Шайо Маргарита: другие произведения.

Воспоминания маленькой ведуньи Книга 2 Кто "Я?"

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Продолжение истории жизни маленькой девочки. Её реальные воспоминания и приключения, осознания, драмы, цели. Кому мешает её память? Что будет, если она вспомнит всё и её убийца в прошлой жизни её снова найдёт? Ребёнок против мага. Все исторические факты проверены и подтверждены.

  Маргарита Шайо
  
  Воспоминания маленькой ведуньи
  Книга 2
  
  Кто "я"?
  
  Неисповедимы пути твои, Господи. Дай ума, чтобы понять мне все замыслы твои, Учитель. И предаю я жизнь свою в твои руки, смиренно и без остатка...
  
   Глава 1
  Мистическая ночь.
  
  Мистическая ночь
  своим приходом
  набросила вуаль волше́бств
  на город Элевсис.
  Дорогу к чуду Персефоны
  освещали факелами мисты
  в чёрных одеяньях.
  Паломники торжеств
  уж собрались
  и в го́моне одухотворённом тихом
  преддверия триумфа ожидали -
  разрешенья входа в храм Деметры.
  Последними въезжали в город
  на повозках те,
  кто в собственном недужном теле
  ждал чуда возрождения Богини -
  исцеленья от немочей своих.
  Всего их было семь тех колесниц.
  Так стар и млад - калеки и больные -
  мольбы шептали и негромко пели
  Хваления Священной Ночи и Утру,
  везли помалу на коленях складни -
  подношенья скромные свои -
  солёные оливки, масло и орехи
  и семена овса.
  Оды Возрожденью напевали тихо
  лекари сопровожденья
  в хитонах тёмных синих -
  приезжие из разных мест.
  Свои - давно у храмов наготове
  оказать любому - любую помощь.
  Здесь всех и всяких было море
  в этот день и будет в ночь,
  и море факелов, украшенных
  бессмертным миртом, лавром.
  Курением священным пропахли все -
  храмы, люди, трагики и мисты,
  паломники и жертвы случаев болезни.
  Даже кипарисы, ели - пахли им.
  Курильницы, лампады
  в руках священников
  без устали всё жгли и жгли
  куренья, смолы, травы, фимиам.
  Толпа слегка лишь не в себе
  от ожиданья торжества.
  От восхищенья мускусом и амброй -
  духо́в прекрасноли́ких строгих жриц у храма -
  Эо́л трёхликий едва колеблется
  в возвышенном дурмане.
  Гомон тихий и факелы везде горят.
  А там чуть-чуть поодаль у колонн
  едва слышны напевы восхвалений
  паломников из юных поколений
  всей Греции.
  Жри́цы, ми́сты
  ждут Иерофанта главного, а он -
  когда уж все повозки из Афин подъедут
  и, наконец, настанет тишина,
  для посвященья иерофанты в храм войдут
  и двери будут заперты для остальных,
  а времени песочные часы покажут "0" -
  конец чему-то
  и начало всех молитв о Персефоне.
  
  Саманди и легионеры чуть опоздали
  подойти к святилищу.
  Задержались на прогулке конной, на берегу,
  где любовались морем и лошадей купали.
  Здесь у обочины стояли кучкой и толкались,
  ища лазейки подойти как можно ближе
  к месту действий.
  Их всё выглядывал,
  искал и не нашёл Адонис Террий
  с женой и дочерью Секвестрой.
  Толпа, всё больше уплотняясь,
  не пропускала к храму никого.
  А чуть поодаль
  с гривастым другом
  и лошадьми легионеров стоял Сатир.
  Такого сборища людей,
  раб бывший, не видал,
  ведь не бывал на праздниках священных.
  И, любопытства ради,
  теперь свободный человек
  верте́л столь восхищённо головой - туда-сюда,
  не упуская из виду Саманди,
  особенно хитон высокого Тагарта,
  как ориентир,
  (что было не намного проще)
  в мерцающей ночи.
  Вот в го́моне людском и в песнях
  там где-то далеко у въезда в город
  он различил тревожный крик и шум,
  и встал на цыпочки, чтоб всё увидеть.
  - Поберегись! Поберегись! -
  кричал там кто-то.
  - Что там?! Что там, кто видит? -
  вопрошали молящиеся люди.
  И вот из уст в уста
  пришла,
  вскипела
  горячая волна испуга!
  И, вздрогнув вдруг,
  толпа метнулась паникой
  и завизжала.
  Кого-то обжигая факелами,
  людей безбрежная река
  разбрызгаться стремилась
  на колонны храмов,
  во тьму, с дороги,
  на спины будь кого,
  деревья и ступени.
  И, сыпля искрами от факелов,
  пугаясь смерти и увечий
  в надежде на спасенье своё,
  люди уйти с опасного пути так торопились,
  что увечья, смерть не глядя раздавали,
  давя всех без разбора -
  друзей и чуждых пришлых,
  хоть отроков, хоть стариков -
  там всё в такой толпе едино.
  И возгорались их хитоны
  от пролитого лампового масла.
  Теряли люди дар священной ночи - Кикеон
  и жертвенных животных,
  рассыпая зёрна и разбивая чаши-тары.
  Но главное теряли люди - человечность!
  Так Страх - слуга Гекаты
  украсил подношением своим
  дорогу к храму и Богине,
  и плату кровью и здоровьем
  брал с людей без спроса и сполна,
  давя их, как карфагенский плод заветный.
  Страх освободил брусчатый тракт священный,
  разрушив Духа крепость - боязнью скорой смерти.
  - Что?! Где?!
  - Что там случилось?!
  - Какие кони?! - кричали невидящие люди
  и бросились спасаться.
  - Как понесли?! - спросил Сатир и сам увидел.
  Повозка первая, что приближалась чинно,
  без управления оказалась.
  На перекрёстке трёх дорог
  возничий выпустил нечаянно поводья.
  Свалился замертво пред животными
  там с факелом старик на тракт
  и пролил масло чёрное для ламп,
  что загорелось сразу на его хитоне.
  Поднялся едкий чёрный дым,
  и вскрикнув, люди дёрнулись и расступились.
  А палевых кобыл четвёрка, испугавшись,
  вдруг Хаоса четвёркой стала
  и Смерть - её возница
  во весь опор в толпу
  девятерых калек в повозке понесла.
  И целью для уродливой Гекаты -
  Хозяйки перекрёстков - стали все без исключенья.
  Сатир, сдержав коня,
  тотчас же оседлал его,
  за шею крепко обнял, рукою указал,
  шепнул на ухо и взмолился:
  - Арес, останови их для меня!
  
  Конь, издали почуяв гнедых горячих кобылиц,
  втянул ноздрями их терпкий запах и всхрапнул.
  Сатир:
  - Арес! Останови! Прошу, останови их!
   Там Саманди! -
  и указал рукой он в сторону Саманди.
  В глазу Ареса отразился друг,
  его тревога, решение, испуг
  и мелкой дрожью соединившись с парнем в Духе
  обоими одновременно
  был принят вызов Смерти - дерзкий ход конём.
  Сатир:
  - Отдам тебе всех этих кобылиц,
  хоть бы пришлось украсть их
  а после быть казнённым!
  
  И брат Арес душою понял брата - человека.
  И стали два единым целым -
  Ра́йдо - цель и путь.
  
  Ударив пятками по крупу,
  вцепившись в гриву, слившись телом
  наперерез, людей пугая и толкая,
  рванул Арес, на нём Сатир.
  
  Повозку первую метало в стороны.
  Кричали, падали калеки,
  И ржали в панике и страхе кони,
  не выбирая своего пути.
  Вот на перекрёстке впереди
  перед ними оказался чёрноволосый всадник.
  Встал на дыбы, под ним горячий конь.
  Толпа пред ними мгновенно расступилась,
  рванула в стороны, рассыпавшись горохом,
  прижалась обречённо к колоннам и стена́м,
  и застонала, оказавшись меж двух огней -
  четвёркой лошадей безумных и Аресом.
  
  Конь свинцово-серый с пурпурной гривой,
  гарцуя, раздувая ноздри, захрапел, заржал.
  И мускулы на шее и груди его так напряглись,
  что, показалось, стали будто струны арфы,
  и сплетены из стали
  покровителей-богов его -
  Ареса и Венеры.
  Конь в миг стал и огнём, и ветром, Марсом,
  что во плоти сейчас сошёл
  с небес ночи безлунной.
  И танцевал на перекрёстке конь, сияя гривой
  в огне безумия чужого, крика,
  чтоб здесь сейчас остановить
  Гекаты вакханалию страха,
  смерти, ужаса - её посыльных.
  Но для всадника-Сатира главное -
  спасти Саманди и друзей,
  отвести, иль остановить угрозу
  любой ценой.
  
  Повозка в беге бешенном
  сбивая тех, кто не успел спастись,
  неслась во весь опор,
  за ней вторая -
  на паломников приезжих
  и видимо уже на легионеров Марка.
  Возница - крепкий грек -
  увидел всадника на перекрёстке впереди,
  почувствовал надежду,
  собрал сейчас все силы воедино
  и как атлант держащий небо,
  в ней натянул поводья так,
  что, кажется, все жилы
  на спине и на руках своих порвал.
  И так трещала упряжь
  и громко в боли ржали кони,
  что только болью
  был и остановлен лошадиный страх.
  Паломники покрепче
  бросились и придержали остальных гнедых.
  А третью колесницу - рыжих,
  всё ж остановил
  возница опытный и крепкий сразу.
  И люди, ранее не знавшие друг друга,
  друг другу и пришли на помощь.
  Одним порывом смелости и состраданья
  смогли сдержать коней, спасти чужие судьбы.
  
  Тагарт, как осознал,
  что с пути повозки первой не уйти,
  схватил Саманди на руки пушинкой,
  и, подсадив на статую богини Персефоны
  как можно выше,
  прикрыл её собой,
  а его стеною крепкой,
  обнажив короткие ножи из-под хитонов,
  прикрыли остальные:
  Минка, Менес, Паки и Иа.
  - Поберегись! - кричал там кто-то у дороги.
  - Спасайтесь, кто как может!
  В толпе - безумства, буйство, крик и вопли.
  Теперь Саманди, повыше находясь,
  чем остальные,
  там в безрассудном беге
  реки безликой и ужасной
  с удивленьем разглядела
  кто один иль несколько как будто
  спокойны в этой суматохе были.
  Стояли трое, может больше,
  в капюшонах с факелами странными
  почти что у дороги.
  Их было четверо наверно.
  Один - тот самый жрец
  из храма Посейдона,
  что отогнал её и мать
  от постамента божественной Афины в Парфеноне.
  С головы свалился капюшон его.
  
  Разоблаченья не страшась,
  он волей твёрдой, шептал не громкие слова
  и жестом кратким управлял
  безумием лошадей в повозке первой.
  Там трое в балахонах прикрывали мага
  и шептали, извлекая горлом неслышимые звуки
  для уха всякого людского,
  сводящие с ума.
  Люди толкались, затевали драки,
  с озверевшим видом - мордобой.
  Калеки падали, кричали,
  терялись дети, стенали жёны,
  визжали свиньи, козы, овцы.
  И никому из них
  никто не мог прийти на помощь.
  И, обнимая крепко Персефоны статую,
  Саманди видела,
  как факелом с розоватым светом,
  жрец ростом выше
  "руководил" безумьем лошадей
  в повозке первой и второй
  одновременно,
  и как Арес с Сатиром
  наперерез толпе
  на перекрёсток Смерти поскакали.
  Она глаза закрыла.
  "Нет, нет. Не так. Не здесь.
  Так не умрёт Сатир.
  Должно быть всё иначе".
  Закрытыми глазами
  увидела смятение, страх
  в ином вдруг цвете - чёрно-красном.
  И призвала Учителей на помощь.
  
  "Равновесия, Учитель.
  Я равновесия прошу,
  Не за себя боясь. За всех и за Сатира.
  Скажи: как можно та́к всё делать?
  Преображение испачкать кровию невинной.
  Испортить страхом? Почему? Зачем?
  И как остановить всё это?
  Что есть весь этот Хаос, звездочёт?".
  
  В её пространстве тишины
  остановилось время
  откликнулся учитель,
  встал рядом, взял легонько за плечо, обня́л
  с улыбкой, повторив лишь:
  - Хаос - Великое Ничто, Саманди.
  Из Хаоса-Ноля возникло всё
  и всё, конечно, может и исчезнуть.
  Тебе я говорил,
  лишь вспомни:
  Там где есть вход,
  там должен быть и выход.
  Что есть причина - может стать ключом.
  Подобное подобным уравновесить можно.
  Тишина в душе позволит всё увидеть.
  Гнев, страх и паника -
  оружие, из Тьмы пришедшее,
  ты помнишь.
  Дыши легко, не бойся ничего.
  Рисуй с улыбкой на устах,
  с любовью к Ра и Го́ру,
  как в храме на песке рисуй.
  Причина так сама себя проявит.
  Что должно быть - уже не станет.
  Того, что уж случилось - не стереть,
  песчинки времени упали,
  но равновесие восстановить ТЫ можешь.
  Что нужно бы исправить
  иль остановить -
  смотри сама.
  Ещё не поздно.
  Ты́ знаешь, что и как,
  Я - лишь могу направить.
  Но помни правила игры:
  О магии в твоей крови
  никто не должен знать
  иль догадаться.
  Зови Родителей-Учителей
  и призывай их помощь.
  Они услышат голос дочери своей.
  - Да, да, я помню".
  
  Глаза открыв, Саманди поняла -
  прошло мгновенье
  и, крепко обнимая Персефону,
  как сестру, ей тихо та́к сказала:
  - Видишь? Видишь, бого-дева?
  Кто-то, противясь возрожденью твоему,
  равновесие нарушив, нарушает слово,
  данное Аидом - Великой Матери твоей.
  Кто так посмел?
  И у кого хватило сил и знаний?
  Геката или кто иного рода - не людского,
  попрал великий договор великий тайн
  Рожденья - Смерти?
  О, Персефона ясная моя, через тебя
  я обращаюсь к мужеству великих предков,
  Аиду - мужу твоему.
  Прошу я равновесия и исполненья договора.
  Тех, кто посмел нарушить перемирье -
  Прошу я наказать той болью-му́кой,
  что причинили всем сейчас.
  Прошу отдать ИМ
  нанесённые уродства и увечья
  вместе с вечным возрожденьем
  жизнью-му́кой,
  чтоб неповадно было им
  менять порядок, установленный богами.
  Пусть так или иначе
  свершится Высший Суд Богов
  над неподсудными до сего дня.
  И Преображение твоё
  не прекратится пусть,
  как не прервётся
  жизнь Богов всемудрых,
  хранящих смену дня и ночи.
  
  Она легко вдохнула, улыбнулась,
  глаза закрыла
  и начертала дыханием своим
  знак равновесия стихий,
  баланс Огня, Воды и Ветра.
  И выдох с выдохом Ареса и Сатира
  случайно вновь совпал.
  Взметнулся ветер
  и невидимой стеною встал
  между людьми
  и безумных лошадей четвёркой,
  убрав мгновенно ужас
  и отрезвив от страха невиновных.
  Ожоги у людей их перестали жечь и мучить.
  И кикеоном пролитым
  восполнились уцелевшие сосуды.
  Арес встал на дыбы.
  Сатир вдруг неожиданно упал с коня,
  расшиб колено,
  вскочил на больных с рождения ногах
  и под Аресом на мгновенье встав,
  раскинув руки широко, заорал четвёрке:
  "Стоять! Стоять!"
  и бросился на боковую лошадь.
  Вцепившись намертво в уздечку,
  на ней повис всем телом,
  заломив так шею кобылице набок,
  что та аж пала на колени.
  Других - сбив с бега, остановил
  своею мощью красавец-жеребец,
  гарцующий на двух ногах.
  Глаза горели, словно угли.
  Хлестая воздух огненным хвостом,
  он усмерил трёх кобылиц.
  Храпел он, раздувая ноздри,
  и бил копытами невидимых врагов.
  
  Повозка встала наконец,
  и те, кто рядом оказался,
  её держали крепко.
  Средь них мы с вами бы узнали
  грека с Аттаки, что с обезьянкой был.
  К перепуганным калекам
  подбежали лекари и люди.
  А разноглазый жрец
  вдруг уронил потухший странный факел.
  Маг в чёрном отскочил и вскрикнул,
  Другой - вдруг, пошатнулся и упал глазами вниз.
  С ноги кобылы, что остановил Сатир,
  подкова чиркнула о камень мостовой,
  искры выбив, с копыта соскочила,
  и разноглазому жрецу раскроила челюсть,
  часть лба и глаз как куриное яйцо разбила.
  Глаз чёрный лопнул сразу,
  вытек.
  Залился кровью жрец.
  Сатир услышал вопли тех,
  кто был с тем человеком рядом:
  - О боги, боги!
  Доплен Здорг убит!
  - Не греческое имя.
  Кто он? - заметил кто-то.
  - Жрец храма Зевса из Афин.
  - Да что вы?! Жрец - не грек?!
  
  И люди подошли и развернули тело.
  Там где лицо - дерьмо овечье,
  Масло и овса зерно, осколки чаши.
  Там с кровью месиво одно и грязь.
  Улыбкой смерти улыбался оголённый череп,
  оскалив зубы,
  язык, показывая всем желавшим увидать,
  уродство смеха мертвеца.
  - Нет, нет! Он жив!
  - Он дышит!
  - Да нет, он мёртв.
  Как можно с таким увечьем выжить?
  - Нет, говорю вам, братья,
  жив и дышит Здорг.
  - Так значит, только ранен?!
  Счастье!
  - Но с таким уродством - лучше б умер.
  - Счастливая подкова, говоришь мне Антиох?...
  - с ухмылкой буркнул кто-то другу.
  - Зовите лекарей скорей!
  - Скорее! Лекаря сюда!
  - Бегу, бегу! Я здесь.
  Что тут? Ожог
  иль перелом костей?
  - запыхавшись, спросил Адонис Террий.
  
