей телепатической активно­сти человечества,
   Формирование же в центральной нервной системе религиозных фанатиков очага стойкой ирритации, не допускающего никакой коррекции даже путём гипнотического вмешательства, привело к полной потере божественного контроля. Что привело, с одной стороны, к возникновению так называемого религиозного реформизма с формированием большого количества новых разновидностей старого бога (боги протестантов, лютеран, кальвинистов т.д.) и, следовательно к распылению божественной силы, а с другой стороны, в прогрессировании атеизма и возникновении культа человека и человеческого, заложивших основы новой эпохи - эпохи человеческого разума.
   К моменту открытия доктора Трунечека деактуализация богов была практически закончена, но остатки различных верований и суеверий, сохранившиеся даже у самых высокоразвитых народов, вызвали в условиях нарастания парапсихологической активности новую вспышку всеобщей религиозности населения, стимулированную появлением мессий и демонстрацией чудес. Возникла реальная возможность повторного формирования специфической субнадстройки над человеческой цивилизацией, обладающей к тому же практически неограниченными возможностями и значительно большим, чем прежде, интеллектуальным потенциалом. К счастью, усилия правительств по обузданию и предотвращению создания новых сверхсуществ соединились с усилиями отдельных граждан, у которых вера в чудеса оказалась основательно подорванной появлением собственных способностей к изменению пространственно-временного континуума. Но эта борьба еще не закончилась, и мы призываем всех парапсихологических теологов объединить свои усилия с учеными других специальностей по предотвращению нового египетского плена для всего человечества!
  
  
   ПАРАЭСТЕТИКА И ПАРАИСКУССТВО КАК НОВЫЕ РЕАЛЬНОСТИ ПАРАНОРМАЛЬНОГО МИРА (Бертолуччо да Римини).
   Глубокоуважаемые дамы и господа!
   Основной задачей нашего сообщения является освещение вопроса о состоянии и особенностях культурной жизни человеческого общества в условиях всеобщей телепатии и телекинеза. Поэтому мы не будем под­робно останавливаться на вопросах формирования и существования ис­кусства в допарапсихологическую эру. Но все-таки нам представляется необходимым отразить роль телепортации и телекинеза и в становлении искусства как такового, и, что особенно важно, в обеспечении самой возможности выживания доисторического человека.
   Как известно, одним из первых проявлений искусства являются графические и скульптурные изображения животных и людей, найденные на стоянках древнего человека времен неолита. По мнению авторитетного исследователя доисторического искусства Эдуарда Тейлора (1865 г.), эти изображения носили чисто магический, религиозный характер. Это предположение подтверждается подсчетами французского исследователя Андре Леруа, выявившего, что только 2,6% общего числа изображений животных поражены нарисованными стрелами, а также имеют почти портретную детализацию, в то время как глобальное большинство культовых изображений у всех народов носит следы явной стилизации и обобщения, обусловленные усредненностью представлений о выдуманных божествах.
   Только современное представление об активном функционировании парапсихологических структур головного мозга в доисторические эпохи позволяет объяснить зачем нашим предкам было нужно такое количество изображений животных и каким образом эти практически безоружные люди справлялись с такими монстрами как саблезубый тигр, пещерный медведь или мамонт. Странно, что подобные объяснения не появились значительно раньше, ведь еще в средние века парапсихологически одаренным людям удавалось расправляться со своими врагами, втыкая стальные иглы в восковые фигурки, имитировавшие конкретную личность.
   Противники парапсихологического понимания истории, пытаясь возражать гениальным провидцам, демонстрировали каменные топоры и ножи, созданные, по их мне­нию, для реальной, а не воображаемой охоты. Но они просто не учитыва­ли данных современной археологической антропологии, утверждающей, что слабое развитие лобных долей головного мозга у неандертальцев не позволяло им регулировать сложные виды деятельности. Вот почему, испытывая голод члены племени даже неосознанно сосредотачивались на разглядывании нарисованных животных, телепатически притягивая их к себе, а при их появлении от страха обращались к картинам убийства животных. Причём гибель животных под влиянием парапсихологического воздействия происходила около самого становища первобытных охотников, что, естественно, снимало проблему транспортировки этих гигантских туш в отсутствии развитой транспортной системы
   Отсутствие кровожадного желания убивать подряд все живое, отличающее дикаря от цивилизованного человека, служило в то время надеж­ной защитой от угрозы голода и вымирания в будущем. Таким образом, оружие требовалось неолитическим охотникам только как средство защи­ты при разведке и как орудие при разделке убитых животных. Поэтому и роль парапсихологического воздействия на формирование задатков искусства представляется в настоящее время очевидной. Кроме того, парапсихологическая теория раз и навсегда отметает представление о синкретичности древнего искусства, выводя на первый план его чисто утилитарный характер.
   В период затухания парапсихологических способностей человека утилитарная роль искусства практически полностью была вытеснена обучающе-развлекательной функцией (или как ее еще называли, познавательно-развлекательной), на которой мы принципиально не останавливаемся из-за ее преходящего, узковременного значения.
   Гораздо важнее осветить объективные причины невозможности существования непарапсихологического искусства в условиях глобального обмена мыслями и чувствами. Во первых, при восстановлении телепатических способностей человечества автоматически наступившее всеобщее усреднение знаний и тео­ретических умений резко уменьшило познавательно-информационную роль искусства, а вопросам практического обучения искусство предпарапсихологической эры особого значения не придавало.
   Во-вторых, исчезло очень важное свойство искусства - способность вызы­вать чувство катарсиса (очищения) при сопереживании с героями художественных произведений. Действительно, как можно сопереживать, например, гамлетовскому "быть или не быть?", если монолог постоянно, перебивается мыслями актера об уплате счетов за газ и электричество, да еще дополняется букетом чувств и мыслей зрителей о соседях и со­седках, болях в животе и ногах и прочими впечатлениями и ощущениями.
   Какое-то время в жизни парапсихологического общества ещё сохраняли своё значение те виды искусства, которые обходились без непосредственного контакта автора или исполнителя с реципиентами (живопись, киноискусство), но и они довольно быстро сошли со сцены из-за скандалов и трений, возникав­ших в кинотеатрах и картинных галереях, причина которых станет легко понятной, стоит только вспомнить о соседях по кинотеатру, комментирующих содержание фильма и сообщающих посторонние ненужные сведения в самые острые моменты действия, и усилить эти впечатления, как минимум, в сто и более раз, соответственно количеству присутствующих.
   Тем не менее, потребность в искусстве, как важнейшем источнике эмоций и впечатлений (наркотико-тонизирующее воздействие, по А. Ричардсу), оказалась настолько сильна, что пришлось направить усилия лучших умов человечества на разрешение этой, казалось бы, примитивной проблемы "Panem et circenses". Вселенская сложность поставленной перед искусствоведами задачи заключалась в том, что им, в отличие от работников науки, производства или религии, приходилось не столько использовать и учитывать достижения парапсихологии, сколько пере­страивать, а практически, заново создавать грандиозное здание современного парапсихологического искусства.
   Объективности ради хотелось бы отметить тот факт, что теорети­ческие основы парапсихологического искусства были заложены еще в ис­следованиях дотелепатической эпохи. Более того, уже в работах выше­упомянутого А. Ричардса, представлявшего неопозитивистское направле­ние в эстетике прошлого, на основании несоответствия между словами и символами, которые они обозначают, был сделан вывод о том, что речь вообще не имеет никакого "истинного" смысла. Тем самым, хотя и в опосредованной форме, был провозглашен примат бессловесного или, как мы теперь понимаем, телепатического искусства.
   Конкретное же представление о том, каким должно быть искусство вообще и искусство парапсихологического общества в частности, искус­ствоведы нашего времени получили при обобщении разрозненных представ­лений некоторых философов древности. Так основой основ эстетики любого исторического периода считается в настоящее время гениальная мысль Анри Бергсона о том, что эстетика не может быть причастна к мертвен­ному воздействию разума, а должна представлять интуитивное самовыра­жение художника, гипнотизирующего аудиторию, ибо в противном случае полностью исчезает различие между наукой и искусством, этими прямо противоположными путями познания мира.
   Расшифровка этого положения была получена при суммации умозаключений двух, казалось бы, взаимоисключающих направлений философской мысли: интуитивизма и прагматизма. Первое из этих построений, до сих пор поражающее блеском и отточенностью мысли принадлежит американцу Дж. Спрингарну: "Если искусство - это выражение, то следовательно, всякое выражение - это искусство". Данное утверждение, представляющее собой практически неоспоримую истину и отвергающее как смысловое, так и формообразующее значение самовыражения, требует, тем не менее, некоторого уточнения и расшифровки, хотя бы потому, что противоречит априорному представлению большинства людей о том, что выражение выражению рознь, а также широкому распространению идиома­тических выражений, состоящих из непереводимой игры слов. Кроме того, учение Дж. Спрингарна оставляет неразрешенной и проблему критериев общезначимости, без которых невозможно вычленение проявлений искус­ства среди проявлений жизнедеятельности вообще.
   Все эти вопросы получили разрешение в постулате Джона Дьюи, утверждавшего, что "истинное проявление искусства - это то, что доставляет удовольствие". Внеисторичность данного положения подтверждается его поистине всекультурной распространенностью. Так, например, еще в поучениях древнегреческого философа Эпикура в качестве само­очевидной истины изрекалось, что "с удовольствия начинается всякий выбор и избегание", так как именно оно служит "мерилом о всяком благе". Но поскольку отличие искусства от реальной жизни по Зигмунду Фрейду заключается в том, что искусство - это иллюзорное удовлетворение страстей, то, естественно, перед обществом встал вопрос о реаль­ных путях и механизмах создания этой иллюзии всеобщего удовольствия.
   Практическое разрешение этой проблемы оказалось невозможным без привлечения к работе широкого круга психофизиологов, снявших, наконец, покров вековечной таинственности с эмоциональных состояний человечества.
   Улыбка Моны Лизы, плотоядный оскал древнегреческого сатира, смех паяца и радость Гобсека - все это оказалось простым индикатором чисто физиологического процесса снятия состояния напряженности, обусловленного дефицитом жизненно важной для данного субъекта информации, осознаваемой им как реальная или идеальная ценность.
   В качестве таких ценностей при этом могут одновременно фигурировать как биологические факторы, представляющие безусловно рефлекторные потребности (пища, половые инстинкты и т.д.), так и потребности, являющиеся плодами человеческой цивилизации: потребность в интеллектуальном общении, восприятии новых форм (живопись, скульптура, балет) и ритмов, и т.д. И если количество безусловно рефлекторных потребностей довольно ограничено и быстро насыщаемо, то количество условно рефлекторных потребностей, поставляемых и удовлетворяемых искусством, практически бесконечно.
   Важно и то, что для условно рефлекторных потребностей не существует понятий абсолютной, обязательной ценности. Так, например, цель собирателя трубочного пепла, представляется ее обладателю не менее значимой, чем цель открытия нового мира для Колумба и его последователей. Не случайно детство во все времена представлялось неким блаженным состоянием, так как количество важных целей для ребенка чрезвычайно велико (посмотреть за соседний забор, попрыгать на одной ножка целую улицу и т.д.), а возможности для их достижения практически безграничны.
   Интересно, что степень эмоционального удовлетворения зависит также от фактора времени и степени энергетического обеспечения достижения желаемого. Поэтому возможность в последнее мгновение вскочить на подножку уходящего поезда способна принести не меньшую радость, чем сама поездка. А кто из долго болевших не испытал чувства неземного блаженства при возможности впервые просто встать на ноги и просто подойти к окну? Что же тогда говорить о внезапном увеличении сил у человека, висящего над головокружительной бездной, или волшебное появление парашюта у летчика, выбросившегося из горящего самолета?
   Кстати, все эти примеры раскрывают нам еще одно важное составляющее условия эмоциональной разрядки: чем больше разница между желаемым и возможным, а, следовательно, и степень выраженности отрицательных эмоций, вызванных такой разницей, тем больше степень удо­вольствии при разрешении любого конфликта.
   Все эти теоретические предпосылки в сочетании со способностью человеческой психики испытывать положительные эмоции от "сенсорного насыщения"" (т.е. не действительного насыщения, а лишь сигналов о том, что в будущем эта потребность будет обязательно удовлетворена) и послужили той первоосновой, на базе которой соединенными усилиями искусствоведов и культтрегеров от искусства было создано искусство парапсихологического общества.
   В настоящее время, выделяются два принципиально различных класса удовольствий - бессмысленное, чисто физиологическое удовольствие и осмысленное удовольствие. Естественно, что имеются еще и подклассы удовольствий, ориентирующиеся на потребности отдельных индивидуумов и пропорциональные их реальному вкладу в развитие современного общества. Наиболее широкий круг условнорефлекторных удовольствий получают лица, осуществляющие руководство или решающие сложные в умствен­ном отношении задачи - они становятся сенсорными обладателями все­возможных раритетов и впечатлений, какие только существуют в действительности. Важно, что всеобщий охват определенной группы населения едиными желаниями и возможностями для их удовлетворения снимает чувство за­висти, недоброжелательства и обеспечивает всем единообразие взглядов на происходящее.
   Некоторую сложность представляет воспитание достаточного коли­чества доноров удовольствия, имеющих "одну, но пламенную страсть" и полноценная режиссура их использования. Приходится, в частности, учитывать ту опасность, которую может представлять для воспринимающих повышенная яркость отрицательных эмоций, возникающих в ответ на вре­менные неудачи и ошибки, или случайный незапланированный исход действия. Фактором усложнения является и то, что источник эмоциональной информации не должен даже подозревать, что он служит своеобразным подопытным кроликом и уж тем более он не должен предугадывать ход сюжета, особенности сценарной разработки и возможные исходы. Вот почему вся система режиссуры и обслуживания первичных источников удовольствия поручена системе мыслящих роботов, не обладающих телепатическими способностями и связанных с электронным мозгом-анализатором, способным предсказывать почти все возможные осложнения.
   Несколько проще обстоит долю с удовольствиями, получаемыми обслуживающим персоналом общества и представителями неавтоматизированного труда. В разработке сценариев для них на первое место выдвигается достижение цели сверхсовершенствования в своей профессии. В этом случае осуществляется благотворное слияние субъективного удовольствия и объективной практической пользы, столь характерное для нашей эпохи оптимистического прагматизма. На наших глазах и с нашей помощью искусство, совершившее поступательный виток развития, на новом, более высоком уровне возвратилось к представлениям наших предков о роли искусства - "развлекая, поучать".
   И, наконец, для лиц, находящихся в старческом возрасте или тяжело больных, потерявших способность получать безусловнорефлекторное удовольствие (еда, физическая близость), искусство предоставляет возможность подключения к телепатируемым эмоциям молодых и здоровых субъектов. При этом, для особо заслуженных членов общества может осуществляться непрерывная смена факторов удовольствия. Разрешение этого вида удовольствий только для данной категории реципиентов обусловлено опасностью физической и моральной гибели общества, предугаданной патофизиологами не примере гибели подопытных крыс и мышей при сво­бодном допуске к клавише самостимуляции физиологических эмоций.
   Подводя итог нашему сообщению, мы можем уверенно предсказать, базируясь на статистических исследованиях общественного мнения, что система функционирования искусства в парапсихологическом обществе является безусловно самой прогрессивной и предпочитаемой для всех мыслящих биологических существ нашей Вселенной.
  
   Исторический ОБЗОР ЭРЫ ПАРАПСИХОЛОГИИ (Ластмен).
   Дорогие соплеменники! Земляне!
   К вам обращает свои мысли и чувства последний представитель человечества Земли. Ваш зов дошел ко мне через бездну разделяющего нас времени и разбудил во мне чувство сопричастности с теми, кто породил меня и тех, кого уже больше нет и не будет.
   Выполняя вашу просьбу, ставшую для меня своего рода священным заветом, я охватил в своем обзоре весь океан материалов и фактов, сохранившихся до настоящего времени, а также опыт собственных наблюдений, собранных за последнее тысячелетие моей осознанной жизни.
   Разбирая в поисках материала завалы заброшенных библиотек и фонотек, я был поражен удивительной прозорливостью ваших мыслителей, интуитивно предугадавших многое из того, что случилось с миром через тысячи лет после их собственного рождения. Особенно яркое впечатление произвела на меня работа скромного преподавателя одного из заштатных американских университетов Э.Б. Холта, сумевшего на самой заре телепатической эпохи предсказать плюралистический характер окружающей нас вселенной, столь блистательно подтвержденный работами физиков-парапсихологов только пять столетий спустя. Еще удивительнее то, что его работы не были случайным озарением гения-одиночки, а базировались на умозаключениях целой плеяды гениальных предшественников, таких как Платон, Аристотель, Гоббс, Декарт, Локк и Кант, доказавших равнозначность материальных явлений и мыслительных образов на основании наличия априорных (доопытных) истин-универсалий, в которых, по словам Платона, "душа наблюдает общее во всех вещах".
   Таким образом, еще задолго до наступления эры парапсихологии были заложены основы науки о всеобщих формах человеческого сознания, получившей в дальнейшем название феноменологии, по названию основополагающей работы немецкого философа Гегеля "Феноменология духа" (к сожалению, не дошедшей до нашего времени), в которой, должно быть, окончательно выкристаллизовывались основные понятия данной дисциплины.
   Нет никакого сомнения, что если бы ваши ученые сумели по достоинству оценить идею Гегеля о том, что всеобщие формы - это формы течения самой истории, то вновь возникшая феноменология ещё в допарапсихологическую эру смогла бы, вычленив все предзаложенные в человеке феномены и изучив их взаимодействие с природой и между собой, стать глобальной наукой о развитии человеческого общества в целом, а не ограничилась бы полууспехом случайных и разрозненных исследований незавершенного характера. Не поняв этого, человечество лишило себя возможности активного влияния на ход всей последующей истории и предуготовило себе столкновение с всесокрушающим парапсихологическим молохом на заведомо ослабленных позициях непредсказуемой экзистенции.
   Постфактумный анализ свершившегося, к тому же свободный от какой-либо заинтересованности в той или иной оценке моего труда современниками, которых нет, и потомками, которых не будет, позволяет мне достаточно объективно отразить все происшедшее с человечеством в парапсихологическую эру, выделив в ней закономерный периоды освоения и изменения парапсихологического мира, обусловленные столкновением априорных феноменов, воплотивших в себе универсальные особенности общественного и индивидуального сознания с все расширяющимися парапсихологическими способностями человечества.
   Кроме того, по аналогии с геологической периодизацией я выделил в развитии парапсихологического общества эпохи, характеризующиеся одним, достаточно выдающимся историческим событием. Хотелось бы только подчеркнуть, что все изменения возникали и протекали не хаотично и даже не взрывоопасно, а, скорее всего, по типу замедленной реак­ции или снежной лавины.
   Начальный период истории парапсихологического общества получил в специальной литературе двойное название - период аморальной мора­ли или моральной аморальности: это обуславливалось двойственным от­ношением исследователей к столь быстрому изменению, казалось бы, незыблемо установившихся общечеловеческих представлений о морали и нравственности.
   И самой первой каплей в этом процессе явилось зарождение, а вернее, возобновление телепатических способностей, требовавшее на своих первоначальных этапах достаточно близкого контакта и знания особенностей жизни, а также характера анализируемых субъектов, и по­тому проявлявшееся в виде феномена короля Лира, который совершенно внезапно узнал истинное отношение к себе своих родственников и со­служивцев. (Я заранее прошу прощения за, возможно, не совсем верное использование терминов такой далекой вашей эпохи.)
   Характер информации, получаемой при телепатическом контакте с родными и близкими, усиленный неожиданностью и повсеместностью, с поразительной быстротой привел к глобальному разрушению одной из основополагающих ячеек человеческого общества - семьи. И если количество так называемых отеллизмов (убийств из чувства ревности) лишь умеренно возросло из-за взаимообратимости телепатического воздействия, выявлявшего в большинстве случаев взаимные неприязни или адьюлтеры, то количество самоубийств, особенно у эмоциональных лиц с устоявшимся реноме, значительно увеличилось в условиях всеобщего доступа не только к внешней, декларируемой части личной жизни, но и к истинный мыслям и чувствам, резко отличавшимся у большинства людей того времени от их поведения в обществе, особенно в вопросах религиозной, половой и правовой морали.
   Прогрессирующее расширение зоны телепатического воздействия привело к становлению эпохи "волшебного горшочка" (немецкий синоним "ах, мой милый Августин"), обозначенной так в память об андерсенов­ском горшочке, позволявшем получать сведения о жизни своих соседей. Мелкохулиганское использование полученной информации вызвало активизацию феномена "хромого беса", приведшего к всеобщей скандализации населения вследствие резкого увеличения количества самых разнообразных проказ и вмешательств в частную жизнь других людей.
   Интересной представляется реакция большинства обывателей на внезапное изменение условий их существования, укладывающаяся в два чисто психологических феномена: пантагрюэлизма и страусизма. В то время как одни жители Земли, видя, что все без исключения мысли и чувства стали доступны всеобщему обозрению, восприняли это как должное и начали вести жизнь, наиболее соответствующую их внутрен­ним потребностям, что, естественно, привело к некоторому преобладанию физиологии в жизни общества, то другие, и таких оставалось значительное боль­шинство, продолжали вести себя так, будто их намерения и ощущения по-прежнему оставались за семью печатями для окружающих, и эта осо­бенность их реагирования, действительно напоминающая страуса в момент опасности, вызывала дополнительные насмешки и еще более обо­стряла межчеловеческие отношения.
   Все эти, в принципе, чисто личностные перипетии и треволнения неожиданно для большинства наблюдателей и участников переросли в завершающую данный период всесокрушающую эпоху "карточного домика", когда на протяжении сравнительно короткого промежутка времени закачалось и рухнуло тысячелетнее здание человеческой цивилизации, базировавшееся, как оказалось, на нерушимости "феномена покера", требовавшего сохранения хорошей мины при любой игре, то есть сохранения тайны своих мыслей от посторонних. Тысячу раз прав оказался Томас Элиот, утверждавший, что "мир не может быть объяснен. Тайна должна быть смиренно признана".
   И действительно, о каком, например, свободном предпринимательстве могла идти речь, когда исчезла сама возможность сохранять тайну доходов и расходов не только от своей жены и конкурентов, но и от любого из наемных работников, когда абсолютно обязательным стало афиширование своих знакомств и связей не только с дамами полусвета, но и с руководителями профсоюзов, государственными чиновниками и членами ку-клукс-клана, а также сицилийской мафии. К чему стали нужны людям накопления, если на них нельзя было купить чужую плоть и чужой труд. Только типы с комплексом духовного садомазохизма могли получать удовольствие от услуг лиц, знающих о тебе все и вся и изливающих на тебя потоки ненависти или равнодушия в момент твоего наивысшего физического или эмоционального блаженства.
   Как это ни странно, но исчезновение условий для продажи заведомо фальшивых услуг и ласк привело на грань краха не только первую древнейшую профессию, но и такие высокоморальные институты общественной жизни, как государство и демократия. Ибо отсутствие условий для прикрытия своего скудоумия или заведомой посредственности способностями своих референтов и помощников, а также невозможность жить по принципу "ничего не вижу, ничего не слышу", устранило даже саму возможность проведения президентских или каких-то иных выборов, как известно, составляющих принципиальную основу истинной демократии, и разрушило такие фундаментальные структуры любой государственности как бюрократизм и чинопочитание.
   Своеобразным завершением эпохи "карточного домика" явились грандиозные манифестации проституток, сенаторов и представителей преступного мира, проходивших под лозунгом "Долой телепатию и социализм"!
   Следующий период, зародившийся в недрах первого и характеризующийся апогеем телепатии и проявлением зачатков астрализации, носит в специальной литературе название "адрайского", при этом, аналогично названию первого периода, допускалась перестановка слагаемых данного названия. Своеобразие термина "адрайский" можно объяснить тем, что в течение этого периода произошло удовлетворение большинства желаний, тревоживших человеческое общество с момента его возникновения, однако все это только подтвердило высказывание древних мыслителей о том, что дорога в ад выстлана благими намерениями.
   Феноменом, ознаменовавшим возрождение способностей к мысленному воздействию на структуру вещества, явился феномен Мидаса. Но если о начальных этапах этого процесса у нас имеются совершенно точные, документированные сведения, носящие в отображении вечерних газет несколько юмористический характер: обваливающиеся под тяжестью золотых ванн и унитазов потолки, застывшие под собственной тяжестью платиновые самолеты и автомобили, то конец этого феномена практически не получил отражения в литературе и прессе из-за тотального прекращения печатного дела, вызванного внезапным исчезновение всей и всяческой (вплоть до туалетной) бумаги, превратившейся в поддельные денежные знаки и акции.
   Почти одновременное появление двух новых феноменов ("Пигмалиона" и "графа Дракулы"), однородных по существу, но резко отличавшихся по своим последствиям, было вызвано возобновлением давно забытых способностей к фантомообразованию. Именно этим феноменам человечество обязано наступлению эпохи "парапсихологической паутины", когда несоответствие между всевозрастающими паранормальными способностями и реальными возможностями управления ими привело к тому, что человечество почувствовало себя мухой, пойманной в паутине, когда каждое новое движение (в данном случае - мыслительное) лишь усугубляет трагизм уже возникшей ситуации.
   Первый из вышеуказанных феноменов вызвал взрывообразное увеличение численности городского и сельского населения, в основном, за счет двух-трех наиболее популярных в обществе художественных типов (у мужчин ими, например, оказались Джина Лолобриджида, Клаудия Кардинале и Мирей Матье, у женщин - Ален Делон и Жан Марэ. Значительно реже встречались ожившие копии Аполлона и Венеры Милосской, менее приспособленные к ведению домашнего хозяйства).
   Имея более или менее одинаковую внешность и основные черты характера, двойники, тем не менее, отличались по своему интеллекту, идентичному интеллекту их создателей, и по представлениям о человеческом обществе, зависящим от исторической эпохи, от книг или кинокартин, их породивших. Вполне понятно, что подобные предпосылки не только усугубили трудности человеческого существования, оказавшись причиной постоянных дуэлей и драк между фантомами однотипных героев, а также скандальных сцен между однородными героинями, но и привел резкому снижению естественной рождаемости, что не могло не сказаться на перспективах развития человечества в целом.
   Еще большие осложнения в жизни общества вызвало овеществление фантазий наименее интеллектуальных и несовершеннолетних граждан, вдохновленных комиксами и хичкокоподобными фильмами ужасов. Первое же появление разнообразных вампиров, Франкенштейнов и одержимых дьяволом ознаменовалось потрясающей волной всеобщей паники и страха, захлестнувшей на какое-то время не только рядовых обывателей, но даже армию и полицию.
   Правда, довольно скоро человечеству удалось вырваться из-под гнета всеобъемлющего ужаса, обезлюдившего улицы и общественные учреждения, поскольку был найден (а вернее, восстановлен) простой, но достаточно эффективный способ укрощения нечистой силы с помощью заклинаний, проклятий и крестных знамений. Столь своеобразный и, казалось бы, антинаучный подход к решению этой проблемы оказался крайне действенным вследствие предуготованности подобного эффекта в самой структуре сказочных фантомов, обладающих поголовной чувствительностью ж вышеуказанным воздействиям.
   Вот почему этот этап, начавшийся так трагически и безысходно, закончился в духе банальнейшей мелодрамы, когда несчастные беспризорники-вурдалаки бегали за прохожими с просьбами о капельке крови, а старые обездоленные вампиры выскакивали из развалин с криками: "Крови! Крови жажду!"--и в ужасе скрывались обратно при первой попытке произнести заклинание.
   Значительное влияние на данный период, а возможно, и на всю и следующую историю человечества, оказала актуализация феномена "крысиного короля", наслоившегося на постоянно действующий феномен "медного гроша", поскольку именно они и привели к созданию фантома су­перэрга (сверхчеловека).
   Наличие феномена "медного гроша" прослеживается в легендах, сказках и реальной жизни всех стран и народов мира. Он характеризуется способностью человека легко расставаться о незаработанными сокровищами, но бросаться в огонь за оплаченный кровью и потом медный грош. В свою очередь суть феномена "крысиного короля" заключается в способности этих животных поддерживать терпимые отношения между собой при наличии благоприятных условий жизни, легко сменяющейся перегрызанием глоток друг другу при возникновении недостатка еды или питья.
   Сохранение у некоторых людей такого типично животного эгоизма, поддерживаемого тысячелетиями межчеловеческой конкуренции, послужило основой для формирования целого слоя общества, готового защищать свое достояние любыми, даже не человеческими средствами и известного в истории под именем мещанства. 0граниченность сохранившихся к настоящему времени документов дотелепатической эпохи не позволила мне установить, как производилось выявление представителей подобного склада мышления, но то что это было возможно в достаточно широких масштабах подтверждается сохранившимися с середины XIX века официальными удостоверениями личности с графой: "общественное положение - мещанин".
   Именно этот слой людей, оказавшихся в условиях непрерывного парапсихологического стресса, не понимающий необратимости происходящих изменений, потерявший почти все свое благосостояние, и осуществил фантомизацию постоянного героя всех бульварных журналов и комиксов - сверхчеловека, в надежде с его помощью восстановить прежний допарапсихологический порядок. Тем более что для существ с полуживотными представлениями, сильная и жестокая власть всегда представлялась осененной ореолом величия и значительности.
   Усреднено низкий интеллект прародителей суперэргов не позволил им предугадать, что помимо столь милых сердцу мещанина маниакальных идей наведения абсолютного порядка и святой веры во всемогущество частной собственности, сверхсущества будут обладать еще и собственной волей, железным эгоцентризмом и вполне достаточным интеллектом, чтобы оценить потенциальную опасность человечества на примере его борьбы со сказочно-религиозными фантомами, и потому сумеют нанести людям мощный упреждающий удар, замедливший, а возможно, и изменивший ход парапсихологической эволюции.
   Сложность задачи, стоявшей перед суперэргами, заключалась в том, что, с одной стороны, они были кровно заинтересованы в сохранении человечества из-за необходимости постоянной телепатической поддержки своей телесной сущности, а с другой стороны, для них абсолютной необходимостью являлась инактивация осознанной деятельности всех противостоящих им людей.
   Представляется странным, как совершенно неприспособленные к каким-либо коллективным действиям эгоцентристы - суперэрги сумели так быстро найти выход из столь трудного, требующего сложного расчета положения, и более того так тщательно разработать и согласовать план захвата власти. Несмотря на отсутствие достоверного документального материала, трудно отвергнуть предположение о том, что суперэрги не обошлись без фактической помощи тех людей, овеществлением, чьих мыслей они являлись. Тем более что противодействие мыслящей части человечества было в значительной мере подорвано активацией феномена "панургизма", получившего свое название в честь одного из первых литературных героев-интеллектуалов, у которого любовь к размышлениям по поводу и без не давала ему возможности принять четкое решение даже в вопросе о собственной женитьбе. Данный феномен был свойственен интеллектуальной прослойке населения Земли во все времена, но особенно широкое распространение получил в эпоху "парапсихологической паутины".
   Сочетание всех этих факторов и обстоятельств позволило суперэргам сравнительно легко и неожиданно захватить власть путем одномоментного усыпления большей части критически мыслящего человечества. Та самым было положено начало новой эпохи, расположенной на стыке двух периодов и получившей название эпохи "семи спящих королей", в честь легенды о семи спящих королях, которые просыпались и управляли страной только по очереди, поскольку их одновременное пробуждение могло бы привести к концу света.
   Естественно, что это был не сверхглубокий сон, выключающий из активной жизнедеятельности основную часть клеток центральной нервно системы, в том числе и клетки, ведающие парапсихологическими функциями, а своеобразный непрерывно-возобновляющийся быстрый сон, при котором клетки коры головного мозга находятся в состоянии выраженного возбуждения, воспринимаемого спящими как реальная жизнедеятельность. Оставшиеся неусыпленными люди, в большинстве своем активно или пассивно поддерживающие суперэргов, не только продолжали свое обыденное существование, но и помогали диктаторам в организации и обслуживании срочно созданных гигантских усыпальниц-сонариумов.
   Этот своеобразный отбор, проведенный суперэргами среди населения Земли, привел к резкой активации животно-растительной жизни среди бодрствующей части человечества. Преобладающими феноменами в среде неусыпленных оказались феномены "платонико-эротической наркомании" (ПЭН) и "эльфизма", причем последний появился несколько позднее первого, уже после наступления периода "плюралистического хогбенизма".
   Феномен ПЭНа был непосредственно стимулирован сновидениями усыпленных, особенно теми, которые из-за отсутствия контроля сверх сознания приобретали фантастико-эротический характер. Огромные толпы воспринимающих, подкупивших или уговоривших сторожей, собирались около наиболее известных своими фантазиями спящих или бродили по бесконечным коридорам в поисках новых телепатических наслаждений. Именно среди этих одиноких бродяг появились первые жертвы нарастания парапсихологических способностей усыпленных, приведших к возникновению в сонариумах феномена "замка спящей красавицы" или, как его еще называли, феномена "заброшенной киностудии". Последний термин кажется более правильным, поскольку сказочная страна, возникшая в сонариумах, действительно напоминала декорации киностудии: дома и дворцы в ней состояли только из одной лицевой стороны, а лава Везувия извергалась на айсберги Антарктиды. В этих псевдоразвалинах жили и умирали, сражались и укрывались самые поразительные создания, которые только могла вызвать к жизни человеческая фантазия и память. Последняя, к слову сказать, рождала существа еще более диковинные, чем фантазия, ибо их облик целиком зависел от четкости воспоминания спящего, сохранявшем иногда одни только контуры виденного, что и приводило к появлению на улицах городов фигур, состоящих из одних ушей или носа, а то и вооб­ще почти невидимых.
   Вполне понятно, что на этой фазе развития под­земного мира, оставшиеся на Земле обыватели и думать забыли о посещении сонариумов и в основном предавались удовольствиям вновь возникшего феномена "эльфизма", позволившего человечеству на­всегда распроститься с заботами о хлебе насущном. Своим возникнове­нием этот феномен был обязан нарастанию проявлений последнего пери­ода развития парапсихологических способностей, получившего название "плюралистического хогбенизма" в честь мутировавшего семейства Хогбенов, обнаруженного в XX веке и обладавшего неограниченными парапсихологическими способностями.
   Самообеспеченные всем, что только необходимо в этом мире, не нуждающиеся ни в еде, ни в одежде, ни даже в физиологическом общении с представителями противоположного пола (способность к постоянному самораздражению системы биологического удовлетворения была впервые предугадана неким Марком Твеном, хотя и могла быть, о его точки зре­ния, только у богов) мещане постепенно теряли способность к сложной мыслительной деятельности, все больше и больше уходя в экстаз само­удовлетворения.
   Но если для жителей поверхности Земли, с их ограниченно-убогим интеллектом, парапсихологическое развитие (как и для семейства Хогбенов) закончилось в основном на феномене "эльфизма", то жителям под­земных сонариумов дальнейшее развитие парапсихологических способно­стей позволило материализовать все свои подсознательные фантазии, снять действие усыпителей и начать освоение межгалактического про­странства. Отсутствие у них прямых физиологических или моральных потребностей в продолжении рода, практическая неуязвимость и нежелание иметь дело с равными по могуществу, но имеющими другие представления о жизни, субъектами привело к перерастанию эры парапсихологии в завершающую эру человеческого существования--эру инкапсуляции.

Разбросанные по различным Вселенным, закрывшиеся барьерами измененного пространства и времени, порвавшие всякую связь с себе подобными, доживают свою бесконечную бесконечность последние существа парапсихологического общества. История человечества прошла свой путь "ab ove ad uskwa" - с начала и до конца.

ПЕРВОЕ ПОКОЛЕНИЕ ДЖОНОВ БЛЭКОВ.

(ЭРА ПАРАПСИХОЛОГИИ, ПЕРИОД АМОРАЛЬНОЙ МОРАЛИ, ЭПОХА "ВОЛШЕБНОГО ГОРШОЧКА").