  Распластавшись, жрец без памяти лежал
  в грязи из подношений,
  овечьих испражнений и осколков чаш.
  Оплачивал своею кровью кровь чужую.
  Адонис Террий и Аврора оказались рядом,
  оказывая помощь пострадавшим,
  под руки им сейчас попался Доплен Здорг.
  - О боги! - воскликнул Террий.
  - Из всех увечий, что вида́л сейчас -
  такого я не видел! Боже, боже!
  Будто сам Аид его вдруг расписал
  под слуг своих - Отчаянье, Унынье.
  - Что, он умрёт?! - вопрошали люди и друзья его.
  
  Адонис, с отвращением осматривая эту рану,
  сдержал дыхание и в сторону сказал:
  - Всё так же, как всегда, в руках Богов.
  Я окажу участие и помощь,
  но я не знаю чем здесь вообще помочь...
  - Фу, вонь! Он что, обделался? - замечание в толпе.
  - Упал в дерьмо овечье, - ответил кто-то.
  - Что с ним?
  Адонис:
  - Предвижу, будет зараженье
  и неугасимы боли вплоть до смерти.
  Уж не знаю, сколько жить
  ему придётся.
  Едва очнётся - будет крик.
  - И, Вы его так бросите, Адонис?!
  - О нет, конечно!
  Дать бы маковое молоко,
  да пролилось оно.
  Аврора:
  - И как смогли б ему налить?
  Куда?
  Адонис:
  - Вы... вы его друзья?
  
  Те двое в капюшонах переглянулись
  и кивнули поочерёдно.
  - Да.
  А третий,
  придерживая раненую руку,
  сурово промолчал.
  Адонис:
  - Перенести его ко мне поможете?
  Я думаю, в других условиях, аптечных,
  Я сделаю намного больше для него.
  Зашить бы раны на лице.
  Промыть бы в соли.
  Но мне понадобиться
  помощь сильных рук и воли.
  
  Грек с Аттаки в прожжённом балахоне:
  - Я помогу.
  Куда нести? Что делать?
  
  Аврора светила факелом своим,
  чтоб рану разглядел Адонис,
  увидела измазанное в копоти отважное лицо:
  - А Вы не ранены? - спросила.
  Грек с Аттаки:
  - Я? Нет.
  Лишь пролилось на плащ
  горящим масло. Потушили.
  Хвала Афине, обошлось.
  Там кто-то обгорел поболе.
  Спасли. Всё хорошо.
  Малец тот будет жить,
  хоть и остался голым.
  
  Аврора:
  - Тогда берите на руки вы этого,
  но осторожно,
  втроём иль вчетвером,
  и на плаще несите.
  Его друзья:
  - Куда?
  - Как далеко?
  Аврора:
  - Пойдёмте, я покажу, куда идти.
  Сама подумала:
  "Плохие, ой, плохие предзнаменования.
  О, Ко́ра-Персефона,
  что ж случится в этом-то году?"
  
  Едва утихла паника, смятенье улеглось,
  Тагарт спустил Саманди аккуратно вниз на пол.
  От гомона людского и стонов тихих
  отроковица волновалась.
  - Тагарт, друзья,
  скорей пойдёмте, поглядим
  нужна ль Сатиру помощь.
  Возможно ранен или ушибся он?
  С Аресом у повозки там сидит,
  Заливается, смеётся.
  Тагарт:
  - Смеётся парень?! Дело дрянь.
  Иа:
  - Каков скромняга-удалец!
  Слыхали, он смеётся!
  Менес:
  - Вы видели, что сделал этот жеребец?
  Минка:
  - Да-а...
  Выигрыш в забеге за ними однозначно.
  Я прежде не видал такого,
  чтобы конь и человек
  настолько были бы едины.
  Так слаженно и чётко всё творили...
  Как будто дети матери одной.
  Иа:
  - А замухрышка перс-то лжец и проходимец!
  С таким конём не совладать ему вовек.
  Паки:
  - Забил бы насмерть,
  не моргнувши глазом мерзким.
  Мы вовремя тогда успели.
  Саманди - молодец!
  Менес:
  - Арес не ранен? Не видали?
  Он будто по огням ходил?
  Тагарт:
  - Нет, не ходил. Едва ли.
  Пойдём, поближе поглядим,
  цел ли наш герой, Сатир?!
  Иа:
  - Найти бы лошадей своих
  в такой неразберихе.
  Тагарт:
  - Найдём. Не пропадут.
  Саманди, сядешь мне на плечи,
  чтоб лучше видеть, что и где
  и направлять?
  
  Она кивнула.
  Направились разыскивать Сатира.
  Тем временем пришло уж время
  Мистам в храм входить,
  Но люди были не готовы.
  Нарушено уединение души -
  покой и предстоянье перед дивом.
  Тогда Верховный жрец
  на пьедестале встал
  и всем спокойно так сказал:
  - Мисты, сохраняйте благоразумье,
  мир между собой.
  Элевсинцы, афиняне - мир хранить прошу!
  Иерофанты - оставим человекам всё людское.
  Деметре воздадим по праву то, что должно.
  Ударьте трижды в гонг поочерёдно.
  Так через полчаса
  пусть соберутся у порога все,
  кто может в мистериях принять участье,
  и принести к пещере плача Матери-Богини
  сопереживание прекрасновенчанной Церере,
  смирение и покаяние свои.
  Дары - а не обиды старые,
  страдания, полученные ныне.
  Ещё раз повторю:
  Услыште глас мой, греки!
  Кто духом крепок и не сильно ранен
  я всё же попрошу собраться у пещеры плача
  и в мистериях принять участие!
  За остальных - мы здесь все вместе,
  единою семьёй вознесём молитвы
  Део, Коре и Аидонею.
  Традиции Богов мы нарушать не станем!
  Пусть вовремя начнётся священный ритуал.
  И пусть случится всё как до́лжно.
  Мы знанием и волей крепкой
  подтвердим наш выбор: Жизнь и мир!
  Жизнь Ко́ре-Персефоне!
  И воздадим великой матери Церере
  Всё ей принадлежащее и даже боле.
  Хвала Деметре, греки!
  
  Толпа:
  - Хвала! Хвала!
  Жрец:
  - Аидонею отдадим - его по договору.
  По знаниям и воле крепкой
  пусть всем сегодня и воздастся.
  И, равновесие храня, пускай
  воскреснет Ко́ра Персефоной!
  
  Люди и мисты в толпе около него:
  - Да!
  - Да!
  - Пусть Равновесие свершится!
  - Мы ждём Священного Огня!
  - Пусть на Элевсис прольётся дождь к утру!
  - Пусть возродится Персефона!
  Верховный жрец:
  - Добро!
  Путь будет тишина сейчас!
  Жрецы́ и мисты, люди...
  Есть полчаса всего, чтоб заново собраться,
  немедля помочь необходимо всем,
  кому людская помощь облегчит страданья.
  Окажите содействие вы лекарям.
  Все, кто здоров - вы в их распоряжении.
  Жёны, сёстры, девы, жри́цы -
  вашего участия ждёт храм.
  Кто слышит сей призыв в душе
  и телом чист - без крови лунной (месячных)
  прошу вас привести
  в порядок площадь, по́ртики, колонны и пороги.
  Пусть юноши и о́троки помогут вам
  сопроводить к чертогам храма и пещере плача
  калек, больных и обожжённых.
  Везде расположите их удобно
  и поделитесь щедро одеянием своим.
  Уж натерпелись! Полно. Хватит.
  Теперь за дело, эллины, примитесь!
  Пусть прозвучит сигнал
  для элевсинцев, афинян
  и для дельфийцев!
  
  И жрец-помощник бросил молот.
  И бронзой взвыл священный гонг.
  
  У повозки первой люди слышат
  Смех через слёзы в улыбке щедрой.
  Черноволосый парень в испачканном хитоне
  коленопреклоненно стоя в луже
  масла с кровью и овса
  обнимает крепко огнегривого коня
  серебряного кожей,
  что перед ним лежит смиренно
  и ждёт наездника в седло.
  А юноша подняться и не может,
  как будто кончились все силы у него.
  Так смехом в гриву прикрывает боль и немочь,
  стыд и опасенье причастья своего
  к смерти иль ранению иного мужа.
  Его запомнил имя паренёк.
  
  Люди:
  - Ты ранен, отрок?
  Сатир:
  - Нет, нет. Всё хорошо.
  А все в повозке живы, можете сказать?
  - Живы, и благодарят тебя и твоего коня.
  - Ты ранен, парень?
  - Тебе помочь? А лекаря позвать?
  Сатир обернулся:
  - Нет, нет. Я лишь ушиб колено.
  Благо дарю. Я справлюсь сам.
  Что Доплен Здорг? Он жив?
  Сейчас вы мне скажите...
  Люди:
  - Да жив он, жив как будто.
  На но́ги встанешь?
  Сатир:
  - Как видно - не сейчас.
  Возможно, позже.
  Люди:
   - Так может на коня всё ж подсадить?
  Сатир:
  - Я сам.
  - Ты местный, парень?
  - Есть ли у тебя родня?
  Быть может, разыскать их?
  
  Тагарт как раз и подошёл,
  спустил Саманди с плеч:
  - Ах, вот где ты, проныра!
  Мы так тебя искали, маленький Сатир.
  Люди:
  - У отрока-героя имя,
  вы слышали: Сатир его зовут!
  - Сатир? Какое прозвище смешное...
  
  Улыбнулись.
  - Да, похож.
  Он раб ваш? Продадите?
  Грек с кругленьким брюшком:
  - Я взял бы юношу хромого и за любую цену!
  Ну и коня в придачу!
  Продадите?
  Тагарт:
  - Чего-о?! Сатира вам продать?
  Да и коня ещё в придачу?!
  Ха! Ха!
  - Да.
  Калека-раб и конь немолодой за десять драхм...
  Хорошая цена.
  Тагарт:
  - А не лопнет ли гордыней
  наполненное брюхо?!
  Минка:
  - Что?! Раб, сказал ты, толстобрюх?
  Да он мне брат!
  Не продаются члены -
  Рука, нога иль голова.
  Ведь мы похожи? Правда?
  
  Люди:
  - Отчасти, может быть,
  как перепел с гусыней схожи.
  - Он что - калека?
  - А ты не врёшь нам, египтянин?
  Неправду говорить в священный праздник -
  оскорбление богов,
  хула для златовенчаной Цереры.
  За это можно и ответить кровью,
  подтверждая веры чистоту.
  
  Саманди:
  - Достаточно уж крови, греки.
  Смирение, покой - вот дар наш общий
  для матери-богини.
  Да, брат - Сатир, но только мой.
  Он названный мой брат уже неделю.
  Свидетели - мои отец и мать.
  И не калека он - благословенный
  по тверди, не сминая трав, ходить.
  
  Тагарт:
   - И мой любимый названный братишка.
  Ну что, пойдём, юнец?
  
  И по́днял на руки Сатира,
  Отнёс в сторонку, посадил на камень.
  - Что, брат? Ты будто поседел, гляжу.
  Ну, ничего.
  
  Иа:
  - Да, седою прядкой украсилось лицо
  Отметиною редкой.
  
  Сатир смущённо прятал взгляд:
  - Все целы вы, скажите?
  Ещё б немного...
  Едва успел.
  
  Минка по плечу легонько приласкав его:
  - Успел, успел. Ещё б немного...
  Коль моя была бы воля,
  легионером сделал бы тебя.
  Ты выиграл заклад, Сатир. Он твой.
  Я прежде не видал такого,
  что вы с Аресом учинили.
  
  Сатир смущённо:
  - Ему я кобылицу обещал.
  Тагарт, разминая парню ноги:
  - И мой заклад, я подтверждаю - твой.
  Вот так герой Арес!
  Видали? Кобылу обещали?!
  Ха! Ха! И он их обаял!
  Я восхищён!
  
  Паки:
  - За кобылицу сотворён сей подвиг?!
  
  Сатир, немного успокоившись,
  улыбнулся, глядя на друзей так хи́тро,
  как будто только что у перса со стола
  украл и съел любимое лакомство своё -
  солёную оливу с сыром:
  - Ага. Вообще-то не одну.
  Всех четверых вот этих обещал ему
  Хоть, даже бы пришлось их выкрасть.
  
  Тагарт:
  - Ай да Арес! Красавчик!
  Я помогу с хозяином договориться.
  
  Минка:
  - Ах, жеребец! Жеребчик, жребий!
  Я думаю, владелец сам захочет
  Свести с ним кобылиц, чтобы
  Иметь потомство от такого.
  Ведь он липицианец?
  Менес:
  - Как будто да.
  И редкий, красногривый.
  
  Ареса за поводья держали Саманди и Иа.
  И в шуме не слыхали произнесённые слова.
  - Что вы сказали? - спрашивала дева.
  Менес:
  - Всё хорошо. Сказали, что теперь
  Сатир - свободный, при деньгах, оружии и славе.
  Тагарт:
  - И сандалиях моих. Я обещал.
  Арес собой побалует кобыл.
  Ох, я б поглядел на это!
  Он заслужил в награду кобылиц,
  и лавровый венец героев-олимпийцев.
  Паки:
  - Покрыть его попоной
  лошадей героев славной Спарты.
  
  Сатир с улыбкой скромной:
  - Друзья, он лавра лист не съест.
  От лавра лошадей так пучит,
  что могут даже умереть.
  Но этих четверых Арес покроет за день
  отцом-героем став,
  не отказавшись от попоны.
  Иа:
  - От дерьма отмыть - и всё,
  красавчик хоть куда!
  Минка с ухмылкой:
  - Кого? Ареса иль Сатира?
  Саманди:
  - Заслужили оба уваженья и почёта.
  Легионеры:
  - Да.
  - Да.
  - Да.
  
  У храма жрец-помощник бросил молот раз второй.
  Гонг бронзой спел:
  "Поторопитесь все, кто может".
  Глашатый керик на жеребце гнедом
  проехал по дороге рядом,
  оповестив народ
  о распоряжении верховного Иерофанта
  помочь недужным пострадавшим,
  навести на площади порядок,
  паломникам и мистам всем вернуться
  к месту действий
  уж через скорых несколько минут.
  
  Саманди:
  - Давайте поторопимся, пора.
  Сатира отнесём к Адонису сперва.
  Ушиблено колено, вижу.
  Едва он перенесёт весь праздник на ногах.
  Они дрожат и руки тоже.
  И Марку с мамой скажем,
  что с нами всё благополучно тоже.
  Сатир:
  - Нет.
  Аптекарь не поможет мне с ногами.
  Я уже в порядке.
  Я здесь останусь, с вами!
  Лишь окоченел немного и трясёт слегка.
  Тагарт:
  - Коль у меня б спросили,
  так я б сказал, что на сегодня
  твоего геройства хватит, парень.
  Ты чуть ведь не погиб...
  Сатир:
  - Об этом я не думал.
  Саманди:
  - Да, отдыхай, Сатир.
  В доме у камина согреешь ноги.
  Сатир:
  - А если бы меня вы
  как свободного спросили,
  то я б сказал, что знать хотел,
  что там за стена́ми храма происходит.
  Всё что случилось с нами будто неспроста.
  И времени уже осталось мало
  лишь подойти к святилищу поближе,
  чтобы Саманди и охрана
  могла занять там лучшие места.
  Тагарт:
  - Всё верно, отрок.
  Ты до восхода время сдюжишь
  на ногах стоять?
  
  Он кивнул.
  - Да. Так если что,
  то я прилягу на Аресе
  и так и отдохну.
  
  Тагарт продолжил рассуждать:
  - Саманди, хотела б ты увидеть ритуал?
  Саманди:
  - А поможешь? О возрождении
  хочу узнать из первых рук.
  Адонис обещал узнать,
  как мне в мистериях принять участье.
  - Ну, хорошо.
  Пусть Иа обо всём доложит Марку.
  Чтобы сберечь нам время,
  скачи, александриец на Аресе.
  
  Сатир взглянул на Иа.
  И Иа перехватил тот взгляд:
  - Да, да.
  М... Нет, нет.
  Быстрее мне бегом.
  Адонис Террий, я видал,
  Нёс в дом к себе кого-то
  из изувеченных на конной давке.
  
  Сатир вдруг опустил глаза.
  Иа:
  - Я позову, коль он освободился.
  Тагарт:
   - А мы займём места
  у портика с колонной Аидонея.
  Найдёшь нас там?
  Иа:
  - Конечно, да.
  
  У храма порядком, но не стройным
  выстроились колонны мистов.
  Паломники, кто здравым чувствовал себя,
  так плотно окружили храм,
  что негде было бы упасть и семени овса.
  Жрец - помощник Иерофанта
  бросил третий молот в гонг.
  Он громом грянул на всю площадь: Ба-ам-м!..
  И отзвуки его на стены храмов откатились,
  разбились о колонны эхом странным
  и в статуях героев пробудили дрожью плоть,
  на краткие мгновенья оживив их мраморную кожу.
  И вздрогнув разом, керики запели,
  мисты подхватили хвалебные моления
  Ко́ре и Церере.
  Люди услыхали, как из храма доносился
  тихих плач весталок-жриц,
  стоящих на коленях у ста́туи священной.
  И фимиамом ещё раз наполнили курильницы рабы,
  лампады - ароматным маслом.
  Неторопливо в святилище направилась
  нестройная колонна мистов.
  Натёртые до солнечного блеска двери таинств
  чуть заскрипели, подались легко,
  впустили их и, закрываясь плавно плотно,
  снова заскрипели тихим всхлипом.
  Засов тяжёлый на медные крюки
  установили изнутри
  немые оскоплённые служители-рабы.
  Настала тишина.
  На улице поочерёдно огни все погасили
  и воцарилась Тьма.
  Лишь шум деревьев и лёгкий бриз,
  качавший кроны в вышине, остались.
  Над Элевсисом яркий звёздный свод
  поднял иссиня-чёрный потолок повыше,
  украсив небо чётким очертанием животных и богов.
  От тихих стонов раненых и обожжённых,
  пожелавших всё-таки увидеть чудо Персефоны,
  в надежде исцелённым быть к утру,
  едва всем остальным хватало понимать,
  что происходит здесь вокруг и в храме.
  Паломники, храня молчание,
  прислушиваться всё пытались,
  догадываясь может быть чуть-чуть,
  что же в святилище Деметры происходит.
  
  А там Иерофант-Судья - верховный мист
  провозгласил хранить молчанье
  и примириться с тем, что произойдёт
  во время таинства преображенья Коры в Персефону.
  Душе и телу здесь самим решенье принимать -
  продолжить жить иль умереть до срока?
  Сойти с ума иль в твёрдом духе покаянья
  каждый посвящение великое начнёт своё
  и станет в обновлённой плоти
  Новорождённым Чело-Веком -
  преображённым очевидцем явленья чуда.
  
  Какое бы не приняла сегодня Богиня решенье сердцем -
  пусть будет верным принято её решение людьми.
   - Смиритесь с тем, что будет! - верховный Иерофант сказал.
  Послушники и мисты покинули друг друга,
  тихонько разошлись на расстоянии вытянутой руки
  и гимны Коре-Персефоне пели гармоничным хором.
  Средь них ходили по двое нагие жрицы
  с лицом, прикрытым маской смерти,
  с медным факелом и чёрной чашей.
  Мерой малой полной
  из неё черпали красной чашей
  горький травяной настой омелы, мяты
  и овса отвара с яичной скорлупой,
  в который были добавлены
  хмельные капли:
  молоко из мака,
  сок сладких ягод ягодного тиса
  и змеиный яд.
  Так всем бывалым и юнцам
  поочерёдно предлагали выпить меру
  для облегченья путешествия души
  в загробный мир.
  И выпили всё мисты до последней капли,
  и встали на колени дружно,
  склонивши головы пред матерью-богиней и дочерью её,
  тела свои сломили в смирения поклоне низком.
  И лица маскою безликою прикрыв,
  сложили накрест руки на груди,
  как делали сегодня же жрецы́ и жри́цы
  в свой праздник возрожденья Гора
  в храмах на земле великого Египта.
  
  В тот час, как был до капли выпит Кикеон,
  все дивы с чашами и удалились;
  за статуями Персефоны и Деметры скрылись.
  Остались мисты сам на сам
  пред освещённой огнями Матерью-Богиней
  и дорогой в храм иной - потусторонний.
  Рабы все зеркала из бронзы,
  натёртые до солнечного блеска,
  на них направив,
  отступили.
  В глазах у мистов вспыхнул яркий свет.
  И в мареве курений сладких вздрогнув,
  люди застонали.
  Всё громче, громче подвывали...
  И всё сильней тряслись и содрогались,
  испытывали муки их тела
  как будто перед смертью.
  Так было может пять минут иль десять, а затем
  Иерофант-Судья рабам и слугам храма
  по́дал знак - немедля потушить все факела,
  и опрокинуть жерлом в пол,
  как символ наступленья Смерти
  и входа духа в царствие Аида.
  Рабы тот час исполнили приказ
  и сели за колонны, укрывшись в нишах у стены.
  Склонясь, глаза тряпицей завязали,
  заткнули уши воском, дыханье затаили.
  Тут же мужи упали на пол, сплелись телами
  и застыли тленом мёртвым.
  И в храме воцарилась Тишина
  и Царственная Полночь Откровенья
  в свои права вступила.
  Тьма вдруг поглотила всё и всех.
  Остались лишь биения сердец у посвящённых
  и стоны душ как будто бы усопших.
  Бред! Великое Ничто,
  Страх, Ужас, Перекрёсток, Бездна!
  И Смерть свои открыла маски всем,
  но каждый свой лишь страх и смог увидеть.
  И так отправились все мисты поголовно,
  подрагивая на полу и так, и сяк
  на тленных лодках тела своего,
  отправив дух сметенный
  по вечным рекам мёртвых - Сти́кс и Ле́та.
  
  Адонис и Иа к закрытию дверей всё ж опоздали.
  Но в полной темноте друзей там отыскали.
  Адонис:
  - Саманди, ты цела?
  
  Она кивнула и с сожалением вздохнула:
  - Да. Но на мистерии мы с Вами опоздали.
  - А ты решишься чрез подземный ход пройти во тьме?
  Тогда успеем.
  Тагарт:
  - Одну не отпущу...
  Адонис:
  - Решайтесь.
  Я Марку обещал её хранить ценою жизни.
  Иного боле нет сейчас решенья и пути.
  Тагарт к Саманди:
  - Дитя, и ты доверишься ему?
  
  Шепчет Па́ки Тагарту на ухо:
  - Нет, отпускать её одну
  нельзя!..
  Адонис слышит их слова:
  - Двоих не спрячу под плащом.
  Иа шепчет:
  - И вы так вломитесь туда?
  Через врата?!
  Адонис:
  - Нет, конечно.
  Пройдём подземным мы путём
  и встанем за колонной Персефоны.
  Иерофант Верховный дал мне
  разрешенье для Саманди,
  но только для неё.
  Я - посвящённый мист,
  и я допущен к таинства порогу,
  и как аптекарь, и как врачеватель.
  Вот ключ от подземелья. Видишь, Иа?
  Непосвящённым и не грекам
  нет хода в ночь безлунья
  к месту плача никогда.
  Решайтесь: да иль нет? Сейчас.
  Я ухожу, будь что.
  Мне время у дверей в стене стоять,
  и наблюдать на страже
  за жизнью и здоровьем новобранцев
  потаённо также.
  
  Саманди:
  - Так я иду, Тага́рт?
  Отец ведь мне позволил.
  
  Паки шепчет чуть громче:
  - Немногословен воин Паки,
  но сейчас
  и не уверен, что позволил воин Марк!
  Как не уверен так же в том я,
  что с ним об этом объяснялся
  вот этот врачеватель...
  
  Иа кивнул и наклонился ближе:
  - Друзья, я подтверждаю.
  Был разговор при мне, но с Мэхдохт.
  Ручался Террий за безопасность дочери её.
  Паки:
  - А где ж сам Марк тогда?!
  Ведь знает, что случилось здесь,
  и видел раненого в доме.
  Адонис:
  - Нет, не видел.
  Его я пощадил, но знает Мэхдохт.
  Я уж сказал.
  Здорг - тот человек, что ранен,
  глубоко в подвале с друзьями заперт
  за тяжёлыми дверьми.
  Аврора и Секвестра рядом с ними
  оказывают помощь
  и крепкий волей грек-атлант.
  Ведь уродство, кровь и раны рваные -
  не зрелище для размышлений в праздник.
  Чтоб не волновать отца Саманди,
  его я расспросил и получил согласье
  и по рекомендации жены его
  в питье добавил я настой для сна.
  Ведь Марк бы ринулся сюда спасать Саманди -
  порвал бы только-только заживающую плоть.
  Паки:
  - Да, да...
  Как будто верно говоришь.
  Так от чего ж тогда...
  дрожит твой голос и рука, аптекарь?
  Адонис:
  - Устал, оказывая помощь.
  
  Тагарт, крепко держа девочку за руку:
  - Не думал, что во тьму
  тебя одну придётся отпустить.
  Когда окончится всё это, лекарь?
  - Лишь к утру.
  С восходом солнца,
  если всё свершится верно,
  откроют двери храма настежь.
  Вы всё услышите.
  А я Саманди собственноручно проведу туда,
  сюда же и верну к рассвету точно.
  Ну?
  Так как?
  Решайтесь, Тагарт. Я иду.
  
  Тагарт слегка расслабил руку
  и ручку маленькую выпустив,
  вручил её чужому человеку.
  - Смотри же, лекарь!
  Не то простится с шеей голова твоя.
  Ответишь предо мною, лично!
  Паки:
  - Нет. Нами всеми!
  Ты слыхал?
  Адонис:
  - Да, слышал, слышал и запомнил.
  Надёжней глаза
  уберегу Саманди
  от ока всякого чужого.
  И руку не ослаблю.
  Клянусь моей Авророй и детьми.
  Всё, пора. Пора бежать.
  В толпе бы просочиться незаметно,
  Во тьме найти б дорогу
  к входу в подземелье.
  
  Саманди обняла Тагарта крепко так,
  что он почувствовал себя отцом её на миг.
  - Всё, всё, иди, я подожду.
  И не сойти мне с места,
  коль не дождусь тебя.
  Менес:
  - Иди, Саманди, детка.
  На этом самом месте
  все вместе ждём тебя к утру.
  
  ГЛАВА 2
  Священный огонь
  
  Так через тьму, в толпе людской
  Держась друг друга крепко
  Саманди и аптекарь подошли к стене.
  Нащупав в ней проём,
  где дверь, сокрытая от любопытных глаз, за статуей была,
  Адонис аккуратно отодвинул
  из мрамора холодную ладонь.
  Она легко так поддалась
  и в щель за ней
  аптекарь верно вставил ключ и провернул.
  И двери тайные открылись без труда и скрипа.
  Саманди и аптекарь
  сразу же вошли туда и так же
  двери были заперты надёжно изнутри.
  Глухая тишина вонзилась в уши.
  Холодное пространство без стен и потолка.
  Ни зги не видно.
  Аптекарь тихонько шарит по стене.
  Саманди:
  "Мне кажется, я здесь была однажды.
  всё так знакомо...
  Как будто снова я в театре Диониса в Парфеноне.
  Геката умертвить желает Элевсис,
  а он так борется за жизнь
  и говорит возлюбленной своей,
  что спущены уродливые псы Гекаты.
  Летели так с калеками повозки три.
  И говорилось в пьесе так же,
  что нужен ключ иль нож.
  Какой на этот раз?
  И здесь их было точно четверо,
  тех, что с факелами у дороги...
  как действующих лиц.
  В толпе как будто был
  тот странный разноглазый человек...
  и выглядел как пёс Гекаты.
  Как чудно складывается всё...
  Сейчас Наталью призову,
  и с нею голубой огонь придёт,
  горящий в чаше.
  И всё свершится, как тогда.
  Я лишь проснусь -
  со мною будет рядом мама".
  - Как мы найдём дорогу дальше?
  Зажечь бы факелы.
  Вы их во тьме найдёте?
  А есть у Вас огниво?
  Адонис:
  - Огнива нет.
  В ночь Персефоны
  здесь всем огням гореть запрещено.
  Воспользуемся этим.
  
  Прошли по коридору вдоль стены
  Ещё примерно пять шагов
  И Террий, отодвинув кожаную занавесь в стене,
  Нашёл там сетчатый сосуд,
  Встряхнул его, и светлячки вдруг оживились.
  Зелёно-голубым осветились ниша
  и длинный коридор.
  - О, как красиво, Террий!
  Зелёные жучки!
  - Саманди, тише.
  - Да, да.
  Хотела лишь сказать Вам, Террий:
  в моих краях в домах священных
  используют жрецы так белый фосфор.
  И светом Ра, в сосуды заточённым,
  так освещают пирамиды изнутри.
  
  Аптекарь улыбнулся.
  - Смышлёная.
  Ты многое видала,
  и знаешь много. Вижу.
  Я думаю,
  тобой всегда доволен твой учитель-звездочёт.
  Пойдём, я покажу тебе ещё другое,
  но ты храни молчание и делай так,
  чтобы тебя никто увидеть и услышать бы не смог.
  - Да, хорошо. Я так умею.
  
  И, взявшись за руки, они пошли вперёд.
  За коридором - коридор.
  За входом - вход.
  За поворотом - поворот.
  И вот послышалось шуршание,
  и ощутилась плотность тишины,
  наполненной страданьем
  и ожиданьем чуда.
  Адонис отставил в пустую нишу светлячков
  легонечко закрыл рукой Саманди рот
  и пригласил пройти вперёд,
  храня молчанье.
  Она кивнула.
  Вот Террий выдохнул и затаил дыханье сам,
  чуть приподнял тяжёлую завесу
  и проскользнул в священный зал.
  Так оказались оба за статуей богини.
  Саманди присмотрелась:
  - "Преогромный храм".
  
  По кругу люди в тишине и нишах,
  закрыв глаза повязкой,
  дремлют, но не спят.
  - "Рабы и слуги сидят по кругу.
  А где же жрец и мисты?
  Что здесь в безмолвьи происходит?" - подумала она.
  Глаза закрыла и поняла,
  что видит всё в ином сияньи.
  - "Они мертвы и живы.
  Их здесь тела лежат во тьме
  и на полу сплелись,
  как змеи,
  а дух витает где-то очень далеко".
  
  Здесь каждый видит лишь своё.
  Своё лишь представляет знание о смерти.
  
  Там дальше жрец верховный и помощники его,
  крестом священным вчетвером
  лежали ниц перед Великою Деметрой,
  ожидая возвращения Духа
  в Аид сошедшей дочери её.
  Молитвы возносили бесконечно
  о возвращеньи Жизни и Весны.
  
  Адонис сел и наблюдал.
  
  Саманди о воскрешеньи знать желала
  тихонько на колени, встала
  глаза закрыла, замерла
  и Дух её от тела сам собою отделился.
  Пошёл легко невидимою зыбкою тропой,
  где вдоль дороги каменный тоннель открылся вверх,
  а в нём сиянье, свет.
  А глубоко внизу
  меж двух потоков мрачных Стикс и Лета
  у врат в Аид расположились перепуганные души
  пока что не уме́рших мистов,
  встречавших Дух великой Персефоны.
  
  Здесь в темноте, в углу
  меж двух колонн священных
  у входа в Ад
  в пространстве круглом
  на разных лодках
  у самого тоннеля, где вдалеке
  мерцал небесный свет
  на семи ступенях преддверья бесконечной Тьмы
  стояли иль сидели девы -
  три Мойры - три сестры
  и рукодельем тонким занимались.
  Серебряную нить одну втроём плели.
  И в Хаосе той паутиною сплетались
  и свод и стены, и колонны -
  всё тёмное пространство
  меж рек горящих, лодок, и тоннелей.
  И не понятен был сестёр тех век.
  
  У первой,
  у той, что в белом тонком одеяньи
  отроковицы иль старухи
  с чёрной длинною косой
  в руке над головой был куб священный.
  Она его вертела осторожно,
  глядела вверх на солнца тонкий луч,
  что проникал в него из свода неба.
  И изредка смотрела сторону на двух других сестёр.
  А паутина света новая едва ли различимо
  сквозь куб сама сочилась еле-еле.
  На прялку снизу струился тонкий лунный луч
  и нити солнца и луны
  в девичьих пальчиках соединялись,
  сплетая заново рождённых
  жизнь и предназначение в одну.
  Там на шести хрустальных гранях
  сакральной геометрической фигуры -
  как будто в зеркалах -
  мелькали прошлые их судьбы:
  родители, любовь и цели,
  паденье и величье.
  Последняя минута биенья сердца, смерть
  и важная причина,
  по которой из бесконечной Материи живой,
  из родительского дома семьи единой Ра
  все эти души
  на Земле так сильно воплотиться торопились.
  
  Там дальше на крутых ступенях
  вторая женщина
  за прялкой
  сидела в лодке красной и большой,
  вертела Колесо Судьбы ногой босой,
  похожее на солнца диск блестящий.
  Сан-Сарой деву звали.
  В одной её руке сияла, пела нить
  такая тонкая, живая,
  а во второй - вдруг становилась
  крепкой, гладкой, но простой.
  Веретеном служили времени хрустальные песочные часы,
  что будто ускорялись, иль замирали в руках её.
  Та дева в красном была мила и терпелива,
  скромна и весела,
  но горделива перстнем золотым на пальце.
  И рыжий завиток у шеи без конца вертела,
  запутывая вышивку ковра-судьбы на пяльцах.
  В одеянии лёгком, шерстяном
  она была красива и свежа,
  но за нитью длинной едва ли поспевала.
  А нить то путалась, то выскользала.
  То падало веретено с коленей через борт ладьи,
  и по ступеням, едва ли не разбившись,
  на пыль и в грязь катилось.
  Та дева не очень огорчалась и смеялась
  и вновь садилась неохотно к прялке в лодку,
  ожидая, когда же ветер сам
  наполнит мёртвый белый парус
  и унесёт её к счастливым берегам.
  И обтерев небрежно веретёнце,
  наматывала нити с пылью, грязью, с кровью кое-как,
  засматриваясь в зеркальца оконце.
  И зеркало безжалостно показывало ей
  то молодость, то близящуюся старость,
  но дева лишь сердилась на отражение своё.
  Ковёр судьбы пылился в стороне на лавке.
  Но красавице с длинной золотой косой
  так было всё равно, что она не замечала,
  что с кровью, болью
  теряет и здоровье, и красивое лицо.
  Любуясь отраженьем молодым,
  небрежно, передавала дева в красном
  другой сестре серебряную путаную нить,
  порой, не отвечая
  на неудобные её вопросы:
  "Зачем?
  Как долго?
  Почему работу отложила?
  Куда пропало время?
  Отчего и с кем так быстро счастие ушло?
  И что же надо было сделать,
  Чтоб не наплести кровавые узлы
  И не обрезать золотые в пояс косы,
  чтоб вдовьи не скрывать свои потом?"
  
  Одна рука той крепкой женщины была сильна, упруга.
  В проворных тонких пальцах торопилась нить.
  Вторая - слабая.
  Роняла всё, что брала.
  И эта женщина легко
  за все оплошности себя прощала
  и ругалась грубо на других своих сестёр.
  Одна - уж слишком уж была больна,
  глуха, нетерпелива.
  Другая - слишком молода, глупа
  и незаслуженно красива.
  