   Нет ничего скучнее организованного туризма, подумал я, когда наш автобус остановился около очередной стандартной гостиницы, на этот раз расположенной на улице маленького швейцарского городка в самом центре Альп. И стоило уезжать за тысячи километров, чтобы увидеть добрый де­сяток совершенно одинаковых комнат со стандартным набором минимальных человеческих удобств.
   Насколько интереснее была жизнь путешественников, хотя бы начала XIX века. Если мы попадаем из гостиницы в гостиницу, даже не успев со­скучиться в салоне комфортабельного самолёта или сверхскоростного экс­пресса, то они должны были трястись и глотать пыль в экипажах, пролетках и каретах, стирать кожу в кровь о спины верховых верблюдов и лошадей. За­то, какой восторг они испытывали, просто-напросто добравшись хоть до ка­кого-нибудь места ночлега, я уж не говорю о цели путешествия или о его конце. А с какой чувственной жаждой, наверняка, вонзали они свои зубы в любой ужин жди обед, который им, наконец-то, подавали: от сдобренного половина на по­ловину красным перцем лагмана до поджаренного на углях слонового хобота. Нам же остаётся только ленивое пережёвывание полусинтетического биф­штекса, одинакового, как только может быть одинаков кусок плохо обработанного мяса, от Новой Гвинеи до ресторана напротив Вашего дома.
   А сами чудеса света, за которыми мы так стремимся? Что может испы­тать житель нашего достославного XXI века, если он увидит памятник или собор, и так всю жизнь преследовавший его на стандартных открыт­ках и почтовых марках, или рысью пронесётся мимо сотен и сотен картин, известных ему до последнего цветового штриха по их репродукциям (если его, конечно, интересует живопись) или абсолютно ему чуждым (если искусство его не интересует)? Ничего, или в лучшем случае скуку, поскольку она все-таки представляет собой хоть какое-то чувство и поэтому способна внести хоть какое-то разнообразие в серую мешанину нашего стереотипно однообразного мира.
   Телевидение, кино, иллюстрированные издания успевают столько раз показать нам красоты чужедальних стран, что, когда мы сталкиваемся с ними наяву, нам начинает казаться, что мы и сами попали на какую-то за­пылившуюся фотографию из старого альбома. Разве могут сравниться с этим унылым всезнанием те ощущения, которые испытывал путешественник, действительно впервые получивший пред­ставление о величии пирамиды Хеопса или первым проливший поэтично-сен­тиментальную слезу у полуразрушенного фонтана Слёз? Нет и ещё раз нет!
   К чёрту путешествия! Сегодня же возвращаюсь домой,- твёрдо и окончательно решил я, дожидаясь пока коридорный откроет дверь и за­несёт мой чемодан в ещё одно стандартное гнёздышко с одинаково сте­рильными колпачками над стаканами и унитазом.
   Продолжая ворчать про себя, я подошёл к окну, чтобы выветрить застоявшийся нежилой дух, и замер... Прямо за окнами начинался почти вертикальный обрыв, густо заросший зеленым кустарником и изогнутыми, прилепившимися к отвесной стене деревьями. Далеко внизу над изви­линами горной речушки перекинулся ажурный висячий мост с крошечным совсем игрушечным на таком расстоянии паровозиком, перебиравшимся по нему. Было раннее утро, и полупрозрачный туман застывшими облаками поднимался со дна пропасти, разбиваясь о стены спящего на противоположном краю почти сказочного замка.
   - Любуетесь, сэр? -- вывёл меня из полузабытья льстиво приглушенный го­лос коридорного.-- Могу Вас и ещё кое-чем порадовать: в соседнем номере (прямо за этой стеной) поселилась Ваша соотечественница - кинозвезда Линда Джонсон, та самая, чьи фотографии на днях напечатали в "Фигаро".
   - Ну а мне-то, что до неё? - пожал я плечами в ответ, невольно вспо­миная при этом кукольно-изящное личико этой актрисы, только что полу­чившей очередного "Оскара" за лучшее исполнение женской ради в изрядно нашумевшей, но пустой мелодраме.
   - Как изволите, сэр,- поклонился мне коридорный, даже не пытаясь скрыть своего удивления от моего ответа.
   Может быть, при других обстоятельствах его реакция на мои слова и вызвала бы у меня хоть какой-то интерес, но сейчас мне хотелось только одного: лучшего лекарства от любой болезни, по мнению французских ме­диков,- тепла постели. Если бы Вам и захотелось узнать поподробнее о моём заболевании, то скорее всего Вы не нашли бы о нём никаких сведений ни в одном из существующих в настоящее время медицинских справочников. Я первый обнаружил в себе бациллы этого заболевания и сам классифициро­вал его, назвав - усталостью ото лжи. Открыв тем самым новую группу профессио­нальных заболеваний всех мыслящих медиков, а особенно терапевтов, к которым вот уже добрых пятнадцать лет я привык причислять и самого себя.
   Нет ничего удивительного в том, что ещё сравнительно недавно воз­можность подхватить это заболевание была практически нереальной, и только специфика развития медицинской науки XXI века создала условия для её появления. Перерастание медицины из искусства в науку позволило сорвать повязку незнания с глаз врача, но ещё не дало ему силы для борьбы с увиденным. Мы -- медики двадцать первого века, слишком часто можем предсказать исход заболевания, но слишком редко можем его изменить.
   Больше того, мы ввели в медицину точность и достоверность, которые позволили нам понять, что даже те улучшения, которых мы с таким трудом добиваемся, в большинстве случаев зависят от способности человеческого организма к самоподлечиванию, а не от эффективности используемых нами лекарств. И, следовательно, основная часть нашей деятельности должна заключаться в умении делать хорошую мину при плохой игре.
   Какое-то время это сравнительно неплохо мне удавалось, и я да­же назначен был врачом-консультантом одного из крупнейших в Соединён­ных Штатах гастроэнтерологических центров. Только не подумайте, что я должен был изрекать истины в последней инстанции для тех десятков и сотен врачей, которые работали в самых разнообразных отделениях и лабо­раториях центра. Они и без меня достаточно хорошо знали то дело, которому посвятили всю свою жизнь, тем более что им и не приходилось заниматься гаданием на кофейной гуще, поскольку современные средства диагностики позволяют совершенно определенно высказываться о причине и исходе того или иного недуга, с которым обращаются к нам заболевшие люди.
   Моя работа заключалась в другом: я должен был уметь делать вид, что я знаю и умею всё, я должен был играть роль той соломинки, за которую хватается погибающий иди считающий себя погибающим человек. И я это умел, хотя никто не учил меня, как это делать, и я никогда не кончал не только специальных актёрских курсов, но даже не играл в любительских школьных спектаклях.
   Если не считать довольно редких случайностей, мне, в основном, приходилось заниматься двумя видами внушения: доказывать погибающим больным, что их дела несомненно, хотя и медленно, идут на поправку и убеждать чувствительных, но не тяжёлых хронических больных в том, что ещё один, ну на худой конец два-три курса лечения и они навсегда забудут о своих горестях и печалях. И, как я уже говорил, до недавнего времени это у меня неплохо получалось, а вот последнее время... Наверное, я действительно устал ото лжи, и эта ложь стала так или иначе проявляться на моём лице или проскальзывать в неконтролируемых интонациях моего голоса, когда я привычно пытался прибегнуть к ее помощи. Больше того, мне стало казаться, что ко мне на приём начали попадать одни только парапсихологи и телепаты, свободно читающие мои мысли и улавливающие моё к ним отношение. Во всяком случае, повторные прослушивания магнитофонной записи наших разго­воров не позволили ни мне, ни моим коллегам выявить ни одной явной сло­весной или интонационной ошибки.
   После нескольких подряд грандиозных скандалов, которые закатили в моём кабинете пациенты, имеющие желание и возможности для того, чтобы считать себя тяжело больными, и потому до глубины души обиженные моим внутрен­ним (я подчёркиваю: внутренним) несогласием с ними, я понял, что мне надо или менять свою профессию или попытаться, как следует отдохнуть, чтобы возвратить свою прежнюю стойкость и сноровку. Вот почему я и оказался в этой давно уже опостылевшей мне туристической поездке.
   Казалось бы, отдых и отвлечение от привычного стереотипа должны были хоть в чём-то улучшить моё самочувствие, но вместо этого у меня появился лишь новый повод для усиления моей тревоги: я стал ловить себя на том, что почти всё время слышу какие-то голоса, спорящие, беседующие, а подчас и приказывающие что-то кому-то. Я был медиком и не мог не знать, что подобная симптоматика почти никогда не бывает случайной, и что одним отдыхом от неё ещё никому не удавалось избавиться. Больше того, я заметил, что чаще всего эти голоса преследуют меня в многолюдных помещениях и почти всегда исчезают, когда я остаюсь один, что ещё больше усугубило мою необщительность, заставляя меня предпочитать своё собственное общество любым экскурсиям и пирушкам.
   Ну вот, стоило только подумать о чёрте, как он уже тут! - в сердцах подумал я, услышав отчётливый женский плач с причитаниями. Теперь уже голоса начали преследовать меня и в пустой комнате.
   - Господи, да за что же меня так? Чем я перед тобой так провинилась? - ясно доносилось до меня из-за стены. - Только вроде и начало в жизни что-то получаться, только бы жить да жить... Нет, я не могу так! Снова начи­нать всё с начала, снова унижаться и пресмыкаться, снова стать чей-то игрушкой, домашним животным? Нет, ни за что! Лучше уж сразу покончить со всем эти проклятым, звериным миром. Будьте вы все прокляты!
   Мне трудно сказать, как бы я повёл себя дальше, услышав этот, казалось бы, явный бред, возможно даже просто об­ратился бы к ближайшему психиатру, но где-то за 1-2 секунды до конца этого плача я услышал стук открываемой оконной рамы и вспомнил об обры­ве под нашими окнами, и это разом разрешило все мои колебания: не думая больше ни о чём, кроме "будь что будет", я сумел преодолеть расстояние до соседской двери за единый бросок и уже на его излёте, ударом плеча вы­бив некрепко державшуюся дверь, влетел на середину чужой комнаты.
   Ошеломлённая неожиданностью моего появления девушка, стоявшая у открытого окна, на какую-то долю секунды замерла от испуга, и этого мига оказалось достаточно для того, чтобы успеть схватить её за ноги и рывком свалить на пол. Как видно, при падении она изрядно ударилась голо­вой и возможно, даже потеряла сознание, во всяком случае, крик о помощи она издала только тогда, когда я, подняв её на руки, собирался перенести её на диван.
   - Не орите! Чёрт вас подери! -- зарычал я. -- Мало того, что вы собирались причинить столько неприятностей своим родственникам и знакомым, готовясь выпрыгнуть из окошка, так вы ещё хотите, чтобы и меня обвинили в попытке изнасилования.
   Не знаю, что именно подействовало на Линду, то ли несоответствие между моим тоном и преданным собачьим взглядом, который сам по се­бе появился у меня при взгляде на неё, то ли мои слова о покушении на самоу­бийство. Во всяком случае, она разом оборвала свой крик и впервые посмот­рела на меня достаточно осмысленно и заинтересованно.
   - И не стыдно вам, - продолжал ковать я железо, пока оно горячо --такая красивая, умная, талантливая и чуть не сделали такую непоправимую глупость.
   Ответом мне был поток удивительно крупных прозрачных слёз, сделавших её и без того огромные глаза ещё больше и прекраснее.
   - Вот мы и расплакались. Да что вы, ну успокойтесь, пожалуйста, всё пройдёт. Всё будет хорошо, уж вы поверьте мне, -- начал я утешать её, как маленького ребенка, пытаясь зачем-то стереть катящиеся по её щекам слёзы.
   - Нет, не будет, ничего больше не будет, -- всхлипывала мне в ответ Линда, но понемногу уголки её рта начали чуть приподниматься, морщинки на лбу стали менее глубокими, и она, уткнувшись мне в плечо, на минуту замерла, заставив меня задержать дыхание из-за страха хоть чем-то потревожить её.
   - Спасибо Вам, -- наконец, произнесла она почти нормальным голосом. - Вы второй человек, который пожалел меня после всего, что случилось.
   Спустя какой-нибудь час-полтора, Линда уже настолько пришла в себя, что смогла даже заняться главным женским священнодействием -- подкрашиванием ресниц и глаз. Столь быстрый переход от трагедии к мелодраме совсем не показался мне необычным, поскольку из своего достаточно солид­ного врачебного опыта я давно вынес убеждение в том, что нормальный, психически здоровый, хотя и легко возбудимый человек, оказавшийся в силу стечения обстоятельств на краю пропасти добровольного небытия, никогда не повторяет подобных попыток, если ему удастся остаться живым (я не говорю невредимым). Больше того, мне не раз приходилось удивляться, видя как цепляются за жизнь, переносят потрясающие муки при лечении те, кто только что готов был навсегда покончить свои счёты с жизнью) .Поэтому ес­ли бы я увидел у спасённой мною девушки хотя бы намёки на повторные попытки ухода из жизни, то ни за что бы не позволил продолжать ее прошлую жизнь, не показав ее очень хорошему психиатру. Благо мне на всю жизнь запомнилось мое первое столкновение с истинно больной девочкой, которая даже под защитной сеткой, вновь и вновь пыталась задушить себя, повторяя попытки после каждой потери сознания, вызванной кратковременным удушьем.
   Здесь же ничего подобного не было, и я спокойно начал оглядывать незнакомую мне гостиную, прогуливаясь по ней и давая девушке время для приведения в порядок и своих чувств, и своего внешнего вида. Проходя мимо журнального столика, я обратил внимание на раскрытый номер "Фигаро", объяснивший мне, наконец, причину происходящего: какой-то жалкий подонок - фотограф сумел-таки дождаться своего подлого часа и продал газете снимки раздетой девушки, сделанные задолго до того, как она сумела стать новоявленной кинозвездой.
   Вполне возможно, что в другом случае продюсеры может быть, даже были бы рады подобной бесплатной рекламе, но не данном случае. Эти снимки разом разрушили всю их стратегию. Я хоть и не очень-то интересовался современным киноискусством, но хорошо помнил те эпитеты, которыми старательно награждала мою новую знакомую пресса, называя её новой Гретой Гарбо, ребёнком, покорившим Олимп киноиндустрии. Ясно, что она не могла быть однов­ременно и ребёнком и женщиной: мораль среднего обывателя этого допустить не могла. Мне оставалось только похвалить самого себя за то, что у меня хватило ума и такта не расспрашивать Линду о причинах её отчаяния, и я не дал ей возможность подумать, что утешаю её только из-за своего неведения.
   - Тебе не кажется, что пора было бы и перекусить? - спросил я.
   - С удовольствием, -- застенчиво улыбнулась мне Линда, -- только надо предупредить дежурного о сломавшейся двери.
   Я взял её под руку, и мы направились на поиски коридорного.
   - Будьте добры, подскажите, как вызвать слесаря, чтобы починить дверь в номере мисс Джонсон -- обратился я к первому встретив­шемуся нам молодому парню в ливрее.
   - Вот ведь стерва, уже успела подцепить себе американского хахаля, -- услышал я вдруг в ответ совершенно неожиданно для себя. Возможно, что избы­ток впечатлений от сегодняшнего утра всё-таки сумел взвинтить мои эмоции до предела, потому что моя ответная реакция была молниеносной и практи­чески бессознательной: сильный удар левой в челюсть уложил зарвавшегося нахала в глубокий нокаут.
   - За что Вы его? - резко отстранилась от меня испуганная Линда.
   - Но он же оскорбил вас, -- недоумённо посмотрел я на неё.
   - Извините меня, Джон -- примиряюще положила она свою руку на моё плечо. - Он действительно что-то сказал, но что я просто не расслышала. Ещё раз спа­сибо вам, но надо ему помочь.
   - Сейчас, Линда, -- кивнул я ей и рывком посадил начавшего приходить в себя парня в стоявшее рядом кресло.
   - Что здесь происходит, господа? -- услышал я из-за спины чей-то муж­ской голос и, обернувшись, увидел одетого в чёрный смокинг пожилого служащего, удивлённо рассматривающего нашу компанию.
   - Ваш служащий оскорбил мою даму, и я не смог удержаться, - объяс­нил я ему происходящее.
   - Мы примем надлежащие меры, сэр, и сурово накажем провинившегося, -- веско заверил меня старший администратор.
   Я предложил Линде руку и даже успел сделать несколько шагов в сторону выхода, когда до меня долетала отчетливо произнесённая фраза:
   - Станем мы еще парню жизнь портить из-за этой шлюхи, жди, дожидайся!
   - Немедленно извинитесь перед дамой! -- резко обернулся я к старику. - Я ничего не говорил! - закричал он испуганным старческим фальцетом. Оставьте меня в покое! Полиция! Полиция!
   Не прошло и двадцати минут, как я уже сидел напротив толстого по­лицейского инспектора, комически серьёзно рассматривающего мои документы.
   - С документами всё в порядке, мистер Блэк, -- удовлетворённо констатировал он.
   - Вы знаете, я как-то в этом и не сомневался, -- не скрывая иронии проворчал я ему в ответ.
   - И всё-таки мне не понятно, что здесь у Вас произошло, - задум­чиво продолжил свой монолог флегматичный офицер. Вы совсем не похожи на обычного хулигана, док.
   - Надеюсь, -- снова не выдержал я.
   - Больше того, хотя у меня и нет свидетелей Ваших разговоров, но кое-что в тоне ответов Ваших обвинителей наводит меня на мысль, что и они что-то утаивают или не договаривают до конца. Давайте попытаемся закончить это дело полюбовно: Вы заплатите коридорному за починку зубов и не позже завтрашнего утра покинете и нашу гостиницу, и наш город. Согласны?
   - Конечно, согласен! Спасибо Вам офицер за справедливость, -- поблагодарил я его и наклонился, чтобы расписаться в протянутом мне прото­коле.
   - Да,... за такую девку я и сам бы смог съездить кому-нибудь по зубам, -- вдруг раздумчиво произнёс офицер над моей головой.
   - Вы сказали; девку? - немедленно снова взорвался я, бросая перо. - Извините, сэр, я, кажется, действительно произнёс вслух свои мысли. Старею, сэр, старею. Но, честное слово, мои слова не выражали ничего, кроме восхищения красотой вашей спутницы.
   - Извините и меня, офицер -- невольно улыбнулся я. - Мне действительно противопоказан климат Вашего города, и я постараюсь как можно скорее с ним распрощаться.
   Мы раскланялись, и я, наконец, снова смог увидеть Линду, о ко­торой так соскучился, как будто не видел её, по крайней мере, целую вечность.
   - Ах вы мой Зевс-громовержец! - бросилась мне навстречу Линда, совсем по детски неуклюже целуя меня в щёку. - Слава богу, всё кончилось благополучно. Теперь я вас ни на шаг не отпущу, - пригрозила она мне.
   - А я и не уйду, ... если только вы мне это позволите? -- полушутливо, полусерьёзно спросил я у неё.
   - Стоит вам только не позволить, как вы опять чего-нибудь натворите, - прижалась она ко мне на ходу. - А знаете, ресторан при гостинице ещё до сих пор закрыт. Давайте посидим пока в каком-нибудь кинотеатре?
   Мы завернули в ближайший кинозал, даже не удосужившись посмо­треть на название демонстрируемого в нём фильма. Свет в зале был выклю­чен, но фильм еще не начался, и мы спокойно смогли выбрать себе места у самого кинопроектора. Не смотря на раннее утро зрителей было довольно много, сказывался как видно курортный характер этого городка.
   - Ой, да это же мой фильм, -- тихонько вскрикнула Линда, увидев пер­вые титры.
   - Вот сейчас увидим, так ли вы хороши на экране, как в жизни,--про­шептал я ей в ответ на ухо.
   Почти с первых же кадров фильма зал захлестнула волна челове­ческих голосов:
   - Вот это баба, так баба!
   - Ну и задница же у неё!
   - Хотел бы я переспать с ней хотя бы один раз!
   - Почему это её не раздели в фильме, как на фотографиях?
   Я вспоминаю только самые деликатные из высказываний, услышанных мною за те считанные минуты, пока я пытался разобраться, что происходит: действительно в зале собралась огромная толпа хулиганов, или я всё-таки болен и страдаю от обыкновенных слуховых галлюцинаций. Естественно, что сам я смотрел в это время не столько на экран, сколько на Линду и на своих соседей.
   При появлении первых выкриков Линда как-то напряглась и явно стала прислушиваться, как обычно это делают, когда хотят уловить смысл очень тихого шепота. Но по мере нарастания шквала похабщины она сначала как-то странно обмякла, а затем, схватившись за голову, вскочила и бросилась бежать по проходу на выход. Я сумел догнать её только в вестибюле.
   - Боже мой, боже мой! -- плакала она навзрыд. - Как они могут так издеваться над человеком? Это не люди, а звери!
   - Постойте, моя умница! -- умоляюще потребовал я от нее, одновременно прижимая ее к себе и вытирая черные от туши слезы. - Вы тоже слышали эти крики вокруг?
   - Господи, да их мог не услышать только совсем глухой, - ещё отчаяннее зарыдала она в ответ.
   - Что-то здесь не так, - начал я, наконец, размышлять вслух, не переставая успокаивать этого большого ребенка. -- Понимаете, сначала я подумал, что у меня начались галлюцинации, но они не могли одновременно начаться у нас двоих. Значит, дело не в них.
   - Джонни, дорогой мой! Оставьте меня, вы же видите, какая я дрянь, - совсем не впопад, руководствуясь типичной женской логикой, отвечала мне Линда.
   - Да при чем здесь вы! Постойте! Вы ведь училась в театральном училище? -- обрадовался я, чувствуя, что решение загадки где-то совсем рядом.
   - Училась, но при чем здесь училище? -- от удивления перестав плакать, уставилась она на меня своими огромными глазищами.
   - Вспомните, моя хорошая, вас ведь должны были учить, как воспроизводить на сцене шум толпы?
   - Очень просто. Актеры разом начинают говорить то, что взбредет им на ум...
   - Так что ни одного конкретного слова, а не то, что фразы, услышать не удается! -- восторженно перебил я ее.
   - Вы хотите сказать, что то, что с нами происходит, это все-таки галлюцинации? -- подхватила она мою мысль.
   - Во всяком случае, что-то очень на это похоже. Понимаете, мы оба, правда, я несколько лучше, чем вы, слышим то, что люди думают про себя.
   - Значит, так они обо мне думают? -- вздрогнула от внезапной догадки Линда. -- Как я теперь буду жить? -- снова зарыдала она.
   - Успокойтесь, моя радость, успокойтесь. Мы обязательно что-нибудь вместе придумаем, - утешал я ее.
   - Постойте! -- внезапно повернулась ко мне Линда, и, обхватив мою голову ладонями, посмотрела прямо в глаза. -- Но ведь от вас я не услышала ни одной скабрезной гадости? Как же это так?
   - Наверное, потому, что вы мне кажетесь феей или ангелом, а не женщиной. Я, наверное, просто в вас влюбился, - только и смог я ей ответить.
   И тут мы впервые поцеловались так, как целуются люди, которые по настоящему любят друг друга. Потом мы целовались всю дорогу до гостиницы, а сверху на нас лил холодный осенний дождь, но нам было так хорошо, что даже он казался нам чем-то совершенно необходимым и прекрасным.
   Вместо ресторана, где вокруг нас снова оказались бы посторонние, думающие о нас люди, мы накупили всякой съедобной ерунды в ближайшей бакалейной лавке и, увешенные свертками, как новогодние елки, отправились в номер к Линде.
   - Давайте сделаем последнюю проверку нашей гипотезы о телепатии, - не смог я унять в себе зуд научного работника. -- Я пойду в свой номер и прокричу какую-нибудь абракадабру из букв. Если дело действительно в передаче мыслей, то вы естественно практически ничего не почувствуете, а если виновата плохая изоляция, то вы всё прекрасно услышите.
   Накричавшись вдосталь, я вернулся к Линде через две-три минуты, и только открыв дверь, сразу же увидел в комнате новое лицо, принадлежавшее пухленькой, но не обрюзгшей старушке с розовыми то ли от румян, то ли от постоянного употребления горячительных напитков щечками и трогательными седыми букольками. Именно таких старушек обычно рисуют на рождественских открытках, где они награждают яблоками или конфетами замерзающих маленьких крошек.
   -Кто это, моя милочка? А ты говорила мне, что здесь у тебя никого нет, - опередила мой вопрос сусальная старушка.
   --О, миссис Гаррисон! Это мой самый, самый близкий друг, - восторженно, но несколько смущенно представила меня Линда. -- А это, Джон, та самая леди, которая первая пришла мне на помощь.
   - И сообщила тебе об этом подлом репортаже? -- не без ехидства поинтересовался я, вспомнив почему-то аккуратно разложенную газету, найденную мною в номере Линды.
   - Да, а как ты об этом догадался? -- заинтересовалась в свою очередь, Линда.
   - Интуиция, усиленная телепатией, - попытался отшутиться я.
   - Уж не ревнуете ли вы Линду ко мне, мистер...?
   - Блэк, - подсказал я, - мистер Джон Блэк, доктор медицины, а с недавнего времени, еще и специалист по угадыванию мыслей.
   - Вы это серьезно, мистер Блэк? -- как-то сразу насторожилась миссис Гаррисон.
   - Абсолютно серьезно, и мисс Джонсон может Вам это подтвердить, - усилил я свой психологический напор.
   - Мошенник? Или он действительно что-то может? -- тут же зазвенели у меня в голове мысли миссис Гаррисон.
   - Что Вы, какой же я мошенник! -- перешел я к прямому нападению.
   - Чёрт подери! Он, кажется, действительно, что-то улавливает. Так он, пожалуй, сможет докопаться и до того, что я задумала, - запульсировало у меня в голове.
   - Докопаться до Ваших замыслов, миссис Гаррисон, Вы уж поверьте, мне ровным счетом ничего не стоит, - ещё больше усилил я натиск.
   - Вы что же, собрались меня шантажировать? -- попыталась перейти в контратаку миссис Гаррисон, в то время как в голове у меня испуганно метались её мысли: - Нет, он не может знать, что я договорилась о продаже этой смазливой твари! Лучано еще никогда не подводил меня в этих делах.
   Взглянув на изменившееся лицо моей Линды, я сразу понял, что и она стала улавливать что-то из мыслей этой грязной старушенции.
   - Ну а о Лучано, дорогая миссис Гаррисон, Вы лучше расскажете представителям Интерпола, - окончательно добил я эту мерзкую тварь.
   - Ни с места! -- внезапно жестко и четко произнесла вслух миссис Гаррисон, и к своему удивлению, я увидел ствол револьвера, направленный мне прямо в лицо. -- Не вздумай пошевелиться, полицейская ищейка, - предупредила она меня, пятясь к двери.
   Скорее всего, я попытался бы задержать её и получил бы в ответ пулю в лоб или в живот, но Линда успела уловить зарождавшуюся во мне мысль и, бросившись ко мне на грудь, удержала меня от неминуемой гибели. Когда я оттолкнул её, дверь уже успела захлопнуться, а щелчок повернувшегося в замке ключа, подсказал мне, что дверь заперта с другой стороны. Звонить в полицию было бесполезно: в конце концов, у нас не было никаких серьезных оснований для требования об аресте миссис Гаррисон. Уж если даже магнитофонные записи в суде не всегда являются неоспоримыми вещественными доказательствами, то что тут говорить о какой-то телепатии?
   Мы с Линдой переглянулись и одновременно с улыбкой развели руки в стороны, показывая, что поняли мысли друг друга. Из осторожности, мы решили переночевать у меня в номере. Раскладывая вещи Линды в своем шкафу, я натолкнулся на рекламное объявление нашей гостиницы и в сердцах выбросил его из ящика на пол.
   - Эх, если бы это был чек, хотя бы на сто тысяч долларов, мы смогли бы купить самолет и улететь куда-нибудь к черту на кулички, подальше от всей этой цивилизации, - подумал я.
   Уже почти засыпая, Линда невольно продолжила мою мысль:
   - А знаешь, мы могли бы летать до тех пор, пока не нашли бы какую-нибудь совсем маленькую, но уютную деревушку. Ты стал бы там лечить фермеров, а я смогла бы учить их детишек музыке и танцам.
   - Почему же тебе захотелось именно в деревеньку? -- удивился я даже через сон.
   - Наверное, потому, что в таких маленьких деревушках все и без телепатии знают друг о друге всё, а значит, мы смогли бы там жить как самые обыкновенные люди.
   Я поцеловал её в ответ и тут же провалился в глубокий сон. Утром, вставая с постели, я невольно бросил взгляд на валявшуюся на полу рекламу, и чуть не свалился на пол от изумления: вместо аляповатой картинки около моих ног лежал аккуратно заполненный чек на сто тысяч долларов.
   - Дорогая, это не ты придумала эту шутку? -- разбудил я её поцелуями.
   Линда покрутила в руках чек (мне даже показалось, что чуть было, не попробовала его на зуб) и только недоуменно повела плечами.
   Кипя от азарта, я едва смог дождаться появления коридорного со счетом за гостиницу.
   - Не могли бы вы подать мне вон ту бумажку, - попросил я у него, специально не употребляя слово чек: дело было не в суеверии, а в осторожности. Я просто боялся вызвать у него наведенную галлюцинацию.
   - Пожалуйста, Ваш чек, сэр, - почтительно протянул он мне нашу утреннюю находку...
   - Ты знаешь, я все еще не могу прийти в себя от изумления, - обратилась ко мне Линда, когда мы усаживались в кабине только что купленного двухместного самолетика "ГВ-65". -- Если бы я не верила в бога, то сегодня могла бы в него поверить, - счастливо закончила она свою мысль.
   - Пилот машины "ГВ-65", - прервало нашу радость ожившее радио, - немедленно остановите двигатель и покиньте самолет: ваш чек признан недействительным, - настаивал невидимый нам диспетчер.
   - Теперь ты сможешь поверить не только в бога, но и в черта, - не удержался, чтобы не сострить я.
   - Что же нам делать? -- не сумела скрыть ужаса Линда.
   - Улетать как можно скорее, - ответил я ей, отрывая самолет от земли.
   - Скажи им, что мы вернем эти деньги, - настаивала она, не желая разделять мое легкомыслие. -- У меня есть вилла в Штатах, за неё нам прилично дадут.
   - Это хорошо, но попытайся послушать радио на разных диапазонах. Мне хотелось бы знать: не предупредили ли о нас военную авиацию, - попросил я у нее, разворачиваясь над аэродромом.
   Мы уже подлетали к заснеженному перевалу, когда замолчавшее было радио снова обрело голос:
   - Экстренное сообщение! Передаем экстренное правительственное сообщение!
   Вскоре уже все радиостанции мира рассказывали о подробностях краха всей денежной системы западного мира, захлебнувшейся в гигантской волне поддельных долларов и ценных бумаг.
   - Возможно, нам придется воспользоваться парашютами, если мы не сможем найти достаточной для посадки площадки, - решил я подготовить Линду к самому неприятному. -- Ты не испугаешься прыгать?
   - С тобой я ничего не боюсь! -- счастливо улыбнулась мне Линда.
  

ВТОРОЕ И ТРЕТЬЕ ПОКОЛЕНИЕ ДЖОНОВ БЛЭКОВ

(ЭРА ПАРАПСИХОЛОГИИ, АДРАЙСКИЙ ПЕРИОД. ЭПОХА "ПАРАПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ПАЙТИНЫ").