  А третья Мойра - их сестра
  была слепой согбенною старухой.
  Пустых глазниц незрячий свет и ужас
  скрывался под её плащом.
  Истерзанной душой своей
  и белым мутным глазом
  глядела в душу тех,
  кто, ожидая Высшего Суда,
  пришёл сюда для покаянья.
  Всё видела незрячая старуха:
  сияние души и черноту поступков
  и всё молчала, кряхтя от старости своей,
  перебирая пальцами-крючками
  измазанную, путанную нить Сан-Сары,
  очередной с ошибками узор нелепого её ковра.
  Больными и дрожащими руками
  не обронить старалась ножницы кривые,
  что так уж стали тяжёлы в её сухих руках,
  чтоб не отрезать ненароком раньше срока
  чью-то тоненькую нить платка из шёлка,
  который сами ткали пауки,
  глядя в лучах священных
  на красоту любви земной
  Луны и Солнца.
  И всё кивала молча Мойра,
  всем тем,
  кто только что погиб
  или недавно умер:
  "Да, да...
  Я знаю, знаю...
  Так времени вам было мало,
  чтоб вспомнить о любви".
  И нити жизни,
  проливая слёзы скупо,
  обрезала,
  подчиняясь приказаньям Высшего Судьи.
  Из трёх сестёр
  ОНА - старуха
  лишь глаз всевидящий имела -
  сердце одинокое и мудрое под рубищем души.
  Седые пряди тонкие,
  немые губы и рот беззубый,
  и боль ослабленных колен -
  не скрыть плащом почти истлевшим.
  Так скорбь души, что для любви не отдалась
  и слёзы сердца, что охладело к детям,
  не прекращая капали из глаз на камни, в мхи.
  И в луже горькой чёрной
  зеркала немого
  босой сидела, маясь вечной жизнью,
  не сирота, не дочь и не жена, не мать.
  
  Другие сёстры - зрячие с глазами голубыми -
  те были глу́хи, сле́пы
  к мольбам детей,
  что не родили́сь от них.
  Не ошибались дети их,
  не шумели, не смеялись и не жили,
  и не любили родителей своих.
  На Мидгард Земле благословенной
  они - и не познали
  ни красоту, ни жизнь,
  ни Бога в сердце, ни себя.
  Их просто не пускали в плоть спуститься -
  под сердцем не носили, не рожали.
  
  Когда же улыбалась третья Мойра?
  Говорили, будто -
  увидев сердце любящей души,
  отца счастливого иль брата,
  иль матери, иль мужа, иль сестры -
  держа в руках такой ковёр цветной,
  она разглядывая ладные завитки-узоры,
  сама вдруг становилась юной девой на мгновенье,
  улыбалась тонким ртом
  и с нетерпением ждала решенье
  справедливого и вечного Судьи.
  И обрезая нить такую - крепкую, тугую -
  ножом наточенным своим,
  а не заржавленным тяжёлым инструментом -
  светилась Мойра счастьем
  воскрешенья скорым
  души возлюбленной и светлой,
  даря ей сладкий переход во сне.
  И не ждала её так быстро к переходу
  в следующий раз сюда, на Страшный Суд.
  Но тосковала, вспоминая их, счастливых,
  восходящих в Свет.
  
  Да...
  Так жили вечно
  от рожденья горя женского в Мидгарде
  три сестры, три Мойры.
  Меняя тело каждый раз,
  старуха девой проявлялась.
  За куб бралась и удивлялась счастью новой жизни.
  Взрослела юность, девой красной становясь,
  и забывала нежные порывы:
  найти и воссоединиться
  во что бы то ни стало
  со своей второю,
  мужскою половинкой сердца,
  что разделена была когда-то Зевсом
  в двуликом Андрогине.
  
  Садилась в лодку средняя сестра,
  Колесо Судьбы ногой вертя,
  и ожидая тёплый и попутный ветер в парус,
  теряла время веретено-часы забыв.
  
  И красная уже совсем и не девица - баба,
  подрастеряв года, мечты - дряхлела.
  Удерживая тоненькую нить чужую,
  её воспоминанием жила.
  И вспоминала жизнь свою - пустую.
  
  Так одиночество и грусть, и слёзы
  отбирали последнее желание
  видеть, знать и жить.
  Старухой став, всё чаще ножницы искала
  и, отыскав под древнею своей лодъёй,
  брала и обрезала жизнь-лохмотья, годы-платья,
  укутываясь в длинный грязный плащ
  из паруса желаний, истлевшего на ней.
  Так замёрзая, тихо плакала во тьме старуха
  на дне под лавкой укрывшись с головой.
  
  Девица красная, так никому не нужной и не став,
  от горя поседев, и немочью прикованная к лодке
  всё сёстрам донести старалась
  мысль и мудрость, рождённую в годах.
  Указывая чёрным пальцем вверх, в слезах,
  скрипела громко шепелявым ртом беззубым
  и днём, и ночью повторяла:
  "О, сёстры!
  Берегите время!
  Берегите жизнь!
  Живите сами и любите
  И дайте жизнь другим!"
  Но две сестры не слушали старуху
  и знали точно
  как нужно жить им - молодым.
  Её не замечая - собою любовались.
  
  Так сгорбившись, Яга ослепла, замолчала,
  и, выплакав в безмолвии глаза,
  пыталась радоваться и беречь,
  то, что у неё ещё осталось -
  крупицы времени, остаточки души,
  надежду быть услышанной
  хоть кем-то, хоть когда-то.
  Иссохнув вовсе и умирая будто,
  каждой ночью
  глухой и одинокой
  себе в последнюю минуту
  эта Мойра бесконечно обещала:
  что возродившись снова
  в новом молодом упругом сильном теле,
  конечно, вырастет счастливой и живой
  девицей, дочерью, женой,
  родит детей, душой согреет мужа.
  И нежной мудрой бабкой станет после,
  рассказывая внукам в свете очага
  семейного простого
  секреты воскрешения души.
  
  Саманди на неё глядела молча
  и слышала сестёр извечный спор.
  Старуха Мойра почувствовав,
  что, наконец, пришла ей смена,
  обрадовалась приближенью смерти и,
  скрипя душой, разжала натруженные пальцы.
  Так упустила ножницы и нить,
  поторопилась встать,
  чтоб уступить скорее проклятое место.
  
  Саманди поспешила, подбежала
  и подала обратно бабке в руки ножницы и нить.
  А Мойра удивилась и испугалась теплоты руки.
  "Как можно здоровой и живой
  по доброй воле здесь оказаться".
  Спросила:
  - Зачем ты здесь, коль ты жива?
  
  Отроковица рассказала в двух словах.
  Потом тихонечко спросила:
  - Скажи мне бабушка Яга, (сухая, тощая женщина)
  как долго жизнь моя продлится?
  
  Старуха улыбнулась ей беззубым ртом:
  - Жизнь - это слово главное, поверь.
  И времени всегда не много.
  Ты, дева, торопись её прожить
  И всё успеть свершить, что хочешь без потерь.
  - А возрожденье? В чём оно, скажи?
  - В любви, и в детях повториться.
  Спасибо, что спросила.
  Жизнь - детка, главное,
  а драгоценность - время.
  Его прибавить не могу, но
  ты ведь можешь не терять его.
  Теперь вставай, иди, пора,
  поторопись уйти отсюда.
  Пусть Персефона не увидит лика твоего,
  не то до срока прервётся жизнь.
  Она так ярко светится в тебе!
  Не расплескай на алтари пустые.
  - Я поняла.
  Спасибо, бабушка, за мудрость.
  
  Та улыбнулась.
  Саманди:
  - А что же мисты?
  Им видеть всё разрешено?
  - Едва хоть кто-то из мужей глаза откроет здесь -
  Тот час его обрежу нить.
  Никто не вправе из мужчин
  увидеть зрячими глазами
  как открывается Аид,
  как обнажённой предстаёт
  пред матерью своею в муках Персефона.
  Они слепыми и должны уйти отсюда.
  Так чудо воскрешенья Коры подтвердит закон,
  о том, что вертится колесо Сансары до тех пор,
  пока страдаем мы - три Мойры, три сестры.
  - Сан-Сары?
  - Сестры моей второй.
  Вот той, что в красном одеяньи.
  Видишь?
  - Да.
  - А мисты просто будут знать, где были.
  И возвратятся за Персефоной в явь
  со знанием тяжелым:
  о том, как нужно жизнь прожить,
  и чем в ней надо дорожить,
  чтоб не умолять меня потом повременить
  и подарить хотя б ещё мгновенье,
  чтоб завершить ковёр-предназначенье.
  Я лишь слуга. И я устала.
  Вы все молитвы направляйте Богу.
  И нечего его за тридевять земель бежать, искать.
  Он в сердце. Ты так и знай, дитя.
  Теперь иди.
  Сейчас тебе не время умирать.
  - Конечно. Хорошо. Спасибо.
  - Ты так внимательна, добра, Саманди.
  Я отплачу тебе с лихвой
  услугой за услугу, от бабушки слепой.
  За то, что помогла и говорила со старухой,
  исполнила желанье давнее моё -
  коль хочешь знать,
  я имя прежнее твоё скажу,
  чтоб вспомнила скорей предназначение.
  И имя той любви твоей,
  которой жить тысячелетья.
  - Да, да. Хочу, конечно.
  - Тогда запомни, Самандар:
  Ты Тарою всегда была - богинею огня любви
  и вод рожденья.
  Последним имя было Санти.
  И получила имя Падме - Лотос
  в обучении знаний волшебству любви
  священной Матери-Земли.
  До срока смерть тогда пришла.
  О да, твою я помню душу!
  Ты приходила многократно.
  Всегда сильна, светла, красива и вольна!
  Твоей любви святое имя в прошлой жизни
  Маг-волхв - Деметрий,
  второе имя - Ставр.
  Я знаю, как пришёл он.
  Зачем молил Всевышнего родиться,
  и чем пожертвовал за право воплотиться
  раньше срока в этот раз.
  Ты хочешь знать его сейчас?
  - Конечно, да!
  - Тогда я намекну,
  а ты ищи сама.
  Ему дала ТЫ имя в этот раз.
  Оно созвучно памяти твоей о нём.
  Но сердце девы красной
  любви мужской не зная,
  в детском теле крепко спит до срока.
  Пока ты веста и не его жена,
  любовь томится в заточеньи,
  ожидая пробуждения в крови.
  Ещё ты не созрела к свадьбе.
  Всё, для разговоров время вышло, Тара.
  Уходи быстрей!
  Пора очнуться ото сна.
  Сюда идёт богиня Кора.
  Уж утро входит в дом
  И набирает силу рождество.
  - Но я...
  хотела бы помочь тебе освободиться.
  - А сил на это хватит?
  - Попробую.
  Что нужно сделать? Расскажи.
  - Разрушить вора времени - зеркало Сансары,
  чтоб Колесо она своё вертела вдохновенно,
  сохраняя без узлов светящуюся нить.
  - А как?
  - Родясь, расти, живи счастливой,
  не плачь от горя никогда.
  Чтобы ни случилось
  не уходи до срока из жизни длинной.
  И так, любя себя, как сердце Ра живое
  ты в зеркале души родителей, и мужа,
  в настоящем отражении своём -
  потомках мудрых - детях, внуках
  проявляйся полно и сияй.
  Пройдя весь путь и став старухой -
  Не уставай светить, заканчивая кружева ковра.
  Когда ж я в руки нить твою возьму
  ты с радостью и уходи на светлый путь
  в объятиях детей счастливых, внуков...
  на небеса в наш общий Отчий дом,
  чтобы когда-нибудь Саманди-Тара
  счастливой воплотилась вновь
  и светлый путь свой повторила дважды.
  - Так мудрено ты говоришь, ведунья.
  Ведь это означает просто жить,
  любить и быть любимой.
  - Да. Так всё просто.
  Да только никто и никогда,
  ни девы красные,
  ни крепкие мужи
  ни разу и не дважды
  так и не смогли пока
  пройти так путь -
  и тем разрушить чары
  зеркала и колеса Сансары.
  - Спасибо, бабушка, за добрые слова.
  Я очень постараюсь вам помочь!
  - Поторопись же в путь.
  
  Саманди, оглянулась, увидала,
  как в стороне открылась бездна
  и из огня вдруг поднялась богиня Кора
  в венце из дюжины бело-золотистых роз
  и одеяньи из волос, босая.
  А её уже встречала здесь другая,
  пришедшая иным путём - с небес -
  чьё тело соткано
  из многомерной смеси Солнечного Света,
  и глубины холодных звёзд.
  Та, что Саманди знакомой показалась.
  Да, то была Наталия - богиня Рождества.
  В тонких складках платья-серебра
  клубок из пряжи красной не скрывала.
  Третьей нити Божественное имя - Свободный Выбор.
  Наталия в руках держала
  большую глиняную чашу,
  в которой воссиял вдруг с новой силой
  огонь священный - Жизнь, Рождение, Весна.
  А рядом верный охранитель на страже возрождения -
  могучий белый волк - Семаргл.
  
  Вот обе рядом встали.
  И Кора тару-чашу сонною рукой приняв,
  вдруг Персефоной обновилась,
  и волос чёрный длинный
  светом красным засиял.
  Но всё ж глаза девица не открыла,
  и не проснулась.
  Так обе девы и богини тихо плыли на свет в тоннеле,
  что вёл их за пределы силы врат в Аид.
  И мисты оживились в сиянии огня,
  что в Персефоне стал гореть едва-едва
  огнём нетленным и не жгучим.
  
  Молчали души мистов, не нарушая тишины,
  тихонько шли за ними и возвращались в тело,
  чтоб не разбудить до срока деву.
  Ведь так вернётся заново она в Аид
  и возрожденье не свершится.
  Лишь увидав перед собою первой мать
  и ощутив тепло её дыханья любви
  дочь отойдёт от сна,
  вздохнёт, глаза откроет, оживится, закричит...
  И с первым вдохом так свершится
  предназначение её - родиться.
  Так в Элевсисе пробудится жизнь-весна.
  
  Саманди вернулась первой,
  глаза открыла и любопытства ради,
  ждала что будет дальше.
  Восстали мисты в темноте,
  и сели в плотный круг.
  И жри́цы каждому вручили мёртвый факел.
  И крест из тел четырёх иерофантов
  оказался точно в центре залы.
  Мужи очнулись, поднялись
  и Иерофант-Судья верховный
  принял от жрицы
  ещё один носитель для огня - свечу из воска пчёл.
  Так с ней он подошёл
  к изваянью священной Персефоны,
  немного помолчал и, выдохнув себя,
  склонился,
  надолго задержал дыханье.
  Колени преклонил,
  над головой свечу поднял,
  но вот вдохнул всей грудью, будто пробудился,
  прошептал:
  "Гори!
  Гори сейчас!
  Вовеки не прекращай гореть, светить,
  Святая жизнь!
  Священного огня ждёт Элевсис
  и весь народ!
  Пришло уж время!"
  И подхватили мисты тихо:
  "Огня! Огня!
  Священного огня!
  О, Персефона,
  возродись!"
  
  Но ничего не получилось.
  И не случилось чуда.
  Застыла,
  замёрзла тишина,
  и Иерофант-Судья
  усерднее ещё раз помолился.
  Саманди снова глаза закрыла
  и в полной темноте так увидала,
  как сама Наталья - богиня Рождества -
  уснувшей вечным сном богине Коре,
  дыханием своим любовным
  зажгла огонь в Душе-Граале
  и отдала ей кубок полный.
  Клубок - Свободный Выбор в карман вложила.
  Богиня приняла легко.
  Раздался лёгкий треск, и в зале
  в её руке вдруг вспыхнул и зажёгся пламень
  священный голубой.
  Казалось, статуя сама вздохнула
  и зала мгновенно осветилась жизнью.
  - Жива! Жива богиня Персефона!
  Воскликнул Иерофант-Судья.
  От пламени холодного у статуи
  он сразу же зажёг свечу
  и восхищённо обернулся
  и показал всем мистам,
  что этот огнь священный
  живую плоть не жжёт его.
  - Хвала богине Персефоне
  и слава матери её,
  великой матери Деметре!
  И вновь Священного огня
  дождался Элевсис!
  Берите пламя, мисты, размножайте
  и раздавайте щедро всем!
  Открывайте двери шире!
  Пусть целый мир
  узнает, что сегодня ночью
  вновь совершилось чудо Персефоны!
  Хвала Деметре, златовенчаной матери её!
  - Хвала!
  - Хвала!
  Разноголосьем восхваляли мисты и дочь, и мать.
  И пламя в факелах размно́жили так быстро,
  что зал аж воссиял.
  Казалось, ожили колонны
  и задышал небесный свод под потолком.
  И отсвет на зеркалах из бронзы
  мелькал, дрожал
  и осветил огнём священным
  всё пространство.
  Засовы дрогнули в руках рабов
  и двери настежь распахнулись.
  И мисты хлынули из храма белою рекой,
  ручьями щедро разливая без разбора Свет.
  
  Адонис Террий:
  - Саманди, ты проснулась? Нам пора!
  Мы возвратимся в город тайным ходом,
  которым и пришли сюда.
  В толпе вот так
  мы не найдём твою охрану.
  Я обещал, и я исполню договор.
  Дай руку. Береги огонь священный.
  - Я не спала, - тихонечко сказала.
  
  - Хвала! Хвала! - кричали радостные греки.
  - Да будет жизнь!
  - Хвала Деметре Персефоне!
  И тёмный человечий сонный океан
  вдруг бурно ожил
  и, сбросив чёрные хитоны,
  огнями засиял.
  От храма полилась и побежала из уст в уста
  волна хвалений, радости и счастья.
  А за ней,
  опережая Гелиоса свет,
  воспылали все факелы, лампады, лампы, свечи.
  Всё, что было.
  Народ кипел и ликовал:
  - Хвала! Хвала!
  - Весна! Весна!
  - Хвала Деметре Персефоне!
  - Мы дождались Священного Огня!
  
  И так процессия, ликуя,
  пошла на берег к морю
  по дороге, сбрасывая одеянья ночи, Тьмы.
  
  Из храма выйдя тайным ходом,
  аптекарь ловко посадил себе на плечи деву,
  так, чтобы в толпе легко
  она смогла найти друзей.
  Так и понёс легко на шее,
  осматриваясь по сторонам.
  Она нашла, и разыскала.
  С улыбкой громко восклицала,
  махая им свечой:
  - Сатир, Арес, Тагарт, вот я!
  Хвала Деметре, Иа!
  Менес, вот неопалимый наш огонь,
  держите!
  Менес:
  - Хвала, хвала!
  Тагарт:
  - Саманди, как ты?
  Всё видела?
  Саманди:
  - Да, видела, и это счастье!
  Я так легка и счастлива сейчас,
  чего и вам желаю!
  Тагарт:
  - Так в чём есть чудо Персефоны,
  знаешь?
  - Конечно, да.
  Любите матерей и жён своих
  и берегите жизнь детей!
  Её секрет простой,
  но труден в исполненьи.
  Улыбнись же, Иа!
  
  Друзья и обнялись, расцеловались,
  объятые величьем Рождества
  и наступленьем утра Возрожденья дивы.
  Огнём и поделились щедро также с каждым.
  Саманди села на коня перед Сатиром
  и он был рад её теплу и возвращенью.
  
  Адонис, прежде не видал таких вот связей
  между госпожой, охраной.
  И был немного поражён теплу их отношений.
  Весь день он наблюдал за ней,
  за ними
  и лишь под вечер по дороге к дому осознал
  почему так в первый день знакомства с ней
  так вдруг не к месту ожил
  его детородный орган.
  
  Саманди источала чистую любовь,
  как дочь, как мать или сестра
  одновременно.
  И у любви той не было границ.
  Секвестра, дочь его, была другой.
  Любви дочерней не излучала.
  Всё жаловалась и сокрушалась,
  и мать частенько огорчала.
  И оттого жена Аврора
  всё чаще не светилась счастьем
  и на лицо старела.
  А он, как муж, отец, нуждался в пониманьи,
  в любви дочерней, отзывчивой и нежной от жены.
  И стало вдруг Адонису так ясно...
  Саманди в эту ночь ему, чужому -
  доверилась и распахнула сердца дверь,
  и вспомнил, как она так запросто
  его простила за греховный пыл.
  Как жизнь отца спасала,
  Как матерью своею дорожит...
  И теперь
  Адонис Террий,
  глядя в глаза других людей
  делился счастьем сердца прежде нескупого.
  Он засиял
  и радовался наравне со всеми,
  кого здесь в Элевсисе раньше не замечал.
  Ночь следующую,
  разделив с возлюбленной Авророй ложе,
  дыханием и телом слившись с ней,
  к утру другого дня
  он делал вместе с нею первый завтрак.
  У очага в глазах Авроры он снова видел
  щедрость сердца, молодость, любовь,
  и улыбался новой жизни, как подросток,
  вкусивший первый в жизни поцелуй.
  А жена от бурной ночи до утра и понесла
  уж третьего ребёнка.
  
  Итак...
  Отвлёкся автор.
  Продолжаю.
  
  Рассвет того же Дня Воскрешенья Персефоны.
  У вод Эгея моря дружною весёлою толпой,
  все в белом одеяньи Света -
  греки, гости и паломники из разных мест
  в одном порыве щедрости души,
  теперь входили в море.
  В надежде громко восклицали на берегу,
  поднимая руки кверху:
  - Зачни! Зачни, о, царь великий, Гелиос!
  Зачни хлеба!
  
  И в воздух семена овса бросали.
  Пели, прыгали, плясали,
  на радужное солнце глядя:
  - Пусть будет дождь!
  - Родится добрым хлеб,
  и приумножится потомство!
  - Путь будет щедрым урожай,
  и добрым мир и год!
  - Да будет счастье, греки!
  - Хвала Деметре и утру!
  - Хвала и Персефоне!
  
  И улыбались все,
  и в хоровод священный
  так всем народом шли,
  танцуя с факелом сиртаки,
  объединяясь дружною семьёй в круги.
  Фанфары им не уступали.
  И трагики играли Жизнь,
  срывали маски Смерти
  и под ноги их всем бросали.
  Друг другу люди раздавали
  сыр с оливами и щедрые объятья
  и ви́на тёрпкие с наслажденьем пили.
  И после вели на алтари своих овец и коз,
  и гимны жизни воспевали.
  Там жертвенную кровь свиней
  пролили щедро жри́цы и жрецы.
  Все, кто имел на это средства -
  щедрой данью отдавали
  Аиду жертвенных животных -
  лучших.
  Ведь так скреплён священный договор
  между Богами и людьми.
  
  Лишь к вечеру того же дня
  усталая голодная когорта
  вернулась в дом Адониса и там,
  вкусив обед и ужин разом,
  вина́ горячего напившись вдоволь,
  измождено разлеглася по местам
  кто где,
  уснула.
  Саманди ни слова не говоря,
  гораздо раньше из-за стола сама ушла.
  Обняв Рубина крепко, его тепло вдохнула
  и на любящих руках у Мэхдохт глубоко уснула
  до следующего утра.
  Ей снилась Мойра - старшая сестра -
  и девочка её жалела.
  Так Саманди в мускусных объятьях пса и друга
  и проспала почти что сутки.
  
  Во снах безоблачных летая,
  вспоминала мудрые слова,
  иссохшей в горе, вещунии-старухи о любви,
  что будет вечной в этом мире
  и именах своих - Санти и Тара.
  Ей снилась так же белая волчица
  с красным оберегом на груди и шее.
  Саманди почему-то называла её Облак
  и любила, как Рубина, щедрою душой.
  И кто-то снова звал её из облаков:
  "Санти, Санти...
  Вернись, о Падмэ!".
  Звучал надрывный крик над головой.
  Саманди плакала во сне сама,
  искала...
  но так и не смогла
  ни вспомнить, ни увидеть, ни найти
  того, кто звал её по имени Санти.
  Лишь тенью быстрой промелькнул
  там юноша хромой длинноволосый
  в плаще из дыма серого во тьму.
  И чёрный длинногривый крепкий конь
  унёс его в горящий страшный лес.
  Там два дракона с горячими сердцами
  в пещере светлой жили дружною семьёй.
  Дыханием огненным своим с друзьями-кузнецами
  вместе закаляли булатные мечи,
  и озарялись щедрою улыбкой,
  когда Санти-Саманди называла их
  своею Матерью крылатой и Отцом,
  и крепко их за шеи обнимала.
  Она играла в брызгах водопадов
  и купалась с их четырьмя детьми-ветрами,
  и братьями по крови называла.
  Там бесконечным тёплым было море.
  И Ра сиял над головой,
  как в Александрии, дома.
  Тут в этих землях
  щедрые цвели и плодоносили сады.
  Селенья, грады крепкие стояли.
  Источники, ручьи струились с гор.
  И девы в белых одеяньях в пол
  в них радостно купались в праздник.
  Там соколом крылатым взлетала быстро в небо мысль.
  И с высоты полёта крепкой глазом птицы
  разглядывала дева и восхищалась
  великолепьем этих чистых горных мест.
  Двенадцать идолов-камней священных
  стояли кругом дружным здесь.
  В народе их называли Круголет Отцов Небесных.
  Ожидая первое дыханье утра с моря,
  на рассвете с цветами в волосах белёсых,
  в восхищении на берегу
  едва дышал и стар, и млад.
  Там в хороводе дружном Свадьбы Года
  встречая утреннее солнце, костры горели.
  Кричали девы и крепкие мужи, увидев Ра:
  "Хо Ра! Хо Ра!"
  Венки с огнями по морю пускали,
  и, погружаясь в воды сами,
  пели дружною толпой, восхваляя солнце:
  "Зачни! Зачни!
  Жи́ва Жива́!"
  
  Так вспомнила Саманди
  дом свой прошлый
  и ощутила счастье.
  Увидела знакомый лес высокий
  и не пугливое зверьё,
  и голубые горы, что разнотравием цвели.
  Всё это
  люди с щедрым сердцем и ясными глазами
  Таврикой Святою называли.
  И прошептала дева,
  ушедшая во сне уж слишком далеко:
  "Тартария, Тартария моя..."
  и улыбнулась.
  
  Улыбке дочери во сне
  мать отвечала улыбкою любви.
  Расчёсывая нежно гребнем золотые косы,
  она не знала, где витает дочь,
  но сердце матери легко ей подсказало:
  Саманди счастлива сейчас.
  
   ЧАСТЬ 3
   Язык.
  
  Тем временем в подвале
  Секвестра предлагала с уксусом повязку
  третьему жрецу - Авигадору, (Еврейское имя Авигдор),
  что расшибся крепко об обод головой,
  когда плащом раскрытым зацепился за украшения повозки.
  Его под лошадьми гнедыми хорошенько протащило.
  Жреца с икотой через нос и рот тошнило.
  Подковами избитый,
  Авигадор блевал в слезах кровавою мокротой
  в свой плащ изорванный и мокрый,
  и бесконечно писал кровью в угол в глиняный горшок,
  смущая обрезанною плотью женщин.
  Второй жрец - Йеошуа, тот, кто попал (Еврейское имя Йеошуа),
  под ноги кобылиц второй повозки
  с раздробленной в плече опухшею
  висящею как плеть рукой -
  едва сидел на лавке
  иссиня-красный и избитый,
  в уродливых порезах осколками от ритуальных чаш.
  И подвывая псом бездомным,
  слабел и кровоточил весь.
  
  Никак не удавалось Секвестре остановить ту кровь.
  Но как?
  Коль от вида крови и запаха мокрот
  девушку с души саму воротит?!
  Без опыта и проколоть-то невозможно сразу
  тугую плоть ножом,
  не то, что шить, когда кричит недужный
  и рёвом рвёт его нутро наружу.
  Здесь тоже нужно было шить иль кость вправлять,
  иль может даже отнимать с плеча раздробленную руку.
  Здесь опыт нужен был отца.
  Девица волновалась и дрожала,
  и помощи от мамы с нетерпением ждала,
  прикрывая нос тряпицей.
  - Что делать, мама, покажи?
  Я так уже устала ждать советов.
  Ну, где же ходит папа?!
  Меня сейчас стошнит...
  
   А мать молчала, лишь изредка всем отвечала:
  - Водицы выпей, Секви.
  Закончу - помогу.
  А вы - терпите.
  Здесь, под руками у меня дороже.
  Время - жизнь.
  
  Йеошуа кричал, ругался, качался взад-вперёд,
  вставал и лихорадочно бродил в подвале.
  Всё требовал, чтоб принесли ему сейчас же
  как можно больше настоя из омелы
  и молока из мака.
  От боли выл, дрожал,
  открыть подвал и выбраться пытался.
  Он угрожал Авроре
  страшным гневом Отца - Бога,
  что упадёт огнём с небес на голову её.
  На его предплечьи
  дочь через рваный плащ случайно увидала
  рисунок чёрный:
  крест - меч, который обвивала
  большая красноглазая змея
  и, оскалив зубы,
  в лотоса бутон плевала.
  
  А Аврора,
  в который раз уж Йеошуа спокойно отвечала,
  что пролилось на площади всё молоко,
  последнее - сглотнул их друг.
  Что нужно потерпеть и не смущать других гостей,
  что тихо в доме, выздоравливая, спят.
  И не оглядываясь, терпеливо аккуратно
  дрожащими руками заканчивала при затухающих свечах
  усердно шить всю ночь
  уродливую маску Здорга,
  пока ещё тот крепко спал от горького настоя.
  Аврора удалила глаз, раздробленные зубы,
  зашила аккуратно лоб,
  пустое веко, и щёку тоже,
  осталось только верхнюю губу, язык пришить
  и вправить нос.
  Она устала, хотела очень пить,
  но шить не прекращала.
  Иглу в работе усердьем пальцев тонких изогнула
  и так и шила круглою иглой, не отвлекаясь.
  
  Грек с Аттаки - Олкейос (Олкейос - греч.зн. - сила),
  Йеошуа и Авигадора, пытаясь успокоить
  и разговорами, и шутками отвлечь от боли,
  на лавку крепко усадил обоих,
  приобнял за плечи
  и заговаривал зубы.
  Говорил с улыбкой о всяких чудесах,
  о невероятно страшных трёх штормах
  что пережил корабль их за неделю
  в морском походе в этот раз.
  Рассказывал о диве, и огнях,
  небесных колесницах Ра и Сэта,
  о девочке рыжеволосой и собаке.
  Но жрец с поломанной рукой его не слушал,
  всё встать и вырваться пытался
  и женщинам, и лекарю расправой угрожал.
  Сказал, что обладает страшной силой,
  и если не получит свой настой омелы... и немедля...
  то от боли корчей, долго умирать тут будут все
  поочерёдно.
  
  Но вот Олкейос увидал
  сокрытый в ножнах за его сандалией
  не большой кинжал, с рукоятью череп,
  и улыбаться перестал.
  Как перед бурею собрался
  и будто у своего весла на страже встал и приковался.
  Сейчас он пожалел,
  что доспехи и оружие своё
  в Великий праздник
  дома у друзей своих оставил.
  Подумал: если что, то и голыми руками
  калек вот этих остановит.
  И коль придётся - им сломает шеи, как гусям, но
  обеих женщин своею силой оградит от злоключений.
  "Хм... Обрезанные греки
  из Афин?...
  Авигадор, Йеошуа и Здорг - не наши имена...
  И не имена Египта тоже.
  И перед болью будто без души.
  Что за мужи?!
  Что, у жрецов Афин нет сострадания и терпенья?
  Такого я не видел.
  Странно, странно.
  Какого храма эти мисты?
  Какого культа силу применят?"
  
  И сжал кулак.
  Ведь вы же помните?
  Всё верно -
  Олкейос на рулевом весле всегда несёт дозор
  на Аттаке - галере славной боевой.
  Кулак его, как молот крепкий.
  Он помнил, что к вечеру второго дня
  вернуться должен в порт,
  а утром ранним - выход в море...
  И думал, что женщинам сейчас нужней защита.
  Считал, что для эллина любого
  есть ЭТО дело - первый долг.
  
  Вот наверху два раза глухо провернулся ключ в замке.
  Открылась дверь тяжёлая в подвал снаружи
  и со свечой, не торопясь,
  вошёл с настоем свежим Террий.
  Он сразу услыхал скандал,
  и требования раненых жрецов не местных.
  Остановился лекарь на ступенях:
  - Вы... оба.
  Посмотрите на меня.
  Вот ваш настой для облегчения страданий.
  Я принёс.
  
  Они и ринулись вдвоём к нему как псы.
  - Сидеть на месте, афиняне!
  Я сказал! - вдруг неожиданно сказал Адонис Террий.
  Увидев бледную жену
  и дочь, забившуюся в угол.
  Он поднял над собою чашу
  и приготовился разбить сосуд.
  - Не то мучения продляться ваши!
  Я здесь уже
  и буду шить обоих сам.
  Поверьте мне,
  я лекарь почти, что двадцать лет.
  Мне боль чужая, как старому рабу глоток помоев.
  Я притерпелся и привык!
  Без сожаления за боли причинённые в леченьи
  могу зашить вас как героев - чисто,
  иль как свиней на праздник - через край.
  Иль даже не удаляя тлен и гной
  в повязки грязные накладывая мази,
  исполнять не чистоплотно долг.
  Так послушанье, выздоровление без мук?
  Иль без леченья воспаленье, боли?
  Или в мученьях долгих смерть?
  Ваш выбор. Говорите.
  
  Оба в чёрных одеяниях притихли,
  но в страданиях, исступленно возопили.
  - Ты со жрецами
   так говоришь, аптекарь?!...
  - Ты об этом пожалеешь, грязный грек!
  Адонис:
  - Конечно, пожалею, но потом.
  ВЫ у меня в гостях,
  здесь МОЙ дом.
  Я - здесь хозяин.
  И пред болью,
  что воины, что овцы - все едины.
  И кровь у всех красна.
  Вам выбирать, сказал я.
  Так мне разбить кувшин
  Со снадобьем для сна, от боли?
  - Нет, нет! Отдай сей час же!
  - Я дам настой, но коль лечение жены не любо,
  то можете и уходить. Сейчас.
  Её ждут и другие люди.
  Их боль, ожоги и увечья
  также жаждут облегченья,
  как и вы.
  Что скажете?
  Вам не мила Аврора?!
  Вот, двери отперты.
  
  Они смиренно подошли.
  Адонис зачерпнул им меру, дал.
  - Так лучше.
  Пейте неспеша.
  И там, на лавках посидите.
  Скоро станет легче. Обещаю.
  Я подойду чуть-чуть позже, - Спустился ниже
  и заглянул к жене.
  - Как ты? Цела, любовь моя?
  Шумели? Напугали?
  Я всё, я здесь, я рядом. - Обнял крепко.
  - Я подменить тебя пришёл.
  Зашить? Закончить за тебя?
  Аврора:
  - Да нет, пожалуй.
  - Но ты устала...
  - Дыханием своим прибавил сил, мой Террий.
  - А ты своим...
  - Такого раньше я не видела тебя.
  Ты страшен, строг и мил одновременно.
  Я рада так, что ты пришёл...
  Ещё б немного...
  И свечи скоро догорят до тла...
  Но слава Персефоне, я цела
  и кончила уже работу.
  - Я страшен? Насмешила.
  Я мягок, как овца, моя Аврора.
  