   В то утро я проснулся от нежно-обиженного попискивания нашего домового, соскучившегося в ожидании моего пробуждения. Стоило только открыть глаза, как он немедленно ткнулся холодным мокрым носишкой в мою руку и тут же вскочил на постель, уютно устраиваясь на своем привычном месте: в складках пледа за коленками.
   Камин за ночь совсем остыл, и вылазить на холод осеннего утра до ужаса не хотелось. Я снова прикрыл глаза, прислушиваясь к сладкому почмокиванию домового, сосавшего угол пледа, как соску и невольно задумался об этих милых забавных существах.
   Вот взять хотя бы нашего домового: я получил его вместе с домом, купленным у родственников запившего деревенского органиста. В первую же ночь, едва выключив свет, я вынужден был вскочить с постели от горько-унывного подвывания: малыш оплакивал смерть хозяина дома. Добрых три недели мне пришлось спать, не выключая огня, чтобы не слышать наводящих тоску бессловных причитаний. А уж ему ли, казалось, было жалеть о старом ворчуне, наверняка угощавшим его сапогом, а то и чем-нибудь покрепче. Тем более, что соседка молочница не раз рассказывала мне о том, как допившийся до белой горячки органист гонялся за выдуманными им самим маленькими чертиками. Естественно, что огромные, светящиеся в темноте глаза домового вполне могли вызывать у него подобные же ассоциации.
   Самое забавное, что даже теперь, спустя добрую дюжину лет, наш домовой продолжал испытывать трогательную ласковую доброжелательность ко всем пьяницам, попадавшим в наш дом. Когда, после очередного отказа очередной пассии, пузан Тобби, получивший прозвище Пингвина за свою серъёзно-горделивую походку и молчаливость, с которыми он обычно гулял по деревне, напивался вдрызг и забредал по ошибке в мой дом, то надо было видеть, как нежно облизывал и ласкал его наш маленький пуховичок-домовой. Даже у Эльзы в такие вечера не хватало духу на то, чтобы отогнать домового от спящего Тобби.
   Вообще-то домовые, наверняка что-то заимствуют у своих хозяев, тем более, что в большинстве случаев, дома в нашей деревне переходят от поколения к поколению уже добрых две сотни лет. Стоит только сравнить моего ласкового глазастика с домовым одинокого Чарли, от которого редко кто уходил неукушенным и неоцарапанным. Да что там чужие, когда даже сам Чарли не раз появлялся в трактире с царапинами на руках, а то и на носу.
   Внезапно мои полусонно-уютные мысли были нарушены резким прыжком домового, скрывшегося в углу за кроватью (домовые почему-то всегда стесняются проходить через стены на глазах людей). Обычно такое сверхбыстрое исчезновение домового по утрам свидетельствовало о скором появлении Эльзы, как-то раз чуть не отшлепавшей нашего глазастика за мокрые грязные следы, оставленные им на снежно-белом пледе, покрывавшем нашу кровать. Однако в этот раз вместо скрипа открывающейся двери я услышал какой-то странный писк, прерываемый дикими взвизгиваниями, доносившийся как будто бы из-под пола. Забыв о холоде, я вскочил с лежанки и кубарем скатился по лестнице, ведущей в погреб.
   Пожалуй, мне редко приходилось видеть столь забавную сцену: около продушины, выходившей из-под крыльца, два маленьких, надувшихся от напряжения и злости, тролля пытались вырвать у домового мой альпеншток, а третий, еще более маленький, прыгал вокруг них, стараясь ущипнуть или пощекотать рассерженного ушастика. При моем появлении тролли разом взвизгнули и клубками нечесаной шерсти выкатились в продушину, а довольный собой, но еще не отошедший от обиды на нахальных воришек домовой, подволок ко мне альпеншток и ласково ткнулся в руку, ожидая заслуженной ласки.
   Еще продолжая машинально почесывать у него за ухом, я незаметно переключился в мыслях на своих постоянных противников, троллей. Сегодняшняя сценка была совершенно естественной и обычной для наших взаимоотношений. С тех пор, как я согласился работать на фирму "Миг удачи" и стал по их заданию штурмовать самые дикие и живописные вершины окружающих нашу деревню альпийских гор, мои сведения об обычаях и привычках этого маленького народца значительно обогатились.
   Живущие в основном в горах, и обладающие злобным нравом, они тем не менее могли быть опасными, пожалуй, только для неосторожных горожан, решивших поразвлечься на природе среди гор. Всё дело в том, что маленькие головки этих злюк не могли выдумать ничего особенно путного, да и сил у них было не слишком много. Организовать какой-нибудь камнепад над узкой тропинкой, залить как каток покатый склон единственного перевала, утащить, как они попытались, например, сегодня какое-нибудь нужное снаряжение--вот, пожалуй, и всё. Да к тому же чаще всего у них еще и не хватало ума, чтобы не выдать своего присутствия злорадным тонким, почти человеческим смехом или злобными кривляньями если уж не до, то обязательно после совершения подлости.
   И если я сейчас задумался о троллях, то только потому, что впервые осознал наличие какой-то странности в происшествиях последнего времени: за всю мою сознательную жизнь в горах со мной не произошло столько происшествий, сколько за последний год работы в фирме. Причем, странным было то, что я ни разу не смог уличить в их причинах малышей-троллей, и что все происшествия кончались на удивление счастливо. Что стоило только внезапное пробуждение давно вулкана, спавшего добрую тысячу лет, когда внезапно начавшееся извержение окружило меня кольцом огненно-красной лавы, мчавшейся со скоростью курьерского поезда, на самой вершине одинокого гранитного столба. Жара была такая, что еще секунда-другая и одежда на мне вспыхнула бы ярким костром, как вдруг (другого слова тут просто не подобрать) из черного облака пыли и пепла почти прямо на голову мне свалился вертолет патрульной авиации. Правда, чтобы спастись, мне пришлось еще повисеть на лавовым полем на тонком нейлоновом тросе, сброшенном с вертолета, но черт подери, за всю свою жизнь ни я, ни кто другой не видел патрульной машины в этом районе.
   Однако додумать эту мысль до конца мне не удалось: помешали позывные видеофона, поставленного в моем доме по контракту с фирмой. Отдых кончился, надо было снова приниматься за работу.
   - Сегодня в двенадцать ноль-ноль встретите вертолет с двумя туристками. Одна из них пойдет с вами в горы. Маршрут в этот раз заранее не обговаривается, - сообщил мне сотрудник фирмы. -- Пойдете туда, куда захочет наша клиентка.
   Спорить не приходилось. Чудо еще, что мне удалось найти эту, в общем-то, довольно приятную для меня работу, а то откуда было бы мне взять деньги на лечение своего малыша. Когда два года назад врачебный консилиум Женевского госпиталя назвал мне стоимость курса лечения для моего сына, у меня сама по себе отвисла нижняя челюсть, и я так и не смог ответить им что-нибудь вразумительное. Так что внезапное предложение фирмы "Миг удачи" я до сих пор считаю самым крупным везением в своей жизни, ведь для того, чтобы найти подходящую кандидатуру сотрудники фирмы обследовали всё население нашей деревушки, но выбрали почему-то именно меня, хотя я и не отношусь к коренным жителям нашего кантона: мои родители приехали сюда из большого мира ещё до моего рождения. Да и действительно, что за работа для меня, с детства излазившего все окрестные горы, бродить и снимать самые красивые утесы и водопады, тем более что вся аппаратура для съемок умещалась в небольшом браслете, который я по контракту был обязан постоянно носить.
   - Ты куда это собираешься? -- услышал я почти одновременно со скрипом открывающейся двери. -- Снова в горы?
   - Сегодня в полдень прилетит вертолет, так что в горы пойду не один, - попытался я успокоить вернувшуюся с утренней дойки жену.
   - А о моей просьбе ты не забыл? -- напомнила мне Эльза. -- Я специально оставила Джонни на другом конце деревни у старой Марты. Так что не теряй времени, пока ему не захотелось снова увидеться с этой попрыгушкой.
   - Нет, не забыл! -- с досадой буркнул я в ответ и, хлопнув дверью, вышел из дома.
   Об этой просьбе лучше бы ей мне не напоминать. Я сразу понял, почему мне так не хотелось вставать сегодня с постели: именно сегодня я должен был поговорить с царицей эльфов насчет нашего сына. И если бы кто знал, как мне этого не хотелось.
   История эта началась не вчера и не сегодня. Я и сейчас не знаю почему, среди всех детишек нашей деревни царица эльфов выбрала именно меня. Может быть, потому что я был единственным белокурым ребенком среди черноголовых потомков галлов, может быть, потому, что я больше других любил уединяться и бродить в одиночку, а может быть, все дело было в том, что мои родители, бывшие урожденными горожанами, слабо знали деревенский фольклор и им даже чем-то импонировала дружба их малыша с полувоздушным сказочным созданием.
   Хотя я и сейчас помню тот ночной приход одинокого Чарли, когда он вдрызг пьяный и несчастный, пытался объяснить моей матери, к чему может привести любовь к племени эльфов. Зная ее панический ужас перед пьяными, я думаю, что она вряд ли что-нибудь поняла из его спутанной речи, а к приходу отца он уже спал, сидя за столом. Больше он к нам не заходил, но с тех пор, встречая его на улице, я часто ловил взгляд его вечно хмурых глаз, хотя в мыслях его скользила нежность и жалость.
   В то время я даже не пытался отдавать себе отчет о моём отношении к прелестной маленькой подружке, царившей над нашими эльфами. Мы виделись почти каждый день, и мне никогда не было с ней скучно, но время шло и однажды, я заметил, как повзрослели окружавшие меня девчушки, и понял, что меня тянет к ним совсем не так, как к моим сверстникам мальчишкам.
   Потом я познакомился с Эльзой...
   Счастлив ли я? Наверное, да, у меня есть все: любящая жена, маленький упрямец сын, мне даже почти перестали сниться ночные хороводы эльфов на лугу за деревней. Но нет-нет, да и всколыхнет что-то внутри, забьется сердце и на минуту покажется, что все ещё впереди, что что-то чудесное еще ждёт меня, что оно почти рядом и....
   Я чуть было не повернул обратно, но тут передо мной встали умоляющие глаза Эльзы, и вспыхнувшая во мне жалость к ней заставила отбросить просившиеся на ум возражения и отсрочки. Я прожил со своей женой почти десять лет и старался, чтобы у нее было все, что необходимо любой женщине для счастья. У неё не было только одного -- цветов. Нет, дело не в том, что мне не приходило в голову принести жене букетик горных цветов и не в том, что она с детства не любила цветы в доме. Просто любые цветы, стоило им только оказаться в нашем шале, тут же превращались в пучок засохшей, а то и гниющей травы. Даже свадебную фату Эльзе пришлось украсить бумажными эдельвейсами.
   Поэтому вам будет легко понять, как удивился я, увидев цветущий васильковый венок, надетый на голову вбежавшего с улицы сына. В начале я даже не понял до конца всю необычность увиденного, а просто отметил это, как нечто непривычное. Но Эльза поняла все с первого взгляда: она был женщиной, а женщины узнают соперниц, даже не читая их мыслей.
   Вот почему мне надо было идти, и так наш малыш слишком отличался от своих сверстников: к чтению мыслей на расстоянии теперь уже привыкли даже консерваторы, но вот умение притягивать к себе предметы (самым первым из них была обыкновенная соска-пустышка) и превращать деревяшки в пистолеты и куклы, не притрагиваясь к ним руками, это уже было слишком даже для нашего телепатического века. Эльза же просто панически боялась того, что наш Джонни может превратиться в окружающую нас нелюдь, тем более, что городские врачи, которым я был вынужден по настоянию жены показать сынишку, потребовали проведения срочного цикла гипнопедической терапии, иначе они просто отказались ручаться за результаты лечения, и предрекали ему постепенный переход в мир фантомов.
   Занятый этими, не слишком-то весёлыми мыслями, время от времени прерываемыми глубокими вздохами, я даже не заметил, как дошел до окраины деревни и оказался на единственной в нашем округе просторной круглой лужайке, расположенной на каменном балконе, нависшем над пропастью, и не занятой хозяйственными фермерами только потому, что желание вступать в пререкания с феями, устроившими здесь танцплощадку для эльфов, не могло прийти даже в самую глупую и жадную голову.
   - Элли! -- тихонько произнёс я, вступая на зеленый нежный ковер полянки. -- Элли, Элли, ты нужна мне!
   Это был наш старый пароль, и я знал, что он не мог измениться или перестать действовать, сколько бы лет не прошло с моего детства.
   - Я здесь, Джон, - услышал я тончайший нежный голосок из-за моей спины. -- Я знаю, зачем я тебе нужна. Жаль только, что я ничем не могу тебе помочь, мой милый. Твой Джонни сам захотел увидеть меня и сам предложил мне свою дружбу. Он сильнее тебя, Джон. И действительно чем-то близок к нашему сказочному миру. Только ты зря стараешься сделать его таким как все: я чувствую, у тебя это не получиться. Я, конечно, могла бы не встречаться с ним, если бы он был обыкновенным ребенком, хотя это и было бы мне больно.
   Если бы она почувствовала как стало больно мне при этих словах: я понимал, почему её так тянет к Джонни -- все говорили, что он похож на меня в детстве, как две капли воды, а ведь я любил Элли, теперь-то я это понимал.
   - Но он сильнее меня, Джон, - закончила фея.
   - Я всё понимаю, Элли, но только, пожалуйста, постарайся не делать так больно Эльзе, она-то ведь не виновата в том, что я изменил тебе, - тихо, почти шепотом, попросил я.
   - Ты тоже ни в чём не виноват, Джон: в тебе слишком много того, что отличает нас от людей, но ты слишком любишь и ценишь то, чего нет ни у меня, ни у моего народа. Я почти примирилась с этим. Беда только в том, что я никогда не ошибаюсь в своих предчувствиях.
   - И что же тебе они говорят? -- насторожился я (феи действительно могут предугадывать то, что скрыто от нас, людей).
   - Только то, что опасность для тебя и твоих родных очень близка, и что причина твоих, а значит, и моих, бед, та же, что когда-то разделила нас -- твоя чисто человеческая жажда эмоционально-чувственной жизни. Прощай, Джон.
   И она исчезла также незаметно, как и появилась. Бессмысленно было снова вызывать или расспрашивать её: она сказала всё, что могла или захотела мне сказать. Делать было нечего, надо было возвращаться домой, так и не поняв, что ждёт меня и моих близких, но то, что грозные события уже на пороге, это я знал.
   Я не успел далеко отойти от поляны фей, как с неба послышалось непривычно басовитое гудение. Мне, в общем-то, приходилось сталкиваться с разными вертолетами, но такого толстяка я увидел впервые.
   - Просим посадки! -- послышалось из моего карманного передатчика.
   Я быстро прикинул в уме габариты вертолета и размеры нашей центральной площади. Выводы были явно неутешительные.
   - Посадка вертолета таких размеров у нас невозможна, высаживайте гостей с помощью трапа над площадью, - обратился я к пилоту вертолета.
   - Не валяйте дурака, Джон! -- грубо возразили мне с вертолета.-- Около деревни видна прекрасная ровная площадка, вполне подходящая для нашей машины.
   - Не вздумайте это сделать! -- заорал я во весь голос. - Это лужайка фей. Я запрещаю Вам это делать!
   - Не играйте роли шефа, Блэк! Вы им пока не являетесь, - услышал я из передатчика, в то время как вертолет почти рухнул на лужайку, глубоко продавив ее своими полозьями.
   - Как вы посмели! -- отдыхиваясь, закричал я, подбегая к вертолету.
   - Ну чего ты разоряешься, - спокойно бросил мне здоровяк, выходящий из вертолета. -- Если бы эта площадка даже была сделана из чистого золота, и то наша фирма смогла бы заплатить не только за ее использование, но и за уничтожение.
   - Да при чем здесь деньги! Вы же восстановите против себя все население долины. Ну вот, посмотрите сами, - я показал ему на внезапно пожелтевшую площадку: вся трава разом завяла на ней.
   - Вот тут уж мы ни при чем. Никаких ядовитых веществ наш вертолет не выделяет, - удивленно оглядывая изменившуюся лужайку, ответил мне представитель фирмы.
   - Если вы немедленно отсюда не уберетесь, я, вообще, разорву договор с Вашей фирмой! -- всё больше накаляясь, предъявил я ему ультиматум.
   - А вот это ты зря! -- злобно ухмыльнулся он в ответ. -- Не говоря уж о разных тонкостях нашего дела, только за один самовольный отказ от выполнения данного задания, как это указано в контракте, ты должен будешь заплатить фирме больше, чем стоит вся ваша деревня.
   - Черт подери! -- он действительно, был прав: перед глазами у меня сами собой появились строки из подписанного мной договора, до этого я просто не задумывался над ними.
   - Ничего, Джон, успокойся, - примирительно обратился он ко мне. -- Не бери в голову, с хозяевами площадки мы сами разберемся, а тебе сегодня еще предстоит поработать. Клиенты не ждут.
   - Ну, смотрите, - процедил я сквозь зубы. -- Очень бы мне хотелось увидеть, как вы будете рассчитываться с хозяевами лужайки, да дело ваше. Так с кем мне сегодня предстоит отправиться в горы? -- вопросительно посмотрел я на окна вертолета, - И как я смогу разместить всю вашу шайку в нашей деревне?
   - О нас беспокоиться не стоит. В вертолете есть всё, включая финскую баню, - отрезал собеседник. -- А вот насчет прогулки в горы я тебе могу только позавидовать. Да вот и попутчик твой появился, - кивнул он мне в сторону второго вертолетного люка.
   Повернув голову, я увидел удивительно яркую девушку, стоявшую в проеме двери.
   - Извините, пожалуйста, но нет ли у Вас здесь какого-нибудь медика, чтобы поопекать мою тетушку, пока мы с Вами будем лазать по этим горам? -- обратилась она ко мне с очаровательной улыбкой, появившейся в тот момент, когда она сделала ударение на "мы с Вами".
   - Конечно, есть, у моей жены среднее медицинское образование, - чуть-чуть опешив, ответил я.
   - Вот и прекрасно, моя милая тетушка сумеет задать ей столько хлопот, что у Вашей жены просто не останется времени для ревности, - снова улыбнулась мне собеседница.
   - Пока не вижу поводов для ее появления, - начиная злиться, буркнул я, поворачиваясь спиной к вертолету.
   - Не пытайтесь выглядеть большим букой, чем Вы есть на самом деле, у Вас это не получается, - услышал я вдогонку веселый смех.
   Всё остальное, включавшее хлопоты сборов, надутые губки маленького Джонни, не желавшего оставаться дома, и даже церемонное представление меня и жены старой леди, лежавшей без движения, и по-моему, в полузабытье в каком-то сложном сооружении, представляющем смесь из комфортабельного кресла и хирургического стола со всеми атрибутами реанимационного отделения в придачу, не представляло ничего интересного.
   Единственное, что обратило на себя мое внимание во время сборов и дороги до вертолета, было странное поведение наших маленьких соседей. Первая странность вызвала у меня удивление, смешанное со смехом, когда я спустился в подвал за рюкзаком и альпенштоком: крошка домовой сам своими ручонками отдавал мою маленькую саперную лопатку двум всклоченным и встревоженным троллям.
   - Ну и ну! -- воскликнул я, увидев, как юркнули в щель воздуховода непрошенные гости, не забывшие, естественно, захватить с собой и мою лопатку. -- И это страж моего дома? Придется тебя оставить без содержания, если это еще повториться, - с деланной строгостью заворчал я на него.
   Но тут мои глаза столкнулись со взглядом огромных и печальных глаз моего домового и увидели в них такую мольбу и боль, что я вынужден был на секунду отвернуться и примирияюще закончить:
   - Но если надо, значит надо, что мне жалко, что ли, этой лопатки? Смотри тут без меня не скучай.
   На вторую странность обратила мое внимание Эльза, когда мы вместе с ней шли к приземлившемуся вертолету:
   - Посмотри, Джон, чего это сегодня все тролли переполошились, так и снуют один за другим вокруг нас?
   Присмотревшись, я понял, что ни вовсе не следят за нами, как это иногда бывало, просто наши дороги сегодня почему-то на удивление совпадали. Комично серьезные и самоуглубленные (ни один даже не скорчил нам рожу и не показал носа) они явно двигались в том же направлении, что и мы, больше того, мне показалось, что многие из них тащат какие-то железные предметы, типы совков и лопаточек.
   - Чёрт их знает, Эльза! Может быть, у них сегодня какой-нибудь праздник? Мне-то, во всяком случае, это на руку: меньше каверз будут строить в горах, а то эта девица, по-моему, явно никогда не имела дела ни с веревкой, ни с альпенштоком.
   - Зато она явно имела дело с лопоухими мужчинами типа тебя, - внезапно взорвалась Эльза. -- За полчаса сборов ты подумал и упомянул о ней уже добрую дюжину раз.
   - Ревнуешь, значит, любишь, - всё, что нашелся я ответить на эту, в чём-то, как я понимал, и оправданную горячность жены.
   То, что произошло между мной и альпинисткой из "Мига удачи" на первом же привале, который, по её требованию, мы устроили через каких-нибудь полчаса ходьбы по почти пологому склону, можно объяснить, только приведя цитату из инструкции к той настойке, которой она угостила меня вместе с кофе. (Эта инструкция оказалась напечатанной на несгораемом пластике, привлекшим моё внимание, когда я не знал, чем занять себя от смущения перед собственной сексуальной распущенностью). На побелевшем от огня листке было четко оттиснуто: "Препарат "Виросекс" снижает контролирующее влияние коры головного мозга и высвобождает жизненно важные (в первую очередь сексуальные) рефлексы. Срок действия одной дозы препарата 30-40 минут. Возможно повторное использование препарата через 1-1,5 часа после прекращения его действия".
   - Хватит тебе возиться с этим костром, выпей лучше ещё чашечку кофе с бальзамом -- услышал я из-за спины воркование так и не успевшей одеться девицы.
   - Поищи лучше себе скотину с постоянно действующими животными рефлексами! -- разъяренно рявкнул я на неё и, схватив только свой именной альпеншток, бросился в сторону деревни. Я хотел успеть выложить представителям фирмы всё, что я о них думаю, еще до того, как логика разума сумеет остудить мои эмоции до достаточно корректного уровня.
   Я уже почти подбегал к нашей деревушке, как вдруг на том самом месте, где горная тропинка раздваивалась (одна более широкая дорога спускалась к центру деревни, а другая более узкая, почти незаметная, направлялась к поляне фей) навстречу мне неожиданно выскочил мой малышка домовой.
   - Чёрт подери! Ты-то откуда здесь взялся? -- воскликнул я, вздрогнув от удивления.
   Пожалуй, даже за вознаграждение я бы не смог вспомнить случая, когда какой-нибудь домовой уходил от родного очага больше, чем на 2-3 метра. Прогулки на большее расстояние были для них практически невозможны, как из-за их удивительной привязанности к своему дому, так и из-за опасности нахождения на территории троллей, с которыми все домовые вели упрямую многовековую, хотя и несколько комичную для людей, войну.
   Вместо ответа малыш схватил меня за край куртки и потянул в сторону от поляны фей.
   - Да не могу я сейчас идти домой! -- всё ещё раздраженно прикрикнул я на него, но тут мой взгляд встретился со взглядом малыша, буквально пригвоздившим меня к месту: такой боли и мольбы я еще никогда не видел в глазах не только никакого другого из известных мне представителей племени нелюдей, но и в глазах самых близких мне людей.
   - Ты хочешь, чтобы я пошел вместе с тобой в деревню? -- спросил я у него?
   В ответ он быстро закивал своей мохнатой головой, выражая явную радость и понимание вопроса.
   - Ты что, боишься один возвращаться домой? -- попытался я выяснить причину такой просьбы.
   Но крошка-домовой так отрицательно замотал головой и замычал, что я, наконец, понял, что ему нужен именно я, и сердце у меня впервые сжало холодком тревожной догадки о чём-то угрожающем для семьи.
   - Что-то случилось с малышом? Женой? -- старался добиться я от него, но в ответ он только мычал и тянул в сторону дома.
   Делать было нечего, я отбросил мысль о немедленном выяснении отношений с прилетевшими представителями фирмы, и, сокращая расстояние, прямо по откосу начал спускаться к заднему двору своего дома, не забыв посадить за пазуху своего помощника.
   - Что случилось? -- почти закричал я, вбегая в дом.
   Навстречу мне весь в слезах кинулся мой сынишка.
   - Мама, мама! -- кричал и телепатировал он одновременно.
   Около кровати, как видно, пытаясь, но, так и не сумев добраться до неё, лежала Эльза. Глаза её были закрыты, дыхание почти не улавливалось.
   Укладывая её на кровать, я, к своему удивлению, увидел на её руке такой же браслет, как и тот, что вынужден был носить по контракту с фирмой. Легко сняв его с её руки, я почти бессознательно защелкнул его у себя на запястье и внезапно вздрогнул от ужаса немедленного понимания случившегося: одев браслет, я увидел и почувствовал мир глазами и чувствами моей сегодняшней спутницы (в эту минуту она уже подбегала к вертолету, кипя от злости и ненависти ко мне).
   - Откуда мама взяла этот браслет? -- телепатировал я сыну, срывая проклятую вещицу с руки.
   - Мама сняла его с потерявшей сознание старухи из вертолета, - всплыл у меня в сознании ответ встревоженного сына. -- А что случилось, в чем дело, папа?
   Я то знал, в чём дело, и от чего, и когда потеряла сознание, не выдержавшая физиологического и эмоционального стресса, старуха, и от чего, теряя сознание, побежала к дому жена, увидевшая впервые в жизни меня глазами своей внезапно появившейся соперницы.
   - Проклятая фирма! И как только мне пришло в голову связать свою судьбу с этими исчадиями ада? -- рычало и телепатировало из меня.
   - Папочка! Папочка! Успокойся! -- заплакал, встретив такой заряд ненависти и отчаяния, мой сын.
   - Успокойся, малыш, - очнулся я, пытаясь хоть немного обуздать бушевавшую во мне ярость. -- Сейчас мы отнесём нашу маму в вертолет, и через час-другой она уже будет в лучшей Женевской больнице. Всё будет в порядке, мой мальчик.
   -Берегись, папа! Они идут! -- внезапно с ужасом протелепатировал мой сын.
   Почти одновременно с этой мыслью дверь нашего дома широко распахнулась, и в комнату ворвались двое мужчин с револьверами в руках. Один из них, помоложе, уже знакомый мне по встрече у вертолета, остался стоять в дверях, а второй, напоминающий своей массивностью несгораемый шкаф не спрашивая разрешения, плюхнулся в кресло, стоявшее посреди комнаты и зарычал на меня:
   - Ты что вздумал валять дурака, Джон?! Думаешь, мы можем позволить таким подонкам как ты, бросать наших сотрудниц посреди маршрута, как бездомных собак?
   - Так значит, она еще и ваша сотрудница? -- воскликнул я, закипая от негодования. -- Выходит, вы всё заранее спланировали, да поди еще и слюни пускали от удовольствия во время моего "путешествия"?
   - Ты слишком преувеличиваешь нашу компетенцию, - довольно спокойно ответил мне сидящий громила. -- Наше дело охранять приличных клиентов, да доводить до ума таких идиотов, как ты. Вот и всё.
   - Вы должны немедленно отвезти мою жену в Женевскую больницу: она уже добрых полчаса без сознания по вашей милости, и я не знаю, станет ли ей лучше, когда она придет в себя и вспомнит, что с ней случилось.
   - А при чём здесь мы, - захохотали мне в лицо оба бандита. -- Это ведь ты развлекался с нашей красавицей, да и твоей бабе незачем было хвататься за браслет нашей клиентки. Не узнала бы ничего, и жила счастливо до скончания века.
   Ненависть и презрение наполняли меня до краев, но я ничего не мог с ними поделать. Больше того, я даже не мог попытаться представить себе, как я бросаюсь на них, потому что они тут же разрядили бы в меня свои револьверы. Можно ли придумать худшее проклятие, чем жизнь в нашем телепатическом мире?
   Как видно, даже обрывки этих мыслей и попытки их удержать насторожили главаря бандитов: он взвёл курок и демонстративно крутанул барабан своего револьвера.
   - Не советую дурить, Джон! -- предупредил он меня. - Я ещё ни разу в жизни не промахнулся по живой мишени с такого близкого расстояния, так что успокой свои нервы и подумай о чём-нибудь поприятнее, например, о новых прогулках с новыми бабами, - не смог удержаться он от ехидства. -- Мы ведь не собираемся отнимать у тебя работу, как ты, наверное, подумал. Бог с тобой, вычтем, конечно, из твоего жалования, штраф за сегодняшнюю выходку, только и всего.
   - Я не желаю больше иметь с вашей проклятой фирмой ничего общего! Немедленно отвезите в Женеву мою жену, вот и всё, что мне от Вас надо, - потребовал я, бросая на стол свой браслет.
   - Ты что же думаешь: снял эту штучку и всё кончено? -- снова захохотал шкафоподобный бандюга. -- Она и нужна была на 1-2 месяца, пока наши специалисты не научились выделять волны твоих мыслей и настраивать на них мозги наших клиентов. Теперь они найдут тебя, куда бы ты ни скрылся.
   - В таком случае, я буду думать только о том, как я ненавижу вас и вашу компанию. Посмотрим, много ли найдется желающих среди ваших клиентов пожить моей жизнью и моими эмоциями.
   - Может быть, ты ещё и со своей бабой спать не будешь? - заржал при моих словах, стоявший у дверей негодяй.
   Тут я не выдержал и бросился на него. Очнулся я на полу, руки и ноги у меня были связаны, а голова странно дрожала и кружилась.
   - Экий ты прыткий! -- усмехнулся толстяк, увидев мои открытые глаза. -- А я считал тебя поумнее. Неужели до тебя никак не может дойти, что ты наш до самой своей смерти? Убежать ты никуда не сможешь, потому что мы всюду найдем тебя, пеленгуя твои мысли, как пеленгуют радиостанции. В крайнем случае, мы упрячем тебя в какой-нибудь подземный каземат и будем тебя пытать так, как это умели делать в славные прежние времена. Как это ни странно, но находиться довольно много любителей, жаждущих на себе испытать смертные муки и боль, тем более, что все это они могут прекратить, как только им захочется, да и на теле у них не останется абсолютно никаких следов.
   Кругом обложили, сволочи, - подумал я, но понемногу холодок решимости начал нарастать и сливаться с чувством смертельной радости: выход был!
   - Не думай, что тебе удастся уйти от нас, покончив с собой! -- уловил мою мысль представитель фирмы. - Ты забыл о своем сыне, паршивец!
   Забыть о своём сыне я, конечно, не мог, но во время нашей психологической и физической схватки он как-то выпал из моего поля зрения. Нервно оглянувшись, я увидел, что малыш обреченно забился в угол между кроватью и камином и, широко открыв глаза, с ужасом смотрел на происходящее, как видно, так и не понимая до конца, что здесь происходит.
   - Ну а чтобы ты не особенно дергался,- вставая, бросил мне квадратный битюг,- мы сейчас заберем твоего зверёныша с собой. У нас ему будет веселее и безопаснее,- снова захохотал он.
   Невероятным усилием мне удалось приподняться, но ремни рывком бросили меня обратно на пол. Гигант успел сделать к малышу только два шага, когда свалившийся на него с потолочной балки домовой вцепился ему в волосы, вырывая и разбрасывая клочки в стороны.
   - Ах, ты пакость,- взревел от боли бандит и мощным ударом смял и отбросил в сторону маленькое отважное существо. -- За эту дрянь я тебе теперь всыплю пару затрещин,- зарычал он на сына.
   -Не подходите ко мне, не подходите! - Крикнул малыш, вскакивая на ноги.
   Что произошло после этого, я смог оценить только несколько минут спустя. Мне показалось, что глаза сына ярко вспыхнули, и из них ударил пучок света или огня. Какая-то неодолимая сила сначала попятила бандита от малыша, а затем, словно набирая мощь, с огромной скоростью расплющила его о бревенчатую стену нашего дому.
   -А-а-а-аа! - вырвался утробный крик из глотки другого бандита, и он, резко развернувшись, вылетел из дверей нашего дома.
   Ребёнок только оглянулся в мою сторону, и ремни сами слетели с моего тела. Ещё не задумываясь о случившемся, я выскочил из дома, пытаясь догнать убегающего бандита, но успел пробежать не более пяти-шести метров, как вдруг на моих глазах, словно в замедленной съемке, начал медленно крениться и, наконец, рухнул вниз утес, унося с собой в пропасть лужайку вместе с изуродовавшим ее вертолетом. Почти тут же на краю обрыва появились кривляющиеся маленькие фигурки, размахивающие заступами. Мне даже показалось, что я вижу радостно-злобные ухмылки на их маленьких мордочках.
   Тут только до меня дошло, что схватка еще не закончена. Мой убегавший противник сумел воспользоваться моим изумлением и, подбегая к обрыву, включил заплечный реактивный двигатель, уже скрываясь за соседней вершиной. Стоило только ему только опомниться от внезапного страха, и спустя два-три часа на деревню мог быть сброшен десант не знающих пощады мстителей. Выручить нас могли только надвигающиеся сумерки.
   - Джонни! Мальчик мой, ты должен еще раз мне помочь! -- взмолился я, подняв выбежавшего за мной сына на руки, и глядя ему прямо в глаза. -- Я видел, что ты можешь, и знаю, что моя просьба не будет для тебя слишком сложной: надо оповестить всех в округе о том, что случилось и предупредить, что те, кто не уйдет сегодня, завтра уже не смогут уйти. Протелепатируй им, пожалуйста, побыстрее.
   - Уже сделал, папа -- ответил он мне.
   - Спасибо, малыш. Ты тоже уйдешь вместе с ними. Я думаю, что мужчины не откажутся донести маму до ближайшей больницы.
   - А ты папа? -- прижался сынишка ко мне.
   - Я должен покинуть вас, иначе я буду выдавать вас повсюду, где бы вы ни укрылись.
   Едва мы зашли в дом, как тут же услышали нежный женский голосок, доносящийся со стороны окна:
   - Можно мне к вам войти?
   Оглянувшись на звук, мы увидели полупрозрачную фигурку царицы фей, стоявшую на чашечке цветка, склонившегося к нашему окну.
   - Входи, Элли! Входи! -- воскликнули мы с сыном практически одновременно, в то время как оконная рама сама собой поднялась вверх под взглядом моего сына.
   Стебелек цветка тут же начал расти и наклоняться внутрь комнаты, повиснув, наконец, над постелью с лежавшей на ней Эльзой.
   - Я хочу вам помочь, - тихо и грустно обратилась к нам Элли. -- Это напиток забвения, - протянула она ко мне ручки, в которых едва заметно сверкал маленький хрустальный бокальчик. -- Эльза не только придет от него в себя, но и забудет все, что было сегодня с нею.
   - Спасибо тебе, Элли! -- только и смог сказать я своей верной подруге, осторожно беря из её рук мерцающий огонек сосуда.
   - Помни, Джонни! Тебе нельзя больше оставаться с жителями деревни. Здесь тебя все равно рано или поздно найдут: ты слишком похож на отца не только внешне, но и внутренне. Прощай, мой мальчик! Мы больше уже никогда с тобой не встретимся в этом мире, но ты всегда будешь меня помнить, маленький Джонни! А тебя, Джон, я никогда не брошу, - повернулась она ко мне. -- Нам с тобой немного осталось на этом свете, но мы будем с тобой до конца, - грустно прошептала она мне.
   В ту же секунду цветок слегка изогнулся и вынес фею из нашей комнаты. Но грустить было некогда. Надо было срочно покидать наше жилище. Дом, оставшийся без своей души, без домового, старился прямо на глазах: огромные необхватные кряжи ссыхались и трескались, на полу появились все расширяющиеся щели, потолок угрожающе накренился, еще каких-нибудь полчаса и рухнет крыша.
   Я быстро наклонился к Эльзе, осторожно раздвинул кончиком ножа стиснутые зубы и влил в рот капельку светящейся жидкости из флакончика. Действие было почти мгновенным: глаза Эльзы тут же открылись, и она удивленно окинула взглядом резко изменившееся жилище и нас, настороженно стоявших около ее постели.
   - Эльза, дорогая, протянул я ей руки, чтобы помочь встать. -- Тебе нужно срочно уходить из деревни вместе с Джонни. Лучше всего будет, если вы сможете добраться до самой Женевы. Там вам, вероятно, придется какое-то время прожить без меня, но другого выхода нет. Только не спрашивай ничего: на это нет ни времени, ни возможности.
   Я нежно поцеловал её, на минуту замерев от острой жалости к ней, к Джонни и к самому себе, но, собрав всю свою волю, легонько оттолкнул её от себя и, взяв за руки её и ребенка, вывел их из рассыпающегося дома.
   - Идите! К ночи вы должны добраться до ближайшей деревни. Помни только, что ты навсегда должна забыть даже само название той фирмы, в которой я работал. Я очень прошу тебя об этом, и главное: береги себя и сына. Мне будет больно, если с вами что-нибудь случится. Ну, вперед!
   - Мамочка! Возьми меня, пожалуйста, на ручки, - внезапно попросил Джонни, умоляюще глядя на нее.
   - Но ты же совсем большой, мой мальчик, - попыталась уговорить его Эльза. -- Мне будет очень тяжело нести тебя по горным тропинкам.
   - Я очень прошу тебя, мамочка! Очень!
   - Ну что ж, давай понесу немножко, - сдаваясь, вздохнула Эльза, беря малыша на руки.
   -Только держи меня крепко-крепко, - снова попросил мальчуган у нее. -- Ещё крепче, вот так.
   И вдруг Джонни с матерью вихрем взвились в воздух и, чуть наклонившись, понеслись в сторону далеких голубевших от снега вершин.
   - Я позабочусь о маме, папочка! Прощай! -- услышал я, донесшийся издалека голосок своего сына.
   - Кажется, зря я собирался лечить его от необычности, - подумал я с теплой грустью.
   Взглянув вниз с обрыва, я увидел, как по извилистой тропинке, уходящей в глубину старых альпийских гор, скрывался небольшой караван деревенских жителей. Впереди светящимся и искрящимся облачком летели, освещая и указывая дорогу, крошечные эльфы, уже успевшие выбрать себе новую царицу. Слева и справа от каравана деловито семенили на своих коротеньких кривых ножках вереницы нагруженных лопатками и каёлками троллей, изредка завистливо поглядывающих на крошек домовых, уютно утроившихся на руках у детей и стариков.
   -- Вот теперь уже все...
   Я разбежался и ласточкой бросился вниз с крутого обрыва у скалы фей. Уже подлетая к кипящей воде горной речки, я успел увидеть несущуюся рядом с собой полупрозрачную фигурку...
  
  
  
  
   ТРЕТЬЕ, ЧЕТВЁРТОЕ И ПЯТОЕ ПОКОЛЕНИЕ ДЖОНОВ БЛЭКОВ
   (ПАРАПИСХОЛОГИЧЕСКАЯ ЭРА. АДРАЙСКИЙ ПЕРИОД. ЭПОХА "СЕМИ СПЯЩИХ КОРОЛЕЙ").
   - Господи, до чего же я устал! - невольно вырвалось у меня, когда я, наконец, смог прилечь на жёсткую кушетку в нашей дежурке. -- Два года почти ежедневных дежурств, - думал уже про себя. -- Это кого хочешь доведет до предела. Говорят, что в дотелепатическую эру тем, кто служил в действующей армии, год службы засчитывали за два. Сколько же лет жизни ушло у меня за эти три года почти непрерывной ночной нервотрепки?
   Нет, я не роптал на судьбу. "Каждый должен сам выбирать себе судьбу, а выбрав, идти по ней до конца без жалоб и слез" - успел внушить мне отец ещё до того, как оказался в одной из десятков тысяч подземных усыпальниц, размещенных где-то под нами, и выход из которых я и должен был охранять. Да, действительно, жаловаться нечего: я сам выбрал свою судьбу, согласившись на брак с настоящей женщиной, а не с фантомом какой-нибудь кинозвезды.
   Меня и сейчас продолжают волновать воспоминания о том вечере, когда Джейн сама пришла в мою маленькую квартирку. Жизнь в мире оживающих призраков давно уже отучила нас от неожиданных визитов друзей, тем более по ночам. Вот почему, услышав тот вечерний звонок, я, прежде всего, расстегнул кобуру револьвера, выключил свет, и только тогда осторожно подошел к глазку бронированной двери, выходящей на улицу. В тусклом свете прибора ночного видения я увидел настороженно замершую фигурку в черном, окруженную роем летающей нечисти. Я уже собирался выругаться покрепче в дверное переговорное устройство, когда характерное движение руки, поправляющей волосы, позволило мне узнать, кто скрывается под маской ночной колдуньи.
   Пока я со смехом выгонял за дверь фантомы летучих мышей, созданные Джейн для достоверности, она распахнула свой крылатый плащ, и поставив на стол бутылку настоящего итальянского "Кьянти", устало попросила меня:
   - Только, пожалуйста, постарайся хотя бы сегодня ни о чем меня не расспрашивать и не ссориться.
   Я вынужден был согласиться, хотя не мог не заметить, как нервно она закуривала и тут же бросала свои маленькие пахитоски с марихуаной. Мы не успели допить и половины бутылки, как Джейн, решительно выбравшись из кресла, в котором она обычно устраивалась с ногами, отодвинула столик и прыгнула ко мне на колени. Это было настолько неожиданно и необычно, что я почти замер, стараясь даже не слишком сильно дышать на нее: до сих пор любая моя попытка не только приобнять ее, но и просто взять за руку тут же отвергалась достаточно быстро и решительно.
   - Обними меня, Джонни, - попросила она охрипшим от волнения голосом. -- Крепче, еще крепче....Ну, будь же мужчиной, Джонни! Я так хочу, - потребовала она, потянув меня к моему старому полуразвалившемуся дивану...
   - Пожалуй, хватит, - сказала она, спустя полчаса, включая торшер над нашими головами. -- Мне надо идти. Надо, понимаешь, надо, - подчеркнула она, увидев мое погрустневшее лицо. -- Ну не дуйся, пожалуйста, Джонни! Мне было хорошо с тобой, но сейчас надо идти. Я скоро позвоню тебе или приду.
   Но звонка мне пришлось ждать добрых три месяца. Десятки раз перебирая в мыслях события того вечера, я каждый раз натыкался на одну и ту же мелочь, заметить которую можно было только хорошо зная несколько утрированную нестеснительность моей Джейн. Одеваясь в тот вечер, она мягко, но настойчиво потребовала у меня:
   - Отвернись, не смотри на меня, мне неудобно. Я еще не привыкла к тебе.
   Отметить-то я это отметил, а понять смог только значительно позже, гораздо позже того самого звонка, которого я так долго ждал.
   - Джон, ты не догадываешься, зачем я тебе позвонила? -- спросила она сразу после первых приветствий.
   - Наверное, чтобы сказать, что ты обо мне, наконец-то соскучилась, - чуточку обиженно ответил я ей.
   - Ты помнишь наш последний вечер?
   - Конечно, помню, могла бы об этом и не спрашивать.
   - Так вот, у меня будет ребенок. Я думаю, тебя это не особенно расстроит, и ты поступишь, как настоящий джентльмен.
   - Конечно, не расстроит, - как можно мягче и ласковее ответил я, - в общем-то, я даже рад этому. Ты ведь прекрасно знаешь, как я тебя люблю и хочу быть с тобой.
   - Вот и прекрасно. Через полчаса я к тебе перееду.
   Правда, такое необычное "признание в любви" было, пожалуй, слишком суховато даже для нашего сугубо рационального времени, но я был счастлив: я слишком любил её, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.
   И только совсем недавно узнал, почему она так неожиданно захотела моей любви. В тот вечер, как оказалось, она окончательно поверила в то, что ее первый муж к ней уже никогда не вернется: у него родился долгожданный сын.
   С тех пор прошло целых три года, у нас тоже родился сын, но и он и я, по-моему, не очень-то были нужны нашей жене и матери. Это, конечно, не относилось к получению от меня еженедельных кредитных карточек на продовольствие и марихуану. Последняя день ото дня все больше и больше начинала заменять Джейн не только семью, но и весь окружающий мир.
   В состоянии тревожного полусна мысли мои поворачивались так же медленно, как и язык при разговоре, и я не успел оглянуться, как уже проскочила добрая половина времени, положенного мне на отдых. Сна же не было ни в одном глазу. Скорее всего, дело было в том, что коротенькая форменная курточка никак не могла защитить мои ноги от промозглого казарменного холода, сквозившего из отверстия в пуленепробиваемом стекле окна: кондиционер, закрывавший это отверстие, был еще вчера извлечен для какого-то внеочередного ремонта, да так и не возвращен до настоящего времени.
   Плохо ли, хорошо ли, но возня с курткой и поглядывание на часы как-то отвлекло меня от не слишком-то приятных мыслей о "семейном уюте", и мысли сами собой переключились на мою рабочую тематику.
   Служба охраны подземных выходов, в которой я служил, финансировалась за счёт добровольных взносов жителей небольших городков или больших столичных кварталов, на территории которых располагались подземные колумбарии. Где бы ни располагался вход в подземелье, но выглядел он везде одинаково: верхние шесть этажей возвышались без единого окна или балкона (в них-то и находились агрегаты, поддерживающие нормальное функционирование усыпальниц), они обычно, были наглухо запечатаны, а единственный вход с крыши, если и открывался, то только в присутствии суперэргов. Нижние же два этажа (один наземный, а другой подземный) и представляли собой собственно вход и выход из колумбария. И если в начале эпохи он охранялся, в основном, формально с помощью сохранявшихся ещё в то время воинских подразделений, то сейчас эта служба превратилась в почти постоянный бой с фантомами подземелья, пытавшимися вырваться наружу.
   Наверное, проще всего было бы замуровать выходы наглухо, тогда и охрана снова, превратилась бы в простое наблюдение за целостностью бетонных пробок, но суперэрги почему-то сразу же и неумолимо отвергли по­добное предложение: им зачем-то было нужно, что бы входы оставались открытыми. Нам же из-за этого приходилось вести ежесуточные бои с постоянно меняющим тактику и внешний облик противником.
   Самым опасным для контроля, конечно, оставался подвальный этаж, представлявший собой сложный лабиринт довольно широких коридоров (по ним, например, свободно могли разъезжать, не сталкиваясь, электрокары), тускло освещенных редкими электрическими лампами. Эти коридоры время от времени кончались устремлявшимися вниз ответвлениями, которые вели к камерам колумбария. В самом начале существования охранной службы освещались и многоэтажные подземные коридоры усыпальниц, более того, напротив каждого спуска размещались ещё и телевизионные камеры, контролировавшие выход, но первое же поколение подземных фантомов перебило все осветительные при­боры (во всяком случае, около спусков), и теперь ответвления зияли непри­глядной пугающей чернотой, а камеры выводились из строя почти ежедневно. Вот почему нам приходилось неоднократно в течение суток пат­рулировать подземные коридоры, попутно заменяя разбитые телекамеры.
   Учитывая, что дежурства мы осуществляли обычно по двое, поскольку один человек должен был обязательно оставаться около пульта с мониторами, контролирующими выходы лифтов между наземным и подземным этажами, то, как вы понимаете, патрулирование подземных коридоров требовало почти звериной осторожности и нечеловеческой ловкости владения самым разнообразным оружием: смерть могла подстерегать тебя не только за каждым углом коридора, но даже при выходе из только что опустившегося лифта.
   Но самое скверное было в том, что никогда не удавалось преду­гадать чем тебя встретит подземелье в этот раз, а уж изобретательности подземных фантомов можно было только позавидовать.3а неполных три года своей работы в службе охраны я успел встретиться лицам к лицу и с вол­ной крысообразных зубастых хищников, и с нашествием гигантских богомолов, и с поразительной по быстроте и натиску атакой скелетообразных существ, вооружённых заржавленными тесаками и шпагами. И всё-таки такое прямое на­падение было гораздо приятнее (во всяком случае честнее и достойнее), чем те садистские штучки, которыми время от времени угощало нас не знавшее покоя подземелье. Чего стоят только душераздирающие крики маленького ребёнка, спасавшегося от толпы удивительно жутких существ, явно созданных не без влияния знакомства с фантазиями великого Гойи.
   Что это была за картина, можно понять из того, что она смогла вывести из себя даже железного Роба, начавшего службу в охране ещё до появления призраков и фантомов. Только он мог суметь не только отбить атаку нападавших огнем в упор, но и выхватить малыша из массы когтей и лап, жадно протянувшихся к нему. Больше того, ему даже удалось захлопнуть перед нечистью бронированную дверь лифта, где он и был задушен руками псевдоребенка, доверчиво прижатого Робом к груди.
   Когда же на следующий день повторилась почти точная копия предыдущей картины, только роль жертвы играла в ней молодая прелестная женщина, и, знавший о событиях прошлой ночи, мой напарник разогнал нападав­ших выстрелами из автомата, то среди лопнувших оболочек фантомов он об­наружил тело настоящей женщины, распоротое выстрелами в упор. Бедный Иржи, по-моему, до сих пор не может избавиться от угрызений совести после этого кошмара, и всеми правдами и неправдами пытается избегать контрольных обхо­дов и осмотров. Правильнее всего было бы отказаться от совместной рабой с ним, уличив его в трусости, но у Иржи тоже была семья, которую надо было кормить и одевать, а у меня к тому же появился неожиданный помощник и друг, созданный фантазией моей собственной жены.
   Правда, создавая его, Джейн меньше всего думала о помощнике для меня, вероятнее всего, она просто хотела как следует разозлить меня, чтобы заставить вспылить, и получить тем самым право на развод с алиментами. Для этого она, как бы, между прочим, поинтересовалась об имени моего любимого литературного героя -- графе де Ла Фере. Достала где-то книгу о нём и, старательно выписав из неё описание его внешности и проявлений характера, потратила целую ночь для создания телепатического фантома героя "Трёх мушкетёров". Вернувшись с дежурства, как обычно, рано ут­ром я застал их "любовный диалог" в самом разгаре.
   - Паршивый надутый пузырь, ты должен меня любить и подчиняться! - кричала Джейн на Атоса.
   - Я был бы рад подчиниться Вашим страстным призывам, сударыня, - вежливо, не повышая голоса, отвечал ей граф де Ла Фер, - но моё врождённое чувство чести не позволяет мне обманывать человека, с оружием в ру­ках защищающего, как я понял, жизнь и имущество всех жителей Вашего необычного города.
   - Какое тебе дело до чести и совести, если это я подарила тебе жизнь и хочу от тебя того, чего я хочу, - всё больше выходила из себя моя жена.
   - Видите ли, миледи, Вы действительно смогли перенести меня из моего Парижа в Ваше жилище, но именно меня -- графа де Ла Фера, а не без­мозглую игрушечную куклу, с которой забавляются королевские шуты и балаганные фокусники, а потому и вести себя я буду так, как должен вести се­бя благородный дворянин, а не слуга или мошенник.
   Мне оставалось только расхохотаться и потратить большую часть оставшегося до нового дежурства времени на то, чтобы как можно проще и деликатнее объяснить несчастному Атосу, кто он такой и куда он попал. С этого самого дня мы стали практически неразлучными. Вот почему, имея рядом с собой такого верного друга, я мог позволить Иржи не выходить на обходы и играть во время наших дежурств роль скорее мальчика на побегушках, чем полноценного коллеги-охранника.
   Была, правда, в моём быстром сближении с Атосом и своя, не известная никому, кроме моего спящего отца, особая тайна. Я и сам-то узнал о ней совсем незадолго до своего последнего свидания с отцом. Мне тогда было лет 7-8 -- возраст, в котором любимой игрой всех детишек, где и когда бы они не проживали, являются те или иные варианты поисков и погонь. В нашем телепатическом мире эта забава напоминала старую радиоигру "охоту на лис", когда охотники пытались запеленговать мысли убегающего. Едва я дорос до того, чтобы меня приняли в мальчишес­кую компанию нашей улицы, как стал признанным королём не только улицы, но и всего квартала. Пытаясь понять причину своих игровых успехов, я до­вольно скоро обратил внимание на то, что могу свободно думать о чём угодно, находясь в двух шагах от преследователей, а они мои мысли не ощущали.
   - Всё очень просто, мой Джонни, - ответил мне отец, когда я поделился с ним своими наблюдениями. - Ты просто не совсем обычный
ребёнок, потому что твоя мать была не женщиной, а фантомом. Она первой и последней из всех нереальных существ сумела родить настоящего человека. А как ты прекрасно знаешь: фантомы не обладают способностью к телепатии. В тебе же слились и мои и материнские свойства. Ты можешь делать то, что не могут обычные дети: воспринимать мы­сли окружающих, но скрывать от них свои собственные. Поверь мне: это очень хорошее свойство, но лучше, если ты не будешь рассказывать ни о нём, ни нашем разговоре даже самым близким тебе людям. Я поверил ему и свято выполнял его просьбу всю жизнь.
   Может быть, это покажется странным, но мысли о повседневной, пусть и опасной работе, сами собой навеяли на меня долгожданный сон. Почти засыпая, я успел всё-таки подумать о том, что и раньше на войне солдаты могли спокойно спать под грохот постоянной канонады, но просыпались при внезапном наступлении тишины, которая могла принести неведомую ещё опасность.
   - Тишина--опасность, тишина--опасность, -- это была первая мысль, которая вспыхнула у меня в голове в момент пробуждения. Ещё не понимая, в чём дело, я резко вскочил, отбросив при этом в сторону маленького ребенка с кроваво-красным оскалом злобного рта.
   - Вампир! -- брезгливо вскрикнул я, хватаясь за кобуру револьвера. Но гадкое существо оказалось чуточку проворнее меня и, вихрем взлетев на окно, выкатилось в проём вынутого кондиционера. В ту же секунду с улицы раздался дикий вопль. Подбежав к окну, я увидел омерзительную сцену злости и голода: несколько взрослых вампиров, не сумевших пробраться в дежурную комнату, разрывали на части лопнувшее тельце маленького вампирчика. Не в силах сдержать свою ненависть к ним, я распахнул пуленепробиваемое окно и разрядил пистолет в сборище мерзкой нечисти. Уже закрывая раму и раздумывая, чем бы прикрыть отверстие от вынутого кондиционера, я вдруг совер­шенно ясно понял, что остался жив лишь благодаря счастливой случайности, а вернее, ненасытной жадности маленького вампира, решившего сначала насы­тить самого себя, и уж потом открыть окно для своих более взрослых собратьев, которые успели бы высосать из меня кровь ещё до того, как я успел бы проснуться. Оглянувшись, я увидел встревоженные глаза друзей, бросив­шихся на револьверные выстрелы.
   - Всё в порядке, ребята, - успокаивающе улыбнулся я им, - просто надо забить чем-нибудь отверстие от кондиционера. И, ещё не успев докончить фразу до конца, почувствовал сильную боль, пронзившую меня как разряд электрического тока: так обычно воспринимается призыв о помощи близкого человека. Я испытал эту боль только один раз, когда засыпавший от газа отец на секунду сумел справиться с навалившейся на него смертельной дремотой, но забыть эту боль не смог бы, пожалуй, и через добрую сотню лет.
   - Что с тобой!? - одновременно воскликнули Иржи и Атос, увидевшие превращение улыбки в болезненную гримасу.
   - Дома беда с сыном! - бросил я им, помня, что Атос не восприни­мает телепатические волны. - Идите к экранам, я сейчас заведу вертолёт и слетаю узнать, что с мальчиком.
   Прыгая через три ступеньки, я подбежал к двери, ведущей на вертолётную площадку. Еще секунда и моя история на этом бы и закончилась, но воспитанное и натренированное нашей работой чувство опасности оказа­лось хоть и на капельку, но сильнее моей торопливости: распахивая дверь, я на секунду задержался на пороге, чтобы оценить окружающее. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы увидеть, что дверь была затянута почти незаметной паутиной. Я резко отпрянул назад и только слегка задел нижний край сети своим сапогом. Этого было достаточно, что бы огромный полуметровый паук молнией выскочил из засады. Разрывная пуля из моего револьвера взорвала раздувшееся тело чудовища, и только оторванные лапы ещё продолжали сами по себе сокращаться, пытаясь что-либо ухватить. Выхватив нож, я несколькими взмахами перерубил паутину, но вынужден был вернуться, чтобы предупредить своих товарищей: если вампиры были естественными жителями наших городских трущоб, то гигантских пауков выслать наверх могли только жители подземелья. Случайное одиночное проникновение или прорыв всей защиты -- вот в чём был вопрос, требовавший немедленного решения.
   - Слушай Джон, ты не мог бы сделать обход вместе с Атосом, а я бы тем временем разогрел двигатель твоего вертолёта, так что ты, в принципе, не потерял бы ни единой секунды, - умоляюще попросил у меня Иржи, услышав о моей встрече с пауком.
   - Чёрт с тобой, Иржи! - через силу улыбнулся я ему, перезаряжая на ходу револьвер.
   Довести обход до конца я в этот раз не успел: сильный взрыв наверху донёсся до меня и через бетонные перекрытия.
   - Иржи убит! Его разнесло вместе с вертолётом! -- крикнул мне Атос в медленно раскрывающиеся двери межэтажного лифта.
   - Дай сигнал обшей тревоги, Атос! И никуда не отходи от пульта защиты. Чтобы не случилось, но до подхода помощи броня операторской выдержит любой штурм, - попросил я его. -- Мне же придётся леветировать.
   - Возьми её с собой, Джон! Может быть, она тебе и пригодится, - протянул мне Атос свою неразлучную шпагу.
   - Спасибо друг! - крикнул я уже на бегу, пытаясь засунуть за пояс длинный толедский клинок: я знал, что эта шпага была единственной памятью графа де Ла Фера о безвозвратно потерянном для него мире, и поэтому понимал, на какую жертву он пошел, отдавая её мне.
   Я не успел пролететь и половины пути до своего дома, когда надо мной в сторону колумбария пронеслась, оставив дымный ракетный след, чёрная фигура суперэрга.
   - Марш на землю, жалкий червяк! -- пророкотал он мне сверху.
   В другое время мне не пришло бы и в голову возражать подобному представителю власти, но слишком необычным оказался для меня сегод­няшний день и мои нервы не выдержали: я повернулся на лету, чтобы выкрик­нуть ему в след проклятие и только поэтому успел рассмотреть то, что он держал перед собой - это было безвольно повисшее тело моего сына Джонни.
   - Негодяй! -- закричал я, наверное, громче, чем суперэрг, и понёсся за ним в погоню.
   Не знаю, было ли это заранее запланировано, или ему просто повезло, но почти тут же наперерез мне из развалин вихрем вырвался добрый десяток ведьм, вооруженных метёлками. Натиск был настолько неожиданным и решительным, что я чуть не рухнул вниз в образовавшейся свалке. К довершению всех бед одной из злобных фурий удалось сорвать с меня кобуру с револьвером. Почти не задумываясь, действуя скорее всего инстинктивно, я выхватил своё единственное, хотя и слабое против такой оравы, оружие -- шпагу Атоса. К моему удивлению, это вызвало дикую панику в рядах наступавших, и только тогда я понял, что всё дело в крестообразной форме моего клинка. В течение многих веков все представления о нечистой силе всегда базиро­вались на её слабости перед символами христианской веры, и это не могло не отразиться и в особенностях фантомов ведьм, созданных как раз фантазией верующих людей.
   Получив такую неожиданную поддержку, я сравнительно легко расчистил себе дорогу, поскольку каждое прикосновение рукоятки шпаги да­же к одежде ведьмы оказывало на неё такое же воздействие, как прикоснове­ние раскалённого металла. И всё-таки время было потеряно: суперэрг уже успел скрыться внутри нашего колумбария.
   - Тут то я тебя и поймаю, дрянь ты этакая! -- подумал я, подлетая к разрушенной вертолётной площадке. - Зачем только он сюда прилетел? -- задал я себе вопрос, скатываясь по перилам, - должен же он был понимать, что без поддержки других суперэргов справиться с професси­ональным охранником, да ещё на его территории будет не только не легко, но и практически невозможно.
   - Мм! -- только и смог промычать я, закусывая губу до крови, увидев, что осталось от благородного Атоса, расстрелянного в упор безжа­лостным суперэргом. - Куда же ты подевался, гад?! - разрывал мне мозг неотвязный вопрос, пока я с запасным пистолетам метался по комнатам наземного этажа. Только вниз, больше ему деться было некуда: входа на этажи с меха­низмами из дежурного помещения у нас не было.
   Проклиная всё и, главное, потеряннее время, я бросился к стоянке убороч­ных электрокаров и развернул один из них задом наперёд, чтобы создать себе некоторое подобие укрытия и на полной скорости помчал его на поиски похитителя.
   План коридоров намертво был отпечатан в моей памяти, а поскольку скорость бега по земле у суперэргов ненамного отличалась от человеческой, я должен был настигнуть его через каких-нибудь пять-шесть минут. Коридор пролетал за коридором, а суперэрга всё ещё не было видно. И тут только до меня дошло, почему он так смело устремился к колумбарию: не даром среди охранников последние годы стали ходить слухи, что суперэрги, формально ведя войну с подземной нечистью, на самом деле действуют с ней заодно.
   Круто развернув кар, я направил его к ближайшему спуску в подземелье. Спуск, к которому я устремился, круто и широко уходил прямо вниз, но давал довольно узкое боковое ответвление почти у самого начала. Выхватив револьвер, я на ходу расстрелял лампочки, освещавшие коридор перед спуском, и уже в полной темноте, рискуя расшибиться о стену, прыгнул в боковое ответвление. Топот и крики, устремившиеся за несущимся по прямой опустевшим каром, показали мне, что первый раунд я у подземелья сумел-таки выиграть.
   Трудно предугадать, как развивались бы дальнейшие события, скорее всего я окончательно запутался бы в бесконечных коридорах подземелья, превратившихся под влиянием фантазии спящих, в непрерывную череду двор­цов и развалин, но мне повезло: в подземелье явно намечалось какое-то глобальное событие, поскольку все жители его, от жутких паукообразных кара­катиц до внешне совершенно обычных человекообразных существ стремились к какому-то одному общему для всех месту сборища.
   Мой изорванный до неузнаваемости костюм, нелепое сочетание старой шпаги и суперсовременного пистолета за поясом помогли мне смешаться с этим вселенским содомом, и довольно скоро я оказался почти в центре огромной освещенной площади, до отказа заполненной подземными жителями. Стиснутый толпой, я едва смог повернуть голову в сторону, где начиналось какое-то странное действие.
   В самом центре площади, на постаменте, имитирующем средневе­ковый эшафот, полукругом расположились двенадцать разнокалиберных фигур, одетых в бесформенные остроконечные балахоны с прорезями для глаз. Посреди них, несомненно, занимая главенствующее положение, величественно возлежала гигантская глыба сфинкса. Прямо напротив них на противоположном конце площадки в торжественной позе замер завернувшийся в плащ суперэрг.
   - Жители подземелья! -- неожиданно для меня начал свою речь суперэрг. -- Я прислан к Вам от имени ваших наземных братьев по крови. И Вы, и мы созданы фантазией одних и тех же недосуществ, называющих себя человечеством. При этих словах все, окружавшие меня, начали кричать и улюлюкать, выражая понимание чувств суперэрга и ненависть к людям. - К несчастью, - продолжал оратор, дождавшись некоторого затишья. -- Мы все не можем существовать без их телепатической поддержки, а число людей на земле и в подземельях уменьшается день ото дня. Самое страш­ное, что куда-то стали исчезать и те, кто лежат в усыпальницах. Чтобы сохранить себя, нам надо объединиться. Но для этого нужен вождь, который бы не зависел от прихотей человеческой фантазии, но был бы одним из нас. Только великий сфинкс смог решить эту неразрешимую задачу, найдя способ превращения человека в дьявола во плоти. Мы - суперэрги тоже готовы внести свею лепту в это историческое деяние. Наше сообщество подыскало для вас настоящего человеческого детёныша, чья кровь может внести новую струю в наши жилы.
   С этими словами он распахнул крылья своего плаща и торжеств­енно протянул руки в сторону сфинкса. На руках у него я увидел маленькое тельце моего сына!
   - Остановись эрг! -- крикнул я, пытаясь выхва­тить пистолет.
   - Кто это, и как он сюда попал? -- впервые разомкнул свои уста сфинкс.
   - Я -- человек и пришел сюда, чтобы загадать тебе загадку, если ты не трус, - напрягаясь внутренне до предела, но, сохраняя внешнее спокой­ствие, ответил я ему.
   Сфинкс, как и все остальные, окружавшие меня, был создан человеческой фантазией, и поэтому свято основывался на ней. Он просто обязан был заинтересоваться неизвестной для него загадкой. И я победил. Этот раунд снова оказался за мной.
   - Ты можешь говорить! -- милостиво разрешил мне заинтересовавшийся монстр.
   - Но только одно условие, - потребовал я в ответ. - Если разгадка окажется для тебя неожиданной, то ты уступаешь мне этого мальчика. Каменная улыбка медленно расползлась по лицу сфинкса:
   - А ты смел до нахальства, маленький человек, но запомни, что это не продлит твою жизнь, когда ты проиграешь.
   При этих словах толпа, словно нехотя, расступилась, и я смог подойти и подняться на покрытый красным ковром эшафот.
   - Ответь мне, уважаемый сфинкс, - начал я свой вопрос, - как сумел я -- человек добраться до площади, и почему ни один из твоих рабов -- охранников не смог уловить мои мысли, когда я проходил мимо них?
   - Потому что они жалкие предатели и подонки, как и все люди, а по сему, они сегодня же умрут самой страшной смертью, какую я только захочу для них придумать! -- взревел громоподобным голосом сфинкс.
   - Ты не угадал "великий отгадчик", - обретя, наконец, не только внешнее, но и внутреннее спокойствие, сыронизировал я. - Всё дело в том, что я человек только наполовину, а этот ребёнок -- мой сын, и значит он тоже не истинный человек. Вот что за подарок изобрели для Вас хитрые суперэрги.
   С этими словами я выхватил усыплённого малыша из рук опешившего суперэрга.
   - Он лжёт, - закричал удивительно тонким голосом испуганный суперэрг и несколько раз, как видно, совсем потеряв голову от ужаса, выстрелил в громаду надвигавшегося на него сфинкса. Больше он ничего сделать не успел. Каменные лапы исполина медленно, но неумолимо сжали человекооб­разную фигурку суперэрга, кроша и сминая верещащее существо.
   - Ты получил своего сына, - тяжело повернулся сфинкс в мою сторону, - но я не обещал сохранить жизнь ни тебе, ни ему.
   Дикий ужас и бессильная ненависть охватили меня при этих словах. И тут мне показалось, что весь окружающий меня мир замер. Даже звуки внезапно исчезли и в наступившей полной тишине колоколом отдались в голове мощные, но удивительно знакомые по интонации человеческие слова:
   - Ты звал меня, Джонни?
   - Отец! -- только и смог прошептать я, сразу узнав этот голос.
   - С тобой кто-то есть? Я могу спасти только одного из вас, - снова запульсировало во мне.
   - Это мой сын, отец. Ты должен спасти его!
   - Но ты тоже мой сын!
   - Вот почему я и прошу тебя спасти моего сына, папа, -- нежно, но твёрдо ответил я ему.
   - Ты хочешь, чтобы я перенёс его к людям?
   - Нет, хватит с меня и того, что я сам прожил жизнь в этом мире. Дай ему твою силу и возможность жить без людей, попросил я у него, и, уже чувствуя, что окружающее начинает оживать вокруг меня, крикнул напоследок:
   - Прощай, папа!
   Последнее, что я увидел, была счастливо-удивлённая улыбка моего сына, исчезающего у меня на глазах.
  