  Адонис через плечо жены увидел
  зашитую разорванную в клочья плоть лица.
  - О, Ави, ты просто чудо сотворила!
  И сделала всё тонко, так искусно.
  Воссоздала лицо!
  Я б не сумел и половины так вот смастерить!
  Какие руки! Бог Асклепий!
  Ты талант!
  Не ожидал...
  Взяла ты нож стеклянный, чтоб резать плоть?
  Округлая игла?
  - Так получилось, Террий.
  В усердии она согнулась.
  - Ты ею шила?
  И обрезала плоть стеклом колёным?
  - Да. Он режет много тоньше и точней.
  - Право ведь я не думал, что руки женские...
  Предполагал, придётся шить тебе не тело - труп,
  и знания о теле просто пригодятся в жизни.
  - Да... пригодились, милый, твои бесценные уроки.
  Всё хорошо.
  Кого из этих ты будешь первым шить?
  Они опасны... - на ухо ему шепнула.
  
  Адонис понимающе кивнул
  и громко произнёс, так чтобы его слыхали оба.
  - Я выберу того быстрей к леченью,
  кого стенаний не услышу!
  А где ваш третий?
  
  Те двое не сказали,
  что третий сразу же ушёл.
  По лавкам разбрелись,
  устало сели, разлеглись.
  Адонис:
  - О, а этот, кажется, проснулся.
  Здорг, слышите меня?
  
  И тот едва ли поднял руку.
  "Да".
  Адонис:
  - Вам больно? Макового настоя?
  Я крепкий заварил.
  Аврора:
  - Да. Давай дадим немного
  только после.
  Сон долгий - лучшее лекарство для него.
  Больной, мне кажется, давно уже проснулся,
  но боли он не слышит.
  Терпит, хвала богам и Коре-Персефоне.
  Я применила мазь свою впервые
  на масле тиса с соком мяты и крапивы,
  что составляла в полнолунье.
  Так остановила кровоточье
  и Здорг от мази этой на лице
  укол иглой не слышит больше.
  - Что, так и есть? - взглянул на Здорга Террий.
  
  Он подал знак рукой, что так и есть.
  - Аврора, просто чудо!
  Расскажешь полностью рецепт?
  - Конечно да, любимый. Я записала.
  Лишь нить обрезать мне осталось... - обрезала ножом стеклянным.
  - Всё, зашит и нос.
  Всё будет хорошо, когда вся плоть срастётся.
  Поверьте, Здорг, я постаралась.
  Надеюсь, воспаления не будет, лишь отёк.
  Бодягу густо заварю и положу сегодня,
  только позже.
  Здорг знаками спросил:
  - Я говорить смогу?
  Она кивнула:
  - Всё как всегда в руках богов.
  Я тоже помогу.
  Адонис:
  - Превосходно!
  
  Обнял за плечи усталую и бледную жену.
  Она чуть не упала от бессилья.
  Аврора:
  - Секвестру отсюда уведу.
  На сегодня, думаю, ей испытаний хватит.
  Прислать Ахилла помогать тебе?
  - С горячею водой пускай придёт.
  Свечей пусть принесёт побольше
  и чистые ножи.
  - Я льна спущу к тебе в полосках?
  - Да.
  - Олкейос, проведёте наверх?
  Он оглянулся на притихших, встал.
  - Да.
  Ахилу помогу я принести, что нужно.
  
  Аврора кивнула, на ступени первой пошатнулась.
  Олкейос и Адонис поддержали дружно.
  Аврора мужу благодарно подарила взгляд и выдох
  и кивнула гостю греку.
  - Дочь за руку своей рукой возьмите.
  Она бледна.
  Секвестра, доченька,
  нам отдохнуть пора.
  Вставай, пойдём.
  Адонис:
  - Уж утро, Секви.
  
  Девица вышла из угла,
  вцепилась в руку грека и за ним пошла.
  
  Олкейос:
  - Террий, я к вам сейчас вернусь.
  Террий:
  - Конечно, да.
  Придётся поработать силой.
  
  Грек обернулся на двоих, что засыпали по углам.
  - Так я готов всегда.
  Воды б напиться.
  Иссохло горло языком чесать всю ночь.
  Аврора:
  - Пойдёмте с нами наверх.
  Там есть и вода, и есть чем подкрепиться.
  Вина хотите?
  - О, да! Горячего!
  Во мне так пусто, как в сухом колодце!
  - Адонис, скажи,
  Саманди и Сатир с охраною вернулись?
  - Ужинали за столом, когда я уходил.
  - А на мистерии вы не опоздали?
  - Всё хорошо. Успели. Проводил.
  
  Грек вспыхнул:
  - Саманди, вы сказали?
  Саманди здесь?!
  Такая рыжая с небесными глазами?
  И с рыжим псом всегда?!
  
  И с Секвестрой поторопился наверх за Авророй.
  Аврора:
  - Да. А вы их знаете?
  - О, да! Обоих.
  И конечно, Марка.
  Мэхдохт тоже.
  Однажды в шторм такое видел в небесах!..
  Саманди ангел, посланный Богами.
  И говорят, что возрождённая Севилла во плоти!
  Аврора:
  - Они гостят у нас уже неделю.
  И девочка добра, умна,
  рассудительна, красива и смела...
  - Я думал они в Дэльфах...
  Говорили, слышал, что пойдут туда.
  
  Секвестра надула щёки.
  - Да уж конечно... ангел...
  
  Здорг услыхал последние слова
  и что-то заподозрив, рассуждал:
  "Севилла-Тара,
  видящая суть вещей и времени поток жива?!
  Не может быть!
  Я сам отравленный ей поцелуй стрелы послал.
  Попала через спину в сердце.
  Она что, здесь?! Вот в этом доме?!
  Невозможно!
  О ДЕВОЧКЕ всю ночь
  без устали болтал вот этот грек!
  Стара должна бы быть Тара,
  коль яд и смерть превозмогла.
  О боги! Возродилась?!
  Она ребёнок?!
  И опять жива?!
  Пока мала - немедля уничтожить!"
  
  Дверь хлопнула, закрылась. Тишина.
  Адонис осматривал двоих.
  Здорг, испытывая нарастающие боли,
  едва ли трезво думал:
  "Да, неужели
  придётся начинать опять
  всю эту кутерьму?
  Понадобятся силы.
  Прольётся много крови, вижу...
  Узнать вначале,
  что Севилле нужно в Дэльфах,
  кого там ищет,
  для каких свершений родилась.
  Куда пойдёт потом из храма?
  Зачем, и что там будет делать?
  Узнать в лицо вначале!
  И все деяния её предотвратить!
  Убить, иль отравить
  сейчас же, не потом!
  Как повзрослеет -
  так будет не по силам
  ей снова помешать.
  Она разыщет Радость Мира.
  Мой Бог, я слаб.
  Понадобится помощь.
  Время... мне нужно время,
  чтоб раны залечить!
  И этот грек-атлант-болтун,
  клянусь,
  свою мне жизнь отдаст
  ещё до полнолунья.
  По капле его выпью за три дня.
  А дева молодая, Секви, слышал я,
  страхами и завистью полна...
  Так значит, принесу её как жертву Яхве.
  На алтаре двенадцати прекрасных юных росых дев
  прольётся кровь, как раз на Песох.
  Хвала богам - работорговля ныне процветает.
  Всё. Решено. Да будет так.
  Усердием матери её я буду жив, и буду говорить.
  Я спать хочу и пить...
  Иссохло горло.
  Как мой язык до исступления болит.
  В мозгу опять з-зудит:
  "С-с-санти... Тар-р-рталья, Тар-р-а!"
  и челюсть будь-то бы горит,
  и щёки тоже, как чужие!
  Аврора только что сказала,
  что сон лекарство лучшее моё...
  Так буду пить его не в меру
  сутки".
  
  И влил себе он ложкой кое-как
  настой оставленный Авророй.
  Уснул, забылся маг.
  
  Олкейос ввалился в трапезную,
  едва застав там уходящих на покой
  троих друзей охраны Марка:
   - Друзья! Друзья! Как я вам рад!
  Хвала Деметре...
  Ой, или Ра хвала?
  Тагарт:
  - Хвала богам.
  Олкейос, ты?
  Акулу тебе в брюхо, проходимец!
  Менес:
  - О, да здравствуй, брат!
  Что делаешь ты в праздник в Элевсине? - обнялись.
  Иа:
  - Сменил на твердь ты паруса тугие?
  Олкейос:
  - Да нет!
  Пришёл за покаянием к Деметре, как и все.
  Мне паруса - глубокий вдох, а вёсла - путь.
  Я отдохнуть хотел чуть-чуть.
  Заехать маму повидать,
  побаловать подарками сестру.
  Привёз ей жемчуга на свадьбу.
  Тагарт:
  - Так всё ж устал от жизни кочевой?
  Обзаведись детьми, семьёй.
  Олкейос:
  - Я уж женат на море,
  на его дыхании пьянящем - на Марине.
  Менес смеётся:
  - Так выбери себе Марину деву в теле гибком и тугом
  и с ней качайся на волнах Эроса.
  - О... нет!
  Я взвою волком вдалеке от моря
  и сбегу.
  Я волк морской, Менес.
  И все певучие грудастые Марины в мире
  не стоят воя волн и высоты небес.
  
  Паки, твёрдо хлопнув по плечу его:
  - Как хочешь, брат. Твой выбор.
  Олкейос:
  - Да, выбор мой.
  Как вам, друзья, я рад!
  Слыхал я только-только,
  что Саманди с Мэхдохт здесь,
  и вот поднялся из подвала в дом,
  что б повидать красавицу морскую.
  Тагарт:
  - Олкейос, ты что, в дитя влюблён?
  Хорошо, что Марк тебя не слышит.
  - Я?!
  Я не влюблён, я очарован!
  Всё помню, как вчера,
  как это было в шторм тогда.
  Огни, огни и тьма...
  И крылья Аттака открыла...
  И будто бы драконы ожили и
  над волнами воспарили...
  Архандр в безумии кричал, я слышал:
  "Нас сами Боги понесут!..."
  Так и случилось, понесли...
  Признаюсь честно вам друзья:
  чуть не обделался тогда.
  А девочка весь шторм спала
  в объятьях пса.
  Как так возможно в белый шквал и качку дрыхнуть?!
  И тот совет, что спас всем той ночью жизнь,
  я его помню точно:
  "Покажите Тьме корону Ра", она сказала.
  
  Вошёл Уил:
  - Кто здесь гремит, как гром небесный?!
  Утро, люди ж спят.
  Услышал голос мне известный.
  А, Олкейос, вепрь морей.
  Какими бродишь здесь ветрами? - подал руку.
  - ... Тише говори...
  - Да вот, принёс я раненного в дом к Авроре.
  На конной давке, что вчера случилась,
  кому-то раскроило челюсть и часть лба.
  Аврора сшила.
  Так искусно...
  Там двое ещё стонут и Адонис Террий
  усердно шьёт там их тела.
  Уил:
  - А-х, да...
  Слыхал уже об этом.
  Жаль, не было меня на давке.
  Уж я бы разыгрался,
  остановил повозки силой одного плеча.
  Тагарт:
  - Сатир, малец, там отличился славно.
  Уил:
  - Да, да... наслышан я.
  Олкейос:
  - А где же девочка, скажите?!
  Уил:
  - Ушла вот только с Мэхдохт.
  Возможно, спит уже.
  Сказал тебе я: "Тише".
  В мистериях мы отгуляли до утра,
  выплясывая хороводами сиртаки.
  Олкейос:
  - Что ж, жаль...
   Я опоздал явиться перед нею.
  Не пострадала там вчера?
  
  Тагарт ответил взглядом:
  "Нет".
  Олкейос:
  - Строгие глаза отроковицы.
  С ней всё хорошо?
  Тагарт:
  - Конечно да.
  
  Аврора, причесавшись и сменивши платье,
  уставшая пришла к гостям:
  - К столу садитесь разом.
  Я принесу вам чашу каши из овса
  и молока парного.
  И вот горячее вино, берите.
  
   * * *
  
  За столом Уил, Менес и Тагарт.
  Паки на крыше дома несёт дневной дозор.
  Олкейос, проголодавшись,
  есть и пьёт в два горла и продолжает разговор.
  Друзья вино хлебают неспеша.
  Олкейос:
  - Где Марк? Вам достаётся от него?
  Характер - камень.
  Лучше моря нет жизни для меня.
  Уил:
  - Марк ранен вот уже неделю как.
  Отравлен был клинком в бедро и шею.
  Теперь всё хорошо.
  - Ранен?!
  Слава Ра, что жив! - не доел Олкейос и оставил кашу.
  - Как ранен?!
  Кем и где?
  Он поплатился тут же?
  Тагарт:
  - Нет. Не совсем.
  - А известно кем совершён налёт, порез?
  Искали?
  Менес:
  - Где? Как? В ночи?
  Я видел на руке лишь крест-кинжал обвитый гадом.
  Во тьме плащи и маски скрывали их черты.
  
  Иа, подтверждая слова Менеса,
  показал на предплечии своём,
  что видел сам такой рисунок.
  Олкейос:
  - Их было много?
  Иа:
  - Как будто бы тринадцать.
  Олкейос:
  - А вас?
  Менес:
  - Нас пятеро и Марк.
  Олкейос:
  - Их было вдвое?!
  А чего хотели?
  Выкрасть что-то? Деньги?
  Менес:
  - Нет, пожалуй.
  Лишь Марка наверняка лишить утра и жизни.
  
  Тагарт:
  - Хотя... есть у меня предположенье,
  что тот старик, что днём нам встретился в горах
  и отдал Марку свёрток - подарок для Санти...
  Менес:
  - Заколку-фокус с камнем?
  
  Тагарт кивнул.
  
  Уил Тагарту:
  - Санти? Кто есть Санти?
  Тагарт:
  - Ах, я оговорился, Самандар.
  Санти - так называют ангелов у этрусков.
  
  Под лестницей Секвестра
  баранину холодную и хлеб брала.
  Проголодалась.
  Слова о Самандар расслышала и,
  притаившись, слушала, внимая тайный смысл
  не громких фраз её охраны.
  И поняла, что эти люди, о которых говорят,
  как раз сидят в подвале
  и целью ИХ ножей был Марк легат
  и может быть сама Саманди.
  И вспомнила, что видела вчера в её причёске
  ту самую заколку-фокус камнем.
  Уил Тагарту:
  - Откуда знаешь? Ты что, этруск?
  - Признаться... да. Так вот...
  Старик тот вскоре был убит
  и ритуально обезглавлен.
  Иа:
  - Ритуально? Откуда знаешь?
  Тагарт:
  - Видел сам.
  Я объезжал окрестности Афин под утро.
  Следы или подсказки там искал,
  Кто были те, кто нападал.
  А, нашёл и похоронил калеку обгорелого, под грушей.
  А он явился мне во сне на следующую ночь.
  И что-то странное во сне пробормотал.
  Беречь мне строго приказал
  Саманди, ключ-заколку и жемчуг Мани.
  Вручил мне в руки белый посох
  и имя мне своё сказал: Саам.
  Менес:
  - Жемчуг Мани? Что это?
  Тагарт:
  - Не знаю. Не слыхал.
  Догадываюсь, может быть чуть-чуть.
  Я на груди, во тьме ночной
  видал его рисунок красный:
  лотос с жемчужиною белою внутри
  и крест немного странный.
  
  Нарисовал он пальцем на столе свастику "Живое солнце Ра".
  
  - Он излучал лазурный свет,
  как будто вместилищем души священной был.
  Потом свечение совсем погасло,
  а над головой моей в тот миг
  вскрикнул и промчался горный сокол красный.
  С тех пор я будто вижу, понимаю больше
  и слышу шёпот звёзд.
  Олкейос:
  - Что ты сказал?
  Какой ты слышишь шёпот?
  Тагарт:
  - Сказал - Саманди наша - клад.
  Оберегать ЕЁ нам нужно.
  Я думаю, что обезвредить в жилах яд
  не каждому жрецу и лекарю под силу.
  Олкейос:
  - Ах, вот как!
  Так он хранитель древних тайн Дарии Великой...
  Старик тот воин Света Ра...
  Тагарт кивнул:
  - Похоже да.
  Беловолосым был и светлый глаз имел,
  такой, как небо.
  Олкейос:
  - О... о таких, я много слышал,
  но ни разу не видал...
  Как будто все они
  сошли с небес гигантами на колесницах Ра.
  Однажды слышал, что пирамиды в Гизе
  не рабы, а дети исполинов сотворили
  умением божественным своим.
  Иа:
  - Да и Саманди дитя, как видно, не простое...
  Не зря её учитель-звездочёт так рано
  отправил через море в Дельфы.
  Тагарт:
  - Об этом я не раз уж думал.
  Тише. - Обернулся.
  - Пойдёмте все в хлева поговорим.
  Такое чувство, будто рядом кто-то лишний
  на наши рассужденья все уши навострил.
  Олкейкос:
  - Да, да...
  Есть и у меня такое чувство.
  Но с вами прогуляться не смогу.
  Адонис Террий ждёт меня в подвале.
  Я обещал помочь ему.
  Сейчас придёт Ахилл - я с ним уйду.
  Освобожусь - найду вас, братья.
  
  Оставив трапезу,
  все поднялись из-за стола и увидали,
  что под лестницей наверх,
  затаив дыхание, стоит Секвестра,
  и, смутившись, что её застали,
  зевнула безучастно,
  отвернулась к полке с сыром,
  будто там его брала.
  
  Уил:
  - За угощение спасибо вам, хозяйка.
  Секвестра не подала и вида, что слыхала,
  слова учтивого укора.
  Уил:
  - Уж утро, братья.
  Пройдёмся лучше не в хлева, а к морю?
  И прогуляем лошадей в залив...
  