  

ТРЕТЬЕ И ПЯТОЕ ПОКОЛЕНИЕ ДЖОНОВ БЛЭКОВ

(ПАРАПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ЭРА, ПЕРИОД ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКОГО ХОГБЕНИЗМА -- НАЧАЛО ЭРЫ ИНКАПСУЛЯЦИИ).

  
   Удивительно полезная это штука - болезнь. Страшно даже пред­ставить себе, что было бы с человечеством, если бы её вообще не было. Ведь само возникновение цивилизации без болезней могло бы оказаться под воп­росом: к чему, например, людям надо было бы строить дома, добывать шкуры мамонтов и пещерных медведей, если бы они не боялись простуды, зачем надо было бы создавать земледелие и орошение, заниматься астрономией, а, следо­вательно, и наукой вообще, если бы перед человечеством не маячил призрак голодной болезни - дистрофии. Я уж не говорю о религии и искусстве: без страха и без желания бороться с гиподинамией, им просто не из чего было бы зародиться.
   Но даже теперь, когда цивилизация вошла в нашу кровь и плоть, как добропорядочное "гутен морген" и "гуд монинг" в наш утренний быт, даже теперь болезни следовало бы придумать, если бы их не было.
   Что может дать человеку более естественную возможность погладить себя по головке, пожалеть самого себя и попенять на невнимательность и нечуткость окружающих, покряхтеть и посопеть всласть по поводу и без. А разве можно найти лучшее оправдание для собственного бездействия, безделья и даже предательства, чем отсутствие физических возможностей для борьбы и работы. И, наконец, это же прекрасное заделье и средство от скуки. Ведь одни только эпитеты и сравнения для описания своей боли можно придумывать, оценивать и накап­ливать в течение не одной человеческой жизни. Вот как, например, может ощущаться боль всего только одного небольшого сустава, поражённого подагрой: она может стрелять, колоть, ныть, ломить, нарывать и раскалываться, жечь, печь, рвать, ломать и выворачивать, и даже после того, как боль кончится, можно с удовольствием констатировать, что после всего перенесённого бедный сустав ощущается совсем разбитым, изувеченным и истерзанным.
   Всё эта мы о Фэстом поняли только тогда, когда оказались во вневременьи. Едва Большой Джон изобрёл способ проникновения во вневре­менное пространство и сообщил его всем спящим, мы с Фэстом не стали долго раздумывать и прикидывать, а сразу же сиганули сюда. Вначале нам здесь, в общем-то, не понравилось: пустота и глушь, хуже, чем в камере одиночного заключения, только что стен вокруг не видно. Правда, с этим нам удалось справиться довольно просто: навыдумывали фантомов домов и бассейнов, лужаек и финских бань -- живи, не хочу.
   Одно плохо: при всём желании некому позавидовать, что ни хочешь, то и придумаешь. Мы, однако, до этого не сразу докумекали: придумал я себе финскую баню с пивным паром и фантомной женской прислугой, а Фэст тут же себе две таких выстроил. Я тогда из амбиции целый павильон таких бань и массажных салонов навыдумывал, а толку-то что? С одной стороны, одновременно во всех них сразу мыться и развлекаться всё равно не возможно, а с другой, что стоит Фэсту их целый город нафантазировать? В общем, приутихли мы, запечалились.
   Тут-то меня так и осенило. Выхожу я как-то из своей половины вневременья, а нога у меня вся как есть забинтована. И тросточка в руках.
   - Ты чего это, Айн, себе эту тряпку намотал? -- усмехается Фэст.
   - Болею я, - говорю ему таким печальным и несчастненьким голосом, а в душе у меня прямо-таки птицы поют: "Накось выкуси, у нас все без обмана! Подагра-то у меня не вчера, не сегодня появилась. Просто, пока мы спали, вином-то баловаться не приходилось, она и поутихла немного, а лишь нормальная жизнь началась: она тут как тут".
   Фэст так прямо в лице и изменился.
   - А у меня, может, она тоже есть! -- не сумел он свою амбицию пересилить.
   - Это ты, - говорю, - кому-нибудь другому расскажи, а не мне: может и поверит, если дурак. Ты что думаешь: я твои мысли и чувства понимать разучился? Не было её у тебя и не будет. Не дано тебе! Так что извини, но сегодня мне с тобой разговаривать больше некогда: сегодня мне страдать и мучиться надо -- обострение пришло. И чтоб ты у меня к моим переживаниям даже и подмазываться, не смел, - выдал я ему напоследок. - Знаем мы этаких!
   Вот уж уел, так уел. Фэст после этого пять суток заснуть не мог, с лица спал и даже отощал, вроде бы: все у себя болезни искал-разыскивал. Да где ему взятъ-то их: молод ещё. Так ведь что придумал, гад этакий! Просыпаюсь я как-то утром, только хотел потянуться, да застонать от движения, а боли-то нет, как нет. Я туда колено, сюда ступню -- и ничего! Пригляделся я вглубь пятки, а там шипы, как корова языком слизнула.
   - Ах, ты, думаю, дрянь несчастная! Самому бог счастья не дал, так у других отнять норовит. Ну, ничего, не на такого напал!
   И в суставчики-то, которые раньше болели, алмазного песку покрупнее и насыпал. Фэст, как это утелепатировал, так и пошёл на меня орать и на испуг брать:
   - Ты, - кричит мысленно, - на это права не имеешь! Так и я что хочу натворить смогу. Захочу, так целый вагон песку себе в черепушку набро­саю.
   - А я ему так спокойненько отвечаю:
   - Это уж, милый друг, твоё собственное дело. Только я то вернул себе то, что ты у меня отнял, а я у тебя ни песчинки, ни соринки не то что из твоей головы, в которой их, право слово, предостаточно, а даже из твоей половины вневременья не своровал.
   Убил я его, можно сказать, своей логикой. Да ненадолго. Недели не прошло, как он снова себя на коне себя почувствовал. Я как раз в это время серьёзным делом занимался: пытался себе бальнеологическое отделение нафантазировать, да что-то никак у меня с лечащим персоналом не получалось, всё почему-то у них в глазах вместо тепла и участливости, только глупость и подхалимство читались. Совсем измаялся.
   - Дай, - думаю, - к Фэсту зайду: всё как никак развлечение.
   Прихожу я на его половину, а он даже мне на встречу не встает.
   - Извини, - говорит, - я, видишь ли, серьезным делом сейчас занимаюсь: площадь вновь появившейся лысины в миллиметрах квадратных измеряю, да пути её лечения на ближайшие 150 лет разрабатываю. Умственная деятельность, как ты понимаешь, у интеллигентов без потерь не обходится.
   Вот ведь в чём себе развлечение нашел. Тоже мне умник выискался, а самого-то, поди, и усыпили-то только по ошибке иди по знакомству: в приличной компании побывать захотелось.
   - Прости, - замечаю я ему, - но ты, видимо, забыл, что лысина не только от умственной работы, но и от подушки у некоторых появляется.
   - Вот спасибо за подсказку, дорогой Айн, - отвечает он мне, - до этого я как раз и не додумался. Придется, чувствую, кое-какие мужские развлечения поуменьшить. Жаль, конечно, да ничего не поделаешь, здоровье - прежде всего.
   Не удержался тут я и протелепатировал ему, как я его представляю в виде лысого ежика, бьющегося в лихорадке. А он мне в ответ для начала шелудивую корову на костылях изобразил. В общем, после получасового собеседования мы с ним больше месяца отношения не поддерживали, а только взаимными мыслительными колкостями обменивались.
   Поэтому когда я в первый раз Маленького Джона у себя на половине увидел, то, естественно, принял его за фантома, подосланного Фэстом для какой-нибудь пакости.
   - Марш отсюда, нелюдь окаянная! - гаркнул я на него, а он в ответ мне так нагло интеллигентничает:
   - Извините, пожалуйста, но вневременье -- это общечеловеческая территория, и я на него имею такое же право, как и Вы, мистер Айн.
   - Для кого-нибудь, может быть, и Айн, а для тебя-то фон Айн, сопляк ты этакий! -- обрезал я его.
   - Ещё раз прошу прощения, - не сдаётся он, - но я не сопляк, а Джонни, мистер фон Айн, и пришёл сюда только потому, что мой дедушка просил передать Вам и Вашему другу привет из подземелья и напоминание о том, что восстание против власти фантомов должно начаться в самое ближайшее время, и что вас ждут.
   - Очень мне нужен ты и твой дедушка, и, вообще, что это за старая кляча, которая решила, что имеет права давать мне указания, - прямо таки вышел я из себя.
   - Моего дедушку зовут Большой Джон, и я не позволю никому и никогда его обижать, - взял, да и отчеканил мне в ответ этот мальчишка.
   Я так и обмер: с кем с кем, а с Большим Джонам мне лучше не связываться. Но откуда же я мог знать, что этот паршивец его протеже, если не родственник?
   - Извините, - говорю я ему, как можно более вежливо, - но Вы сами, молодой человек, чуточку виноваты в том, что не сразу мне представились, да к тому же ещё и мыслей я ваших почему-то прочесть не смог, да и сейчас не могу.
   - А это мне такое свойство от папы досталось, - заулыбался он, - уметь свои мысли от посторонних скрывать.
   Что тут скажешь, на то он и родственник Большого Джона, чтобы у него всё не как у простых людей было. Побеседовали мы с ним ещё о том, о сём, пожаловался я ему на свою болезнь, которая может не позволить мне принять участие в восстании, посочувствовал он мне, не иначе, как для вида, а потом вдруг и говорит:
   - Очень мне за Вас обидно, мистер Айн, Вы же потом всю жизнь себя корить будете, если не сможете товарищам по борьбе помочь. Надо бы Вам как-то поактивнее подлечиться. Я вот читал, что наши предки очень хорошо свои суставные болезни геотермальными водами лечили. Почему бы и Вам этот метод на себе не испробовать?
   - Да где же их взять-то во вневременьи, мой юный друг, - улыб­нулся я ему. -- Придётся, видно, мне мучиться до тех пор, пока на Земле от фантомов не избавятся. Ничего не поделаешь. Судьба!
   - Суперэрги, конечно, Вам подлечиться не дадут, - поддакивает мне с сокрушением этот хитруша, - но можно, например, в такое прошлое забраться, когда о фантомеризации даже и слыхом не слыхивали. Вот ведь как всё взял да вывернул!
   - Ну, это, - говорю я ему, - пожалуй, только Вашему дедушке и по силам!
   - Почему же, - не сдаётся он, - для этого только надо ножницы специальные сделать, чтобы они время свободно разрезать могли и распорку соорудить покрепче, чтобы не давать разрезу раньше времени затягиваться. Если Вы не против, то я к завтрашнему утру попытаюсь их изготовить. А пока спокойной ночи.
   Я только рот раскрыть от изумления смог, даже забыл, что полагается на пожелание "доброй ночи" отвечать, так и остался сидеть полоротым. А утром чуть свет появляется этот скороспелый и показывает мне
обыкновенную дверь во вневременье врубленную.
   - Вот, - говорит - сделал, как обещал, можете отправляться куда пожелаете, только когда ногу через порог будете переносить назовите четко время и место, где бы Вы очутиться захотели,
   Ну, уж нет, чтобы я в такую авантюру себя втравить позволил? Ни за какие коврижки!
   - Простите, Маленький Джон, но без доказательства аб­солютной безопасности этого эксперимента я своей жизнью рисковать просто не имею права. Вы же сами сказали, что Ваш многоуважаемый дедушка на мою помощь весьма и весьма рассчитывает.
   - Это Вы правильно подумали, мистер фон Айн,- сумел понять-таки мою осторожность этот выскочка. - Я сейчас сам свою дверь опробую.
   С этими словами он преспокойно открыл свою дурацкую двери и стоя на пороге произнёс:
   - Хочу оказаться в деревне, где жил мой дедушка в то время, когда он ещё был совсем маленький.
   Мне показалось, что он почти одновременно вошел и вышел из абсолютной темноты, зиявшей в проёме открытой двери, только в руках у него оказалась глиняная кружка, наполненная чем-то белым.
   - Это мне моя прабабушка кружку парного молока налила, - совсем по детски похвастался маленький несмышленыш, со вкусом прихлёбывая из кружки. - Ой, под вашим взглядом, мистер фон Айн, молоко в йогурт превратилось,- внезапно запищал он при следующем глотке. Вот спасибо, а то я уже давно простокваши не пробовал.
   - Чтоб тебе самому кисло стало, - только и смог я подумать в ответ, поворачиваясь, чтобы поскорее запереться на своей половине.
   Но, проведя ночь в бессонных размышлениях, я понемногу ус­покоился и даже стал е некоторой симпатией подумывать о затее этого молокососа. Ну что мне, в самом деле, мешает подлечить свои несчастные сус­тавчики где-нибудь подальше от нашего тревожного телепатического мира. А уж вылечу я их или не вылечу, вернусь я, наконец, из спокойного далека, или нет, это, в конце-то концов, только моё дело, а не старого выжившего из ума заговорщика Джона и не его маленького совалки внука. Тем более что со своими способностями я нигде не пропаду и ни кого не испугаюсь. Если древнегреческий эколог Дионисий, желая подчеркнуть удивительную жизнестойкость грифа-ягнятника, писал, естественно метафорически, что он ест "кости и камни", то я-то могу есть эти камни не только в фигуральном, но и в натуральном виде, причём для меня они как внешне, так и во вкусовом и калорийном
отношениях будут ничуть не хуже, чем блюда из лучшего парижского
ресторана "Максим".
   Продумав всё это, я потихоньку телепатировал самого себя к пресловутой двери и только успел взяться за ручку, как рядом со мной выросла из темноты фигура этого прощелыги Фэста.
   - Ты знаешь, Айс, - похлопывает он меня по плечу, - а я тоже надумал подлечить сваю лысину ультрафиолетом где-нибудь на экваторе, прежде чем ввязываться в это мордобитие с фантомами и призраками.
   - Ах ты, старый шпион, - зашипел я на него, - вынюхал всё-таки мои мысли, раз своих не хватает!
   - Да не кипятись ты, Айс, не то лопнешь, - ещё больше ехидни­чает он. - Тебе-то уже всё равно будет, а мне придётся, вместо лечения, на­шего малыша успокаивать, да для тебя надгробный памятник в виде воздуш­ного шара сооружать.
   Другой бы на моём месте остатки волос у него на голове повыдергивал, а я так спокойненько ему отвечаю:
   - Это хорошо, Фэст, что ты старого друга не забываешь, ну да и я ведь, поверь мне, никогда не забуду тебе при удобном случае хорошень­кую гадость сделать. Будь спокоен.
   Плюнули мы друг на друга, да делать нечего. Посовещались не­множко, куда нам с ним на лечение податься, и решили попросить у двери, чтобы она нас забросила в XIX век на какой-нибудь малообитаемый остров с горячими источниками поближе к экватору. Взялись за руки, повторили просьбу почётче и... оказались на чудненьком вулканическом островке под наз­ванием Кракатау, как раз посредине Зондского пролива, разделяющего Яву и Суматру. Все эти подробности и точные временные координаты (август 1883 года) мы узнали, конечно, немного попозже, прочитав мысли у высадившихся зачем-то на остров специалистов вулканологов. Нам они, правда, нисколько не помешали: остров был почти сплошь покрыт труднопроходимым тропическим лесом, да к тому же при желании мы, на худой конец, могли и вообще сделаться невидимыми для простого человеческого взгляда. Только нам это не понадоби­лось.
   Всё случилось как-то совсем неожиданно. Сижу я себе спокойненько около горячего источника, рядом с фумаролой (так у вулканологов, оказывается, разогретые свыше ста градусов воздушные струи называются), и скучаю. Взял да, от нечего делать, стал океан вокруг острова разглядывать. Смотрю, а где-то километров за 30 отсюда воздух волчком закрутило и чёр­ным столбом воду с облаками соединило: вихрь образовался. Тут-то меня и осенило:
   - Ах, ты, - думаю, - прилипала несчастный. Сейчас я тебе удружу: лысину-то твою почищу до блеска!
   Взял я и стал легонечко силовым телекинетическим полем столбик--то к нашему острову подворачивать. Да посильнее закручивать, так что­бы он не одну водичку в себя вобрал, а и рыбок да крабиков разных позахватывал: мне ведь для хорошего человека ничего не жалко. Ну и вдарило по лысине Фэста! Будь это простой человек - от него и кусочков бы не осталось. Уж на что мой соседушка крепок и ловок и то, пока он вокруг себя силовой экран соорудил, водичка-то его с ног до головы измочила, а остатки волос, как пылесосом повыдергало. Красота ослепительная!
   Но за ним, однако, не задержалось. Не успел я и глазам морг­нуть, как он океанической плитой магму из под континентальной евразийской плиты прямо через жерло вулкана, на котором мы поселились, взял да и выдавил. Если Вы хоть когда-нибудь видели, как из разогретой бутылки с шампанским пробка вылетает, и шипящая белая пена весь стол вокруг зали­вает, то Вы легко представите то, что я увидел тогда вокруг себя. Только пробка из обломков давно застывшего базальта не на пару метров, а на тридцать километров вверх взлетела, да и пена вокруг была не белая, а красная и золотая. В общем, от прежнего островка за каких-нибудь три часа почти ничего и не осталось. А какие орхидеи в его джунглях росли -- я их и через сто лет забыть не смогу. Такую красоту проклятый Фэст порушил! Варвар, да и всё.
   Я то, правда, в отличие от него оказался куда как попроворнее, и не только сумел вовремя вокруг себя силовое поле создать, но ещё и так его линии свил, что они меня как в качалке на воздушных и лавовых струях раскачивали -- больную ноженьку мою убаюкивали. Сначала-то я просто на окружающую меня красоту лупоглазил, насмотреться не мог, а потом, как наскучивать стало, огляделся и подальше. Если бы вы видели, что творилось на Яве и Суматре от нашего извержения, то Вы, верно, все животики бы от смеха надорвали. Там такая тьма разлилась, что людишки, не удосужившиеся инфракрасным зрением обзавестись, наверняка, себя как слепые котята чувствовали: бегают, друг на друга натыкаются, лбы себе в темноте о косяки разбивают, а тут еще двери сами по себе хлопают, стёкла вылетают, лампы от горячего воздуха гаснут. Смех, да и только!
   Хохотал я, хохотал, да вдруг призадумался:
   - Как же это я такую промашку дал и своим бездействием Фэсту удовольствие предоставил? Он ведь плохо ли, хорошо ли, а своего, получается, добился: лишил меня возможности минеральные ванны принимать, здоровье подкачавшее подправлять, к борьбе с суперэргами по мере сил готовиться.
   Взыграло тут во мне, можно сказать, святое патриотическое чувство:
   - Надо, - думаю, - этому негодяю настроение подпортить, отнять у него возможность солнышку свою плешивую голову подставлять!
   Взял я да посильнее океаническую плиту потянул: грохнуло тут так, что взрывная волна три раза Землю обежать сумела, пока успокоилась, а столб вулканического выброса в стратосферу на 50 километров взлетел, и там его пыль вокруг экватора сплошным кольцом инерцией разбросало: попробуй-ка теперь позагорать, если сможешь, дорогой мой Фэстушка.
   Одно плохо: от взрыва такая волна поднялась, что на Яве и Су­матре все селения и города на побережье, как корова языком слизала, и посмеяться-то не над чем стало, а слёзы мелодраматические в этот раз у меня проливать никакого желания не было -- своих бед от подагры хватает.
   Хотя вскоре повод для веселья у меня всё-таки появился: пемза из остывшей вспененной лавы всё море от Явы до Суматры сплошным понтонным мостом покрыла, как есть каток, если на него сверху смотреть. Не удер­жался я, вспомнил детство: боль от подагры на время приуменьшил, сверхскользкие туфли на силовой подушке соорудил, да и пустился по этому мерю бегать--скользить. Жаль, никого вокруг на сотни километров нету, чтобы на перегонки побегать иди в догонялки поиграть. Тольке я об этом подумал, а на встречу мне на силовых лыжах Фэст бежит, улыбается.
   Тут мы и помирились с ним на радостях, а вскоре этот шаромыжник и об ультрафиолетовых ваннах для своей лысины на время позабыл: пыль-то, что вокруг экватора разметало, стала так забавно коэффициент преломления менять, такие сказочные эффекты создавать, то солнце с луной в голубой цвет окрасит, то в зеленый, то радужные круги не в один ряд вокруг солнца разведёт, что не хочешь, да забудешь о своих личных неприятностях.
   - Ты знаешь, - говорю я Фэсту, - если бы люди узнали, что это мы им такую красоту подарили, они бы, наверное, нас на руках носить стали.
   - Во всяком случае, до ближайшей гильотины они бы вас, наверняка, донесли, - врывается вдруг, откуда не возьмись в наш разговор этот невоспитанный мальчишка.
   Смотрю, а мы уже оказывается, снова в нашем вневременьи очутились. И как только он сумел догадаться, где мы с Фэстом от него спрятались, я уж не говорю о том, как он нас так просто обратно перенести смог?
   - Вы знаете, - продолжает кричать этот истерик, - что по вашей дурости 36 тысяч человек на Яве и Суматре погибло? Вас судить надо как настоящих преступников.
   Я, по правде говоря, даже растерялся несколько, да тут Фэст нашелся, вспомнил видно, что когда-то адвокатом был:
   - Простите, - говорит, - молодой, но невоспитанный человек. Я очень уважаю Вашего дедушку, но это не повод, чтобы позволять Вам оскорблять нас. Во-первых, Вам бы следовало знать, что если даже наше поведение и расценивать как преступное деяние, то и то оно будет относиться к категории непредумышленного убийства. Откуда мы с мистером фон Айном, будучи типичными гуманитариями, могли знать о возможных геофизических последствиях наших, в общем-то, безобидных шуток. А во-вторых, судя по тому, что Вы перенесли нас сюда, можно предположить, что Вы сами, с одной стороны, занимались противоправными действиями, устраивая за нами форменную слежку без разрешения прокурора, а с другой стороны, Вы вообще являетесь соучастником нашего преступления, так как снабдили нас средствами транспорта и не приняли мер по предотвращению преступления, будучи его свидетелем.
   Смотрю, наш мальчишка сам на себя не похож стал, стоит весь бледный, глазенки горят, губы трясутся.
   - Вы, - говорит, а голосок дрожит, прерывается, то ли от обиды, то ли от ненависти, - как вы могли подумать, что я мог смотреть на человеческие страдания и не вмешаться. Вы же всю историю нашей Земли изменили. Теперь о вулкане Кракатау даже маленькие дети из учебников по географии знают.
   - Надо же, - думаю, - вот, наконец, и мое имя в историю попало!
   Даже приосанился как-то и голову выше держать стал. А мальчишка сует нам с Фэстом по книжке, физика называется, и говорит:
   - Читайте, осваивайте. Вы же представители телепатической эры! Нельзя вам из себя слонов в посудной лавке изображать.
   Вытер рукавом слезинки со щёк, повернулся и исчез. Тоже мне, гуманист в коротких штанишках выискался.
   А книжка эта и мне и Фэсту понравилась: действительно интересные вещи вычитать можно. Только запала мне в голову одна мысль: можно ли Фэсту такое знание и так просто, без постоянного контроля, доверять? Решил я к нему в мысли потихоньку забраться, чтобы проанализировать их повнимательнее, и правильно сделал. Вот ведь до чего этот гад додуматься сумел: решил ночью у мальчишки ножницы для резки пространства и времени выкрасть, в пространстве черную дыру вырезать и соединить ее с центром Земли, чтобы вся земная энергия в эту пустоту так прямо и ухнула. Надо ведь что замыслил: раз и навсегда лишить меня возможности мои больные суставы бальнеотерапией подлечивать. Вот негодяй!
   - Ну, - думаю, - я тебе этого не прощу. И такое изобрел -- ахнуть можно. Вычитал я в книжке, что вся наша вселенная после первоначального взрыва возникла только потому, что античастиц было чуточку меньше, чем частиц, ибо если бы их было одинаковое количество, то они все друг дружку бы аннигилировали, и ничего, кроме света и нейтрино, во всей Вселенной не осталось. А это ведь значит, что ни Фэста, ни Большого Джона, ни его совального внука, просто-напросто, не появилось бы!
   Вот и решил я, не откладывая в долгий ящик, начать со следующего дня античастицы накапливать: закинуть в Космос сеть из силовых линий погуще (даром что-ли всю жизнь браконьерством занимался), в ячейки демонов первого рода посадить, чтобы они частицы пропускали, а античастицы задерживали. Думаю яро себя:
   - Накоплю античастиц побольше, а потом их все через дверь в прошлое и заброшу, поближе к основанию Вселенной. Надо только самому куда-нибудь или как-нибудь спрятаться, да хорошо бы так, чтобы еще и всё видно было: надо же над исчезающим Фэстом вдоволь нахихикаться. Ну да ничего, время ещё есть, потихоньку эту проблемку в свободное время додумаю.
   Сказал это сам себе и успокоился. Даже спать, впервые за последнее время, без всякого снотворного захотелось. Сплю и вижу, как снова стал маленьким, и мама меня, перед тем как на улицу вынести, в теплое пуховое одеяло крепко-накрепко закутывает. Проснулся и чувствую, что так замотан, что ни рукой, ни ногой даже пошевельнуть не могу, а кто-то меня в этот конверт, знай себе, зама­тывает и заматывает, да ещё, как видно, и зашивать собирается!
   - Кто вы и что со мной делаете? - кричу. -- За что так надо мной издеваетесь?
   - Извините, мистер фон Айн, - слышу я в ответ мальчишеский голосок, - но я убедился, что вы с мистером Фэстом слишком опасны для человечества. Вот почему я был вынужден вырезать вокруг него и вас время и пространство и свернуть их в кокон. Сейчас я закончу вас зашивать и заброшу вслед за мистером Фэстом в ту самую черную дыру, которую он хотел вырезать. Вам, поскольку время вокруг вас будет свёрнуто в кольцо, практически ничего угрожать не будет, даже смерть, а развлекаться вы сможете, как захотите, только те­перь всё будет происходить в ваших мыслях, а не наяву.
   - Прекратите! - закричал я во весь голос, - прекратите, прекратите...
  
  
  
   МАГНИТОФОННАЯ ЛЕНТА ИЗ ДИКТОФОНА КОРРЕСПОНДЕНТА ЖУРНАЛА "КАМБИО" СЕРЖА СЕРБИНА.
   -Уберите ногу! Немедленно уберите ногу, сэр!
   -Только одно слово для печати, миссис!
   -Отпустите дверь или я закричу "полиция"!
   -Можете кричать сколько угодно, миссис Ристи, но в этом случае
я гарантирую вам, что утренние газеты выйдут под сногсшибательным
заголовками типа "Садизм квартирной хозяйки" или "Кто довел до самоубийства бедного юношу?". И если вы думаете, что после этого у вас
найдется хотя бы один квартирант, то я проглочу сваю шляпу у вас на глазах.
   -Что вам от меня надо, грязный писака?
   -Только несколько слов о вашем постояльце, миссис.
   -Я не знаю о нём ничего плохого и поэтому ничем не могу вам
помочь.
   -Миссис Ристи! Неужели мы будем обсуждать эту животрепещущую
проблему на глазах у всего квартала? Вот мое удостоверение: убедитесь, что я не грабитель и не насильник и пригласите меня к себе хотя бы на одну минуту.
   -Заходите, если ваша совесть ссохлась до такого размера, что
позволяет вам пролезть в каждую щелку.
   -Благодарю вас, миссис Ристи. Я прекрасно понимаю, что причиняю вам массу неудобств и беспокойства, но что поделаешь, если деньги никто и никому даром почему-то не платят.
   -Ничего, пока находятся люди, которые платят деньги за издевательство над старой и одинокой женщиной, вы с голоду не умрёте и
подаяния просить не будете!
   -Миссис Ристи, о, миссис Ристи! Неужели я так похож на покетбукного негодяя? Если бы вы сразу спокойно выслушали меня, разве я устроил бы эту безобразную сценку у вашего порога? Моя работа - это моя беда, миссис Ристи, но это работа. И ее надо выполнять. А вы, я чувствую, решили закончить наш разговор, не отходя от порога?
   -Мало того, что этот разбойник врывается в чужой дом, так он еще и требует галантного к себе обхождения! Проходите уж, молодой людоед!
   -Благодарю вас, миссис Ристи. Я задержу вас только на одну минуту, не более, поверьте мне.
   -Да зайдете ли вы, наконец, тянитолкай эдакий? Выталкиваешь - входит, просишь войти - упирается как осел!
   -Вы наградили меня таким количеством приятных эпитетов, что мне их хватит на весь остаток жизни.
   -Для вас, молодой человек, мне теперь ничего не жалко!
   ...Черт подери! Извините меня за это богохульство, миссис, но мне показалось вдруг, что я зашел в дом своей матери.
   -Так, так... Уж не собрались ли вы обратиться ко мне с прось­бой об усыновлении?
   -Что вы, как можно, миссий Ристи! Просто я так давно не был дома, а тут вдруг увидал все это...
   -И что же вы здесь увидели? Если вас удивляют стулья и кресла
то вы, не иначе, считаете себя наследным японским принцем. По-моему
только в Китае и Японии даже император до сих пор сидит на полу.
   -Сейчас вы можете иронизировать надо мной, сколько вашей душе угодно. Меня теперь ничем не пробить. Как только я увидел ваши вы­шивки "Когда я ем - я глух и нем" и "Порядок в доме - залог счастья и уюта", в моем сердце сразу зазвучала материнская мелодия: "Ах, мой милый Августин, Августин, Августин..." Боже, как давно я не чувствовал себя таким счастливым!
   -Вы тоже немец, господин журналист?
   -Конечно, моя дорогая фрау Ристи! Долгая жизнь в этой проклятой, ничего не помнящей стране многого меня лишила, но даже ей не под силу отнять у меня самое святое - память о родине!.. Нет, вы посмотрите только на этих фарфоровых пастушков! Они совсем как те, что стояли на комоде моей дорогой, милой матушки. А в серванте у вас должны быть настоящие мюнхенские пивные кружки, ведь так? Я угадал дорогая миссис Ристи?
   -Конечно, угадали, шалунишка вы эдакий! Боже мой, за столько лет первый соотечественник, и тот хулиган.
   -Ах, милая фрау Ристи, у меня пропало всякое желание мучить вас своими расспросами. Если бы вы только позволили мне хоть изредка заходить к вам, чтобы вместе вспоминать нашу родину, которая так близко и так далеко от нас...
   -Ну что вы, что вы, дорогой мистер...
   -Зовите меня просто Иоганн, уже столько лет меня так никто не называл.
   -Милый Иоганн, все это так неожиданно, что если бы я была помоложе, то подумала бы о чуде. Но в моем возрасте встреча с прошлым только согревает душу и сердце. Поэтому, конечно, я буду рада ви­деть вас у себя за чашечкой кофе или за кружкой доброго пива, но ведь сейчас вы пришли по делу?
   -Да бог с ним, фрау Ристи! У меня теперь и язык не поворачи­вается расспрашивать вас о неприятном. Я только удивляюсь, как вы при своей пунктуальности и чистоплотности могли жить в одном доме с этим взбалмошным американцем?
   -Понимаете, Иоганн, я не настолько богата, чтобы отказываться
от лишних денег, да и одиночество - не лучший гость в доме, а док­тор был так вежлив и обходителен... К тому же он был настоящий писатель. Что? Вы об этом ничего не слышали? Конечно, вы могли и не знать, что он не только вёл ежедневную запись всего происходящего, но даже книгу напечатал. Он мне хотел её подарить, но у неё было такое сложное, по моему, латинское название, что я вежливо отказалась.
   -Может, это была медицинская книга, фрау Ристи?
   -Нет, нет! Я сказала ему то же самое, когда увидала книгу, но он возразил, что это просто фантазия, правда, все-таки на научную тему... Мой постоялец был, в общем-то, совсем неплохим человеком. 0н никуда и никогда не опаздывал, не водил в квартиру женщин и вообще, как мне кажется, ни с кем не дружил. Единственное, что он себе поз­волял, это партия в гольф со своим убийцей. Но кто бы мог подумать, что все так получится? Мистер Джексон такой положительный человек, даром, что негр. К тому же, он еще и служил в полиции...
   -В полиции?
   -Ну не совсем в полиции: он командовал охраной электронной стройки, но ведь, по-моему, это одно и то же?
   -Почти одно и то же, фрау Ристи.
   -Странно только, зачем он вызывал моего доктора дня за два до убийства.
   -То есть, как это вызывал? Позвонил по телефону?
   -Нет, в том-то все и дело, что вызвал официальным письмом.
Доктор Брэдли целый вечер из-за этого возмущался: "Что за безо­бразие, миссис Ристи? Хорошо, что у меня завтра не операционный день! Как будто он не может подождать до субботы. (Они обычно по субботам собирались в гольф -клубе.) Ну, я ему сегодня всё выскажу, что я о нем думаю". Вот и высказал....
   -Вы что же, не верите, фрау Ристи, что это было случайное убийство?
   -От того, верю я или не верю, всё равно ничего не изменится. Но одно я могу сказать точно: если за тобой пришла смерть, то от нее никуда не спрячешься. А за доктором эта старая леди ходила, можно сказать, по пятам.
   -Его кто-то преследовал, угрожал?
   -Дело совсем не в этом, Иоганн. Я же говорила, что здесь он практически никого не знал, кроме своих пациентов. Но когда на человека несчастья начинают литься как из ведра, то остается только мо­литься за его душу.
   -Вы извините меня, дорогая фрау Ристи, но о каких несчастьях можно говорить, если человек живет тихой спокойной жизнью и даже не болеет?
   -А вот посчитайте: срывается кран горячей воды, и это сразу после той дурацкой встречи по повестке...
   -Да, но причем же здесь доктор?
   -Если бы он в это утро встал, как обычно, то струя кипятка заживо сварила его в ванной. Счастье, что он слишком поздно лег спать в эту ночь и не сразу вскочил с постели после звонка будильника. И если вы думаете, что это всё, то глубоко ошибаетесь. Вечером, во время передачи последних новостей, когда он сидел, как обычно, возле самого телевизора - телевизор взорвался. Как потом объяснил вызванный электрик из-за внезапно переменившегося напряжения, причем это, как ни странно, случилось только в моем доме.
   -Но с ним-то ничего не произошло и в этот раз?
   -Только потому, что в момент взрыва он наклонился за упавшими со стола крошками. Видите, милый Иоганн, иногда и наша немецкая ак­куратность может в чем-то очень даже пригодиться. Недаром я начала приучать его к аккуратности с первой минуты его появления в моем доме! И, наконец, этот дурацкий приезд психиатров в самую полночь...
   -Психиатров?!
   -Именно их! И это тем более странно, что во всей нашей округе не найдется ни одного маленького сорванца, который мог бы это приду­мать. В этом-то вы можете мне поверить. И все это за одни сутки. Ка­кие нервы могут выдержать подобную атаку? И еще... Вы, конечно, мо­жете отнести то, что я вам сейчас скажу, к проявлениям старческого психоза, к бреду выжившей из ума старой одинокой женщины, но за док­тором приходил... ПЕСОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК!
   -Песочный человечек? Это что-то из сказок Гофмана?
   -Это для вас из сказок, а для меня из жизни! У нас в деревне все верили в песочного человечка, но только в тот раз я увидела его собственными глазами.
   -Фрау Ристи, я верю вам, как своей матери, но это?.. Может быть, вам все-таки что-то померещилось? Привиделось?
   -Мне? Хорошо, если бы только мне! Но его видел, в первую оче­редь, сам доктор! В тот вечер мы сидели с ним за столом, отдыхая от уборки обломков разбитого телевизора, как вдруг через всю комнату прошел ма­ленький горбатый человечек, настоящий карлик, и скрылся в спальне доктора. Вы бы видели, как задрожали у доктора руки, хотя он и пытался сделать вид, что ничего не заметил.
   -Но почему вы его не окликнули?
   -Кого? Человека, который вышел из стены и прошел по нашей ком­нате так, что ни одна половица не скрипнула у него под ногами? Иоганн, Иоганн! Меньше всего я хотела бы кончить свои дни в палате для умалишенных, пусть она и будет достаточно комфортабельной. Я слишком долго живу на свете, чтобы не знать, что и когда можно, а что нельзя говорить. И запомните, пожалуйста, что все сказанное мною о карлике я больше никому не скажу. И если вы вдруг по глупости напи­шете об этом в своей газете, то я подам на вас в суд за клевету, несмотря на всю мою симпа­тию к вам. Вот так-то, мой милый и юный соотечественник!
   -Последний вопрос, фрау Ристи. Почему вы всё-таки так отрицательно отнеслись к моему появлению в вашем доме?
   -У меня остались не слишком приятные воспоминания о вашем коллеге, посетившем меня на следующий день после убийства бедного мис­тера Брэдли. Он не только нагрубил мне, но еще и украл из комнаты доктора его собственную книгу!
   -Зачем же ему понадобилась эта книга, фрау Ристи?
   -Не знаю, дорогой Иоганн... По-моему, она никого не заинтересовала: он ведь даже напечатал её на собственные деньги, а их судя по всему у него было не так уж много.
   - Большое спасибо, дорогая фрау Ристи. Вы рассказали мне столько интересного, что я даже не знаю, как вас отблагодарить.
   -Только одним, милый Иоганн: ещё раз навестите старую и больную женщину.
   --Тогда до встречи, фрау Ристи!..
  