  Друзья кивнули:
  Минка:
  - Кто их привёл? Мы их везде искали.
  Уил:
  - Соседи ранним утром привели.
  Тагарт:
  - А кто возьмёт Ареса прогулять
  к источнику напиться?
  До вечера конь застоится в стойле.
  Сатир, не помня ног, проспит сейчас до ночи.
  
  Минка, Иа отрицали.
  Тагарт кивнул и взял, как угощенье для Ареса
  лепёшку со стола.
  - Что ж...
  Я найду понятные слова и
  этот жеребец, я видел, не дурён,
  надеюсь, внемлет греческий язык Тагарта.
  
  Минка Тагарту в хлеву у стойла,
  седлая своего коня:
  - Узду Аресу не наденешь?
  
  Конь морду повернул и весь напрягся,
  глядя на него.
  Тагарт:
  - Нет. Так поведу.
  Иа:
  - Ведь он сбежит.
  А где потом искать?
  Как объяснишь Саманди?
  
  Тагарт размял в руках лепёшку и протянул Аресу.
  Иа:
  - Ну-ну, попробуй, друг.
  Я отойду подальше от огненных его копыт.
  Снаружи ждём мы вас обоих.
  
  Арес немного развернулся
  и закивал Тагарту головой.
  Тагарт коню:
  - Послушай, парень...
  Сатир - твой брат, сейчас устал немного
  и спит в дому, не помня ног.
  И если ты не против...- Подал коню овсяную лепёшку
  и по спине огладил.
  - ...пойдём со мной к источнику напиться.
  Я лишь накину на тебя овчинную попону,
  чтобы в дороге не продрог.
  Я доверять тебе могу, Арес?
  Что скажешь, парень?
  Ты не сбежишь?
  
  Конь принял угощение, съел всё,
  послушно вышел,
  и доверяя мужу, мирно вслед пошёл.
  Тагарт:
  - Ну, вот и ладно. Хорошо.
  
   Глава 4
   Ход конём
  
  Олкейос ест кашу ложкой за столом.
  Пришла Аврора, а с нею сын Ахилл
  с аптечным инструментом
  и бронзовой наточенной пилой,
  завёрнутой в чистую тряпицу.
  
  Устало женщина кивнула
  и протянула гостю
  в чаше мягкий козий сыр.
  Поставила на лавке бинты широкие льняные
  и водой горячей наполненный кувшин.
  Поблагодарил Олкейос взглядом.
  - Я понял. Отнесу.
  А ты пойди, поспи, Аврора.
  Как на ногах стоишь до селе? Не пойму.
  Сегодня тоже будет длинным день.
  Иди, поспи.
  
  Она кивнула, молча удалилась.
  Олкейос:
  - Ну что ж, пора...
  Ахилл, там, у отца сейчас в подвале
  будет очень много крови.
  Ты не ослабнешь духом, отрок?
  - Я не мальчик!
   Я взрослый муж уже.
  Уж три анфестериона, как
  отцу с аптекой помогаю в праздник.
  - Да?!
  А сколько ж круголетов твоя растёт нога?
  Я помню, ты был мальчик,
  который не вылезал из-под стола.
  
  Ахилл, расправив плечи, спокойно утвердил:
  - Уже двенадцать мне.
  Я помню деревянный меч,
  что ты мне подарил.
  - Где ж он?
  Сломал пади, гляжу.
  - Нет, вырос.
  То есть меч мне малым стал для рук.
  Мне впору настоящий.
  - Вот как? Настоящий? Подарю.
  Из походов в Индии вскоре привезу.
  Ещё немного - мужем бравым станешь
  И будешь для отца опорой крепкой.
  - Я постараюсь. Нам пора.
  - Пойдём, пожалуй, парень.
  
   * * *
  
  Они спустились в темноту подвала.
  Ахилл вновь прочно запер за собою дверь.
   Адонис:
  - Сынок, пора, поторопись.
  Ножи принёс? Пилу? А льны?
  Тут нужно руку отнимать немедля.
  Гляди внимательно, учись.
  Олкейос, ты -
  сейчас омой по локоть руки
  и над свечами просуши.
  Ахилл - свечей и медный таз сюда!
  - Иду, несу.
  Готово.
  Я здесь, смотрю, отец. - Поставил
  и зажёг все свечи рядом и вокруг.
  
  Адонис крепко
  затянул повязку под суставом и венах миста
  выше раздробленной в плече кости:
  - Вот так, и здесь, потуже. Видишь?
  - Понял. - Кивнул Ахилл.
  Адонис:
  - Нам отнимать плечо придётся быстро,
  и быстро вены сшить.
  Колёной бронзой жечь сосуды,
  чтобы кровь остановить.
  Ты видишь, сын? Здесь зараженье.
  - Вижу.
  - Игла?
   - Готова. Нити тоже. И готовы льны.
  
  Адонис обернулся и кивнул ему.
  - Ну, что же, братцы, начинаем...
  Ты хорошенечко держи его, атлант.
  Я режу, будет много крови.
  Уж помоги нам бог Асклепий,
  чтоб покалеченный сей
  не кричал в бреду,
  а спал и выжил после.
  Олкейос:
  - Держу.
  Уж помоги, Асклепий,
  и не гляди на нас, Аид... - сказал
  и обернулся на второго,
  что спал в углу на лавке в забытьи.
  
  Адонис срезал плащ прилипший
  с плеча больного.
  - Ахилл, воды на руку.
  Лей тихонько.
  
  Омыл водой, чтоб видеть лучше,
  и ткани, слипшиеся кровью, снять.
  И вдруг Олкейос
  на предплечии больного распознал
  под размывающейся кровью,
  друзьями только что описанный рисунок
  - чёрный со змеёй кинжал.
  И в гневе задрожал,
  и с большей силою плечо,
  как шею супостату, сжал,
  чтоб сразу задушить змею
  на сломанной руке.
  Адонис:
  - Эй, полегче, воин.
  Ты так сустав сломаешь и задушишь мужа.
  - Да. Хочу!
  - Олкейос, что ты?!
  Вина обпился?! Или устал?
   - Нет, Террий! Есть разговор.
  Пойдём в сторонку.
  - Может быть, потерпит разговор?
  - Нет, не потерпит.
  - Сейчас не время. Мист проснётся.
  - Пусть не проснётся, а умрёт!
  Апопа семя!
  - Да что ты говоришь?!
  Очнись, водой ополоснись.
  - На краткие мгновенья отойдём, Адонис,
  я расскажу.
  - Возможно после?
  - Нет, я ж сказал! Сейчас!
  
  Отец и сын переглянулись.
  - Ахилл, сынок, омой ему пока плечо.
  
  Адонис и Олкейос отошли за угол,
  туда, где спал лицом к стене зашитый Здорг:
  Олкейос:
  - В твоём дому неделю как
  гостят Саманди, Марк, Мэхдохт
  и охрана.
  Что скажешь мне о них?
  Подробно. То, что знаешь.
  - А что сказать?
  Как будто братья все,
  семья большая.
  Мэхдохт - чудо, а не мать.
  Дочь - ангел во плоти.
  Как будто мне родная.
  - Ну что же, хорошо.
  Я тоже их душою люблю.
  А знаешь, кем и как
  был под Афинами отравлен Марк?
  - Нет. Не слыхал.
  Менес сказал, что просто в драке.
  Но я же понимал,
  что с ядами клинки "вот так"
  в ночи не носят люди.
  Когда есть яд - то есть для ядов цель и путь.
  - Всё верно.
  Так вот, послушай, что скажу.
  На острие клинка у миста
  вот в этой вот поломанной руке
  был яд, что отравил отца Саманди.
  - Ах, вот как?! Случай!
  - Убить немедля всех,
  пока в беспамятстве здесь спят!
  - У меня под крышей?
  В присутствии Ахилла?!
  Нет, никогда!
  - Нет, нет, послушай...
  Мы можем сделать всё иначе...
  - Я не убью под крышей дома своего, сказал!
  Я не убийца, а аптекарь!
  - Я знаю, знаю.
  Но убийцам сейчас оказываешь ТЫ помощь.
  А ребёнок, отец и мать,
  что безмятежно спят сейчас в твоих покоях -
  клинков ИХ цели.
  - Господь всевышний, Гелиос!
  Так что же делать?
  - Надо думать, думать надо.
  Рассуждать, как Марс.
  Скорее предпринять, что нужно!
  Террий, тебя ведь знает вся моя семья.
  И мать моя твоей Авроре в родах помогала дважды.
  Ты хорошенечко сейчас подумай,
  ЧТО в чаше на одних весах,
  и что в других.
  Ты держишь их жизни тоненькую нить.
  Не сможешь сам,
  так уступи, как брату старшему, сказал!
  Закрой глаза и уши,
  и сына прочь отсюда уведи!
  Сверну им шеи, как гусям!
  - Сказал же - нет!
  Не здесь, не так!
  Горячий грек. Они же - мисты!
  Весь Элевсис видал и знает точно,
  что живыми трое вошли вчера сюда в ночи.
  - Да... немыслимое положенье.
  - Олкейос, мы сейчас вернёмся к делу
  и, как должно, отнимем руку всю с плеча.
  Тем временем мы станем размышлять
  и что-нибудь на ум пошлют нам боги,
  как за покушение на жизнь легата
  убийцам всем сполна воздать.
  - Так поклянись исполнить всё до слова,
  что боги скажут!
  - Клянусь душой, исполню всё ...
  Да только я не стану умерщвлять того,
  кто жизнь свою во сне доверил мне.
  - Ах, дьяволы морские!
  Верно говоришь, аптекарь...
  Не то мы станем звери, как они,
  напавшие в ночи.
  Что ж...
  Надо бы предупредить друзей:
  Уила, Тагарта, Менеса, Минку, Иа...
  Ведь тогда на Марка нападавших ночью
  не трое, а тринадцать было!
  - О, боги!
  Скажешь позже им.
  А сейчас немедля за работу.
  В руках удержишь гнев свой, грек?
  - Да... будто бы смогу. - Сквозь
  зубы процедил Олкейос.
  - Ну нелюди...
  Пилой бы им на шее кости распилить...
  - Эй, Террий...
  Сам-то сдюжишь - лекарем себя считать,
  а не Судом Всевышним называться?
  - Ради сына? Да.
  - Держись, Адонис. Правда - наша.
  Мы же люди родом от богов небесных.
  Хвала Деметре-Персефоне.
  - Да, хвала. Но... я...
  ради Саманди - судом бы сделался немедля,
  забыв на время Асклепия слова:
  "Не навреди в усердьи, лекарь".
  - Да! С тобою я согласен.
  Так, может быть, решишься, Террий -
  их умертвить?
  
  Олкейос взял твёрдо лекаря за руку и кивнул.
  А тот, ответил рукопожатьем крепким тоже.
  - Нет, не решусь.
  Ну что же, к делу!
  - Да, пора.
  
  Тем временем уж несколько минут
  слова их слышал Здорг.
  И затаив дыханье, понимал,
  как же близка кончина-смерть
  для всех троих, сейчас.
  Что главная угроза жизни их,
  те, кто сейчас умением лечить и шить сосуды
  спасает жизни их.
  И верил:
  "Под крышей дома своего
  аптекарь Адонис Террий не станет убивать.
  Олкейос должен чашей жизни стать,
  чтоб силы мне восполнить.
  И в забытьи пропасть, и вскоре умереть,
  не оповестив охрану Марка".
  Он думал:
  "Кого же за подмогою послать?
  Секвестра!
  Её я должен убедить отправиться в Афины,
  и немедля!".
  
   * * *
  
  Зажёгся полдень золотой.
  И город Элевсис не тот, что прежде и вчера.
  День празднества второй.
  Состязание музыкантов всех мастей,
  арфистов и поэтов,
  художников и мастеров свирели.
  И трагики в театре торжественно сыграли
  "Похищенье Персефоны" и
  пьесу "Карфагенский плод",
  А завтра к вечеру представят
  трагедию "Иерофант-Судья".
  На удивленье всем сейчас
  Саманди продолжает пребывать
  в цепких объятиях морфея.
  Мэхдохт с нею рядом, наблюдает.
  Дитя спит и что-то там бормочет.
  Легионеры Марка, помня что,
  пока дитя и пёс тихонько дремлют -
  всё хорошо и безопасно,
  охраняют девы и Рубина чуткий сон.
  
  Вот вечер опустил густые кудри
  промокших от росы дерев и трав
  и занавеси синие со звёздами
  на окна опустил.
  Огни и очаги зажглись в домах.
  Их дым стелился и стекал в туман
  ночи ещё безлунной.
  Устали струны при утомлённых факелах.
  Вина напившись,
  люди всё тише пели, говорили больше.
  Семьи, гости собирались вместе
  у очага любого.
  Сегодня священный овен был у греков на столе -
  жаркое, овощи и вина, сыр.
  Мисты толковали руны
  и кости жертвенных животных,
  что не сгорели в праздник,
  раскладывая их на полу.
  И кое-кто из них постарше с опытом
  не ел, не пил, не улыбался, а молчал:
  "Беда... Беда случиться скоро... - думал.
  - Только где? - усердно рассуждал".
  
   * * *
  Рубин проснулся, потянулся,
  покинул спящую подругу,
  прогулялся сам, вернулся
  и хвостом виляя,
  вился ужом у ног Авроры,
  когда она ножом большим
  разделывала тушу овна на столе
  в чулане.
  От щедрости души
  она дала ему кусок хвоста и голень.
  А пёс был благодарен и учтив.
  И облизав хозяйке пальцы, щёки,
  лежал тихонечко и грыз хрящи.
  
  Горит огонь в камине.
  Жаркое с овощами жарится в котле
  и запах вкусный
  зовёт пустой живот гостей
  вернуться в дом к столу скорей.
  
  В подвалах
  Адонис и Олкейос закончили
  тяжёлую работу.
  Одному из двух чужих - зашили спину
  и с плеча спилили руку бронзовой пилой.
  Другому - бедро с ожогом залечили мазью,
  зашили все порезы
  и руку лишь по локоть отняли.
  Но не щадя
  ни плоти, ни костей, ни крови
  обоих пострадавших.
  Так чтобы оружие вовек
  взять в руки не смогли.
  Но, аккуратно все края зашили.
  
  Затем, когда очнулись мисты,
  Ахилл, Адонис и Олкейос,
  чтоб воинам хватило времени
  всё обдумать и решить,
  как с этими троими поступить,
  споили всем поочерёдно
  крутой отвар омелы и мака молока.
  И накормили проваренной густой овсяной кашей.
  Здорг есть и пить, глотать настой не стал,
  а меру тайно сплюнул в тряпку на пол.
  
   * * *
  Олкейос проводил Ахилла спать,
  завернул в тряпицу отнятые члены,
  и с ними тотчас отправился искать
  друзей своих на берегу,
  чтоб показать скорее тот рисунок.
  Но опоздал и не нашёл.
  Они ускакали куда-то далеко в залив
  лошадей купать,
  иль в лес немного погулять.
  
  Грек поискал ещё немного,
  пришёл с горы на берег.
  Там покрутился
  и вернулся в дом.
  На лавке посидел, замёрз немного.
  Вдруг понял, что устал,
  разжёг камин.
  Его усталостью, теплом и сном сломило на бок.
  Зевнул, глаза закрыл Олкейос.
  Так и уснул на ложе у огня.
  Проспал всех возвращение и ужин.
  
  Закончив всё в подвале,
  Адонис Террий
  прочно закрывал его на ключ,
  остановился.
  Выдох.
  На воздух вышел продышаться.
  "Прохладно, но тепло".
  На улице взял из котла воды кипящей,
  смешал её с холодной ключевой
  омылся, надел сухие ткани,
  что приготовила заранее жена.
  Потом по лестнице наверх на ощупь
  ногами шаркая, поднялся.
  Зажёг свечу,
  на полке увидал
  Авророй приготовленное
  мясо, хлеб, вино...
  Вздохнул и улыбнулся глазом,
  хлебнул немного влаги терпкой,
  огнивом чиркнул пару раз,
  и огнь в камине задымился, ожил.
  Террий на огонь слепящий глядя,
  на столе присел, прилёг
  и рухнул спать не евши,
  подставив под щеку кулак.
  
   * * *
  Спустившись вечером к столу
  Марк грека с Аттаки на лавке увидал и удивился:
  - Откуда здесь наш рулевой?
  Спит, как дитя,
  Храпит, как слон.
  Он что устал? Где был?
  И почему оставил порт?
  Аврора:
  - Олкейос местный грек.
  Его здесь мама и сестра.
  Уж восемь лет, как не был дома.
  Едва его в ночи на давке распознала.
  Он приходил за покаянием к Деметре, как и все.
  Вчера в подвале Адонису он помогал.
  Всю ночь и день работал,
  и шил усердно раны, как настоящий лекарь.
  
  Марк кивнул:
  - Ну, хорошо. Пусть спит.
  Что ж, добрый человек
  и славный рулевой.
  
  И овна шкурою прикрыл.
  На это Мэхдохт мужу улыбнулась.
  Марк:
  - Где все?!
  Где Тагарт?! Где охрана?
  Уил?! Ты где? Друг мой.
  Куда все разбрелись и подевались
  пока я от настоя Террия так долго спал?
  - Я здесь.
  
  Уил вошёл с ножом в руке и заготовкой.
  