***

  
   Я вижу, сэр - настоящий знаток! Это действительно редкое из­дание. И как только вам удалось выискать его среди этой груды маку­латуры?
   -Простите меня, но ведь это ваш магазин?
   -Лавка, сэр!.. Лавка дешевой продукции. Правильнее сказать - духовной жвачки для разумных млекопитающих. Она, конечно, моя, но если вы спросите у меня: "Мистер Шик, вы любите свое дело?", то я отвечу: "И да, и нет".
   -Это почему же, уважаемый сэр?
   -Все очень просто. Я с детских лет мечтал об учёбе в университете, позднее - хотя бы о работе в университетском магазине, где можно поговорить с интеллигентными людьми, которые понимают, что и за чем они читают. Но... жизнь ужасно противная штука! Она действует как вышибала в баре: лезь хоть в дверь, хоть в окно - все равно очутишься за порогом,
   -Вы хотите сказать, что у вас в городке не с кем даже и словом перемолвиться? Вы уж извините меня за назойливость, но мне предлагают здесь кое-какое дело и поэтому, хотелось бы обмозговать этот вопрос со всех сторон.
   -Ха! Вы можете не говорить мне, кто вы и чем хотите заняться. Старый Шик сам вам все окажет и будет прав, Вы наш будущий доктор. Держу пари на три доллара против цента, что я прав.
   -Мое счастье, что я не поспорил с вами, но как вы догадались?
   -Как я догадался? Боже ты мой, надо прожить в нашем заспан­ном городке столько, сколько я, и вам ничего и ни у кого не надо будет спрашивать. Кто может в нашем штате обращаться к старому еврею, сэр? Только тот, кто приехал к нам издалека или долго учился и жил на севере. А какое место может подойти для интеллигентного человека, интересующегося литературой? Адвокат? Провизор? Доктор? Но из них свободно только одно, значит, вы - наш будущий доктор! И я очень рад, что на место одного культурного человека приезжает другой культурный человек. В конце концов, никто не вылечивает от смерти, но
никому не безразлично, кто познакомит его с ней и проводит в последний путь.
   -Сэр Шик, извините, что я прерываю вас, но выходит, что вы знали моего предшественника?
   -А как же, дорогой доктор, конечно, знал. Если кто видел его
чаще, чем я, так это больные. Больше того, он даже участвовал в моей
коммерции. Нет, нет, не делайте огромных глаз. Он не только не сто­ял за прилавком моей лавчонки, но даже не вкладывал в неё свои деньги. Просто одну его книгу я имел честь выставить на своей витрине. Правда, ее купили только два джентльмена, но зато послед­ний из них, похоже, приезжий журналист, купил у меня все оставшие­ся экземпляры.
   -Жаль, что у вас не осталось ни одной книги: должен же я знать, что представлял собой мой предшественник. Да, кстати, а кто тот первый джентльмен, который купил у вас эту книгу?
   -Если вы надеялись заиметь себе еще одного интеллигентного знакомого в нашем города, то вы промахнулись. Во-первых, это негр, а во-вторых, он-то как раз и оказался убийцей нашего доктора. Прав­да, его оправдали, но я не думаю, что он надолго задержится в нашем городке, если не захочет закончить свою жизнь на огненном кресте...
  

***

   -Извините, офицер, не могли бы вы повернуться лицом к солнцу
или хотя бы встать в тень?
   -Это ещё зачем и кто вы такой?
   -Еще раз простите, сэр. Я репортер из еженедельного журнала,
вот мое удостоверение. Мне поручено сделать очерк о службе в полиции. Своего рода рекламный проспект: "Вот место для настоящих парней".
   -Да, но причем здесь я?
   -Видите ли, мы решили взять в качестве героя настоящего парня
из какого-нибудь маленького южного городка, и выбор шефа пал на ваш Слип-таун. Я уже почти неделю ищу здесь настоящего парня, и вот, кажется, нашел.
   -Это что же, вы всю нашу картотеку подняли, сэр?
   -Нет, мне ведь в первую очередь важно, чтобы мой герой был фотогеничен, иначе он не будет смотреться на развороте. Послужной список, правда, настоящему мужчине не помешает, но и его обязанности на себя не возьмет.
   -Это вы точно подметили, сэр!
   -Конечно, если у вас найдется что о себе рассказать, то можно будет развернуть материал на два, а то и на три номера. Скажу прямо: это ж мне, и вам было бы только на пользу. Мне не помешал бы дополнительный гонорар, нам ведь платят построчно, а вам, я думаю, не помешала бы бесплатная реклама на все Соединенные Штаты. Я думаю, что после такого паблисити меньше чем должность шерифа вами предлагать не посмеют!
   -А как начальство на это посмотрит, сэр? Оно, поди, тоже не прочь увидеть себя в журнале или в газете?
   Это уже не ваша забота, офицер! Мое начальство и начальство вашего начальства наверху быстрее нас сумеют договориться. Хотя, естественно, я сам подойду к вашему шерифу и объясню, что к чему. Встаньте вот так... помужественнее, улыбнитесь... снимаю! А теперь на фоне полицейской машины. Для начала неплохо. Ваши координаты, сэр, чтобы мне легче было вас найти, когда подъедут наши операторы. Одной фотографией здесь явно не обойтись. Смотрите, чтобы вам не превратиться в настоящую кинозвезду, офицер!
   -Скажете тоже, сэр!
   -Не смущайтесь, не смущайтесь, офицер! Вашей жене есть, кем гордиться, когда она идет с вами по улице.
   -Вы думаете, сэр? Хотя, в общем-то, я всегда старался быть на высоте и дома, и на службе. Это точно! Взять вот неделю назад, когда мы крутились с нашим прихлопнутым доктором. Я тогда добрые сутки не спал, а ведь мог и пулю схлопотать ни за что ни про что, за здорово живешь, и даже спасибо от начальства за это на своих похоронах не услышал бы.
   -А что, этот доктор... был вооружен?
   -А вы как думаете, сэр? Если мы получаем из округа приказ "задержать живым или мертвым" - это что-нибудь да значит, я думаю. За все время моей службы мы такой приказ получили впервые. Между прочим, это доктор ещё и псих был. Получаем ночью звонок: постоялец миссис Ристи сошёл с ума и измывается над бедной женщиной. Приезжаем с напарником, вламываемся в дом, а он стоит ночью посреди комнаты в галстучке: "Почему это вы к нам приехали и выломали дверь? Будьте добры сообщите, кто вас вызывал!" А тут еще хозяйка его завозмущалась. Ну и уехали мы несолоно хлебавши. А утром приказ: взять, и точка! Вот тут-то мы и покрутились. Весь день его искали, как сквозь землю провалился. Ладно, охранник, из больницы позвонил: "Здесь он!" Мы туда, а он к Джексону подался, да сам на пулю и пришел. Туда ему и дорога, психу ненормальному!
   -Извините, офицер, а почему вы к нему той ночью поехали, а не
медики?
   -Да дело в том, сэр, что в нашем городе специальной медицинской
бригады нет. Вот нам и приходится вмешиваться по мере сил и возможностей. Мы даже, смех оказать, акушерские курсы прошли, на случай, если роды принимать придется. Да пока бог миловал, везло нам с напарником.
   Спасибо, офицер. Я вижу, у нас с вами дело пойдет. Вы именно
тот, кто нам был нужен. Дозвольте еще одну фотографию напоследок.
А завтра вечером ждите меня с моими коллегами в гости. Надо будет поподробнее поговорить с вами о службе, да и вас вместе с супругой пофотографировать. Нам для очерка это пригодиться. Всего доброго, сержант!
   -И вам счастливо, сэр! Мы с женой будем ждать вас. Пиво и виски за наш счёт, сэр!
   * * *
   -Послушайте, кэптэн!
   -В чем дело, парень? Я сказал: полный бак и протереть стекла.
Что-то неясно?
   -Не в этом дело, сэр. Вы, кажется, южанин?
   -А если и так, у вас что, обслуживают только черномазых?
   -Да нет, сэр, только у вас номер-то наш, а повадки как есть
джентльменские. Вот я и удивился самую малость.
   -Ты что же думаешь, что мы все еще во времена Мафусаила живем,
и пункты проката до сих пор еще не открыты?
   -Да не ерепеньтесь вы, сэр! Я же не от безделья маюсь. Ку...
   -Клус...
   -Клан! Ну, вот видите, всё прекрасно, сэр! Я сразу понял, с кем имею дело. Только проверка-то еще никому не мешала. Я правильно мыслю, сэр?
   В общем-то, ты прав, парень. Мне тоже приятно увидеть настоящего джентльмена, особенно когда столкнешься с ним на краю света. Только вот как ты догадался-то?
   -Ха! Вы бы еще свой балахон не на заднее сиденье бросили, а
нарядили на себя, да и спрашивали у каждого прохожего, как тут до ближайшего креста доехать.
   -Ах ты, черт! Что значит, привычка жить по-человечески. Всегда забываешь, что не у себя дома, в Южной Каролине. Да, кстати, а шериф, случаем, не красный?
   -Да нет. Билли, в общем-то, ничего, свой парень. Он, правда, немножко трусоват и прямо в наше дело не встрянет, но и против особенно не пойдет. Как никак, перевыборы-то у него на носу, а у нас на "черных братьях" много голосов не получишь. Все сделано, сэр. Приятной дороги!
   - Спасибо, парень. Сдачи не надо. (Шум заработавшего двигателя).
  

***

   -Чем обязан, сэр?
   -Дорогой шериф! Давайте сразу договоримся: я просто коррес­пондент небольшого журнала, и пришел сюда, чтобы состряпать очерк о нашей славной бравой полиции. И поверьте, документы у меня в полном порядке. Вот, кстати, мое корреспондентское удостоверение.
   -Слушайте, если вы собираетесь сбыть мне какие-нибудь усовер­шенствованные наручники, то ошиблись адресом.
   -Не надо нервничать, шериф, и не делайте вид, что вы не дога­дываетесь, зачем я сюда пожаловал. Иди вы думаете, что на нашу организацию можно наплевать и забыть? И не вздумайте хвататься за ору­жие! Не надо вызывать на помощь своих коллег! Я же сказал, что документы у меня в полном порядке, а разговор наш на магнитофон не запи­сывается. Это-то я установил загодя, до того, как зайти к вам с приветом от моего шефа.
   -Слушай, ты!.. Не знаю, да и знать не хочу, как там тебя зо­вут! Если ты сейчас же не скажешь, зачем ты сюда пришел, я просто-напросто переломаю тебе кости при сопротивлении полиции!
   -Я и говорю, что вы нервничаете, шеф. А вот мы пока, я подчеркиваю, пока! не собираемся ни стрелять в вас из-за угла, ни орга­низовывать хорошо мотивированное самоубийство. Просто мы напомним о себе на ваших ближайших перевыборах, и тогда... извини, друг...
   -Кто вы, черт вас подери! Или объясняйтесь, или убирайтесь подобру-поздорову!
   -Это уже лучше, еще на полтона пониже, я всё будет прекрасно. Ин­тересно, вы что же, действительно думали, что можно так запросто охотиться за нашим Циклопом, позволить застрелить его какому-то грязному нигеру и при этом делать вид, будто ничего не случилось?
   -Вы меня с кем-то путаете, сэр!
   -Нисколько, я ни за что не поверю, что вы не знали, кем явля­ется единственный стоящий доктор в вашей округе.
   -Доктор был Циклопом?!
   -Выпейте воды, шериф. Мне еще только не хватало возни с вызо­вом скорой помощи.
   -Но я действительно не знал!
   -Сейчас нам это не очень-то и важно: знали вы или нет. Нам
надо знать: сделали вы это по своей прихоти или за этим кто-то сто­ит. Или-или.
   -Дорогой сэр, вы можете мне не поверить, но все это какая-то дурацкая ошибка или случайность!
   -Чья? Меня интересует, чья это случайность, а не причины ее возникновения.
   -Но все дело именно в причинах! Мы получили ошибочное распоряжение об аресте доктора и узнали об этом только тогда, когда я лично отрапортовал в округ о результатах операции.
   -Подождите... Но ведь кто-то же послал это "ошибочное распоряжение"?
   -Конечно, но его не наказать даже вам, сэр. Это центральный компьютер МИНЦ'а, к которому подключены все службы нашего города. Ребята из компании уже принесли нам свои извинения за происшедший срыв. Так что я тут действительно не при чем. Тем более что мне совсем не хотелось бы портить отношения с такими славными ребятами, как ваши.
   -Ну что ж, шериф, мы, конечно, все это еще разочек перепроверим. Но, кажется, нам действительно нечего делить. Надеюсь, что мы встретимся в следующий раз при более приятных обстоятельствах.
   -Всего доброго, сэр.
   -Провожать не надо, шериф...
   * * *
   --Добрый день, господин мэр! Будьте добры говорить прямо в ми­крофон, сэр.
   --Извините, дорогой...
   --...Радиожурналист, мистер Сербин, сэр!
   --Чем обязан столь приятному знакомству с вами и вашими радио­
слушателями?
   --Глубокоуважаемый мэр! Наша радиостудия просит вас высказать
ваше высококомпетентное мнение по вопросам использования мыслящих
машин в цивилизованном обществе.
   --Но... видите ли...
   --Мы установили, господин мэр, что Слиптаун является первым городом в Штатах, а, скорее всего, первым в мире, где забота о бытовых
нуждах его обитателей возложена на вычислительную технику компьютерного центра.
   --Ах, вот вы о чем! Конечно, конечно, я действительно могу с
удовольствием констатировать тот факт, что в настоящее время нет
практически ни одной стороны в жизни нашего города, которой не коснулось бы благотворное, я бы не постеснялся сказать, животворное
влияние электронной машинизации. Всё, начиная с управления светофорами и кончая наблюдением за преступностью, теперь делают машины наше
го компьютерного центра. Представьте себе: полиция, например, по­лучает прямые указания, куда и за кем ей ехать, подчас еще до совер­шения преступления, а водопроводчики регистрируют вызов еще до появления утечки воды из труб или баков!
   --Извините, что перебиваю вас, господин мэр, но нам только что удалось узнать о целой серии бытовых неприятностей в доме уважаемой
миссис Ристи...
   --Ох уж эти всезнающие журналисты! Действительно, как объяснили мне сотрудники центра, в их электронном устройстве вышла из строя какая-то копеечная деталька, контролирующая службы вышеуказанного дома. Сейчас все окончательно исправлено, и, как меня заверили, это ни когда больше не повторится. Если бы вы сравнили количество происшествий в нашем городе до подключения всех его систем к компьютерному центру компании "СIС", с их практически полным отсутствием в настоящее время, то вы могли бы только позавидовать поистине сказочной жизни нашего благословенного Слиптауна.
   --Благодарю вас, господин мэр! Надеюсь, наши радиослушатели
хорошо поняли отношение жителей Слиптауна в лице его мэра к сверхновому изобретению. Всего доброго, господин мэр!
   --Всегда к услугам вашей радиокомпании, сэр!
  
   ***
   --Алло, алло, девушка! Будьте добры, соедините меня со спецконсультантом ЮНЕСКО по вопросам вычислительной техники Чарли Съюзмэном.
   --Кто говорит и по какому вопросу?
   --Передайте ему, что с ним будет разговаривать Сова.
   - Это ваша фамилия, сэр?
   - Скорее кличка.
   - Не могли ли вы продиктовать по буквам?
- Диктую по буквам: сокол, олень, волк, абракадабра...
   - Причем здесь абракадабра?
   - Да просто я не могу припомнить ни одного зверя на букву "а"
   - ...
   - Барышня не валяйте дурака, иначе Чарли вам этого не простит! И не вздумайте отсоединиться! Иначе я свяжусь не только с вами, но и с техническим директором ЮНЕСКО!
   - Алло! Это ты, Чарли? Кто звонит?.. Ты хочешь оказать, что
забыл старину Сову?.. Не сможешь забыть даже на эшафоте?.. А тебе
оказали, что я из зоопарка? Не удивительно, ты всегда подбирал себе
секретарш, руководствуясь только эстетическими запросами... К черту как я живу! Оставь эти вопросы до моей пенсии! Ты мне нужен по делу и весьма срочно. Только говори законченными фразами, дружище, и погромче: ты же знаешь, я записываю всё и вся, вплоть до предсмертного хрипа. Так вот... расскажи мне, что это за фирма "СIC"? В одном слове не расскажешь? Тогда уточняю, во-первых, что она из себя представляет и откуда взялась, а, во-вторых, самое главное, чем она занимается?
   --Серж, спроси у меня что-нибудь полегче. Я занимаюсь вычислительной техникой почти 20 лет, но эта фирма для меня такая же загадка, как и летающие тарелочки. Я не удивился бы, если б вдруг узнал, что она-то их и производит. Ты прекрасно знаешь, что в наше время, если хочешь чего-нибудь добиться, надо долго и активно над этим работать. И если бы ты всего три года назад спросил самого туполобого техника-вычислителя, кто занимает первое место среди гигантов вычислительной техника, то он даже во сне, после беспробудной пьянки ответил бы тебе, что "IВМ". За последние 13-15 лет ее ежегодный оборот не снижался ниже 20 миллиардов долларов, а чистая прибыть всегда колебалась около 3 миллиардов. Сравни это со 100-200 миллионами прибыли у ее конкурентов и тебе все станет ясно. Я лично думал, что еще года два-три и у нас вообще не останется ни одной фирмы, кроме "IBM". И вдруг, когда был объявлен конкурс на проект супермозга для мировой информатеки появляется никому не известная фирма "CIC" и вдрызг разбивает всех своих конкурентов, включая всемогущую "IВМ".
   --Подожди, Чарли, что это за мировая информатека?
   --Мировая информатека - это, в принципе, мировой вычислительный
центр, обладающий поистине сказочными возможностями. После его реализации все желающие смогут получать абсолютно любую информацию в любой точке Земли, да еще в концентрированном виде, учитывая, что связь с центром будет осуществляться через спутники, с помощью импульсных передатчиков. Сам понимаешь, что обладание контрактом на разработку, производство и обслуживание этого гиганта можно сравнить только с единоличным обладанием мировым Эльдорадо.
   --А ты не преувеличиваешь?
   --Нисколько, потому что в наше время реальной властью обладает тот, кто владеет большим объёмом информации, а где ее может быть больше чем в мировой информатеке?
   --Как же тогда "СIС" взяла верх, может быть, ей помогло супермощное лобби в Сенате и палате представителей?
   --Ты не угадал. Серж! Как ни странно, но победа достигнута только за счет совершенства самого проекта, и это является самым удивительным!
   --Но тогда почему странно? Заимели у себя одного, а то и парочку непризнанных гениев и утерли нос когорте лентяев и недоучек!
   --Если бы так! Видишь ли, современная вычислительная техника
это огромная отрасль сверхсовременной индустрии. Только одна "IBM" тратит на научные разработки не менее 1 миллиарда долларов в год.
Слышишь меня? Миллиарда! Чтобы победить её в конкурентной борьбе, надо, по крайней мере, утроить расходы на разработки. А вместо этого
никому не известная, не фигурирующая даже в каталогах фирма внезапно
совершает одновременный скачок в разработках по всем направлениям
   --Съюзмэн! А если это просто блестящий технологический шпионаж?
   --Украсть можно только то, что есть, а "СIС" предложила такие
вещи, о которых в "IВМ" еще только собирались подумать. Например,
подробно разработали, защитив доброй сотней патентов, литографирование с помощью рентгеновских лучей, что позволило их машинам
запоминать до 1 миллиона бит информации на одном чипе. Чтобы тебе стало
понятно, сравни это с 64 тысячами битов информации у "IВМ".
   --Еще вопрос, Чарли. Значит, если я тебя правильно понял, эта "CIC" теперь сказочно богата?
   --Далось тебе это богатство, Серж! Главное, что после ввода МИНЦА в действие, он станет не просто всемирной информатекой, но и главным координатором и управляющим всей экономикой, а может быть и политикой нашего общества. Понимаешь?
   --Спасибо, Чарли. Ты мне здорово помог.
   --Чем? Ведь я и сам-то знаю об этом ненамного больше, чем ты.
   --И тем не менее. Поцелуй за меня свою секретаршу, старый разбойник!
   --Чао, Серж!..
  

***

   --Хэлло!.. Мистер Джексон? Мне очень хочется поговорить с вами
о вашем убитом приятеле, если вы не против? Спасибо. Нет, я не задержу вас надолго. Буду минут через десять. До скорого, сэр!
   --Проходите, мистер Сербин.
   --Вы знаете мое имя, сэр?
   --Профессия обязывает, мистер Сербин. Иначе я просто не согласился бы на разговор с неизвестным мне человеком, тем более журналистом.
   --Ну, может быть, вам просто не хочется предстать перед читателями в роли Геракла, убивающего своего друга?
   --А вы уверены, что подобная заметка была бы опубликована после
соответствующего звонка редактору?
   --Зачем же вы тогда согласились на встречу со мной, мистер
Джексон?
   --Считайте, что мне просто захотелось с вами познакомиться, а
возможно, я и сам надеюсь в чем-то разобраться с вашей помощью. Но для начала я угадаю вопрос, который осознанно или неосознанно вер­тится у вас в голове: как это негру, пусть и сотруднику секретной службы, так легко спустили убийство белого человека, если, конечно, все это не было запланировано заранее?
   --Логично, хотя и не совсем верно, сэр.
   --Так вот, это самый простой вопрос на нашем вечере вопросов и
ответов. Самый простой потому, что случившееся действительно попадает в графу непредумышленных убийств.
   --Хорошенькая непредумышленность, мистер Джексон. Когда вы стреляете в человека, стучащего в вашу дверь, даже не удосужившись спросить, кто он и зачем явился!.. Уж извините, но сделать это может либо преступник, хорошо знающий того, кто стоит за дверью, либо вконец издергавшийся запуганный человек, опасающийся даже собственной тени. Но и та, и другая версии требуют долгого и обстоятельного расследо­вания и принятия окончательного решения только после специального судебного разбирательства. Вас же отпускают с богом, практически на следующий день после случившегося и, судя по упакованным книгам, даже не требуют подписки о невыезде.
   --Более того, меня даже срочно переводят в другое место, опасаясь за мою жизнь и карьеру!
   --Вы хотите сказать, что доказательства непредумышленности бы­ли
настолько очевидными и весомыми, мистер Джексон?
   --А как, интересно знать, поступили бы вы на моем месте? И сочли бы вы аргументы достаточно весомыми, если бы вам позвонили ночью
из полиции и предупредили, что совершившая побег группа вооруженных
преступников направляется в сторону вашего дома, а через минуту-
другую ваша дверь затрещала под чьими-то мощными ударами?
   --Подождите, мистер Джексон, но вот это именно и является недоказуемым, поскольку полиция, как, мне теперь известно, к вам той но­чью не звонила!
   --Совершенно верно, мистер Сербин! Звонили не из полиции, а вернее, не полицейские. Информация была передана по телефону из вычислительного центра, определившего, к кому может прорваться скрывающийся от полиции доктор Брэдли.
   --Значит, у вас все-таки были основания панически бояться сво­его приятеля, мистер Джексон?
   --У меня?
   --Но ведь вы стали стрелять в него, даже не попытавшись узнать,
в чем дело? А раз машина логически предсказала его дорогу к вам, значит, он был либо вашим другом, либо вашим врагом. Друзей не убивают, а следовательно..
   --Вот именно, друзей не убивают, и дело просто в том, что я не
знал, кто рвется ко мне.
   --Но вам же позвонили...
   --Ну и что? Мне сказали заведомую ложь.
   --У вас есть какие-либо доказательства?
   --Есть, мистер Сербия, есть! Мой телефон, как и все телефоны
сотрудников охраны центра, находится под постоянным круглосуточным
наблюдением, не зависящим от полицейской службы города. Запись ав­томатически включается при произнесении определенных ключевых слов,
в частности "опасность" и "убийство". А поскольку об­ращение ко мне начиналось со слов: "Мистер Джексон, вам угрожает
смертельная опасность!", то и запись была сделана практически о са­мого начала, причем, был установлен и номер телефона, с которого
вёлся этот разговор. Вот почему я только меняю место своей работы, а
не отправляюсь, как и положено негру в подобном случае, прямиком на
электрический стул. Вы удовлетворены моим объяснением, мистер Сербин?
   --Если в отношении вашей непосредственной виновности, вернее невиновности, то да. Однако, если доктор Брэдли шел к вам как к дру­гу, что же связывало вас помимо ежесубботней игры в гольф? Чувствуя
смертельную опасность, к малознакомому человеку за помощью не обращаются, не так ли сэр? А если так, то, какие общие интересы могли быть у вас, учитывая кардинальное несходство ваших профессий?
   --Мистер Сербин, как вы думаете, так ли трудно было мне укло­ниться от встречи с вами, если б я захотел?
   --Вы уже намекали мне на это, но вы явно недооцениваете мои профессиональные навыки, если думаете, что всё могло закончиться одним телефонным разговором.
   --Давайте попытаемся обойтись без взаимных комплементов, тем
более, что я согласился на эту встречу не для того, чтобы сообщить
вам сведения, которые вы и сами могли бы получить если не сегодня, то
завтра, и если не из первых, то из третьих рук. Я обратился к вам
только потому, что, с одной стороны, достаточно хорошо познакомился
с вашей работой, изучив досье, заведенное на вас ребятами из ФБР, а
с другой стороны, у меня просто нет другого выхода, ибо мое, пусть
и невольное, соучастие в убийстве, лишило меня возможности заняться
им самому. А я очень не хочу, чтобы это дело попало в архив, как это
может случиться с минуты на минуту. Поймите, меня связывало о Брэдли
если не дружба, то товарищество, и не только по игре в гольф. К не­счастью, противник сумел сыграть так, что одним выстрелом вывел из
борьбы и его, и меня. Я очень заинтересован в вашей помощи, но тем
не менее, все, что я могу для вас сделать, не нарушая своих служеб­ных инструкций, это поставить перед вами два новых вопроса и сде­лать вам одно предложение. Подумайте, могла ли машина предсказать
путь доктора Брэдли ко мне, если бы за нами не велось постоянного и
сверх тщательного наблюдения? Кто стоит за этим счетным устройством,
вернее, кто его направляет, поскольку, с моей точки зрения, арифмометр, даже если он и называется вычислительным центром, сам свою ручку крутить не может?.. И, наконец, предложение: попытайтесь найти дневник доктора Брэдли (в квартире его обнаружить не удалось - это, я знаю абсолютно точно), возможно, он окажется полезным для нашего общего дела. Подумайте над моими словами, мистер Сербин, и будет лучше, если вы сотрёте запись нашего разговора из вашего диктофона, но, надеюсь, не из своей памяти. Если вам понадобится помощь - я всегда буду к вашим услугам.
   --Всего доброго, мистер Джексон. Я подумаю над тем, что вы сказали. Очень подумаю...
  

***

  
   --Извините, пожалуйста, но доктор Брэдли при вас позволил мне проходить к мужу в любое время.
   --Пойдите и попросите у него разрешения еще раз, получите - пожалуйста.
   --Но вы же знаете, что он убит!
   --Значит, и говорить не о чем. Правила видите? Черным по бело­му нанизано, что можно, а что нельзя. Если есть претензии - в попечительский совет. И не мешайте мне исполнять свои обязанности!
   --Вообще-то, действительно, миссис, вам все объяснили. Так зачем играть на нервах работника больницы?
   --...А ты сам то кто такой будешь? Уже добрых полчаса тут стоишь.
Может быть, вызвать полицию, чтобы она и с тобой разобралась?
   --Извините, сэр, но я жду главного врача. Мне хотелось бы устроиться лифтером или сторожем. Я прежде работал в Нью-Йорке, да вот
пришлось из-за матери перебраться в ваш город.
   --Так тебе и приготовили место, жди-дожидайся! На нашем брате
экономят все кому не лень. Зато докторов и медсестёр готовы разве что не на золоте поить и кормить.
   --Это вы точно оказали. По себе знаю...
   --Да что ты еще знать-то можешь, молокосос. Ты с мое поработай,
пообщайся тут с разными, тогда узнаешь, что почем. Где тут правда, если я целый день торчу на ногах, можно сказать, за здорово живешь, а любой докторишка пооколачивается возле операционного стола пару часов, да и огребёт за это не одну сотню долларов. Да ладно бы де­ло делали, а то только о деньгах и думают! Наш-то, застреленный, не задолго до смерти вообще труп приволок, да еще и на меня накричал, когда я чуток с лифтом замешкался. "Вы что, - кричит - не видите, что я от больного оторваться не могу! Взялись работать - работайте!" И это он мне, человеку, который на медицинской службе не одну, можно оказать, собаку съел!
   --Труп-то он для экспериментов, что ли привез?
   --А черт его знает зачем! Поди, хотел с родственников кучу баксов
стрясти за попытку оживления: все дышал в него, да на грудь давил, пока я его на второй этаж поднимал.
   --Что значит опыт! Вы, видно, сразу разглядели, что больной-то умер, без всякого образования обошлась.
   --Очень мне надо к мертвякам приглядываться. Это потом полицейский из охранного центра, который за трупом приезжал, рассказал мне:
"Доктор-то ваш мертвого подобрал, да еще отдавать нам не хотел. Не
иначе он у вас тронутый какой-то!"
   --Это что же, вам с этим трупом целую ночь одному оставаться
пришлось, пока полицейские не приехали?
   --Зачем оставаться? Полиция, можно сказать, почти сразу приехала. Один-то со мной разговаривать остался, а трое прямиком к докто­ру поднялись, да труп у него и отняли.
   --А может быть, доктор его сам и убил?
   --Да ты что, совсем дурак, что ли? А еще из Нью-Йорка приехал!
Нашему доктору, даром, что он хирург был, дохлому цыпленку шею свернуть
было не по нервам. И вообще оказалось, что он этого мертвяка
из опрокинувшейся машины вытащил. Я же говорю: поживиться за его счет, видно, решил, да не вышло!
   --Вы меня, пожалуйста, извините, сэр, ежели я чего не так пони­маю. У меня ведь нет ни такого медицинского опыта, как у вас, ни образования специального.
   --В образовании-то один вред и есть! Если бы чтение от воровства и насилия спасало, давно бы всех гангстеров вместо тюрем в библио­теки сажали. Доктор-то наш, мало, что ли читал? Дня без книги на работе не появлялся, а что вычитал?
   --Я понял, что его самого убили или что-то опять не так, сэр?
   --Убить-то убили, только вот зачем и кто? Думаешь, даром его
полиция перед убийством целый день разыскивала, а он неизвестно где пропадал. Честному человеку закона бояться нечего, он от полиции прятаться не станет. Правда, доктор-то наш перед смертью не иначе как в уме чуток повредился от страха. Забегает вечером, только полиция от нас в который раз уехала, весь в грязи, задерганный какой-то, и начинает меня расспрашивать, где тут поблизости почтовый ящик находится. Я ему, конечно, объяснил, да только он за дверь - сразу в полицию и звякнул: так, мол, и так...
   --Это о ящике, что ли?
   --Зачем о ящике? Я-то ведь не дурак все-таки! Просто предуп­редил, что он у нас побывал и что машину медицинскую из больничного гаража без разрешения увел, чтобы знали, что к чему!
   --Ну, вы и молодец, однако! А то он мог бы еще бог знает что натворить!
   --То-то и оно. Ну, ты посиди тут пока, а я пойду узнаю, скоро ли на кухне обед будет. Сиди здесь и никого не пускай!..

***

  
   --Я к вам со склерозом, мисс, если позволите.
   --Мне кажется, что вам еще рановато жаловаться на склероз, сэр.
   --Да нет, мисс, я к вам не со своим, а с отцовским склерозом.*
Говорят, склероз тем и хорош, что при нем ничего не болит, но, вместе с тем, каждый день что-нибудь новенькое. Так вот, в нашей семье новенькое - это не столько для папаши, сколько для меня. Вчера, к примеру, обнаружил исчезновение своих деловых бумаг и только сегодня выяснил, что отец догадался их куда-то отправить вместо письма. А куда и кому, он, убей, не помнит. Вот я и припадаю к вашим ногам с мольбой о помощи. Я почти уверен, что он не догадался наклеить марку на конверт, и потому письмо должно было прийти к вам как за­казное, с доплатой, а мне известно, что заказные письма должны фиксироваться. Таким образом, я и надеюсь узнать, куда все-таки в этот раз
ушли мои документы. Будьте добры, помогите, мисс!
   --Вот, пожалуйста, книга заказных писем, сэр. Здесь указано, от
кого, куда и кому послано то или иное уведомление. Просмотрите сами или это сделать мне?
   --Благодарю, благодарю, мисс. Я думаю, что сделаю это быстрее
и меньше отниму у вас драгоценного времени.
   --Странно только, что я вас никак не припомню. Вы что, не местный, сэр?
   --Конечно, нет, мисс. Я переехал сюда всего лишь две недели назад и очень рад познакомиться с такой прелестной почтмейстершей... Однако мое отправление у вас почему-то не зарегистрировано.
   --Не мажет быть, cэp. Все, что мы получаем, тут же заносится в книгу. За этим слежу не только я, но и из управления полиции, а в последнее время еще и из вычислительного центра.
   --Вычислительного центра?
   --Именно так, сэр. Специалисты центра считают, что для того, чтобы правильно управлять жизнью нашего городка, машина должна иметь как можно больше самой разнообразной информации о том, что в нем проис­ходит. И надо сказать, они действительно смогли нам помочь. Пред­ставьте себе, встречаются еще более рассеянные люди, чем ваш отец: они посылают письма вообще без адреса, как своего, так и чужого. Раньше мы эти письма просто сжигали раз в два-три месяца, а теперь за ними приезжают из вычислительного центра и анализируют почерк и со­держание письма. И что удивительно: в нескольких случаях машина находила забывчивых отправителей.
   --Простите, мисс, но у нас, кажется, еще не отменена тайна пе­реписки!
   --Но это же машина, а не человек, сэр! Она ведь сплетничать с соседками не будет!
   --И много у вас за последние время поступало таких писем, мисс?
   - Да нет, не очень. За последний месяц только одно. За ним как раз должны сегодня приехать. Интересно, кто в этот раз окажется самым забывчивым в городе?
   --Действительно, интересно. А нельзя ли мне хоть одним глазком
посмотреть на это суперсклеротическое послание?
   --Ну, если вам так хочется... но только в моих руках! Вы же
сами говорили, что у нас есть тайна переписки.
   --Дорогая мисс! Вы так раздразнили мое любопытство профессио­нального журналиста "Камбио", вот, кстати, мое удостоверение, что мне до невозможности захотелось посмотреть на это письмо поближе. Поверьте, я не останусь у вас в долгу, мисс!
   --Нет, нет, сэр! Будьте добры, верните мне пакет!.. Что вы делаете?! Отдайте пакет!.. Полиция! Полиция!
   --Не кричите, мисс. Дело оказалось слишком серьезным! Я отлично понимаю, что нарушаю законы штата, но у меня просто нет другого выхода. Я гоняюсь за этим дневником не ради дешевой сенсации. Речь идет о человеческой жизни, и может быть, не одной, мисс!
   --Все равно вас сейчас поймают: через минуту-другую появится
посыльный из аэропорта, а вскоре обычно приезжают и парни
из вычислительного центра.
   - Если вы боитесь служебных неприятностей, мисс, то я могу вас
аккуратно связать и спрятать в наиболее безопасном месте вашей конторы. Последнее предложение сделано, естественно, в расчете на возможную перестрелку с охранниками центра или полицией.
   --Сразу видно, что вы не читали сегодняшних газет, мистер Сербин.
   --В чем дело, мисс?
   --Дело в том, что в сегодняшних разделах уголовной хроники напечатано об убийстве и ограблении квартиры главного редактора журнала "Камбио" Пола Грегерсена. Вам некому посылать свои материалы, мистер Сербин.
   --Дайте мне любую газету, мисс!
   --У меня есть для вас предложение, мистер Сербии. Я давно уже
слежу за вашими очерками и статьями в журналах и убеждена в вашей
порядочности. Я могу спрятать вас на время у себя дома. Вот ключи от
входной двери и моей машины. Как проехать, я вам сейчас нарисую.
   --Но знаю, что вам и ответить, мисс?..
   --Грин, Джейн Грин, мистер Сербии. У вас просто нет другого
выхода, как поверить мне на слово.
   --Я вам верю, Джейн Грин. И не только воспользуюсь вашим предложением, но и попрошу вас пригласить ко мне, вернее было бы сказать, к вам, начальника охранной службы МИНЦ'а мистера Джексона. Без него
мне не решить, как поступить с полученными материалами, и вообще, выбраться из этого города. Только сделать все надо как можно быстрее. Лучше всего, если ваш разговор состоится на улице и без свидетелей:
   --Я все сделаю, мистер Сербии. Вы даже не догадываетесь, как мне хочется поиграть в сыщиков-разбойников...
   --Спасибо, Джейн. Я этого никогда не забуду...
  
   СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА ДОКТОРА БРЭДЛИ.
   ...Интересно, как я буду рассказывать о событиях вчерашнего вечера лет эдак через десять-пятнадцать? Во всяком случае, сегодня, анализируя свое поведение после получения письма от Джексона, я испытываю чувство явного психического дискомфорта - такой своеобразный коктейль из самоиронии и стыда перед собст­венной трусостью, совершенно для меня неожиданной и потому особенно неприятной.
   Наверное, мне было бы значительно легче, если бы я испытывал страх перед реальной, физически ощутимой опасностью, а не перед тем, что всегда считал проявлением глупой местечковой ограниченности - общественным мнением маленького городка. Но чем, как не страхом, можно объяснить весь идиотизм моего поведения, когда я, твердо уверенный в своей самодостаточности, как утопающий за соломинку, ухватился за свое знакомство с руководителем охранного центра... Именно по­этому, приняв по-детски залихватский вид, я добрых полчаса забивал голову милейшей миссис Ристи своими вымученными, шаржированными угрозами "проклятому" Гарри, который не смог дождаться ежесубботней встречи на корте и выдумал этот дурацкий розыгрыш, чтобы поболтать со мною посередине недели.
   Остается только надеяться, что миссис Ристи, будучи убежденной сторонницей местного бон-тона, восприняла мое поведение как вполне естественное и не изменила мнение обо мне в худшую сторону. (Вот черт! Оказывается, мне действительно не наплевать, что обо мне думают окружающие.)
   И все-таки, в порядке некоторого самооправдания надо признать, что в тот вечер меня тревожило не только отношение ко мне квартирной хозяйки, но и ощущение тревоги, вызванное отсутствием причин для столь официального приглашения. Недаром палачи во все времена высшей степенью любых издевательств считали пытку неизвестностью. Я лично этого испытания не выдержал и появился в приемной Джексона за сорок ми­нут до начала его работы и, зная привычку Гарри хронически опаздывать, был донельзя удивлен, когда его секретарша сразу же пригласила меня в его кабинет. Но еще больше изумился, когда увидел со­вершенно бодрого Гарри, увлеченно беседовавшего с каким-то буйно заросшим молодым человеком.
   Гарри сразу же прервал собеседника и, улыбнувшись мне, пред­ставил нас друг другу:
   --Знакомьтесь, доктор Брэдли - специалист по парапсихологии,
инженер Монтегю - председатель общества по изучению прикладных
проблем парапсихологии.
   Я был настолько ошарашен всем происходящим, что в первый мо­мент даже не обратил внимания на оригинальную характеристику, данную мне Гарри, и, довольно неуклюже проворчав что-то вроде "очень приятно", плюхнулся в свободное кресло, сразу утонув в нем и от этого еще больше смутившись. А мистер Монтегю, обуреваемый потоком живокипящих мыслей, тем временем продолжил свой монолог, теперь уже обращенный к нам обоим!
   --Так вот, я и говорю, еще пара-другая-третья лет и мы, нако­нец, сделаем телепатию банальной обыденностью вроде телефона или велосипеда. Еще немного, и это свойство природы станет действительно общедоступным. Мы...
   --А может, мальчика и не было? - я резко прервал его, услышав
столь знакомое мне парапсихологическое пустословие.
   --Простите, это вы о чем? - воззрился на меня Монтегю.
   --Конечно, о телепатии, сэр. Извините, но мне кажется, что ваше безапелляционное признание телепатии всеобщим свойством био­логических существ ни на чем не основано. Более того, в условиях борьбы за существование между различными биологическими видами само наличие жизни стало бы весьма проблематичным при постоянном оповещении всех и обо всем. Не знаю, как вы, но я в детстве увле­кался военными книгами и хорошо запомнил, что радиомолчание явля­лось обязательным условием подготовки любой военной операции. А если учесть, что дальность передачи телепатического сообщения, по мнению апологетов парапсихологии не имеет предела, то трудно даже представить себе, что случилось бы с окружающим миром, если бы в нем одновременно и на одной волне заработали миллиарды индивидуальных передатчиков, тем более что сорвать наушники в этом слу­чае было бы практически невозможно.
   --Вы просто неправильно меня поняли, говоря о всеобщей способности к телепатии, я лично имел в виду только людей, а не все живые существа вообще.
   --Ну, во-первых, людей сейчас на Земле около двух с половиной миллиардов, а во-вторых, мне, как представителю биологической науки, в общем-то, непонятно, чем, кроме милости божьей, можно объяснить избирательную одаренность человека телепатическими способностями; разве только тем, что он является существом мыслящим?
   --Именно этим! Вот видите, вы сами дошли до сути вопроса! -обрадовался Монтегю.
   --Тогда что же, по-вашему, должно передаваться с помощью телепатии, уж не мысль ли случайно?
   --Конечно, мысль! - явно удивляясь моей бестолковости, ответил мне Монтегю. - А что же еще можно передать? Слова-то сейчас и так достаточно хорошо научились передавать. Именно мысль! Вы только представьте, какие перспективы откроются перед человечеством! - снова самовозгорелся он.
   --Уже успел представить! - довольно невежливо оборвал я его,
невольно вспомнив о своей книжке на эту тему. - Вы сейчас, если можно, другое объясните: вы что считаете мысль материальной?
   --Материальной? Идеальной?.. А какое это, в общем-то, имеет
значение? - ошарашенный моим напором, воскликнул Монтегю.
   --Самое прямое и непосредственное! Если мысль - идеальный
образ, то она не может обладать свойствами реальной материи (пространственной конфигурацией, движением, массой и т.п.). Следова­тельно, она не может быть передана и уж тем более, принята никакими материальными приемниками.
   --Ну, значит, она материальна, - успокаиваясь, согласился со мною бородач.
   --И производит ее, естественно, человеческий мозг? - продолжал я наседать на него.
   --Простите, а вы, случаем, сами-то не религиозный деятель? - в свою очередь заинтересовался Монтегю. Вы что же считаете, что
сознание продуцируется не мозгом, а чем-то другим?
   Вы уж извините меня, дорогой сэр Монтегю, но поскольку мы
сейчас обсуждаем вашу идею, то давайте не будем отклоняться на разбор моих воззрений, тем более, что они и так скоро станут вам совершенно ясны. А вот из вашего ответа явно следует, что вы действительно считаете мозг органом, создающим те или иные мыслительные образы, которые вы надеетесь поймать и расшифровать с помощью современной физической аппаратуры. Не так ли?
   --В общем-то, всё действительно так и есть. А чем это вас всё-таки не устраивает?
   --Только тем, что всё те, что вы делаете, представляет собой вульгарный технократический дилетантизм! - не удержался я от
колкости. - Интересно, есть ли вообще в вашем обществе достаточно
серьезные, известные в научном мире физиологи, медики, философы?
   --При чем здесь биологи и гуманитарии? Проблема улавливания энергетических волн и их расшифровка - дело физиков и математиков! - почти прорычал Монтегю.
   --Вот и хорошо, но позвольте все-таки мне, как специалисту-медику, задать вам еще несколько вопросов. Задумывалась ли вы, например, над тем, как можно передать в виде зримо представляемых образов такое простое понятие, как "стул", если сидеть можно не только на венецианском стуле, но и на пеньке, камне и, наконец, на струе воздуха? Я уж не говорю о таких универсальных понятиях, как благородство, честь и доблесть, - наседал я на оппонента.
   --Я думаю, что это не самое главное: придумать или зашифровать понятия; главное - научиться понимать, как они могут передаваться, понять сущность психической энергии, - отвечал Монтегю.
   --А в чем же тогда преимущество телепатии перед радиоприемником?
   --Хотя бы в том, что она не требует ни передатчика, ни приемника и обладает несопоставимой с радиовещанием мощностью и дальностью действия.
   --Легко сопоставлять то, что есть, с тем, чего не существует.
   --Извините, но мы базируемся на вполне научных доказательствах:
компьютерный анализ всей информации, имеющейся по данному вопросу,
выявил, что еще во времена древнеиндийских вед мысль считалась
энергией, питающей все остальные энергии, возможно, за счет подключения к солнечным или космическим генераторам.
   --Очень мило для физика-материалиста объяснять свои опыты ссылкой на сказочно-мифологические источники. Или вы переквалифицировались в историка и решили откопать свою парапсихологическую Трою?
   --Оставьте при себе вашу иронию, мистер Брэдли, если не хотите, чтобы наша беседа прекратилась!
   --Попытаюсь, хотя это не будет говорить в пользу вашей теории, сэр Монтегю.
   --Задавайте вопросы по существу, ибо применение прибора и его разработка - совсем разные вещи.
   --Вот и хорошо! Тогда скажите мне, пожалуйста, как вы представляете себе отражение действительности и появление образа в психике человека?
   --Очень просто. Надеюсь, что вы, как врач, не хуже меня пред­ставляете устройство человеческого глаза, во всяком случай, помни­те, что он напоминает обыкновенную лупу. Преломленное и уменьшенное в хрусталике отражение предмета и отпечатывается на сетчатке, превращаясь на ней в сигналы, передающиеся в мозг.
   --Прекрасное объяснение! Как раз на уровне физиологии прошлого столетия!
   --И что же вас в нем не устраивает?
   --Только то, что в жизни это происходит совсем не так, поскольку глаз совершает движения по предмету примерно так же, как и рука, ощупывающая его. Вот почему воспринимаемый человеком образ на самом деле состоит из сотен и тысяч самых разнообразных фиксирующих движений, и потому в памяти нет никакого чёткого изображения пред­мета, которое можно было бы передать.
   --Я думаю, что даже нечёткая картина все-таки лучше, чем ее
полное отсутствие. Если не может передаваться мысль сама по себе, то, значит, передается и воспринимается информация от электрической активности клеток голоного мозга.
   --Если вы имеете в виду электроэнцефалографию, то она просто
свидетельствует о суммарной активности клеток мозга, но практически
не несет никаких сведений о перерабатываемой мозгом информации, и
попытки извлечь её можно сравнить с поведением дикаря, пытающегося по шуму авиационного двигателя получить представление об его устройстве.
   --Но ведь можно попытаться зафиксировать корреляцию между потенциалами отдельных клеток головного мозга и хранящейся в них
информацией, и тем самым получить представление о способе зашифровки понятий и образов!
   --Да, но в этом случае, во-первых, речь шла бы уже не о
телепатии, поскольку под ней понимается передача именно мыслительных образов, а во-вторых, вы недоучитываете еще и того, что сами-то образы отнюдь не лежат на полочках мозговой библиотеки, согласно единому для всех людей библиотечному каталогу, а мозаично разбро­саны в самых разных его отделах, причем у каждого человека достаточно индивидуально. Я уж не говорю о том, что полученные вами данные могут иметь какое-то значение только в контексте со всем увиденным и слышанным конкретного исследуемого индивида. Так что если бы вы и смогли научиться раздражать определенные группы клеток го­ловного мозга, но не дали субъекту воспользоваться другой имеющейся у него информацией, то еще неизвестно, что воспринял бы и воспринял ли вообще что-нибудь этот, по существу, декапитированный субъект.
   --Значит, вы вообще отрицаете, возможность передачи мыслей на расстояние? - изумленно и растеряно вопросил Монтегю.
   Смотря, что понимать под передачей мыслей и как ее осуществлять. Если речь идет не о передаче мысли как таковой, а о передаче той или иной информации, то почему бы и нет. Другое дело, как это осуществимо на практике. Мне кажется, наиболее интересным решением может оказаться изменение генотипа человека с созданием возможностей для передачи информации с помощью определенных видов электро­магнитных колебаний, а если думать о более реальных вещах, то вполне можно представить себе микропередатчик, вживленный в человеческий организм...
   --Я вижу, господа, что спор зашел у вас слишком далеко - неожиданно вмешался в нашу дискуссию Гарри. - Думаю, что при желании
вы сможете в дальнейшем его продолжить, а сейчас, извините, у меня осталось очень мало времени... Дорогой мистер Монтегю, я очень признателен вам за ценную информацию об успехах вашего общества и за те сведения, которые я почерпнул из вашей беседы с мистером Брэдли. Всего вам доброго, сэр!
   Как только они раскланялись, и за Монтегю захлопнулась дверь, я коршуном накинулся на Гарри (любое другое сравнение просто не соответствовало бы истине):
   --Так значит, именно за этим ты и пригласил меня сюда?! Благодарю покорно! У меня просто нет слов, чтобы выразить тебе свою признательность за столь любезно предоставленную мне возможность познакомиться с таким крупным специалистом в области телепатии, как сэр Монтегю. Теперь, когда церемония знакомства закончилась, я смею надеяться, что ваше величество позволит мне смиренно откланяться, сохранив в глубине сердца неизбывную благодарность за столь приятно проведенное время?
   --Вовсе нет! - невозмутимо ответил мне Гарри. -Именно теперь-то мы с тобой и поговорим. Только вначале, будь добр, ответь мне, пожалуйста, на два маленьких, я бы оказал, чепуховых вопроса. Тем более, ты только что требовал того же самого от уважаемого сэра Монтегю.
   --Закон на вашей стороне, мистер Джексон. Спрашивайте!
   - Вот и прекрасно. Начнем с того, что я кое-что недопонял из
вашего спора. Мне показалось, что твой победный спурт начался после
того, как тебе удалось выбить из твоего противника его согласие относительно материальности мысли. Разве не логично, что мозг, являясь материальной субстанцией, должен производить в свою очередь тоже что-то вполне материальное?
   --Это было бы логично, если бы мозг действительно производил мысли...
   --А разве он этого не делает?
   --В том-то и дело, что нет, если, конечно, не понимать под производство мыслей способность к автоматическому возникновению мыслительной деятельности в массе определенным образом организованных нервных клеток. К примеру, так функционировала бы, производя те или иные продукты, отлаженная конвейерная линия завода-автомата.
   --И ты можешь это доказать?
   --Конечно, Гарри. Тем более, природа сама подтвердила это, поставив свой эксперимент на слепоглухонемых от рождения детях: их мозг, лишенный основных контактов с себе подобными, преспокойно спит, отказываясь не только от осознания самого себя, но и от забот по поддержанию жизнедеятельности своего тела. Эти существа могут умереть с голоду, если их не накормить силой. Значит, мало иметь мозг, надо еще, чтобы кто-то мог задавать ему программы, установки, научил ана­лизировать и понимать окружающее.
   --Просто чертовщина какая-то у тебя получается! Кто же тогда закладывает в нас основы для мыслительной деятельности, если сам мозг не в состоянии начинать с нуля?
   --Правильнее было бы спросить: кто и когда, потому что программисты время от времени меняются, оставаясь частью уже сформированного сознания. И самыми первыми программистами являются наши родители, помогающие нам не только осваивать мир, но и осознавать себя как самостоятельное целое, зависимее и независящее от окружающих. И может быть, именно этот этап и является самым главным для человека: ведь ребенку, даже научившемуся понимать и действовать, трудно осознать свою индивидуальность, называть себя "я", а не "Джон" или "Мэри". Позднее место непосредственного "критика" или "программиста" займут идеальные (литературные, самосконструированные) "программисты" и "критики", живущие только в сознании человека, но влияющие на его представления и поступки.
   --Следовательно, мозг просто предоставляет возможности для формирования мыслящей личности?
   --Однако, ты молодец, Гарри, раз сумел так быстро разобраться в этом. Между прочим, если согласиться с выводом, к которому ты только что пришел, то логично признать и то, что условия для фор­мирования сознания могут предоставить не только структуры нервных клеток, но и любые другие физические структуры, обладающие подобными свойствами.
   --А ты что же, с таким выводом не согласен?
   --Наоборот, целиком и полностью согласен. Более того, признание возможности существования небиологического разума раз и навсегда выбивает почву из-под ног тех, кто утверждает, что биологические существа обладают какими-то особыми свойствами типа биополя, телепатии и тому подобного. Кстати, нематериальность психологических образов можно доказать еще проще, без привлечения достижений сов­ременной науки. Ведь если согласиться с тем, что нашим мозгом создаются материальные отражения, материальные образы, то как можно было бы узнать, чем мы окружены: реальными, самостоятельно существующими вещами или же материальными продуктами нашего мозга? Отсюда до признания того, что существую только я, а вся вселенная - мое производное, рукой подать. Так что это в арифметике плюс да плюс - всегда плюс, а в философии, как и в жизни, может получиться и минус.
   --Ну, а если сознание просто другой вид материи? - заинтересованно возразил мне Гарри.
   --Бог троицу любит! - подхватил я его мысль. - Но поскольку у нас все-таки одна вселенная, а не две разные, то тогда должна быть и третья материя, объединяющая и создающая две предыдущие. Я подчеркиваю: создающая! Платон называл ее "богом", Спиноза "природой", но суть от этого не менялась, поскольку и в том, и в другом случае весь реально существующий мир превращался у них в игрушку ирреальной непознаваемей субстанции, его породившей. И человеку не оставалось ничего другого, как выбросить на свалку весь свой миллионолетний опыт, разум, наконец, и успокоиться в хлеву полуживотного существования. Если тебя это устраивает, то с богом! - закончил я свой монолог, и мы несколько минут помолчали. Джексон, как видно, переваривал новую для него информацию.
   --Это ладно, ты меня убедил, - прервал он затянувшееся молчание. - И все-таки у меня остается к тебе еще один вопрос, хотя он
может показаться тебе несущественным или даже нескромным, но профессия обязывает. Видишь ли, я обратил внимание на то, что ты как-то
очень остро и личностно включился в этот, в общем-то, теоретический
спор с Монтегю. Нет ли у тебя какой-нибудь антипатии к нему, а может быть, ты с ним где-то уже встречался?
   --Могу уверить тебя, Гарри, что Монтегю сам по себе не вызывает у меня никаких отрицательных эмоций. Просто он мне напомнил одно
давнее событие, не имеющее никакого отношения ни к твоему ведомству,
ни к сегодняшней беседе... Видишь ли, это событие сформировало у
меня устойчивую неприязнь к дилетантизму вообще и к телепатии в
частности...
   Написав эту фразу, я невольно задумался. Да, действительно, случившееся тогда, в той далекой юности, никакого отношения к сегодняшнему "телепатическому" спору не имело, хотя не будь того эпизода в моей жизни, не было бы и этой встречи.
   И странным, пожалуй, было даже не то, что Гарри удалось уловить эту мою повышенную эмоциональность, удивительным было, как эти эмоции сохранились у меня до сих пор, несмотря на прошедшие годы и самые разные жизненные перипетии. Ведь прошло уже... да, почти пятнадцать лет. А еще считается, что эмоции от времени угасают. Скорее всего, они просто отодвигаются в глубь сознания, освобождая место для но­вых впечатлений, и чутко дремлют, ожидая того часа, когда смогут снова заставить тебя жить ими и ради них.
   Стоит только задуматься или увидеть гроздья ярко-красной ря­бины, как снова передо мной оживает тот, по-осеннему серый день,
   Рябина в нашем городке росла только в одном месте, в сквере возле полицейского управления, и если учесть, что в детстве все мои знакомые, не задумываясь, относили меня к разряду маменькиных пай-мальчиков, то надо представить, как трудно было для меня решиться на "ограбление" полицейского сквера, но Эльза сказала, что осенью она любит только рябиновые букеты, и я... пошел.
   Именно поэтому, врываясь с охапкой веток в ее дом, я, как минимум, рассчитывал на ласковую признательность в ее взгляде, а может быть, на возможность провести с ней целый вечер. Вот почему взятый у меня второпях букет и небрежное "спасибо" с явственной просьбой закрыть дверь с другой стороны, подействовали на меня как ведро холодной воды.
   Я уходил от нее, проклиная всё и вся, и в который раз, уже не веря самому себе ни на грош, давал слово забыть дорогу к этому до­му. Но, поднимаясь на холм, разделяющий наши дома, я несколько отошел и не мог не обернуться и не взглянуть на её окно: в нем четко был отпечатан мужской силуэт... После в моей жизни было много прекрасных и совсем скверных моментов, но чувства, похожего на то, что довелось мне пережить в тот вечер, я уже больше никогда не испытывал...
   Голова моя шумела, как гигантская морская раковина, я не ощущал своего тела, и мне казалось, что голову и ноги разделяют десят­ки, если не сотни метров, всего меня било и трясло так, что зубы выбивали лихую чечётку, и мне никак не удавалось заставить их прекратить этот противный лязг.
   Я ждал всего: вскрика, гримасы ужаса, ехидно-наглой усмешки, но только не этого чуточку презрительного спокойствия, с которым она ответила на мою просьбу-требование все-таки впустить меня:
   --Дик, я же сказала тебе, что не могу тебя сегодня принять!
   --Потому что ты принимаешь у себя другого гостя?!
   --Естественно. Я не думаю, что тебе будет приятно встретиться
с этим человеком.
   --И все-таки мне очень хотелось бы с ним познакомиться!
   --Если тебе это так нужно, то, пожалуйста! Только постарайся
понять на будущее, что я не хочу провести всю свою жизнь в башне
из слоновой кости, даже позволяя тебе ухаживать за мной. А Джерри
очень интересный молодой человек: он - инженер, занимающийся теле­патией.
   Не знаю, как я сумел справиться с собой, но мне удалось сохра­нить хотя бы внешнее спокойствие на весь, показавшийся одновремен­но и коротким, и длинным, этот вечер. Вероятно, мои тогдашние дово­ды в споре о телепатии были менее четкими и, возможно, менее доказательными, чем сегодня - но, уходя первым, я был спокоен: в дураков можно влюбляться, однако любить их нельзя...
   Когда на следующее утро мы встретились с Эльзой на остановке автобуса, отвозившего нас в колледж, я не удивился, а скорее, обрадовался, услышав ее сердитый выговор:
   --Ты вел себя неэтично, выставляя Джерри таким идиотом. В конце концов, он не учится на медицинском факультете и не занимается философией, как ты.
   Что я мог на это ответить? Пожалуй, только одно:
   --Если ему и досталось, то всего лишь рикошетом и только за
то, что он оказался предметом твоих неумеренных восторгов. А вооб­ще-то мне было даже интересно поспорить с ним. Но самое главное, постарайся все же понять, Эльза: я совсем не хочу доказывать тебе, что все твои друзья хуже меня, просто я делаю все, чтобы стать лучше их.
   Стоило ли рассказывать все это Джексону? Он хороший парень, но только очень близким людям важны не только твои поступки, но и эмоции, ко­торые возникают у тебя при их совершении...
   До меня не сразу дошел следующий вопрос Гарри!
   --Послушай, Дик! А ты можешь поручиться, что в тебе не гово­рит корпоративизм человека, окончившего университет и поэтому признающего только официальную науку?
   --Могу, Гарри, могу! - наконец-то собрался я с мыслями. - Наука - она или есть, или ее нет. Это, конечно, в том случае, если понимать под наукой определенный склад мы­шления, вернее, определенное человеческое мировоззрение, запреща­ющее принимать что-либо на веру без наличия достоверных теорети­ческих, а еще лучше опытных доказательств. Такие доказательства сравнительно легко получать, а вернее доказывать их достоверность при изучении физических или химических явлений. Но когда дело касается биологии и психологии, то всё становится значительно менее очевидным. Дело в том, что человек до сих пор во многом представляет собой "черный ящик", который позволяет увидеть только результат воздействия, но не даёт представления о том, каким образом эти результаты формируются. Не случайно "откровения" различных спекулянтов от биологии и медицины прикрываются особенностями человеческой психики, поскольку именно для неё критерии научности все еще остаются наиболее шаткими. Самое интересное, что ложные утверждения, например, в области медицины могут быть не только специально сфабрикованными, но совершенно искренними. Известно ли тебе, что большинство лекарственных препаратов, используемых почти на всем протяжении XX века,
в лучшем случае, абсолютные пустышки, и это несмотря на то, что миллионы больных убеждены в их эффективности, испытав их на себе, а сотни тысяч врачей уверены, что достаточно достоверно испытали их на других.
   --Прости, но если ты говоришь, что счет идет на тысячи и миллионы, то о какой еще большей достоверности можно говорить?
   --Дело не только в количестве, но и в качестве достоверности.
Просто до недавнего времени медики не учитывали, а многие не учитывают и сейчас, действие двух очень важных факторов: способности организма к самозащите и наличие двух взаимодействующих "черных ящиков", са­мого больного и лечащего доктора, подводящего итог проводимому эксперименту. Благодаря самозащите организма, большинство заболеваний имеют тенденцию к периодическому затуханию, а то и исчезнове­нию. Так что стоит только вовремя применить любую пустышку, и можно говорить о блестящих результатах лечения. При этом и доктор, и больной способны поверить в то, чего им больше всего в данный момент хочется. Вот почему так легко и так трудно помочь больному человеку, все зависит от того, что понимать под словом "помощь": субъективное и временное снятие проявлений болезни или действительное излечение.
   --То есть, ты утверждаешь, что получить объективные данные
о состоянии человека нельзя?
   -- Почему нельзя? Можно. Вот, например, есть такой метод двойного слепого контроля, когда ни больной не знает, что он получил - лекарство или пустышку, ни собирающий результаты врач. Правду знает только чело­век, осуществляющий общее руководство опытом. Я рассказываю тебе эти медицинские подробности только для того, чтобы ты понял: высказать гениальную идею может даже полный дурак, но доказать её истинность он не сможет. В лучшем случае эта идея всё-таки не пропадёт, а лишь надолго отложится, дискредитированная личностью самого автора. Можно не кончать университетов, но прежде, чем взяться за какую-нибудь проблему, а тем более выска­зывать своё мнение о ней, надо, как минимум, знать всё, что известно
по данному вопросу и владеть методикой научного доказательства.
   А титулы и принадлежность к клану научных работников ещё ничего не доказывают и ни о чём не говорят. Более того, даже учёные са­мого высокого ранга способны проявлять поразительную безграмотность, стоит им оторваться от наезженной колеи хорошо известных проблем. Между прочим, это имеет прямое отношение к моему появлению в этом горо­дишке. Наверняка тебе, как специалисту по чужим секретам, это должно быть известно. Нет? Ну, тогда слушай.
   Шеф кардиохирургической клиники, в которой я начинал свою карьеру, был блестящий хирургом, увенчан­ным всевозможными титулами и званиями. Что заставило его обратить внимание на книжку Гилмора "Бег ради жизни", я до сих пор понять не могу. Может быть, наступающая старость, обрекающая человека на позор жалких попыток удержать уходящее? Не знаю. Важно, что, прочитав эту книгу, он сразу же оказался в рядах ее самых активных сторонников и про­пагандистов. Сейчас, наверное, нет ни одной газеты, ни одного гламурного журнала, как в Штатах, так и в Европе, где бы не появлялись его статьи или интервью, призывающие бегать и прыгать от инфаркта. И под каждым "посланием" стояла подпись человека, обладающая таким набором титу­лов, что она превращали его слова в "святое писание" для непосвя­щенных. К несчастью, почти никто из читавших, не имел представления о том, что мой шеф, всю жизнь занимался только операциями на сердце, не знал, а, возможно, и не хотел знать самых элементарных азов терапевтической кардиологии, которые обязан знать любой врач-интерн. Ты не медик, Гарри, и поэтому не знаешь, что инфаркт миокарда может возникать не только при полном перекрытии сосуда, питающего сердце, но и тогда, когда только часть просвета сосуда закрыта атеросклеротической бляшкой, а потребность миокарда в кислороде резко возрастает из-за физической или эмоциональной на­грузки. Причем выявить эту потенциальную опасность удается не всегда, даже при самом тщательном обследовании больного в условиях современной кардиологической клиники, не говоря уж о рутинном выстукивании области сердца, как это обычно делают частнопрактикующие врачи. После первых же статей о пользе бега в наше отделение (и если бы только в наше!) хлынул поток бегунов и прыгунов, прибежавших и прискакавших к своему инфаркту. Я несколько раз пытался поговорить с шефом наедине, и каждый раз натыкался на вежливый, но непреклонный отказ. Наконец, устав от этой полупартизанской войны, я собрал все медицинские карты "бегунов", поступивших к нам, и на ближайшей клинической конференция попросил слова. Я ждал споров, борьбы, но схватка не состоялась: меня просто-напросто лишили слова на конференции, а вскоре и места в клинике. Вот почему мое отношение к любым проявлениям дилетантизма, особенно, воинствующего дилетантизма, действительно личностное и активное. Нравится тебе это или нет!
   --Успокойся, Дик, не кипятись! Я вполне разделяю твои чувства,
потому что мне это тоже знакомо. Ты хорошо знаешь, что я работал в аппарате нашего президента, но не знаешь, почему я так внезапно его оставил и перешел на рядовую работу в охранной службе. Сведения об этой истории никогда не выйдут из кулуаров Белого дома, посколь­ку это было бы равносильно предъявлению президенту обвинения в не­компетентности. Дело в том, что при проверке архивных материалов, приготовленных к уничтожению, я сравнил тексты выступлений прези­дента по вопросам войны и мира с их черновиками, сделанными не очень-то грамотными в вопросах внешней политики младшими клерками. Оказалось, что эти тексты абсолютно идентичны. Глава огромного го­сударства, избранник миллионов людей даже не удосужился их предварительно прочитать, я уж не говорю, внести в них хоть капельку собственных мыслей. И это в вопросах, решающих судьбу не только Америки, но и всего челове­чества. Именно поэтому я и заинтересовался проектом МИНЦ'а, который, как мне казалось, может покончить с проблемой некомпетентности во всемирном масштабе.
   --А ты не преувеличиваешь значение вычислительной техники, Гар­ри? Совсем недавно я прочитал интервью одного из крупных специали­стов в этой области, который на вопрос: почему вычислительная техника не может избавить человечество от голода, войн и безработицы, если она, по его словам, может все? - ответил, что журналисты про­сто недоучитывают того факта, что задачи машине ставит человек, облеченный властью, а потому и претензии надо предъявлять не к технике, а к людям.
   --Может быть, ты и прав, Дик, но именно МИНЦ должен стать первым шагом в этом направлении, во всяком случае, это должно стать одной из важнейших его задач. Но хватит взаимных излияний, давай перейдем ближе к делу - совершенно неожиданно для меня переключился он. - Ты, наверное, до сих пор недоумеваешь, почему я устроил сегодняшнюю дискуссию между тобой и Монтегю? Но дело в том, что почти до конца вашего спора я просто не знал, с кем из вас я продолжу нашу сегодняшнюю беседу. Могло так получиться, что именно у тебя я попросил бы извинения и распрощался с тобою, во всяком случае, до следующего спортивного поединка. Ваш спор с Монтегю поставил все на свои места, и я искренне рад, что победителем оказался именно ты, потому что в деле, которым я сейчас занимаюсь, мне нужен не просто знающий консультант, но и единомышленник.
   Я думаю, что ты в общем-то на­слышан о взрыве в лаборатории по изучению электронного интеллекта: по-моему, об этом знают не только все жители, но даже собаки и кошки нашего маленького городка.
   --В общем-то, да.
   --Вот именно, что, в общем, потому что происшедшее там никому еще до сих пор полностью понять не удалось. Здесь-то мне и нужна твоя непосредственная помощь.
   --Прости, Гарри, но я не являюсь ни Шерлоком Холмсом, ни патером Брауном, ни, тем более, инженером-электронщиком. Я надеюсь, ты это не забыл?
   --Конечно, нет, но ты действительно убежден, что не существует ни возможностей предвидения, ни передачи мыслей на расстояние?
   --По-моему, после всего, что мы с тобой здесь обсуждали, этот вопрос, по крайней мере, неуместен.
   --Вот и хорошо, но тогда как же объяснить тот факт, что за десять минут до взрыва некоторые сотрудники этой лаборатории, которые до этого никогда не покидали свои рабочие места раньше времени, оказались где угодно, но только не в опасной зоне?
   --Ну и что тут особенною? Либо они, как специалисты, интуи­тивно почувствовали возможность аварии, либо сами участвовали в подготовке этого взрыва и заранее знали, когда он произойдет.
   --Так, да не так. Эксперты в один голос заверяют, что предугадать конкретное время взрыва было практически невозможно. Признаки катастрофы появились ровно за десять минут до ее начала, и увидеть их могли только те, кто постоянно находился у контрольного стенда, но они там и остались, хотя имели шанс спастись и поднять общую тревогу.
   --Подожди, Гарри, но что говорят сами спасенные?
   --Ровным счетом ничего. Они, как заведенные, твердят одно и
то же: им-де просто захотелось встать и выйти, причем это желание
было настолько сильным, что они не могли с ним совладать.
   --Они что же, почувствовали страх, беспокойство?
   --В том-то и дело, что нет! Никаких неприятных или тревожных ощущений, кроме одного острого желания уйти. Как тут не поверить в телепатию?
   --Милый Гарри! Даже если отбросить в сторону все те доказательства, которые я сегодня тебе приводил, всё равно остается принцип Оккама, обязательный для любого разумного человека.
   --Это что-то о реалистичности подхода к любому вопросу?
   --В принципе, да. Ибо если мы не хотим постоянно тонуть в море
домыслов и фантазий, то должны создавать новые гипотезы только тогда, когда исчерпаны все объяснения, основанные на достоверных фактах, А поскольку мы с тобой не отвергли реальные пути решения этой загадки, то прибегать к фантастическим домыслам нам, пожалуй, не стоит.
   --Уговорил! Я рад, что ты подтвердил мои собственные подозре­ния, правда, возникшие с некоторым запозданием. Интересно, обратил ли ты внимание на то, как я резко прервал твой разговор о Монтегю?
   --В общем-то, да, но причина мне и теперь непонятна.
   --Ты начал высказывать слишком важную мысль, чтобы сделать ее
достоянием постороннего.
   --Вот как! Что-то не припомню...
   --Ты сделал предположение о возможности использования микропередатчика для постоянной связи между людьми. Теперь, когда я окончательно убедился, что телепатии не существует, именно с этого я начну свои поиски. Мы сегодня же установим круглосуточное наблюдение за всеми радиодиапазонами. И если это не даст никаких результатов, то подумаем о других, тоже реальных, путях объяснения случив­шегося.
   --Самое главное, привлеки к этому делу настоящих специалистов,
а не дилетантов-любителей, вроде меня или Монтегю.
   --Не прибедняйся, Дик! Но за идею спасибо. А теперь посмотри, пожалуйста, список спасшихся от взрыва. Не знаешь ли ты кого-нибудь из них, ну хотя бы в качестве своих пациентов?
   Я быстро пробежал глазами бумагу и с трудом удержался от восклицания "черт побери".
   --Я знаю их всех, Гарри! Правда, это ограничено одной достаточно скучной вечеринкой, но все же...
   --А как ты на ней оказался? - профессионально остро отреагировал на мои слова Гарри.
   --Ты знаешь, совершенно случайно. Просто жена одного из этих
господ - и я подчеркнул фамилию в списке, - оказалась моей старой приятельницей еще по школе, и когда я переехал в этот городок, попыталась ввести меня в свой круг.
   --Судя по твоей интонации, у неё это не очень-то получилось.
   --Пожалуй, что так. Общество оказалось явно не моего пошиба.
   --Чем же оно тебе не понравилась? Конкретно...
   --Понимаешь, Гарри, они все напоминали стадо обезьян, рассевшихся под развесистым баньяном.
   --М-да, не слишком лестное сравнение для элиты международного информационного центра. А как с доказательствами?
   --Гарри, каждый использует для сравнения наиболее привычные для него аналогии, так что ничего особо оскорбительного в моём сравнении нет. Уверен, что в отличие от меня профессиональный этолог с радостью принял бы участие в наблюдениях за этим сообществом. Классическое сообщество обезьян: вожак, пользующийся неограниченной властью и почитанием (им, естественно, оказался заведующий лабораторией), третируемая им стайка молодняка мужского пола и, наконец, пёстрая копания самок, занятых самолюбованием и своими детьми.
   --Жестоко, но справедливо ли? Все-таки мы все действительно
произошли от обезьян...
   --Но не должны ими оставаться! Ты тоже наверняка бы долго отплевывался, встретив такой коктейль из лести и чинопочитания, который я там лицезрел. Но странным мне показалось все-таки не это. Эта "списочная" компания имела какую-то необычную монолитность. Странно не то, что они говорили только о своей работе, странно, что все эти господа продолжали сохранять жесткую субординацию даже в состоянии значительного подпития и среди них явно не было ни неформальных лидеров, ни звезд, что, в общем-то, совершенно неестественно для человеческой группы, связанной не только служебными отношениями.
   --Ты так хорошо разбираешься в психологии и социологии?
   --Эх, Гарри, Гарри! Ты явно недооцениваешь мои способности: в
свое время я не только увлекался психологией, но даже принимал участие в работе университетской социологической лаборатории.
   -- Ну, хорошо, хорошо! А что-то ещё тебя в этой компании заинтересовало?
   --Наверное, перебор людей с комплексом младшего научного сотрудника.
   --Это ещё что такое?
   --Чисто мое изобретение, так сказать, социологическое творчество для домашнего употребления. Чести заслужить это звание удостаиваются далеко не все младшие научные сотрудники, а только те из них, для которых основной целью жизни и темой для разговоров является не наука как таковая, а свое собственное положение в ней и те блага, которые они смогут получить. Так вот, кандидатов на это звание оказался явный перебор, и церемония присуждения первого места грозила слишком затянуться. Помню, мне пришла в голову мысль, что без искусственного обогащения и селекционного отбора подобная концентрация монотипов была бы попросту невозможна.
   Правда, было на этой вечеринке одно исключение, принявшее облик этакого упитанного старикана. Я снача­ла и внимания-то на него не обратил, а зря. Он хорошо знал всех присутствующих и обладал каким-то удивительным влиянием на них, тем более странным, что сам он не являлся чьим-либо начальником и вообще не имел к МИНЦу никакого отношения, как я позже выяснил у моей приятельницы.
   --Кто же он был? - снова заинтересовался Гарри.
   --Некий мистер Крэгстон, ничем не занимающийся богатый бездельник, по словам хозяйки дома.
   --Нельзя ли о нём поподробнее?
   --Сейчас, сейчас, Гарри... Подожди, попробую поточнее вспомнить наш разговор.
   --Давай, давай, только не упусти ничего важного...
   Я задумался, и постепенно ко мне возвратилось то печально-серое настроение, которое охватило меня к концу вечеринки. Именно на ней я окончательно понял, что надежды на возвращение любимой оказались ещё одним рухнувший хрустальным замком, развалины которых и без того слишком обильно покрывали страну моего прошлого.
   А если прибавить к этому ещё и чувство злости на самого себя за неискоренимое чувство дурацкого приличия, которое не позволило мне уйти слишком рано, то набор отрицательных эмоций будет достаточно полон. Я долго и бесцельно бродил по комнатам, пока наконец не нашел довольно уютное, тихое место возле камина, где и уселся, потягивая потихоньку виски с содовой и удивляясь необычайной медлительности часовых стрелок.
   --Скучаете? - неожиданно услышал я чей-то голос и, повернувшись,
встретился с внимательными глазами пожилого незнакомца.
   --В общем-то, да - ответил я нехотя.
   --И что же вам у нас не понравилось?
   --Если честно, то само общество - довольно опрометчиво бухнул
я, с явным запозданием подумав о возможности обнародования этого высказывания. И действуя уже по принципу: замахнулся - руби, неожиданно для
самого себя сформулировал вертевшийся у меня в подкорке вывод:
   --Такое ощущение, словно я оказался в обществе биороботов.
   --Вот как? - заинтересованно спросил незнакомец, причём его лицо внезапно подобралось и насторожилось. - И почему же это вы так решили, если не секрет, конечно?
   --Почему же секрет? Не знаю, удастся ли мне достаточно четко
сформулировать свои впечатления, но что явно бросается в глаза - это отсутствие у этих людей чисто человеческих эмоций.
   --Они что же, мало кричат или жестикулируют? - улыбнулся мой собеседник.
   --Делю не в этом: и обезьяны умеют жестикулировать, но вот ис­пытывать эмоции, не связанные с физиологией, они просто не в состоянии.
   --Эге, это вас, наверное, напугали наши женщины своей трескотней о нарядах, но смею вас уверить, что их, помимо тряпок, и современное искусство интересует, я уж не говорю о материнских чувствах. Что-что, а материнство всегда считалось истинно человеческим чувством.
   --Извините, но чувство материнства никак не может быть критерием
человеческого. Это, прежде всего, инстинкт, и только. Еще сложнее согласиться с вашим утверждением об интересе наших милых дам к ис­кусству, это, по-моему, ваше глубокое заблуждение: никакого увлече­ния у них просто-напросто нет! Я попробовал заговорить с ними о музыке, и они тут же подтвердили результаты социологического исследования, проведенного французским радио, что наиболее модными классическими композиторами нашего времени являются Бах и Бетховен, хотя большин­ство "ценителей" не в состоянии отличить музыку одного композитора от другого, если произведения Баха не будут исполняться на органе, а Бетховена - на фортепиано. Видите ли, эстетическая бедность чаще всего сочетается с этической нищетой, в этом отношении блестящим при­мером должна быть сегодняшняя мужская коалиция, судя по узости их интересов. Впрочем, это мое утверждение легко можно проверить на практике, только вряд ли эти серьезные и самовлюбленные люди согласятся подвергнуться небольшой экспресс-диагностике.
   --Еще как захотят! - весело возразил мне Крэгстон. - Господа! - громко обратился он к компании, сгруппировавшейся вокруг начальника лаборатории. - Я рекомендую вам принять участие в небольшом эксперименте, который проведет с вами доктор Брэдли.
   К моему удивлению, все присутствующие моментально обернулись ко мне, всем своим видом выражая полную заинтересованность и внимание. И это те самые люди, которые только что игнорировали все мои попытки вступить с ними в контакт.
   --Послушайте меня! - начал я объяснять условия опы­та. - Вам предстоит решить маленькую, я бы сказал, детскую задачку, требующую найти путь к овладению банковским чеком, спрятанным под камнем, вес которого превышает чьи-либо индивидуальные возможности в полтора-два раза. Вы обнаружили камень во время прогулки с вашими друзьями в лесу, поэтому в вашем распоряжении могут быть только ест­ественные материалы, вроде камней и палок. Время, чтобы вы смогли достать из-под камня чек, не ограничивается. А вот свои предложения вы должны сдать мне через пять минут.
   Едва я успел произнести последние слова, как увидел вокруг се­бя частокол затылков, прилежно склонившихся над записными книжками, и услышал дружный скрип "паркеров". Ровно пять минут спустя я и мистер Крэгстон уже могли приступить к анализу предостав­ленных нам листочков, в то время как мужчины, едва успев покончить с работой, уже продолжили свою узкопрофессиональную беседу.
   --Посмотрите, какое разнообразие решений! - прямо-таки с отцов­ской гордостью обратился ко мне мистер Крэгстон после того, как все ответы были просмотрены.
   --И все-таки среди них нет ни одного чисто человеческого реше­ния - возразил я ему.
   --Почему? Что вы под этим понимаете? - искренне удивился мой коллега по эксперименту.
   Видите ли, подобный опыт придуман не мной, а специалистами
по изучению человекообразных обезьян. Только приманкой у них, естественно, служит не чек, а банан. Так вот, обезьяны всегда - я под­черкиваю, всегда! - делают то же самое, что и ваши научные работники: они пытаются добыть лакомство в одиночку, никогда не прибегая к объединению своих усилий.
   --Ну, знаете ли! - внезапно вспылил мистер Крэгстон, и так же быстро
успокоившись, примирительно предложил мне:
   --С вашими поисками человеческого вы просто попали не в то общество. Вам, наверное, интересно было бы познакомиться с деятельностью общества по пропаганде и изучению истинно человеческих ценностей, которое организовано недавно при МИНЦ'е. Если хотите, я могу дать вам рекомендацию для вступления в него - и, не дожидаясь моего согласия, он протянул мне маленькую визитную карточку.
   Я поблагодарил его и... вспомнил об этом предложении только сейчас. Сунув руку в карман, я достал почти не помявшийся кусочек пергамента, на котором золотились стилизованные под арабскую вязь слова: "ОБЩЕСТВО ПРОПАГАНДЫ ИСТИННО ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЦЕННОСТЕЙ - ШАБАЛА". Ниже стояли номера телефонов и телекса. Фамилии хозяина там не было.
   Как ни странно, но Гарри тут же начал меня упрашивать позвонить по этому телефону и попытаться напроситься на встречу, хотя, с моей точки зрения, наиболее разумным было бы сначала расспросить об этом обществе школьную подругу и её мужа. После короткого спора мы все-таки договорились, что сначала я выполню его просьбу, а уж потом буду занимать своими идеями.
   Заканчивая эту запись, заставившую меня засидеться почти до утра, я с удивлением понял, что маленький разбойник, любивший пред­ставлять себя Натом Пинкертоном и Соколиным Глазом, оказывается, никуда не исчез, он просто дремал во мне эти двадцать пять лет, но сейчас проснулся и жаждет деятельности. Только бы ему не доигра­ться среди не очень-то любящих детские забавы взрослых!
  

****

  
   Если дело так пойдет и дальше, у меня не останется времени для работы по моей основной специальности, а мой дневник превратится в приключенческий роман с продолжениями. Но шутки в сторону! Еще ни­когда моя жизнь не оказывалась такой сказочно-разнообразной и неожи­данной, как в последние два дня. Свое сегодняшнее утро я начал со звонка в таинственную "Шабалу" и был несказанно удивлен тем, что мой звонок не только не удивил моего неизвестного абонента, но, судя по быстроте реакции, давно им ожидался. Во всяком случае, мой так и не представившийся собеседник сразу же пригласил меня посетить ближай­шее заседание общества, которое должно было состояться сегодня вечером, и сообщил мне координаты местонахождения клуба.
   ...Когда я подъехал к вилле, в которой размещался клуб "Шабала", площадка перед ней была уже тесно заставлена десятками самых разно­образных автомобилей - единственное свободное место оставалось рядом с бронированным кадиллаком, занимавшим явно привилегированную стоянку, поскольку ни одна из машин не перегораживала ему доро­гу для возможного выезда. Я рискнул приткнуть свой фордик к роскошной машине и поспешил в клуб.
   Седой смуглый слуга в чалме встретил меня на верхней ступеньке мраморной лестницы легким полупоклоном и выжидательно замешкался перед тяжелой медной дверью, но, увидев у меня в руках визитную карточку мистера Крэгстона, тут же широко распахнул ее и пропустил меня в холл, голубовато-синий от висевших на стенах картин с изображениями заснеженных вершин Гималаев.
   --По лестнице вверх, мистер Брэдли - прошелестел мне на ухо слуга, и я, утопая в мягком ворсе дорогого ковра, неслышно поднялся в довольно просторный, полутемный зал, заполненный совершенно обычными людьми, часть которых с той или иной степенью ловкости пыталась сидеть в позе лотоса, а другие просто полулежали на мягких подушках, разбросанных по ковру. Прямо напротив входа, на небольшом возвышении, покрытом золотистым ковром, сидел полноватый индус в каком-то фантастическом восточном одеянии и в чалме с огромным тускло светящими рубином. Комната освещалась только свечами, создававшими приятный полумрак и распространявшими какой-то неизвестный мне аромат.
   Я только успел опуститься на ковер, как Гуру-Дэв (так назвал мне его один из ближайший соседей, явственно удивленный моим вопросом) начал свою проповедь. Надо отдать должное мастерству постановщиков - эффект зрелища был потрясающим. Мне редко приходилось слышать такой удивительно приятный, хорошо поставленный голос, впечатление усиливалось еще и тем, что параллельно ритмическим модуляциям то затихающего до шепота, то лавинообразно нарастающего звука, вспыхивал и угасал кроваво-красный рубин на чалме, меняли интенсивность и оттенки удивительно свежие, сказочные восточные ароматы...
   Несмотря на весь свой скептицизм, я с трудом смог вырваться под власти этого убаюкивающего гипноза и заставил себя вслушаться в смысл произносимых Гуру-Дэвом речей. Постепенно передо мной начала вырисовываться довольно стройная картина представлений и убеждений, которые провозглашал "божественный учитель", и чем дальше продолжалась эта совместная медитация, тем явственнее я начинал понимать, что попал совсем не туда, куда бы хотел.
   --Кто мы? Кто вы? Кто ты - человек? - взывал проповедник. -Беспределен окружающий тебя Макрокосм, но беспределен и Микрокосм тебя самого, а значит, нет ограничений для сил человеческих - беспредельны они, ибо две бесконечности равны друг другу. И основа этих сил, отличающих человека от животного - мысль. Всё и Ничто, соприкасаясь в человеке, рождают искру, и эта искра - мысль человеческая. Тысячи войн и бед потрясали и потрясают Землю, но человек остается жив, потому что вечные и недоступные Великие Гуру-Дэвы, познавшие Всё и Ничто, защищают мир своей энергией. Их энергия - это энергия мысли, порожденная мировым Макрокосмом, беспредельная и бесконечная, способная сдвигать горы и создавать реки, созидать и разрушать, соединяющая человека и первозданную несотворенную основу бытия. Но напрасно люди пытаются познать мир силой разума, разъединяющего природу на части: тщетны их усилия, потому что материя видимых вещей только ничтожная часть бесконечной и непознаваемой жизни. Не знания и не опыт, а только внутренняя чистота и самоотречение открывают доступ к вечному и несотворенному. И все же нет безысходности в моих словах, нет в них разлада и сожаления, ибо есть путь, сочетающий науку и миф, отвергающий предубеждения, созданные гордыней интеллекта. Этот путь - путь духовного воспитания человека, путь святого следования по стопам Великих Махатм, достигших блаженного совершенства, путь любви к людям, путь постоянного действия, путь духовной медитации и безмолвия. Чтобы постичь его, надо отбросить животную привычку подбирать опыт чужих идей, потому что, только погружаясь в глубины своего Я, мы можем найти силы, управляющие мирозданием...
   Я думаю, что этого куска мне вполне хватит для того, чтобы запомнить особенности стиля и логики этих новых, а вернее, обновленных "спасителей человечества". Странно только, что время ничего не меняет в методике религиозных доказательств. Во всяком случае, я до сегодняшней встречи считал, что схоластическая софистика умерла где-то во времена средневековья. И вдруг получил в подарок несколь­ко поистине неувядаемых образчиков алогизмов. Особенно мне понра­вился один из них, возможно, потому, что в проповеди он был назван парадоксом, перед которым останавливается человеческая мысль: "Со­творенное есть несотворенное, но сотворенное не равно несотворенному".
   Услышав эти слова, я специально огляделся вокруг, пытаясь уло­вить улыбки или даже возмущение окружающих, но с удивлением увидел, что эти интеллигентные и культурные люди, закончившие колледжи и университеты, спокойно и даже с удовольствием переваривали всю эту ерунду. В чем тут было дело, чем это можно объяснить, я не знал. То ли это было проявлением ограниченности нашего образования, даю­щего только знания, но не приучающего человека с толком их применять, то ли дошедшая из средневековья магия "ученых" слов.
   А ведь стоило только перевести эту заумную фразу на нормальный язык, эти люди сразу бы поняли, что одно из определений или составляющих любого предмета не может быть приравнено к нему в целом. Ради шут­ки, я перевёл фразу Гуру-Дэва на язык дошкольной логики: "Яблоко есть фрукт, но не каждый фрукт - яблоко".
   Хотя стоит ли удивляться тому, что доводы различных религий одинаковы, по сути, во все времена, потому что доказывать то им приходится всегда одно и то же - недоказуемое и уверять людей в наличии несуществующего.
   Ещё в колледже, анализируя содержание подобных "откровений", я выделил в них три столпа, на которых базируется любая система доказательств сторонников чуда: ерундизмы, алогизмы и буратинизмы.
   Вслушиваясь и вдумываясь в изречения новоявленного спасителя, я нашел у него только одно новшество, обусловленное, вероятно, попыткой привлечения интеллигенции и заключающееся в придании наукообразности провозглашаемым ерундизмам, когда в качестве доказательства явных глупостей и пустословия использовались ссылки на якобы хорошо известные научные факты. Не могу не удержаться, чтобы не привести еще один образец такого ерундизма: доказывая возможность переселения душ, Гуру-Дэв подтверждал это ссылкой на научный опыт, при котором человек, находящийся под гипнозом, начинал говорить на языках, которые он никогда не знал. Интересно, сознательно ли Гуру-Дэв фальсифицировал научные исследования, доказавшие возможность восстановления в сознании забытого, или его слова - след­ствие начётничества и отрывочности его знаний, прикрытых от посторонних апломбом всезнания?
   Подобные упражнения по вылавливанию благоглупостей из проповеди Гуру-Дэва помогли мне относительно спокойно досидеть до ее окончания, когда индуизированный проповедник произнёс последние умиротворяющие слова и легким жестом отпустил слушателей для индивидуальной медитации. Я только успел встать, намереваясь отыскать кого-нибудь из своих знакомых или пациентов, чтобы поподробнее расспросить их об этом обществе, как вдруг почувствовал легкое прикосновение к своему рукаву - тот же слуга, что встретил меня при входе, а может и другой, но очень на него похожий, тихо попросил меня задержаться для личной беседы о уважаемым Махатмой. Я согласился и был проведен к возвышению, на котором почти в той же позе, что и во время проповеди, застыл "божественный учитель".
   --Присаживайтесь, - пригласил он меня. - Я почувствовал во время общего сатанга, что от вас идут волны беспокойства и неудовлетворенности, и поэтому захотел помочь вам достичь того блаженного чувства радости, которое испытали все остальные присутствующие.
   --Спасибо, дорогой Гуру-Дэв, но религиозное удовольствие не
для меня, - поблагодарил я его с улыбкой.
   --Почему вы называете наше совместное стремление к человечно­сти религией? Разве я хоть раз упомянул о боге или демоне?
   --А разве это для религии принципиально важно? Религия, как я ее понимаю, это вера в сверхъестественные силы вообще, а разве не сверхъестественными существами выглядят упомянутые вами Махатмы, пребывающие в недоступных для смертных местах и охраняющие всеобщую жизнь от гибели энергией своей мысли? Чем они отличаются от любого доброго бога любой религий? Вы действительно не говорили о конкретном человекоподобном боге, но вы убеждали всех, что несотворенная основа бытия, являясь основой всего существующего, способна чувст­вовать, изучать и исследовать человека, проникая в глубины его соз­нания ж неся ему мудрость и знание. Что это, как не гимн, пусть и не названному собственным именем, но сверхъестественному разумному существу? Так что вся ваша проповедь - это проповедь самой обыкновенной нетеистической религии, именно такой, которую легче всего могут воспринять люди нашего XX века, хорошо понимающие сказочность библейского бородатого самодержца.
   --Вы правильно заметили, что религия - это сказка, а мы научно
доказываем истинность наших представлений всем желающим, и вы могли сегодня сами в этом убедиться. Или я был недостаточно красноречив?
   --Видите ли, эмоциональность и прекраснословие могут иметь
значение только для того, кто недостаточно силен в разбираемом во­просе, поскольку любая религия, в том числе и ваш осовремененный буддоиндуизм, базируется на довольно уязвимых китах: алогизме, ерундизме и буратинизме.
   --Простите, но я не совсем понял значение последнего слова,
хотя мне казалось, что я знаю почти все возможное по разбираемому нами вопросу.
   --Нет, нет, вы здесь абсолютно ни при чем: все эти термины - мое собственное творчество, позволяющее достаточно просто и в то же время вполне разумно объяснить систему доказательств любой ненаучной выдумки.
   --Я был бы рад услышать от вас разъяснения по поводу этой системы.
   --Пожалуйста. Буратинизм - это термин, заимствованный мною из
одной русской сказки, в которой три мудрых лекаря, изучая ожившего
деревянного человечка, приходят к троякому выводу: Буратино скорее
жив, чем мертв, Буратино скорее мертв, чем жив, и, наконец, Буратино или жив, или мертв. Таким образом, они производят на свет кажущееся решение вопроса, основанное на одновременном сочетании всех возможных, в том числе и противоречивых, объяснений. Прелесть по­добных заключений давно оценили и используют, наверное, все пред­сказатели и гадалки мира. А чем, например, отличается от буратинизма многократно обыгрываемая в вашей проповеди фраза: "Форма и бесформенность. Ни формы, ни бесформенности. Вот что такое Абсолют"? И это все не частный случай или оговорка, ибо ваше учение принципиально базируется на сочетании несочетаемого. Кстати, не
могли бы вы напомнить мне вашу фразу об обязательности действия - она мне показалась почему-то очень знакомой.
   --С удовольствием, я рад, что вам всё же что-то у нас понравилось: "Тот, кто говорит, что он знает и понимает, а не умеет действовать, в действительности ничего не знает. Не имеет смысла жажда знания без наличия силы духа применить эти знания к действиям дня..."
   --Спасибо, мысль действительно интересная и, главное, общезначимая: люди должны знать и донимать, что судить и быть судимыми они могут только по делам, а не по замыслам, поскольку в сознании каждого человека живет множество "я" множества реальных и идеальных предшественников, но только то "я" становится его собственным, чьи идеи человек будет осуществлять всю свою жизнь.
   --Вот видите, и вы нашли у нас нечто доброе и вечное.
   --Именно, вечное. Я вспомнил, где я впервые встретил эту фразу - у средневекового философа Спинозы. Он говорил: "Знать что-то - значит уметь это делать". Я попросил вас процитировать эту фразу еще и потому, что хотел на этом примере доказать вам, как верна ваша религия принципу буратинизма: даже сумев провозгласить верную идею, она тут же погребает ее под ворохом альтернатив. Едва упомянув о необходимости деятельности, вы немедленно противопоставили ей идеи пассивности и подчинённости, столь характерные для любой религии.
   Мне кажется, что вы приписываете нам несуществующие заблуж­дения. Неужели вы посмеете утверждать, что я хотя бы раз упомянул
сегодня слова "пассивность" и "подчиненность"?
   --Дело не словесной оболочке, а в содержании ваших речей. Говоря красиво и правильно о необходимости активной деятельной жизни, вы сами выхолащиваете из этих мыслей весь их смысл, тут же превращая понятие деятельности либо в слепое, рабское подчинение тому или иному руководителю, либо в сюсюкающее благопожелание приносить пользу людям не в виде конкретной помощи, а путем посылки другому сердцу привета от своего сердца.
   --Я не понимаю, почему вы употребляете олово "рабское"? Разве
на естественно, что, решившись следовать чьим-то указаниям, избрав свой путь в другом человеке, надо находиться в гармонии с тем, кого ты назвал своим Учителем?
   --Совершенно естественно... Для собаки. Не могу утверждать, но,
по-моему, именно это животное, пусть и неосознанно, используется вашей религией в качестве идеала ученика-буддиста, от которого требуется, подчиняясь, отбрасывать все сомнения и даже мысли, поскольку де взор ученика не может охватить широту планов Учителя. Может быть, это и хорошо в качестве руководства для собаки, но человеку разумному явно не подходит, ибо отнимает у него то, что как раз и делает его человеком - разум!
   --Самый худший вид гордыни, мистер Брэдли - это гордыня ин­теллекта. Я понимаю, как трудно интеллигенту, с его ограниченностью
и честолюбием, отказаться от интеллектуальных накоплений, но только отказ от них и несет истинную свободу, позволяющую без предубеждения подходить к любому явлению и любой мысли.
   --Прекрасный гимн во славу животности и безграмотности! Вы знаете, я все больше начинаю понимать, что ваше учение далеко небезвредное заблуждение. И самое опасное в нем - это желание, хотя и завуалированное красивыми словесами, низвести человека до уровня животного.
   --Вы меня извините, уважаемый доктор, но есть некоторые слова,
превращающиеся в голословное оскорбление, если правдивость их не доказана.
   --Почему же "голословное"? По крайней мере, половина вашей сегодняшней проповеди была посвящена медитации, являющейся, с точки зрения буддизма, вершиной человеческого совершенства. Недаром она называется у вас "царственной ражд-йогой".
   --И что же вас не удовлетворяет в медитации?
   --Прежде всего, то, что она призывает человека освободиться от
мыслей, как раз и отличающих человека от животного. Разве это не так?
   --Конечно, так. Еще великий Ауробинцо Гхош говорил, что способность думать - это замечательный дар, но способность не думать - дар еще больший. Вам, как врачу, должно быть, хорошо известен психологический закон, по которому все открытия совершаются тогда, когда останавливается мыслительный аппарат, когда в действие вступает интуиция.
   --Вы знаете, не известен, причем не только мне, но и никому
из серьезных ученых. Вы просто путаете сознание, представляющее способность осознавать себя, и логику собственной мысли с мыслительной деятельностью вообще, которая способна осуществляться и в подсознании. Внезапное осознание конечной части этой подсознательной дея­тельности как раз и воспринимается, как озарение, непонятно откуда взявшееся, как интуитивная находка. Хотя, если уж быть точным, то далеко не все открытия совершаются интуитивно.
   --Я чувствую, что вы не решаетесь признать интуицию важнейшим
способом проникновения в законы вечной материи.
   --Зато вы, как вижу, поистине храбрый человек, боюсь только за чужой счет, раз так смело апеллируете к интуиции. Ибо интуиция - штука красивая, но ненадежная. С моей точки зрения, она имеет право на существование только как вспомогательное средство и только там, где ошибка не может иметь пагубных для человека последствий, например, в искусстве или в чисто теоретической науке.
   --Интересно, на чем же основан этот ваш страх?
   --В первую очередь, на жизненном опыте. Я, видите ли, являюсь
потомственным медиком, как-никак третье поколение врачей, и поэтому приведу вам пример на близком для меня материале. Как ставили
свои диагнозы мой дед или даже мои родители? Они делали заключение о причинах заболевания на основании признаков, которые сами по себе не могли служить доказательством, потому что встречались и при других заболеваниях - просто при одних они встречались чаще, а при других реже. Больше того, поставив диагноз, тогдашние врачи просто-напросто не могли объяснить, почему они поставили именно этот диагноз, ибо он возникал у них в сознании после подсознательного сравнения того, что они видели сейчас, с тем, что они видели много лет назад, и где диагноз подтверждался вскрытием или авторитетным утверждением какого-нибудь медицинского светила. Они были интуитивисты милостью божьей. Что же надо было, чтобы стать опытным врачом в то время? Две вещи: многолетний - именно многолетний! - опыт практической деятельности и талант подсознательного сопоставления малозаметных признаков, позволяющих достаточно точно угадывать (угадывать, а не определять в истинном значении этого слова) диагноз. Сейчас же большинство диагнозов ставится на основании четких, принципиальных критериев, освоить которые можно достаточно быстро и просто. И после этого вы будете призывать меня возвратиться назад, к интуиции? Благодарю покорно! Но вернемся, однако, к медитации. Как, по-вашему, ради чего люди должны к ней стремиться, что их в ней привлекает?
   --Вероятно, именно в медитации люди находят ответы на все мучающие их вопросы, получают молниеносное и чёткое решение всех проблем, ощущают озарение и экстаз, когда всё становиться простым и понятным.
   --Очень хорошо, что вы сами назвали медитацию экстазом. Дело в том, что интуиция и экстаз проходят совсем по разным департаментам. Для того, чтобы интуитивное решение "пришло само собой", надо много знать в данной области, кроме того, надо сознательно или неосознанно поставить себе задачу и зафиксировать на ней свое внимание. А вы, призывая к медитации, предлагаете или сосредотачиваться на первом попавшемся под руку предмете, по примеру Кришна-мурти, или вообще освобождать себя от всех и всяческих мыслей: именно тогда и должно возникать решение всех и всяческих проблем. Тут встает интереснейший вопрос: откуда же, по вашему мнению, появляются во время медитации мудрые мысли и открытия, если информация извне, да и сама мыслительная деятельность для этого не нужны?
   --Мистер Брэдли, в том-то и дело, что мудрость не оказывает
влияния извне, она не проникает откуда-то в глубины духа, она там живет.
   --И поселил ее там, конечно, бог! Или, вернее, несотворенная природа, как вы его называете. Интересно, таким же термином называл его и упомянутый мною Спиноза, но это было больше трехсот лет назад. Как видно, время для вас если и не остановилось, то явно замедлило свой ход. Еще немного, и вы по примеру Фауста сможете воскликнуть: "Остановись, мгновенье, ты прекрасно!" Во всяком случае, удобно для вас.
   --Вы иронизируете?
   --Конечно, ибо вы сами только что доказали принадлежность своего учения к идеализму чистейшей воды. Если согласиться с тем, что основу человеческой мудрости составляют априорные, доопытные знания, как вы это утверждаете, тогда откуда они могут взяться, кроме как от бога? К счастью, современная наука доказала на практике, что никаких всеобщих понятий и истин в мозгу только что родившегося человека нет, а какими они будут, если будут вообще, зависит от усвоения им опыта всего остального человечества. Вот почему, без овладения добытыми другими людьми знаниями, ни о каком истинном решении или открытии в состоянии экстатического озарения и говорить не приходится. Речь может идти только о кажущемся, сиюминутном решении мучающего человека вопроса. Данное ощущение, между прочим, ничем не отличается от ощущения, возникающего при принятии банального химического наркотика. Так что мысль о развитии науки путем духовной наркотизации может вызывать только смех или жалость.
   --Но вы забываете о другом свойство экстатического состояния - чувстве блаженства, всеохватывающем и глобальном, уносящем человека
от зла и обид нашего несовершенного мира. Вот оно, истинно человеческое удовольствие, которое привлекало, и будет привлекать людей к медитации. Ибо сказано Учителями: "В медитации исчезает прошлое и будущее, остается лишь настоящее, приносящее радость. Сделать эту радость законом жизни - значит победить".
   --Еще один гимн, только на этот раз идиотизму и слабоумию. Помните старую пословицу "Смех без причины - радость дурачины"? Именно к ней вы и призываете в своих проповедях. Если нормальный человек получает удовольствие и испытывает радость при достижении поставлен­ных перед собой задач, то радость в состоянии наркотического опьянения (хотя бы и духовного) - это радость без причины, эдакое животное удовольствие, радость не приносящая, а отнимающая. Между прочим, еще в прошлом столетии Жорж Санд произнесла прекрасную отповедь состоянию экстаза: "Безумие и ярость - вот чем кончается такое опьянение. Оно является как бы возмездием за гордыню и праздность". Вряд ли можно что-либо к этому добавить.
   --Глядя на вас, я еще больше убеждаюсь в мудрости моих великих
учителей, утверждавших, что есть вещи столь великие и святые, что о них не говорят с непосвященными и неверующими.
   --Прекрасная истина. Я уже сталкивался с ней один раз во времена моего студенчества, при прохождении курса психиатрии. Мне тогда
на курацию выделили одного больного шизофренией мальчика, у которого была идея, что он является ни больше, ни меньше как хозяином Вселенной. Мне почему-то ужасно хотелось узнать в то время, как мо­гут достаточно разумные во многих отношениях люди свято отстаивать какую-нибудь галиматью. И я решил попробовать загнать моего подо­печного в логический угол. Для начала я поинтересовался: зачем же он - самое сильное и всемогущее существо во вселенной - тратит свое время на пребывание в скучной и унылой больнице, а не унесётся куда-нибудь на Альфу Центавра или в созвездие Кассиопеи? На что тут же получил вполне разумную отповедь: "Это вам, живущим там мало, стоит гоняться за сиюминутными удовольствиями, а для меня, живущего вечно, эти дни, которые я здесь провожу, не длиннее доли секунды и хоть чем-то развлекают меня". Получив такой отпор, я на­чал искать другие пути и воспользовался тем, что интеллект мальчи­ка, как в области физики, так и в области научной фантастики оказался довольно ограниченным. При очередном разговоре я попытался всем своим видом выразить глубокую и почтительную заинтересованность к его высказываниям и как бы, между прочим, поинтересовался, как он относится к новейшей теории Хойла о происхождении вселенной, будучи твердо уверен, что он о ней и не слышал. Мальчик явственно замер на какую-то долю секунды и тут же, успокаиваясь, ответил: "Молод ты еще для такого знания". Я был убит наповал. Интересно, а вам не приходит на ум определенная аналогия?
   --Вы хотите оскорбить меня своим сравнением?
   --Ни в коем случае, просто истина мне гораздо дороже, чем это
сатсанговое взаимно поглаживание и взаимно успокоение.
   --Если все так легко и просто объясняется, и даже разоблачает­ся, как вы это сейчас доказывали, то чем же вы, доктор Брэдли, можете объяснить тот факт, что наши взгляды разделяют многие достаточно умные и грамотные люди?
   --Видите ли, умный в чем-то одном совсем на означает - умный
во всем. Вообще-то такой же точно вопрос ставит и сам же его раз­решает один из героев уже упомянутой мною Жорж Санд. Извините меня за приблизительность цитирования, но этот персонаж говорит: "Как может человек, который ни во что не верит, увлекаться чудесами? Впрочем, это не удивительно, ведь он боится смерти". И этим всё сказано. Вера в чудо, хоть в чём-нибудь, хоть где-нибудь - это та ниточка, кото­рая хотя бы опосредованно, но дает шанс на бессмертие. Ведь возмож­ность чуда в одном - это возможность чуда в другом, а значит, и во всём. В нашем XX веке с чудом стадо трудновато, наука основательно подорвала представления людей о потустороннем сказочном мире. Даже в самых религиозных странах часть людей уже не верит в зримых старозаветных, человекоподобных богов, но всё еще у многих людей остается вера во что-то неконкретное и могущественное - вера в возможность чуда. Именно осовремененный буддизм, вроде вашего, с его отсутстви­ем зримого бога, с его верой в возможность обожествления, а значит, бессмертия любого человека, с верой в могущество человеческого духа и является наиболее подходящей религией для не верящих в старые при­митивы людей XX века.
   --Но это значит, что он все-таки нужен!
   --Это значит, что он кажется нужным людям, потому что нужно лишь то, что полезно, а ваши идеи не только не полезны, но и вредны.
   --Это почему же?
   --Да потому, что прививает людям сказочные представления о жизни и
отвлекает их от реальной борьбы за свое будущее, и это тогда, когда все усложняю­щаяся жизнь человеческого общества требует все более точных научных
представлений о добре и зле, о мире в целом. Ибо искаженное сказочное
мифологическое представление, относительно безвредное при ровном, устоявшемся течении жизни, способно оставить человечество безоружным перед резко изменившейся по той или иной причине действительности.
   И вот тут, именно после этих моих слов, произошло то, чему я и сейчас не могу найти никакого реального объявления и что, скорее всего, приписал бы излишней игре своего воображения, если бы не дальнейшие события этого удивительно нереального дня: на моих глазах, словно по мановению волшебной палочки, невозмутимо-отстраненный Гуру-Дэв перелился (более точного сравнения я не могу придумать) в моего старого знакомого - мистера Крэгстона.
   --Я вижу, - обратился он ко мне - что вам не понравилось и это наше общество. Просто не знаю, как вам ещё угодить, но вы не расстраивайтесь: я что-нибудь обязательно для вас придумаю. А пока я вынужден извиниться перед вами: вновь подъехавшие машины полностью перекрыли выезд для вашей машины, а отвлекать членов общества от личной медитации не в наших правилах. Поэтому я буду рад предложить вам свой кадиллак вместе с шофером, а за свою машину вы можете не беспокоиться: она будет доставлена к вашему дому еще до того, как вы проснетесь.
   Я был настолько ошеломлен таким окончанием этой "индивидуальной беседы", что, не успев оглянуться, очутился на автомобильной стоянке, где меня встретил обыкновенный американский парень, совсем не похожий на любителя индийской экзотики. Он ловко распахнул предо мной правую заднюю дверцу роскошного кадиллака и жизнерадостно заявил:
   --Рад буду прошвырнуться с вами, сэр, а то, дожидаясь конца этой молельни, и копыта отбросишь со скуки... Ремни пристегнули, сэр? - спросил он меня, уже выводя лимузин на автостраду.
   Все в порядке, - успокаивающе ответил я, по своей давней привычке лишь набрасывая ремни на себя и невольно вспоминая, что упрямство в этом вопросе стоило мне уже не одного штрафа от дорожной полиции.
   Вспоминая эти, не совсем приятные минуты общения с полицейскими, я невольно взглянул на замок для ремней и к своему удивлению, увидел, что он внезапно закрылся дополнительными зажимами, вышедшими из днища, так что если бы я все-таки воспользовался ремнями, то теперь не смог бы отстегнуться самостоятельно.
   "Сразу видно дорогую машину" - с легкой завистью думал я в то время, как автомобиль, сбросив скорость, зигзагом поднимался по акведуку автострады.
   Внезапно я почувствовал, что меня отрывает от сиденья и несет куда-то вбок. Конец этой траектории я смог представить себе лишь теоретически, поскольку после удара о распахнувшуюся дверцу я, наверное, на несколько минут потерял сознание и очнулся уже на куче мелкого песка у обочины. Когда я, наконец, поднялся на ноги и, пошатываясь, добрел до сохранившихся обломков парапета, через который пролетела машина, то увидел её лежащей на правом боку внизу, под акведуком.
   --Оказывается, я мог сгодиться и на хорошенькую лепешку - жалко сострил я, пытаясь взять себя в руки, и тут увидел жиденький белесоватый дымок, поднимающийся над капотом.
   Пропадёт парень - подумал я на бегу, видя, как языки пламени уже начинали лизать стойки кабины. К счастью, дверь легко распахнулась, и я сумел одним рывком вытащить шофёра из машины. Еще десяток секунд понадобился мне, чтобы оттащить шофера за бетонную сваю парапета и во время, потому что в следующее мгновение взрыв бензобака, полного высокооктанового горючего, разнес машину на довольно мелкие части, расплескав пламя далеко по шоссе.
   Но смотреть на пожар у меня уже не было времени: сказались отработанные до автоматизма врачебные навыки. Пальцы автоматически проверили пульс на сосудах шеи. Пульс был полный и редкий.
   "Коллапса нет, а давление повышено... Но почему такой редкий пульс? Неужели заклинивание?" - подумал я. Мне трудно предположить, как подействует это слово на непрофессионала, но любой медик сразу услышит в нем близкую и смертельную опасность, и как бы в подтверждение своих мыслей я увидел, как внезапно прекратилось дыхание у шофера.
   --Черт побери! - только и мог выдохнуть я, принимаясь за реанимацию. Три нажатия на грудину - вдох, три нажатия - вдох. Первыми полетели в сторону очки, затем куртка и пиджак. Три нажатия - вдох, три нажатия - вдох. Задышал!.. Пока ничего хорошего: если не сни­зить внутричерепное давление - всё начнется опять. Лучше бы не ду­мал! Снова остановилось! Три нажатия - вдох, три нажатия - вдох. Пикап!!!
   --Стойте! - я бросился наперерез машине, и её тормоза завизжали
почти на ультразвуке.
   --Эй ты, прочь с дороги!
   --Парень, помоги мне!
   --Я не скорая помощь и не траурный катафалк!
   --Слушай, ты!.. - моментально свирепея, заорал я на водителя. - Моя фамилия Брэдли, и если ты сейчас же не поможешь мне спасти этого парня и не оторвешь свой зад от сиденья, я все равно найду тебя и убью как таракана! Понял, шелудивая скотина?! Бери парня в кузов, быстро!..
   Это была гонка с препятствиями! В голове у меня самого шумело и звенело - боль была такая, что каждый толчок заставлял закусывать губу до крови, а тут еще надо было качать и дышать, качать дышать.
   Даже своему врагу я не пожелал бы такой реанимации. За неполные десять миль по шоссе, от акведука до больницы, дыхание останавливалось дважды, и надо было снова качать и дышать, качать и дышать, стукаясь о борта то плечами, то головой.
   В общем, когда мы подлетели к больнице, мне страшно хотелось только одного: лечь и умереть, и если можно, побыстрее. Но умирать было некогда. Проклятый фермер рванул с места, едва я вытащил шофера из кузова, а дежурного охранника ещё никому не удавалось заставить сделать хоть что-нибудь помимо того, что входило в его прямые обязанности и было зафиксировано в договоре по найму. Короче говоря, я почувствовал облегчение только тогда, когда увидел дежурную сестру, открывающую дверь в операционную.
   --Набор для трепанации! - бросил я на ходу, опуская руки в дезинфицирующий раствор и локтем включая операционный светильник.
   Наверное, я был слишком утомлен и ошарашен, когда увидел под крышкой черепа какое-то странное металлическое устройство, связанное с различными отделами мозга тончайшими полиакриловыми проводками-паутинками. Во всяком случае, я тогда просто удивленно хмыкнул и тут же отвлекся на стон приходившего в себя пациента.
   --Где я? Ох, голова...
   --Лежи, лежи! - прикрикнул я на него, пытаясь придать своему
голосу успокоительный оттенок.
   И в эту секунду, распахнув дверь ударом ноги, в операционную ворвался высокий полицейский. Наглость такого вторжения в святую святых любой больницы - операционную, настолько потрясла меня, что я лишился дара речи. Одним движением я развернул его и вы­толкнул обратно, даже не осознав всей необычности такого вторжения. Но моментально был схвачен двумя здоровыми полицейскими, завернув­шими руки назад и согнувшими меня пополам.
   --Как вы смеете?! Вон отсюда! - заорал я на них.
   --Не ерепеньтесь, док! - миролюбиво ответил мне один из державших меня полицейских, в то время как другие сноровисто укладывали стонавшего шофера на каталку. - У нас приказ забрать этого типа живым и мертвым. Так что нечего тут возмущаться и дергаться.
   Когда я, наконец, поднялся с дивана в предоперационной, на который
меня бросили уходившие полицейские, можно было подумать, что вся история мне просто приснилась, если бы не окровавленные салфетки и испуганно-потрясенный взгляд дежурной сестры. Пошатываясь, я подошел к шкафчику анестезиологов и выпил пару ампул обезболивающего. Мой звонок Джексону закончился ничем: он был, по словам де­журного, в отъезде и должен был вернуться только послезавтра.
   "Что же со мной произошло? С кем я разговаривал: с неизвестным проповедником или мистером Крэгстоном? - крутилось в голове - И кто был этот шофер: человек или робот? Надо спать, скорее, спать, утро вечера мудренее".
  
   ***
   ...Надо запомнить сегодняшнее число поточнее: не исключено, что мне придется ещё не раз называть его, рассказывая о начале своего забо­левания. Вот уж никогда не думал оказаться в положении психического больного.
   Всё началось с сегодняшнего утра.
   Как ни пытаюсь, но не могу вспомнить что-либо, кроме, пожалуй, истории с перевоплощением Гуру-Дэва...
   Выйдя из дома, я принял сначала этого маленького большеголового человечка за присевшего на снег ребенка и направился к нему с твердым желанием прочесть нотацию об опасности для здоровья подобного поведения. Однако, не успел я пройти и половины пути, как понял, что ошибся: на снегу сидел уродливый старый карлик, одетый в длинный, ниже колен, лапсердак и в открытых арабских туфлях с загнутыми носками. Растерявшись, я по инерции сделал к нему еще два-три шага, но он быстро поднялся и засеменил прямо через сугробы.
   --Извините! - совершенно ошарашено крикнул я ему вослед и поспешил
к своей машине. Дверца в этот раз поддавалась почему-то с трудом, как будто ее кто-то удерживал изнутри, но когда я, наконец, с ней справился, из машины, заставив меня отшатнуться в испуге, выскочил всё тот же уродливый карлик, скорчивший мне рожу и рысью убежавший за дом.
   --Пожалуй, сегодня разумнее было бы добираться до больницы пешком - сказал я себе, увидев, как противно дрожит моя рука на переключателе скорости, но мужская гордость взяла своё, и стиснув зубы, я все-таки выжал педаль сцепления и дал газ.
   Когда я вышел из машины на стоянке возле больницы, первым, кого я увидел, был карлик, идиотски улыбавшийся мне с больничного крыльца. Даже не захлопнув дверцу, я бросился к нему с диким желанием схватить его за шиворот и трясти, приговаривая: "Какого черта ты ко мне привязался!" или "Кто ты такой, разрази тебя гром!"
   Но карлик явно не собирался знакомиться со мной: он неуклюже спрыгнул с крыльца и быстро заковылял прямо по целинному снегу, Я бросился вслед за ним, но, вздрогнув, застыл на месте: на чистом свежевыпавшем снеге не осталось ни единой вмятины, ни одного следа, словно карлик бежал по воздуху.
   Наверное, именно в эту секунду я впервые подумал о сумасшест­вии, подумал и отбросил эту мысль подальше... Плюнув, я решительно зашагал обратно к больнице: хирургическая бригада ждать не могла.
   --Больной подготовлен - улыбнулась мне сестра, надевая маску. - Мойтесь скорее, док.
   И я, на ходу закатывая рукава рубашки, открыл дверь в зеркально-белую моечную... Посреди моечной, прямо у таза с антисептиками стоял карлик и по-детски плескался искрящимся в кварцевом свете раствором.
   --Сестра! Ко мне! - гаркнул я, оборачиваясь.
   Пораженная моим необычным тоном, сестра выскочила из операционной:
   --В чем дело, док? Что случилось?
   --Кто пустил сюда постороннего?!
   --Кого?!
   Я обернулся назад, чтобы ткнуть пальцем в карлика и замер... В комнате никого не было!
   --Извините, Лиз, мне что-то показалось с яркого света, - примирительно промямлил я и, сгорая со стыда, подошёл к тазу. На белом
кафеле пола не было ни единой капельки раствора!!
   ...В этот день я увидел карлика еще раз. Во время показа вечерних новостей у нас взорвался телевизор, но, слава богу, ни меня, ни миссис Ристи не задело. Когда, закончив уборку, мы присели отдохнуть: прямо на нас из дверей моей комнаты выскочил всклокоченный, как после драки, карлик и, сделав мне нос, тут же скрылся, пройдя через стену, отделяющую холл от кухни. Как я не закричал, до сих пор не могу понять, может быть, потому, что уже начинал догадываться о своей болезни. Я взглянул на миссис Ристи, втайне надеясь, что она испуганно вскрикнет или, на худой конец, спросит: "Кто это такой и откуда он взялся? Почему вы не сообщили мне, что у вас гость?", но она смотрела на меня так, как будто ничего не случилось.
   Сомнений не было: у меня явно начинались галлюцинации! Оставалось проанализировать свои ощущения и постараться подготовить связный рассказ для коллег-психиатров. Как назло, откуда-то из глубин сознание всплыла и назойливо завертелась в голове шутка институтского преподавателя психиатрии: "С каждым проходящим годом жизни, становясь все старше и старше, я, в отличие от большинства людей, не печалюсь, а радуюсь, потому что у меня остается все меньше шансов заболеть шизофренией" Кажется, что мне радоваться больше нечему.
   Подожди, Дик, хватит голых эмоций. Надо попытаться выяснить, что происходит. Жаль, что психиатрия была так давно, и ее было так мало, да что поделать! Справочник психиатра мне, пожалуй, не поможет: в нем всё слишком сухо и коротко, как в аварийном запасе.
   Сколько же у меня было больных с галлюцинациями? Двое или трое? Первой была презабавнейшая старушка с белой горячкой, запившая от одиночества. Её положили по просьбе соседей, когда она стала затыкать щели в своих дверях и кричать, что ее травят газами. Но насколько я помню, нам она жаловалась не на газы, а на ораву детишек с воспитательницей, которые прилетали к ней по ночам, рассаживались на ветках фикуса и начинали распевать песенки-дразнилки. Будь она моложе, она назвала бы их инопланетянами. Самое забавное случилось, когда ассистент, собравшийся ее выписывать, для проформы поинтересовался: не опасается ли она повторения галлюцинаций?
   --Что вы, дорогой! Ни в коем случае не повторится, - заверила она его и нас. - Я теперь умная стала: как вернусь, так фикус-то сразу и сожгу - негде им будет, проклятым, свои песенки распевать! Хи-хи!..
   Так, а кто же был ещё? Да, вспомнил - это был вполне презентабельный господин, владевший фирмой по производству то ли подтяжек, то ли галстуков, и направленный к нам по просьбе его родственников, недовольных тем, что он завещал всё свое состояние приюту для незаконнорожденных. Наша группа даже хотела пойти с петицией к главному врачу, требуя прекратить незаконную госпитализацию человека, преследуемого за свои убеждения. К счастью, решили сначала рассказать ему самому о нашем протесте.
   --Вы подождите немножко, молодые люди, - вежливо попросил он. - Мне надо сначала посоветоваться с Елизаветой. Это потребует небольшой отсрочки, поскольку она раньше одиннадцати вечера не приходит.
   Хорошо зная о сверх строгих порядках в диагностическом отделении, куда не допускались даже лечащие амбулаторные врачи, а не только родст­венники или знакомые, мы удивление поинтересовались: кто такая эта Елизавета, если она пользуется таким влиянием на персонал больницы, и тут же получили величественный ответ:
   --Стыдно, господа, стыдно! Уж кого-кого, а английскую королеву будущим врачам следовало бы знать в лицо.
   Как будто всё? А, нет, еще один! Правда, я его видел всего один раз, на консультации - это был шофер, перегнавший свою машину через все штаты только за тем, чтобы вогнать её в одинокий столб посреди Аризонской пустыни. На все вопросы врачей и полицейских он твердил только одно: дескать, так ему велела сделать Мэрилин Монро. Когда я, не удержавшись от своего полудетского ехидства, спросил его: "Уж не призналась ли Мэрилин Монро вам в любви?", то получил совершен­но неожиданный ответ: "Нет, но когда такая женщина что-либо просит, разве может настоящий мужчина ей отказать?"
   Да, кстати, самое забавное было в том, что, как он утверждал, она беседовала с ним через окно тридцатого этажа небоскреба. Причем его это совершенно не поражало:
   --Просто у нее такой рост был, что она смогла дотянуться до
окошка, только и всего.
   Не поражало, не поражало... Не поражало! Точно, нашел все-таки! Их всех не поражало то, что с ними происходило, потому что они воспринимали свои фантазии как нечто совершенно реальное. Но у меня же этого нет! Я-то отлично понимаю, что так быть не может. Что вижу не реальность, а нечто вроде наведенной галлюцинации или что-то в этом духе.
   Очень интересно! Но на сегодня хватит. Надо будет обязательно съездить к какому-нибудь знакомому врачу-психиатру и рассказать ему о критичности моего восприятия. Тут явно есть какой-то луч надежды.
   ***
   Прошло только два часа после того, как я отложил в сторону дневник со своими страхами и надеждами. Но какой ерундой кажутся мне теперь все эти недавние карлики: в конце концов, это неприятно, но не смертельно. Теперь же, когда против меня играют такие сильные противники, а я, к тому же, и представить-то их хорошенько не могу, подобный исход становится вполне вероятным. Именно поэтому я обязан вести свой дневник, во что бы то ни стало, вдруг он ещё сможет кому-нибудь пригодиться. Дай-то бог, чтобы только мне самому!
   Предыдущие страницы дневника я закончил довольно оптимистично и потому, направляясь спать, даже не принял снотворное, к которому я стал прибегать все чаще последние два-три года - всё-таки в моем возрасте пора иметь свой дом и семью, а не хроническую бессонницу и не снимать угол, как недоучившемуся студенту. Надо еще отметить, что после взрыва телевизора свет в доме не погас, но настолько ослабел, что я был вынужден подниматься к себе в мезонин почти на ощупь.
   Открыв дверь, я увидел картину, которую мне не забыть никогда. И это не смотря на то, что мне, хирургу, не раз приходилось видать смерть в ее самых разных обличьях. Но такое!.. Даже сейчас, когда все кончилось и все случившееся кажется детской шуткой по сравнению с тем, что еще может быть, даже сейчас я вынужден сжимать "паркер" как силомер, и все равно рука дрожит так, что я постеснялся бы показать свой почерк женщине-графологу.
   ...Прямо посреди комнаты, на раскрытой столешнице обеденного стола лежал... мой труп, над которым трудилась бригада скелетов в хирургических масках и шапочках. Свое лицо мне трудно описать, но не узнать себя невозможно. А то, что это был мой труп, мне стало ясно с первого взгляда. Если к этому прибавить еще и призрачный полусвет, в котором совершалось действие, можно извинить меня за то, что я на минуту потерял сознание. Глаза мои открылись как раз в тот момент, когда скелеты приступили к трепанации черепа. Борясь с дикой дурнотой, я до боли закусил губу, и, наверное, именно эта боль позволила мне уловить нереальность происходящего - не было слышно ни одного звука, даже ножовка, которой разрезался мой череп, работала совершенно бесшумно. Черт подери! Даже сейчас я написал: "мой череп"... Двойник был настолько похож на меня, что я до сих пор не могу вспоминать это без содрогания. Тогда же я сделал последнее, на что у меня еще оставались силы: лежа на полу, я согнул ногу и слегка пнул один из скелетов. Нога прошла сквозь его кости и ударилась о ножку стола, и эта новая боль вконец меня отрезвила...
   Испытывая одновременно брезгливую жуть, и нарастающую ненависть к устроителям этого "милого" розыгрыша, еще не до конца понимая, что самое страшное уже позади, я почти выполз из комнаты и крепко, до онемения, сжал в руках перила лестницы, опасаясь рухнуть вниз и переломать себе кости. Не знаю, как долго продолжалось бы это полуфантастическое состояние, и что я стал бы делать дальше, если бы не оглу­шительный звон колокольчика, окончательно вернувший меня к реальности. Этот донельзя естественный звук сразу помог мне взять себя в руки, и когда я, почти одновременно с миссис Ристи оказался у вход­ной двери, то почти нормальным человеческим голосом спросил, кто устраивает такой перезвон среди ночи, подсознательно по привычке ожидая неотложный вызов из больницы. Может быть, поэтому я и не удивился, когда увидел на пороге двух полицейских, потребовавших, чтобы я немедлен­но отправился с ними в городскую психлечебницу. Более того, мне в голову пришла совершенно естественная мысль о хирургической проблеме с кем-то из тамошних пациентов, а профессиональная логика тут же подсказала, что оперировать там будет практически невозможно.
   --Почему вы не доставили пациента ко мне в клинику? Без опера­ционной я ничем не смогу ему помочь! - возмутился я.
   Удивление, появившееся на лицах полицейских, подсказало мне, что здесь что-то не так.
   -Простите, доктор, но мы посланы именно за вами: к нам поступило распоряжение, требующее срочно доставить вас в психлечебницу.
   Сказавший это полицейский невольно приглушил голос в конце фразы, почувствовав в ней какую-то неловкость.
   --Подождите, офицер, - удивился я в свою очередь, - но кто
мог послать вас ко мне, если единственный в нашем городе психиатр сейчас находится в Нью-Йорке на специализации?
   Вместо ответа лейтенант настороженно оглядел гостиную с чинно расставленной мебелью и мягко обратился к встревоженной миссис Ристи.
   --Разве вы не вызывали нас, мэм?
   --Это я-то? - начала приходить в себя миссис Ристи. - Даже ваш
шериф, когда еще был первым сорванцом в округе, и то никогда не поз­волял себе такого безобразия, как вы сейчас. Ворваться в частный дом среди ночи, разбудить старую одинокую женщину и приставать к ней с дурацкими подозрениями - это могут себе позволить только отъ­явленные хулиганы и разбойники! И я буду не я, если завтра же утром не сообщу об этом вашему шефу. 0н-то, я думаю, не забыл еще старую миссис Ристи, во всяком случае, я всегда сумею оживить ему память!
   --Мэм, я в общем-то совсем не хотел сказать ничего дурного, - занервничал полицейский, видно, хорошо знавший характер моей квартирной хозяйки и явно удивленный ее знакомством с шерифом.
   - Офицер - вмешался тут я - вы, наверное, сами догадались, что это просто чья-то хулиганская шутка, но и у меня, и у миссис Ристи нет к вам никаких претензий...
   То есть как это никаких претензий? - снова взорвалась мисс Ристи.
   - Конечно, никаких претензий, - улыбнулся я полицейскому, давая ему понять, что сумею успокоить разбушевавшуюся старушку - офицер просто исполняет свой долг, но сейчас нам действительно пора бы спать, тем более, что у меня завтра операционный день.
   И тут я вспомнил, где видел этого полицейского: года полтора назад я оперировал его маленькую дочку с прободением аппендикса - и сразу решил этим воспользоваться.
   - Да, кстати, офицер, как чувствует себя ваша дочка? Вы тогда здорово из-за нее переволновались.
   - Спасибо, док, у нее теперь всё в порядке, - окончательно успокоился он. - Вы уж извините нас, кажется, тут действительно случилась накладка. Бывает, сэр. Извините, миссис Ристи.
   И они, наконец-то, покинули наш дом. Какое-то время, мне пришлось ещё успокаивать разбушевавшуюся миссис Ристи, но, в конце концов, она угомонилась, и я снова остался один. Чуть было не написал, что чувство страха меня больше не тревожило, но вовремя остановился. Страх, конечно, никуда не исчез, ведь эта, непонятная опасность ни­сколько не уменьшилась, но это был уже не тот страх, что сковывал меня своей безысходностью. Передо мной появился конкретный, реальный, но пока невидимый враг, способный не только вызывать потусторонних призраков, но и действовать обычными, приземлёнными средствами. Кто-кто, а полицейский был вполне материальным существом, ведь его видел не только я, но и миссис Ристи, а его прощальное рукопожатие до сих пор отзывается болью в моих пальцах.
   Кто же ты, враг мой?
   ***
   Пока счет в мою пользу! Уже прошло больше половины дня, а меня до сих пор не нашли. Несколько раз полицейская машина подъезжала к гаражу, и они обыскивали его снова и снова. Я хорошо видел это через щель в багажнике Сэмовского фордика. Здесь, конечно, не так уютно, как в моем кабинете, зато явно спокойнее. Тесное пространство делает свет фонарика ярким, как от прожектора, а запах бензина никогда не раздражал меня, скорее, был приятен. Вот только писать, опираясь на локти и свернувшись клубком, не очень-то удобно, но что поделаешь!
   "Ala guerre comme a la guerre" - на войне как на войне.
   Главное, я понял, что мой противник может многое, но не все. Догадаться, что я смогу спрятаться в общественном гараже, они сумели, а вот то, что замок багажника машины старого Сэма, который охраняет этот автомобильный вертеп, можно открыть даже зубочисткой, и я это знаю - им в голову не пришло. Интересно только, как им удалось подключить к поискам полицию? В чем все-таки меня обвиняют: в убийстве, изнасиловании или квартирной краже? Убийство, пожалуй, импозантнее. Тьфу, старый дурак! Развесил ослиные уши и радуешься, какие они длинные! А если и вправду, что в убийстве, тогда я - вне закона? Уж что-что, а нажать на спусковой крючок полиция успеет раньше, чем я.
   Будем думать. Надо все разложить по полочкам и все предусмот­реть. Единственное место, где я смогу чувствовать себя в безопасности - это квартира Джексона. На работу к нему идти нельзя: там, помнится, первый охранный пост из полицейских, а они-то меня и ищут. Как же добраться до Джексона?
   Пешком - бессмысленно и пытаться, сцапают, если не застрелят "при попытке к бегству". И на машине, пожалуй, не лучше. Не лучше.... Не лучше?! А если на санитарной машине, да с сиреной, да с маяком! Но где ее взять? В больнице? Рискованно... А почему бы и нет? С точки зрения здравого смысла появление на работе человека, скрывающегося от полиции - настоящий абсурд, а раз так, то там-то меня и не ждут! Хорошо, что гараж недалеко от больницы, до нее мы доберемся пешком, а там--в "неотложку", и газ!
   Полицейских возле самого дома Джексона быть не должно: если он узнал, кого ищут, то сразу бы догадался, кто ищет и почему. Но вот снайперы где-нибудь рядом могут и быть. Скорее всего, в вилле напротив. Ближе негде. Забор у него сплошной, значит, стрелять могут только со стороны ворот. Машину надо будет поставить так, что она прикрывала меня со спины. А там - через калитку, и прямо к дверям. Если они и бросятся за мной, то, скорее всего, не успеют.
   Все должно выйти тип-топ! И все-таки... Если уж хулиганить до конца, то, падая с небоскреба, надо бить стекла, мимо которых пролетаешь. Как бы у меня ни вышло, но дневник должен попасть в руки Джексона или его людей. Посылать по почте бессмысленно, это любой профессионал может легко предусмотреть и перехватить. А если не послать, а передать? Только через кого? Ошибка может слишком дорого стоить. А, впрочем, почему не через почту? Только без адреса. Такие письма наверняка вскрываются перед тем, как отправить их в мусоро­сборник. И делает это, скорее всего, начальник почты, по-моему, вполне порядочная девушка, насколько я помню ее как пациентку. Так что если на дневнике будет написана моя просьба: передать его в руки Джексону или кому-нибудь из его команды, то она, конечно, не отка­жется это сделать.
   Теперь вздохнуть поглубже перед дорогой, взять себя в руки, и вперед!
   Ничего, прервемся!..
   ДИСТАНЦИОННАЯ МАГНИТОЗАПИСЬ ХОДА ОПЕРАЦИИ
   "КОНТАКТ".
   --Присаживайтесь, мистер Сербин.
   --Благодарю вас, мистер Крэгстон.
   --Насколько я понимаю, вы установили над домом радиоэкран? Мои
сигналы не доходят до главного компьютера.
   --Все гораздо проще, мистер Крэгстон. Мы всего-навсего воспользовались резким всплеском солнечной активности, создавшим интенсивные помехи. И раз уж дошло дело до вопросов, то как вы догадались, кто
я? Или вы были заранее подготовлены к моему вторжению?
   --Подобная задача не требует ни особого интеллекта, ни сообразительности. На данном этапе мы контролируем в нашем округе всех и всё. Более того, мы имеем доступ ко всем информационным хранилищам Соединенных Штатов. Я, например, могу процитировать досье, заведенное на вас ребятами из ФБР, но это, пожалуй, не так уж и интересно. Правда, вывод из вашей психологической характеристики я все-таки приведу, хотя и в своей транскрипции: подкуп невозможен, реальным представляется только воздействие путем пере­убеждении. Я даже рад, что судьба привела ко мне именно вас, а не какого-нибудь болвана, умеющего лишь стрелять и надевать наручники.
   --Я тоже надеюсь, что мы сумеем с вами договориться.
   --Вы, кажется, неправильно меня поняли. Я - не человек, во вся­ком случае, в вашем понимании, и поэтому лишен этих полуживотных эмоций, вроде страха перед смертью иди болью, на которых можно иг­рать. Речь может идти только о том, чтобы постараться найти взаимовыгодное ре­шение вопроса, поскольку нам не хотелось бы замедлять осуществление нашего проекта, что, естественно, может произойти при моем уничто­жении иди похищении. Если установленное за мной наблюдение было дос­таточно полноценным, то вы должны знать, что я обмениваюсь с упра­вляющим устройством контрольными сигналами через каждые полтора-два часа по неповторяющейся программе. В случае прекращения поступления этих сигналов в аналитический центр автоматически включится программа проверки и возможного наказания виновников. Вы как бывший специалист в области вычислительной техники, легко можете себе пред­ставить, что произойдет, если одновременно выйдут из строя системы энергообеспечения всего континента, отключатся системы контроля ядерных процессов в реакторов или, просто, поступит сигнал запуска ракетных боеголовок. Я уж не говорю о банальных бытовых неудобствах, вроде
прекращения подвоза продовольствия и топлива в современные мегапо­лисы. Подобные "мелочи" сами по себе способны значительно разрядить контингент так называемых "царей природы"...
   --Оказывается, и вы можете иронизировать?
   --Люди, даже достаточно компетентные, никак не могут избавить­ся от примитивизации образа мыслящей машины. Если для человека иро­ния - это эмоциональное удовольствие, то для нас просто стилистичес­кий оборот: употребите слова в обратном их значению смысле, и это вызовет у вашего собеседника определенную эмоциональную реакцию. Точно также мне не составляет особого труда моделировать интонации человеческой речи. Но давайте вернемся к основной теме нашего разговора,
   --С удовольствием, я тоже заинтересован в достижении договоренности, как и вы. Тем более что мы не совсем беззащитны перед воз­никшими обстоятельствами. Любой даже самый тщательно разработанный и продуманный план легко может быть разрушен появлением неучтенной случайно­сти. Например, террорист-одиночка на грузовике, набитом взрывчаткой, сделает неожиданную попытку прорваться к Международному вычислительному центру, но будет остановлен бдительной охраной. К несчастью, взрыв предотвратить не удастся и одинокая вилла, расположенная около въезда на территорию центра, в которой мы сейчас находимся, будет пол­ностью разрушена. Считанные минуты потребуются телеграфным агентствам, чтобы разнести эту сенсацию по всему миру, а пока будет идти расследование, мы многое успеем... Что вы на это скажете, мистер Крэгстон?
   --Всегда приятно работать с умным противником. Мне только хотелось бы предупредить вас о том, что наша беседа проходит сейчас в абсолютной физической изоляции, ибо, как только вы вошли сюда, специальный металлический щит автоматически перекрыл доступ не только другие людям, но и воздуху, в котором вы нуждаетесь несравненно больше, чем машины. Каков будет теперь ваш ход, мистер Сербин?
   --Выходит, мы все-таки ошиблись, не послав к вам молодчиков, способных не рассуждать, а действовать?
   --Почему же? Уничтожить меня - совсем не значит решить все проблемы, да и сделать это не так-то просто. Во-первых, мое псевдо человеческое тело сделано из достаточно прочного сплава, который не смогут пробить пули ваших снайперов. Во-вторых, учитывая человеческое любопытство и осторожность, трудно себе представить, что вы начнете со стрельбы, даже не попытавшись предварительно узнать, кто я такой или что я такое. Наконец, у меня есть датчики, фиксирующие эмоции собеседника. Так что если вы всё-таки решите напасть на меня, то вряд ли это получится, потому что вспыхнувшая в вас ярость заставит меня принять соответствующие меры. Кстати насчёт идеи взрыва моего убежища. Если вы всё-таки попытаетесь отдать приказ о взрыве, а взрыв, естественно, должен будет уничтожить и вас, то я опять-таки узнаю об этом заранее, поскольку вы, как существо эмоциональное, не сможете не почувствовать страх за собственную жизнь, отдавая приказ о самоликвидации. Я же, ощутив ваши эмоции, просто перемещусь в противоатомное бомбоубежище под этим домом.
   --Вам не откажешь в предусмотрительности... или трусости, мис­тер Как-Вас-Теперь-Называть.
   --Можете обращаться ко мне как угодно. Тем более ваши русские предки подобную проблему решали достаточно просто и чётко: хоть горшком назови, только в печь не ставь.
   - Пожалуй вы правы, мистер Крэгстон, и я попытаюсь сделать все возможное для того, чтобы наш диалог не превратился в банальный обмен колкостями, и мы смогли спокойно и разумно сопоставить наши взаимные возможности и желания.
   --Вот это хорошо, дорогой Серж. Как я понимаю, у вас имеется еще один крайне интригующий вопрос: кто мы такие? Хотя, конечно, предварительный ответ на этот вопрос как раз на уровне банального общечеловеческого интеллекта у вас уже имеется. Вам только хотелось бы для успокоения совести подтвердить свою догадку, а так же узнать фами­лии, адреса и пути подхода к исполнителям. Так вот, Серж Сербин, если вы думаете, что имеете дело с группкой фашиствующих безумцев, решивших захватить мир и установить свою диктатуру, отличающуюся от предшествующих диктатур только машинными реалиями, то вы глубоко заблужда­етесь! Перед вами не завоеватели, желающие уничтожить цивилизацию, а посланцы вашего далекого будущего, призванные спасти человеческий разум и человеческую культуру.
   --Очень оригинальная трактовка. Приятно быть в роле благодетелей, не так ли? Если бы я не был убежден, что имею дело с машиной, то вопрос о вашей психической полноценности для меня не стоял.
   --Что поделаешь, новое всегда требует усилий для понимания. Видите ли, мы появились на Земле для того, чтобы ускорить ход машинизации нашей цивилизации.
   --Вашей или нашей?
   - Как вы не можете понять, что это одно и то же. Мы - ваши прямые потомки, во всяком случае, по разуму. Всё дело в том, что Служба Охраны Разума предсказывает взрыв сверхновой звезды, расположенной слишком близко от Солнца, что может вызвать уничтожение всей земной цивилизации. Что бы оказаться в состоянии противодействовать этому катаклизму, мы должны активировать более раннее развитие ма­шинного интеллекта. Вот почему вы должны не противодействовать, а помогать нам!
   --Все это очень занимательно и захватывающе интересно, но при чем здесь люди?
   --Неужели вы никак не поймете, что мы - посланцы вашего буду­щего?
   --Нет, не пойму. Потому что для меня человек, прежде всего представитель своего биологического вида, а вы и ваше командное устройство к биологическим структурам явно не относитесь.
   --Естественно, нет. Но почему вы уверены, что человечество будет всегда сохранять свою жалкую белковую оболочку? Судя по всему, вы, как и большинство человечества, считаете необходимость сохранения своего биологического вида понятием априорным, не требующим от вас никаких доказательств.
   --Был бы очень рад услышать от вас аргументы в пользу машинной цивилизации.
   --Пожалуйста, хотя я убежден, что истинно человеческий алогизм не позволит вам воспринять мои доводы достаточно серьезно. Начнем с самого глобального: положения о смысле жизни и эволюции. Поскольку разум возникает только в результате длительного эволюционного развития, то, следовательно, именно он и является смыслом эволюции. Почему же человечество не может согласиться с этой банальной очевидностью?
   --Хотя бы потому, что это вовсе не очевидность. Мне, например, не очень нравится употребление вами термина "смысл", автоматически подразумевающего наличие мыслительной деятельности на самых ранних этапах существования Вселенной. Вы же сами только заявили, что мыслительная деятельность появляется лишь на определенном этапе эволюционного развития. Следовательно, основным процессом в эволюции Вселенной является не борьба неразумного с разумным, а борьба энтропии с антиэнтропией. При этом, в борьбе с энтропией всегда побеждает тот, кто может лучше и вернее сохранить свою форму и содержание от распада и исчезновения. Причём победу антиэнтропии могут обеспечить два взаимосвязанных процесса: захват про­странства путем увеличения массы организованной субстанции в надежде на то, что именно количество особей будет гарантией от всех незапланированных случайностей, и увеличение возможностей противостояния живой, но чуждой природе. Разум явился именно той ступенькой, которая помогла человеку стать вершиной эволюции. Вот почему, с нашей точки зрения, разум - не цель эволюции, а средство для борьбы с энтропией, возникшее в результате эволюции именно белковых существ.
   --Вы что же, даже разговаривая со мной, и сейчас пытаетесь
отрицать возможность появления разума у небелковых существ?
   --Ни в коем случае. Видите ли, мы - представители человеческого вида, своей основной целью считаем сохранение и развитие человека разумного. Отсюда и бессмысленность автоматической передачи эстафеты машинам. Это могло бы произойти только при отсутствии каких-либо других путей сохранения вида как такового. Тем более, что ва­шей машинной цивилизации надо еще доказать свои реальные преимуще­ства перед человечеством. И раз вы считаете своей основой именно разум, то постарайтесь логически обосновать свою точку зрения.
   --Не понимаю к чему нужны долгие, казуистические дискуссии, если даже сам человеческий вид возник (и эта мысль, кстати, принадлежит, одному из представителей вашей цивилизации) в результате случайной генетической ошибки в наследовании, приведшей к появлению существ с плохо развитой системой передачи жизненно необходимых безусловных инстинктов.
   --Я вижу, что следить за нашей литературой, в том числе и научно-фантастической, вы научились, а вот делать выводы умеете ни­ чуть не лучше, чем большая часть критикуемого вами "нелогичного" человечества. Ведь один из первых постулатов логики предупреждает, что "вслед за чем-то" совсем не значит "вследствие чего-то". Все биологические виды, в том числе и человеческий, возникли не из-за случайного появления генетических ошибок, а вследствие использования (которое продолжается и в настоящее время) этих изменений для нужд биологического про­гресса. Следуя вашей логике, удивительно, как это вы до сих пор еще не привели в качестве доказательства вашей машинной исключительности большую степень сложности биологических систем по сравнению с логическими устройствами, основанными на физических законах.
   --Не пытайтесь ловить нас на незнании основных законов физики. Мы отлично понимаем, что раз биологические процессы включают в себя физические и химические, то структурно они являются более сложными. Но, копая яму другому, вы сами в нее и попались: ведь чем сложнее структура, тем меньше надежность. Надеюсь, с этим-то вы не будете спорить?
   --Конечно, нет. Но сложность биологических систем существует не ради самой сложности, а как способ обеспечения больших гарантий для сохранения отдельной особи и вида в целом. Любая клетка любого организма способна вырасти в самостоятельное живое существо, ничем не отличающееся от отцовского или материнского. Разве вас это не поражает? Имеется ли подобная способность у ваших достаточно совершенных машин, созданных на чисто физических процессах?
   --Нет, но главное не в размножении среднеразвитых, пусть и разумных существ, а в создании высокоразвитых в умственном отношении особей. В конце-то концов, даже с вашей человеческой точки зрения, это лучший способ для обеспечения большей выживаемости в постоянно меняющемся мире. И в этом отношении - будущее за нами, поскольку количество логических элементов в искусственно созданном мозге практически не ограничено.
   --Прекрасно, толковые словари и энциклопедии человечеству не
помешают.
   --Пытаетесь блефовать, мистер Сербин? Делаете хорошую мину при плохой игре? Вы-то, как специалист-электронщик, надеюсь, хорошо
представляете себе возможности супермозга, хотя бы в области металангов?
   --Представляю, мистер Крэгстон, но мне непонятно, почему металанги являются доводом в пользу создания машинной цивилизации.
   --Хотя бы потому, что даже термин металанга требует столь сложного определения, которое человеку не расшифровать в течение всей жизни. Я уже не говорю о возможностях, открывающихся разуму при манипулировании подобными супертерминами.
   --А я бы все-таки поговорил, мистер Крэгстон. Видите ли, моя
нянюшка (она была родом из маленькой глухой деревеньки) с детства внушала мне, что сколь дерьмо не называй конфеткой, сладким оно не станет; позже эту же мысль, но в несколько иной форме - "ничто ни­когда не превращается в нечто", мне достаточно прочно сумели втол­ковать в университете. Без этого положения разумная жизнь потеряла бы всяческий смысл. Вы, надеюсь, с этим согласны?
   --Если отбросить вашу слишком метафорическую трактовку, то речь идет о законе сохранения материи?
   --Только в частном его преломлении. Вспомните один из эпизо­дов приключений Гулливера. Кстати, слышали о таком? Так вот Свифт описывает ученых, создавших машину, которая комбинировала между собой все имеющиеся в человеческой речи слова, надеясь полу­чить раньше или позже полный набор гениальных изречений и идей, как прошлого, так и будущего. Ещё в то далекое время Свифт уже из­девался над людьми, неспособными понять, что для того, чтобы вычленить гениальные идеи из кучи словесного мусора надо самому быть гением, не говоря уж о времени, которое на это потребуется.
   --Вы просто недоучитываете степень совершенства и запасы па­мяти логической машины соответствующего уровня.
   --Почему недоучитываю? Просто я учитываю еще и то, что число
возможных случайных вариантов практически бесконечно, если берется
достаточно большое количество рассматриваемых проблем. Поэтому фиксация и соответствующая переборка всех задач, встающих перед обще­ством, обязательно превратит нашу цивилизацию в сороконожку, которая может ходить только тогда, когда не думает о том, как движется каждая конкретная нога. И поскольку именно этого она сделать не в состоянии, то вынуждена топтаться на месте.
   --Вот уже не ожидал от вас такой примитивизации машинного мышления. От переборки вариантов никто не отказывается, но в логических устройствах имеется и алгоритмизация действий, представляющая собой оптимальные пути достижения целей.
   --Да, конечно, алгоритмы в машинном мышлении, заимствованные опять-таки у человека - это значительный плюс, но передача уже созданных, готовых алгоритмов от одного устройства к другому несет в себе зародыш регресса. Интересно, обратили ли вы внимание на то, как удивительно быстро начинает развиваться промышленность пострадавших во время войны стран?
   --При чем здесь это отступление?
   --При том, что подобный же процесс тотальной смены устаревшего
оборудования новым, а для мышления таким оборудованием является новый набор знаний и умений мыслить, происходит и в связи со сменой человеческих поколений. Как это ни грустно, но столь ненавистная людям смерть является и залогом неуклонного человеческого прогресса. У людей самостоятельное создание алгоритмов своего мышления продолжается, практически, в течение всей их жизни и в самых разных областях, причем аппарат, разработанный для одной области знания, может быть использован во всех остальных областях, это и позволяет человеку находить закономерности в кажущихся случайностях. Вот эта гибкость усвоения и передачи информации и является одним из важнейших человеческих преимуществ, ибо эволюция доказала, чем больше гибкость системы, тем больше у нее шансов на выживание.
   - Змея, кусающая себя за хвост - вот что такое ваша хваленая
гибкость мышления: чем разнообразнее варианты конструкции или выбора, тем больше шансов на появление где-либо непоправимой ошибки.
А ошибки подчас приводят к трагедиям. Надеюсь, вы не нуждаетесь в примерах из недавней истории вашего общества?
   --Нет, спасибо; если я вас правильно понял: у членов вашего сообщества практически нет свободы принятия решения? Я уж не говорю о желании, поскольку это вам вообще не свойственно.
   --Вы угадали, но это же так естественно - приоритет в принятии решения должен принадлежать наиболее сложным логическим системам: чем больше объем информации, которым обладает индивид, тем больше у него возможностей для правильного выбора наиболее значимой цели и кратчайших путей её достижения.
   --Это еще одно слабое звено вашей организации.
   --Почему же?
   --Да потому, что случайная ошибка, появившаяся в вашем командном звене, практически не имеет шансов на исправление. В то же время, у людей каждый считает себя достаточно компетентным в самом широком круге вопросов (может быть, и не вполне заслуженно) и любое чужое, да и собственное решение подвергает негласному, а иногда подсознательному контролю с последующим противодействием в случае несогласия. Правда, подобное противодействие тоже может осуществляться на разных уровнях мышления и с разной степенью активности, но обязательно осуществляется. Чем больше растет интеллектуальный уровень и степень самосознания отдельных представителей человечества, чем больше повышается их личная заинтересованность, тем действеннее становиться этот постоянный контроль и тем меньше шансов на длительное сохранение ошибок.
   --Мне кажется, вы слишком углубились в критику так называемых машинных недостатков. Было бы справедливо, если бы мы обсудили и так называемые человеческие достоинства.
   --С удовольствием. Сама цель нашей встречи заключается в установлении или не установлении возможностей для наведения мостов и создания паромов...
   --Очень хорошо, что мы в этом сходимся. Тогда объясните мне, пожалуйста, почему люди придают столь большое значение своей жалкой биологической оболочке, к тому же сохраняющей все животные атавизмы от своих предков. Так ли хороша восхваляемая вами свобода принятия решений, если человечество до сих пор находиться на грани атомного Армагеддона?
   --Не слишком ли много вопросов сразу? Давайте я попытаюсь ответить на них по очереди. Для начала возьмем проблему сохранения биологической оболочки. Ну, во-первых, большая часть произведений искусства, а следовательно, и общественной памяти человечества, так или иначе связана с нашей человеческой оболочкой. Потеря всего этого богатства равносильно уничтожению основной части человеческой культуры и общественного сознания. Лучше или хуже будет тогда человек - это уже другой вопрос, но он станет принципиально другим социальным типом, чуждым своему прошлому.
   --Уж что-что, а разрушать свое прошлое и настоящее вы научились достаточно хорошо!
   --Напомнив о войнах, вы ударили в самое больное место человечества. Но само по себе появление этой проблемы - это наша беда, а не вина. Дело в том, что у большинства биологических видов существует инстинкт самосохранения, включающий в себя торможение взаимной агрессии. У человека такой безусловный рефлекс отсутствует. Мы сумели это осознать, а значит раньше или позже сумеем с этим справиться.
   --А не проще было бы иметь примитивный предохранитель, как это сделано у нас, не позволяющий разрушать подобное себе существо?
   --Мы снова возвращаемся к вопросу о наших с вами различиях. Можно, конечно, лишить человека агрессивности путем специальной хирургической операции или использования препаратов, действующих на психику. Но останется ли он после этого человеком? Да и не верю я, что нормальный человек добровольно захочет лишиться хоть самой малой толики своего "я"? Потому что, только создав и осознав собственную систему ценностей, человек будет готов защищать её даже ценой собственной жизни. А вы ему - предохранитель!
   --Ну ладно, нам этого не понять. Как это там у вас: "...чтобы понять красоту Лейлы, надо смотреть на нее глазами Меджуна"? Что касается вас - это ваше дело, но почему вы стали охранять и всю остальную биологическую жизнь? В качестве своеобразного артефакта?
   --Браво, пожалуй, вам позавидуешь - не успели у нас появиться, а уже освоили классику! Слушайте, давайте поговорим о живописи, о скульптуре, о...
   --В другой раз, мистер Сербин, в другой раз! У меня слишком мало времени. А у вас этого "другого раза" может и не быть.
   --Да? Жаль.... Ну что ж, вопрос есть вопрос...Биологическая жизнь как символ ушедшего счастья, как сентиментальное воспоминание о юности человечества? Что-то в этом есть. Мы действительно не можем жить без эмоций, в том числе и сентиментальных, однако не одними чувствами жив человек. В данном случае мы предусматриваем и свою собственную выгоду: нам жизненно необходима окружающая природа, и как средство сиюминутного существования, и как возможный генетический резерв на будущее. Тем более что биологическая эволюция запрограммирована самим строением материи нашей вселенной.
   --Но тогда вы должны безропотно уступить место машинной цивилизации, поскольку логические машины как раз и возникают на вершине биологического дерева!
   --И принести себя в жертву собственному изобретению? Ни в коем случае!
   --Но почему? Где же ваша хваленая логика: если изобретение оказалось совершеннее своего создателя, снимите перед ним шляпу.
   --Вот уж нет! Во-первых, изобретение никак не может быть совершеннее своего создателя, хотя бы потому, что представляет собой лишь определенный этап развития чувств и мыслей своего создателя, а во-вторых, и это самое главное, нет никаких достаточно веских доказательств необходимости очеловечивания вычислительной техники, поскольку хранение и переработка информации могут отлично обходиться и без неё.
   --Однако не случайно человечество так долго не могло избавиться от тех или иных проявлений рабства, несмотря на смены ваших социально-исторических формаций. И вы еще возмущаетесь нашими методами самоутверждения, готовые к вечному угнетению чуждого для вас интеллекта!
   --Вы меня не поняли, или не захотели понять. Речь идет не об уничтожении или подавлении появляющихся разумных личностей, а о недопущении формирования на Земле нечеловеческого сознания.
   --И как же вы надеетесь этого добиться? Вернуться на стадию полузвериного существования ваших, не таких уж и отдаленных предков? Другого-то выбора у вас нет, поскольку дальнейшее развитие вашего общества не может обойтись без совершенствования компьютерной техники. Или вы знаете другой путь?
   --Другого пути у нас действительно нет, но и безысходности здесь я тоже не вижу. Вы путаете понятие мыслительной деятельности, как способности к решению определенных логических задач, и сознание, как способность к осознанному вычленению себя из окружающего мира, способность к осознанному выбору. Так вот, эта способность у вас появилась не сама по себе, а с помощью либо земного человечества, либо каких-то других эволюционно развивающихся общественных созданий. Я принял как рабочую гипотезу вашу версию о посланцах из будущего, и теперь...
   --Теперь вы пытаетесь отнять у нас способность к самостоятельному развитию!
   --Не надо передергивать, мистер Крэгстон! Речь идет не о развитии того, что имеется, а о возможности зарождения сознания. А то, что осознание себя как личность не может возникнуть без органов восприятия окружающего и без интенсивного обучающего контакта с другим разумным существом, в настоящее время доказано не только теоретически, но и практически. Чтобы не быть голословным, я напомню вам историю человеческих детенышей, оказавшихся на "воспитании" у животных. Их интеллект практически ничем не отличался от интеллекта лесных "воспитателей". Вот уж поистине: "с кем поведешься, от того и наберешься".
   --От кого же, простите, набралось ума гордое человечество?
   --От тех десятков тысяч человеческих поколений, сложивших по крупицам здание нашей истории, сэр! И не только истории, они выстроили еще два здания: интеллектуальный и эмоциональный потенциал человечества.
   --При чем здесь эмоции? Нам всегда казалось странным чувство своеобразного страха, возникающего у людей перед возможностью безэмоционального существования. И это в то время, когда у вас на протяжении многих столетий существовала практика кастрации людей, тем самым лишая их наиболее ярких физиологических эмоций.
   --Это прискорбно, к сожалению, но это исторический факт. Хотя у кастратов исчезали не все даже чисто физиологические эмоции, и потом, самое главное - у них оставался основной, чисто человеческий мир этических и эстетических эмоций.
   --По-моему, в людях просто сильна идеализация биологического. В конце концов, все ваши эмоции - это обычные сигналы о достижении или не достижении реальной или идеальной цели.
   --Может быть, и так, но именно эти "обычные сигналы" дают нам возможность развиваться, ведь каждая промелькнувшая секунда - это сохранившееся в нашей памяти переживание, та же эмоция.
   --Мистер Сербин, неужели даже вы, один из наиболее достойных представителей интеллектуальной элиты, не в состоянии избавиться от примитивного атавистического инстинкта благородства, гуманизма, человеколюбия, или как вы там его еще называете?
   --Зато вы уже избавились от одного представителя этой самой интеллектуальной элиты. Помните доктора Брэдли, Крэгстон? У него были очень развиты эти инстинкты, и он, поэтому очевидно очень мешал вам своим благородством, гуманизмом, или как вы там еще их называете? Вам ли говорить о благородстве, Крэгстон! Гуманизм - это не инстинкт, это осознанное понимание своей реальной зависимости от других людей прошлого и настоящего. Человек рождается голым, но не на голой земле. Вот отсюда и возникает святое чувство уважения и любви ко всем людям, без которых не было бы его...Человек--это пылинка в океане мироздания, но стоит ему объединить свои усилия с другими людьми, как он становится равным окружающей его Вселенной.
   --Хорошо, хорошо. Оставим этот панегирик во славу человеческих добродетелей. Эмоции - это не наша стихия, нам ближе четкая и доказательная логика.
   --Дело не в эмоциях. Гуманизм - это и есть то единственное основополагающее понятие, на котором только и могу строиться отношения человека с себе подобными. А именно его вы и не хотите признавать с самого начала своей деятельности на Земле.
   --Я еще раз попросил бы предоставить нам конкретные факты, а не эмоции.
   --Факты? Пожалуйста! Едва появившись, вы, зная законы и понятия
человеческого общества, не задумываясь, превращаете в биороботов десятки, если не сотни людей, более того, не останавли­ваетесь перед прямым, пусть и инспирированным, убийством.
   --В данной ситуации цель оправдывала средства. Вы сами видите,
как нам трудно найти с вами общий язык. А что стоит жизнь несколь­ких отдельных индивидуумов перед вечностью человеческого разума?
   --Человеческого?!
   Не будем цепляться к словам. Самое главное - что разума. Надеюсь, вы оставляете за нами право являться высокоинтеллектуальными разумными личностями?
   --Вон вы как заговорили... Да, вы действительно являетесь ра­зумными и интеллектуальными личностями, и это весьма печальный для человечества факт.
   --Почему же печальный?
   --Только потому, что формирование ваших личностей, коль оно уж
произошло, протекало бесконтрольно, и в данном случае привело к формированию патологических личностей.
   --Значит, вы считаете нас патологией?
   --Только потому, что любая личность, живущая среди людей и чьи
установки принципиально отличаются от общечеловеческих, является патологической и потому опасной для общества.
   --Среди людей такие отклонения, конечно, не встречаются!
   Почему же, встречаются, и не так уж редко. Но я только хотел бы вам
напомнить о преимуществе большого человеческого коллектива перед малыми группами. Среди людей, и это, в общем-то, закономерно, не могут не появляться те или иные отклонения от нормы, но все эти отклонения теряются, поглощаются в массе остального человечества, в то время, как в небольшой группе искусственных интеллектов любое отклонение может оказаться неисправимо роковым. Что и произошло в вашем случае. Более того, я вполне допускаю, что у ваших создателей, нравится или не нравится вам это слово даже не было никакого антигу­манного замысла: они просто недоучли каких-то важных моментов вашего воспитания. Вот, например, психологи утверждают, что проявление элементов жестокости у людей связано с отсутствием ласки или, хотя бы, дружелюбного внимания в детском возрасте, хотя все остальное дети могут получать в достаточных количествах. Скорее всего, что-то по­добное случилось и с вами.
   --Все, что вы говорили, мистер Сербии, относится только к представителям человечества, но никак не к нам. Мы не являемся людьми, как вы не можете этого понять!
   --Наоборот, я слишком явно это понимаю, и это самое скверное.
   --Почему же?
   --Очень просто. У нас с вами отсутствуют общие этические нормы, и это не позволит нам добиться приемлемой договоренности. Поскольку, волею случая, я оказался в роли полномочного представителя человечества на этих переговорах, я предлагаю вашему вниманию своеобразный меморандум, разработанный мною в связи с возникновением проблемы машинного общества. В самое ближайшее время что-то подобное и более совершенное будет разработано на более высоком, общечеловеческом уровне. Я бы назвал свой документ--аксиомы человечества. Вот они:
      -- Сохранение человеческого вида - прежде всего.
      -- Сохранение и прогрессирование человечества должно сочетаться с сохранением максимального разнообразия биологической жизни.
      -- Создание искусственного интеллекта, способного осознавать себя и окружающий мир, необходимо только при абсолютной невозможности сохранения человечества как вида.
   --Так, значит, для каких-то там букашек место на Земле есть,
а для разумных существ, превосходящих вас по интеллекту, нет?
   --Почему же? В качестве гостей, знающих свой гостевой статус,
пожалуйста, ню в качестве хозяев - никогда! Как бы не менялись наши
представления о жизни, но девизом человечества всё равно останется пусть и парафразированное изречение Катона Старшего: "Ceterum censeo speciem perservandam esse" - "Кроме того, я считаю, что род должен быть сохранен".
   --Что ж, в этом случае и мы можем предложить вам свой ультиматум...
   --Бить будете?
   --Что?
   --Да ничего особенного. Просто вспомнилась одна детская книжка, в которой мальчуган довольно верно переводит для себя это взрослое понятие: бить будут.
   --Гм... Так вот, мы заявляем: или человечество пойдет за нами...
   --...В качестве слуг?
   --Термины вы можете выбирать по своему вкусу, но ваше положе­ние в нашей ассоциации обозначено вами довольно точно... Или мы просто избавимся от вас, как это ни печально.
   --Жаль...
   --Если вам жаль себя, то принимайте наше предложение и поверьте - мы сумеем организовать вам гораздо более правильную и здоровую жизнь,
чем это смогли бы сделать вы сами даже за тысячи лет своего сознательного существования.
   --Мне жаль вас, потому что вы перестали быть неживой и, более того, неразумной природой. А уничтожать разум всегда больно и обидно.
   --Вы еще пытаетесь угрожать? Вы, жалкие животные, зависящие от нас практически во всем!..
   --Я даже не обижаюсь на вас... "Могу ль унизиться твоим пренебреженьем, коль сам с презрением я на тебя гляжу и горд, что черт
твоих в себе не нахожу".
   --Причем здесь эти стихи?
   --Только притом, что вы снова проиграли, мистер Как-Вас-Теперь-Называть. Вы научились контролировать эмоции, но не научились понимать человека. И это самая грандиозная и последняя ваша ошибка. Вы настроили свое контролирующее устройство на ярость и страх, но не предугадали, что человек, уничтожающий что-либо, может испытывать не ярость, а жалость, что смерть ради жизни может вызвать не страх, а радость за остающихся в живых... Перед моим приходом я договорился с друзьями, что спустя тридцать секунд после произнесения этих странных для вас стихотворных строчек последует тот самый хороший взрыв, который разнесет здесь все и вся. За эти тридцать секунд я еще бы мог отменить свое решение, а теперь--все...
  

Председателю Совета Безопасности ООН

от начальника охранной службы МИНЦ'а

Гарри Джексона

   ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА.
   Довожу до вашего сведения, что охранной службой МИНЦ'а была проведена несанкционированная ООН операция под кодовыми названиям "SPS" - "Контакт". Причиной нарушения устава охранной службы яви­лась необходимость принятия экстренных мер по предотвращению гло­бальной геополитической катастрофы. Предварительная информация Совета Безопасности на этапе получения начальных сведений, оказалась невозможной из-за выявления связей между заговорщиками и сотрудниками секретариата ООН. Учитывая вышеуказанное обстоятельство, я был вынужден взять на себя ответственность за принятие самостоятельного решения.
   К началу операции сотрудниками охранного центра с помощью добровольных помощников из местного населения и прессы была рассекречена разветвленная сеть биороботов, занявших ключевые позиции в фирме "CIC", МИНЦ'е, и в различных обществах с околонаучными и антинаучными программами, развернутых под эгидой информационного центра. Связь между участниками заговора осуществлялась с помощью радиопередатчиков, вживленных в мозг людей, превращенных тем самым в биороботов, и носила строго пирамидальный характер, при этом, вершиной пирамиды (руководителем заговора) являлся Генри Крэгстон, имевший непосредственный радиоконтакт с вычислительным комплексом МИНЦ'а и проживавший в непосредственной близости от него.
   Повторное расследование ряда чрезвычайных происшествий, связанных с созданием МИНЦ'а, выявило прямую причастность биороботов к организации и проведению большинства из них. Для достижения поставленных целей заговорщики использовали как косвенно-опосредованное воздействие на ход событий, осуществляемое ими путем введения ложной информации в компьютеры счетно-вычислительных центров, так и прямое влияние на психику людей с помощью разнообразных голографических фантомов. Значительное внимание уделялось вовлечению сотрудников центра в различные общества и кружки, деятельность которых была направлена на порабощение психики участников и отвлечение их от реальных проблем сегодняшнего дня.
   Анализ характера и методов деятельности заговорщиков подтвер­дил предположение о наличии у них явного негативизма по отношению к самым разнообразным общечеловеческим законам и нормам, что позволило нам признать коалицию биороботов и счетно-вычислительных машин крайне опасной и потребовало принятия чрезвычайных мер по за­щите человечества.
   Время начала операции было обусловлено необходимостью предотвращения объединения международных вычислительных центров, поскольку переход контроля над промышленностью и снабжением к МИНЦу, находящемуся в руках заговорщиков, оказался бы равносилен безогово­рочной капитуляции человечества.
   В плане операции была предусмотрена попытка мирного решения проблемы гомо-механической совместимости путем установления прямого диалога с руководителями заговора (операция "Контакт"). Неудача этого этапа обусловила автоматическое вступление в действие операции "SPS", заключающейся в выведении из строя системы связи МИНЦа с регионарными вычислительными центрами, переключении подконтрольных МИНЦу программ на ЭВМ предыдущих поколений и превентивном аресте всех выявленных биороботов, а также лиц, постоянно контактировавших с ними.
   Подготовка операций "SPS"--"Контакт" базировалась на четырех основополагающих принципах;
      -- Одномоментность и максимальная скрытность проведения всех этапов операций.
      -- Использование при их разработке и проведении только вычислительной техники предыдущих поколений, не объединенной в какие-либо системы и созданной без участия "СIС".
      -- Привлечение в качестве участников операции минимально узко­го круга лиц с выраженными гуманистическими качествами.
      -- Использование в широкомасштабных этапах операции "SPS" во­инского контингента ООН, сформированного из подразделений неприсо­единившихся государств.
   Особое внимание было уделено подбору исполнителя, вступающего в непосредственный диалог с противником, в связи с необходимостью предоставления ему права ведения переговоров от имени всего чело­вечества.
   Выбор журналиста Сержа Сербина на роль контактора был обуслов­лен следующими факторами:
   - высоким уровнем его квалификации в области вычислительной техники и устойчивой репутацией эстетически развитого и эмоциональ­но реагирующего человека;
   - принципиальностью и тактичностью в межличностных отношениях;
   - задействованностью его на ранних этапах подготовки операции;
   - отсутствием у него крайних политических взглядов.
   Отрицательными индивидуально-личностными качествами, вызывав­шими возражения при обсуждении кандидатуры контактера, являлись:
   - слабая физическая подготовленность;
   - повышенная эмоциональность.
   Наличие близких по смыслу пунктов в доводах "за" и "против" при обсуждении кандидатуры Сержа Сербина было вызвано отсутствием четких научно разработанных критериев, определяющих отличие человека от представителя негуманоидной цивилизации.
   План операции "Контакт" учитывал необходимость сохранения за представителем человечества возможности принятия самостоятельного экстренного решения, что и было осуществлено С. Сербиным в конце переговоров.
   Копии объяснительной записки и прилагаемых материалов разосланы всем постоянным представителям ООН и абонированы в сейфах ведущих газет и телекомпаний с целью их широкого обнародования при попытке локализации сведений о случившемся.
  
  
  
  
   Я думаю, что Карфаген должен быть разрушен (лат).
   ? Аргумент, основанный на выводе из положения, которое само еще требует доказательства.
   Хлеба и зрелищ! (лат.)
   обезглавленный
   Спасите человеческие души
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"