  Марк:
  - Скажи мне, чем ты занят, брат?
  Где воины мои?
  - Я на посту сейчас охраной.
  Вот режу деревянный меч
  для младшего Ахилла.
  Такой, как твой. Точь-в-точь.
  Паки, как всегда на крыше.
  Остальные вот только что вернулись.
  В стойле распрягают лошадей.
  Разминали кости на берегу.
  Марк:
  - Ах, вот как?
  Состязались с Аресом в беге?
  Выиграл Сатир?
  Я на него поставил.
  - Нет, не состязались.
  Сатир заклад свой выиграл вчера,
  на давке, что случилась ночью в праздник.
  - Как?
  - Остановил с Аресом вместе
  горящую повозку с калеками-людьми.
  - Вот так дела!
  Я всё проспал!
  Там было на что мне поглядеть?
  - Об этом говорить здесь в Элевсисе
  и в Афинах будут долго люди.
  - Ах, дьяволы морские!
  Я тоже видеть бы хотел,
  как наш малец безродный
  героям Элевсиса нос утёр.
  Ха...ха...
  Отдам ему сегодня весь заклад его -
  две драхмы и красный плащ с плеча,
  как обещал.
  Спроси жена:
  Как скоро ужин нам подаст Аврора?
  - Скоро. - Ответила Аврора, услыхав.
  - Я подаю. Сейчас, сейчас...
  Ещё немного потерпите.
  
  Вошёл Тагарт.
  Услыхал её слова с порога:
  - Лепёшки, сыр, вино?...
  Где брать? Что делать?
  Минка:
  - Давай я помогу тебе, Аврора.
  Иа:
  - Я разделить готов еду.
  Порезать мясо овна?
  Аврора:
  - Да. Неси котёл.
  Менес:
  - Уже несу.
  Уил:
  - Что делать мне?
  Аврора:
  - Садись с лепёшками к столу.
  Вина из погреба?...
  Сатир как раз проснулся и спустился:
  - Уже иду, несу. - Поторопился.
  Мэхдохт:
  - А где Ахилл?
  Аврора:
  - Сейчас проснётся и придёт.
  И с ним Секвестра явится сейчас.
  Мэхдохт:
  - А Террий где?
  Аврора:
  - Его будить не буду.
  Он врачевал и шил всю ночь
  с Олкейосом вдвоём.
  Адонис спит там, наверху.
  
  Марк шутя:
  - Да, наш вепрь морей непобедимый
  лежит на лавке у камина,
  трубит как дьяволы морские
  и спит в три глаза, не шутя.
  
  Все посмотрели, рассмеялись.
  
  В подвале Здорг пришёл в себя,
  От боли громче всё стонал.
  На лавке он поднялся, сел.
  Ощупывая дрожащими руками
  под повязкой челюсть, глаз,
  всё думал, думал,
  глядя на двух друзей, уснувших
  беспробудным и глубоким сном.
  "Свеча, свеча...
  Огонь и кровь троих мне нужно,
  чтоб совершить Апопа ритуал
  иначе не дожить нам до утра..."
  
  Встал со скрипом,
  огнивом долго чиркал в льны сухие,
  раздул дымок и так свечу зажёг.
  Ощупал сандалии своих людей.
  И вот нащупал и достал
  из за пяты у друга
  с черепом кинжал
  и проколов обоим пальцы, не щадя,
  долго заполнял той кровью чаши,
  своею кровью и кровью их.
  Так зачерпнув потом в ладонь из тары,
  стал пальцем, старой слабою рукой
  рисовать рисунок не большой, но страшный -
  на полу - звезду верхушкой вниз,
  а в ней сурового козла.
  На лбу его дрожащим пальцем маг начертал
  крест-кинжал и розы четыре лепестка.
  Расставил свечи по углам пентакля (звезды)
  и руки вверх поднял.
  Завыл,
  ведь говорить не мог
  от ран не совместимых с речью.
  - ...Я призову учителей своих!
  Сат Тан, Апоп - приди!
  Я приказал, явись, Аидоней!" - Свистел дырявым ртом.
  
  Так стал он оживлять свечой и кровью
  Над ним другой невидимый рисунок - белый змей,
  что над землёю красной лентой воспылал.
  И чаши-тары зазвенели в нём одновременно в такт,
  Как будто были из металла.
  Здорг продолжал своё кровавое деянье.
  "...Пусть задурманят боги
  разум лекаря и грека...
  Пускай они забудут всё во сне!
  Пусть грязный грек придёт один ко мне!
  Его я чашу жизни выпью.
  Пускай придёт Секвестра на ночь!
  Хотела, хочет власти?
  Так кое-что о магии крови
  ей расскажу и покажу.
  Сама придёт ко мне на плаху!
  И волшебство крови невинной
  сама мне в чреве принесёт.
  Отдам её тебе на чёрном алтаре, о Яхве!
  Гори же похоть в глазах,
  в пещере девственной,
  в крови отроковицы!
  Гори, сжигай её до тла и не жалей!
  Твой выход в этой пьесе, змей!
  Ночь тёмная и власть ещё твоя, Геката!
  Хочу, чтоб до рассвета её ко мне ты привела.
  Я жду!
  Я Доплен Здорг.
  Я так сказал!
  Да будет так!
  Ведь времени и жизни у меня
  не много до утра осталось".
  
  Расстроились змеи и сквозь стены тихо уползли.
  
  Маг чёрный огни все погасил рукой.
  Рисунок стёр кровавый с пола.
  Чашу-тару с кровью братьев-магов
  рядышком с собой поставил,
  на место сел
  и начал ждать, прилёг.
  
   * * *
  Сатир принёс вина, к столу.
  Теперь в хлеву у стойла
  расчёсывал и мыл горячего коня
  при факелах.
  Охрана всё возилась у стола,
  помогая хозяйке с ужином большим.
  От аромата свежего жаркого
  так суетилась в доме голодная когорта.
  Пришла Секвестра в хлев,
  чтобы под ужин
  от коз парного молока всем надоить.
  У входа заметила, увидела Сатира,
  остановилась, замерла.
  И глядя тайно
  на мышцы, спину,
  прекрасного лицом калеки,
  им любовалась потихоньку.
  Волнистый чёрно-красно-белый волос
  ниспадал с плечей на грудь.
  Упругий крепкий торс и руки
  расчерчивали шрамы от побоев перса.
  Так на спине подростка наперекрест,
  его хозяин оставил гнев и ярость,
  что пробуждал не послушанием Арес.
  Там красовался красно-чёрный крест.
  И был проявленным рисунок странный
  лишь оттого, что в раны глубоко
  забились пыль и уголь.
  - Красиво, - подумала Секвестра
  и губы закусив, вздохнула.
  Сатир чарующе так пах
  и молоком, и сеном, и конём,
  что аромат мужской, столь необычный
  сшиб голову с плеча девице разом.
  Она лишь покачнулась
  и вдохнула снова полной грудью,
  горячий и зовущий запах молодого мужа.
  Истома по любви столь славного героя
  немедля разожгла Секвестре румянец на щеках
  и девственные губы девы увлажнились.
  Отроковица тихо подошла
  и шире ноги развела, чтоб крепче встать
  и не упасть на сено.
  - Салют, герой. - Пропела.
  - Ты здесь один?
  А где охрана?
  
  Арес ногою топнул и головой затряс.
  Парнишка вздрогнул,
  обернулся, отступил
  и в смятении ответил:
  - Охрана в доме, знаешь ведь.
  Я не герой. Салют тебе.
  С чего взяла?
  - Герой, герой.
  Все юные девицы в Элевсисе
  лишь о тебе и говорят и день, и ночь.
  И я сама видала,
  как ты
  остановил горящую повозку,
  сам.
  
  Поближе подошла.
  - Хочешь, ноги разотру, согрею.
  Ведь они болят?
  - Секвестра, нет. Благо дарю,
  Спаси бог. Не надо.
  Я отогрелся и здоров, как бык.
  - Ушиблено колено было? Так?
  - Да, но сейчас всё зажило.
  - Ах, вот как? Зажило?
  Так быстро?
  Быть может спину подразмять?
  Отец учил меня немного врачевать.
  Дай помогу!
  Устал ты жеребца такого вот седлать
  и чистить для юных родовитых дев.
  - Я не устал.
  Арес мне друг.
  - Так значит в силе ты?
  Прекрасно.
  
  Подумала:
  "Пока нас здесь никто не слышит и не видит
  герою поцелуи подарю".
  - Тогда... - произнесла она, -
  ...закрой глаза...
  и поцелуй меня, Сатир!
  - скользнула крепкою рукой
  по шее, по плечу, спине, бедру...
  - Зачем? - вдруг отошел
  и съёжился Сатир.
  - А-а...
  Так ты со мною поиграть хотел,
  как с нимфами сатир и фавн?
  Ты дразнишься? Зовёшь к себе иначе?
  Мило.
  Давай и поиграем мы вдвоём!
  - Поиграть? Во что?
  Не знаю детских игр, - побледнел
  от натиска такого и снова отступил Сатир.
  - А почему не знаешь игр?
  Ты не играл ни разу с девой красной в сене?
  Иль под луною в поле? Никогда?
  Ты шутишь?
  - Я сирота и бывший раб, Секвестра.
  И вырос на конюшне.
  - Так буду матерью твоей,
  подругой страстной.
  Ты хочешь?
  - Кого?
  - Меня?
  - Не понимаю... Как?
  - Сольёмся в поцелуе пылком!...
  
  Вдохнула грудью и бросилась на парня.
  Руками обняла за шею крепко, как змея,
  медузой липкой ядовитой впилась Сатиру в губы.
  Глаза закрыв, душой кричала и шептала:
  "Сатир, возьми, возьми меня!".
  
  Он зацепился за мешок овса ногой,
  упал, как маленький ребёнок...
  девица сверху на него свалилась
  и крепкий не умелый поцелуй даря,
  тотчас же стала шарить между ног его
  желая знать немедля,
  готов ли фаллос для любви
  прекрасного Сатира.
  Он испугался,
  оттолкнул её с себя,
  поднялся,
  в поклоне низком извинился.
  Брезгливо, губы мокрые обтёр рукой.
  - Нет, не хочу.
  Простите. - И быстро удалился.
  - Эй ты!... - Клок сена
  бросила в него девица сгоряча
  и разрыдалась.
  И поправляя свой хитон меж ног промокший,
  тихим визгом прокленала парня, сидя в сене.
   - ... Да ты урод!
  Вернись сейчас же! Я сказала!
  Калека! Нелюдь! Обезьяна!
  Что бы пропал,
  иссох, издох, утоп
  иль захлебнулся спьяну!...
  Да что б тебя крестом разорвало!
  Всю жизнь тошнило!
  И члены к девам не звало!
  
  Обиды не прощу и отомщу!
  Отец мой лекарь!
  А ты безродный раб, холоп!
  
  Вздохнула резко грудью
  раз, другой,
  голова и закружилась в чувствах.
  Девица пала в сено.
  Хитон задрался по колено...
  Сама себя нечаянно на животе
  коснулась упругою рукой Секвестра,
  намерено грудь сжала крепко
  обеими руками,
  огладила сосок свой, шею, губы...
  Вздохнула томно.
  Скользнула пальцами к бутону
  что между ног её
  наполнился горячею росой,
  мечтая о мужчине сладком.
  Отбросила хитон с себя
  и вся раскрылась молодая орхидея.
  
  Зарделась дева, застонала,
  глаза закрыла и, больно губы закусив,
  дыхание в истоме жгучей затаила.
  И выгнув спину, шею
  так напряглась,
  что вся вспотела, задрожала
  и...
  не набрав высот полёта Эроса, упала.
  
  Арес ей помешал.
  Всё видел, наблюдал.
  Повернулся крупом к деве
  и хвост немного приподняв,
  нарочно пролил
  с Секвестрой рядом
  внутренние воды.
  Головой тихонечко затряс,
  губами ей как-будто улыбнулся.
  Всхрапнул и отряхнул с ноги навоз.
  Заляпал.
  Очнулась дева, взвизгнула, вскочила.
  - Ещё и нечистоты пролил!
  Фу!
  Старый грязный мерин! Гад!
  Испачкал мой хитон
  и всё испортил!
  
  Набросила одежды
  и побежала в дом, обмыться
  сменить наряд и причесаться,
  чтобы потом спуститься
  вниз в подвалы к Здоргу,
  и расспросить его подробно,
  как миста храма Зевса из Афин,
  как быть, что делать,
  как силу женщины в себе
  узнать, раскрыть и применить
  и быть всегда счастливой.
  
  Всю не приятную картину
  держал под наблюдением на крыше Паки.
  И наблюдал Тагарт из-за угла.
  Он, проверяя, гладил,
  почему-то потемневший,
  запрятанный в повозке
  белый посох старого Саама.
  
  Бежавшей мимо
  растрёпанной девице с сеном в волосах,
  немного поклонился воин
  и бровью поведя, криво улыбнулся.
  - Да...
  А я бы в годы молодые
  согласился сразу
  мужем на ночь деве стать.
  Девица красная,
  созрела, налилась,
  сама хотела Эрота огонь зажечь.
  Так только что сама и разожгла.
  Ха! Ха...
  Да, Сатир...
  Меня ты удивил, юнец - потёр в затылке Тагарт.
  - Отказа здесь причину вижу лишь одну.
  Уж сердце занято твоё другой девицей.
  Вот только кем, пока я не пойму.
  Хотя...
  есть у меня предположение.
  Арес, красавчик, - подошёл к нему,
  поцеловал в щеку, огладил гриву.
  - Сегодня на прогулке
  мы подружились оба.
  Спасибо, что позволил проехаться верхом.
  Скажу теперь тебе я честно, как себе:
  Ты просто лицедей от бога!
  Прекрасный друг
  и мудрый жеребец!
  
   * * *
  
  За праздничным столом все собрались, кто мог.
  Аврора
  гостей, что дружною семьей здесь стали за неделю
  угощала щедро, как своих друзей.
  Они всё это время ей дружно помогали
  в доме, за столом, в хлеву:
  дров наколоть, воды в котёл прибавить
  иль овна заколоть и кровь его спустить,
  иль выпустить кишки и шкуру снять,
  и в соли просушить.
  Иль сыр с усердием отжать,
  или зерно смолоть в муку, запарить,
  или на камне раскалённом плоском
  лепёшечки овсяные испечь, зажарить.
  
  Так за столом большим едят и пьют
  семьёю дружной
  Уил, Тагарт, Менес, Минка и Иа.
  Почти здоровый Марк и Мэхдохт
  трапезу вкушают не спеша, на ложе у огня.
  Вот незаметно для друзей
  встаёт Олкейос с лавки у камина,
  уходит глубже в дом.
  Его как будто бы никто не замечает
  и продолжая не принуждённый громкий разговор,
  с вином возносят чаши, пьют, поют, смеются.
  
  Подходит рулевой наш со свечой к дверям подвала.
  Прислушался.
  Внизу застыла тишина.
  Отпер двери, ключом, оставленным в замке,
  вошёл,
  не торопясь спустился по ступеням.
  Двое спят, а третий в нише
  сидит на лавке без огня - во тьме
  и белым глазом с синяком и кровью
  глядит из-под повязки на него.
  Олкейос вздрогнул и спросил:
  - Настой для сна? Подать?
  Страданья не дают тебе поспать?
  
  Доплен Здорг, с лицом опухшим,
  под маской из бинтов
  внушал ему легко то, что хотел.
  И рулевой Олкейос
  будто бы все мысли мага
  как чёткие слова отлично слышал.
  Отчёта не давал себе наш грек о том,
  что губы Здорга немы,
  а голос мага лишь в голове его звучит.
  Здорг:
  - Воды налей немного и принеси сюда.
  Присядь, Олкейос.
  Дай руку крепкую свою
  и помоги мне встать.
  
  Взял чашу грек с чужою кровью,
  рукою собственной налил в неё воды
  и сел послушно рядом.
  Глядел, не отвлекаясь, не моргая,
  в глаз страшный кроваво-бело-голубой.
  Здорг придвинулся к Олкейосу поближе.
  Спросил Олкейос.
  - Со мной ты говорить хотел?
  Так я пришёл. Что ж, говори.
  Несчастным скрипом-голосом Здорг простенал:
  - Ты видишь, как я слаб?
  И чаша слишком тяжела.
  Надпей из тары первым, друг.
  
  Надпил Олкейос.
  Здорг:
  - Теперь подай её мне в руки.
  Поддержи своими,
  чтоб не уронить и ни пролить
  ни капли я не смог.
  
  Олкейос и подал.
  Здорг в руку грека холодом вцепился,
  как чёрная вдова (паук) клещами.
  Прошипел, провыл, иль промычал:
  - Ты отдал добровольно мне?
  - Что?
  - Чашу жизни - тару.
  - Конечно. Пей.
  - Я выпью всю. Согласен?
  - Да. А я ещё в неё воды налью.
  
  Урод же не моргая,
  попытался сделать маленький глоток, другой.
  Почти всё мимо рта и пролил.
  Олкейос вдруг зевнул,
  плечами задрожал, и потянулся.
  - Пойду наверх, поспать.
  Я будто бы продрог.
  Устал я шить и врачевать немного.
  А Вы поспите ещё, Здорг.
  Сон - лучшее лекарство для больного,
  говорит всегда и всем Аврора.
  - Да, лучшее.
  Олкейос, сделай одолженье для меня.
  Ты можешь?
  - Почему бы нет? Я крепкий грек.
  Что сделать?
  Может быть вина горячего налить?
  Ах, нет. Нельзя.
  А что тогда подать?
  - Атлант, скажи, что это на шее у тебя?
  - Шарф красный, матушка соткала.
  Сестрёнка вышила
  на нём крест Ра в злачённом круге
  и оберегом назвала.
  Тонкая искусная работа.
  Правда?
  - Да... Мать - мастер,
  как и твоя сестра, смотрю.
  Мне холодно. Я мёрзну, я слабею.
  Отдай мне шарф свой шелковый скорее!
  Сейчас отдай!
  А вместе с ним года!
  Мне он мешает пить тебя.
  - Года? Ха-ха!
  Так ты сказал?
  Едва я правильно тебя слыхал и понял!
  Шутка не плохая.
  А шарф вот только что, на праздник
  мне подарила мама.
  И строго приказала не снимать три дня.
  - Здесь холодно в подвале. Видишь?
  И я продрог до самых до костей.
  И раны на лице мне не дают заснуть.
  Так одолжи его лишь до утра, Геракла семя.
  твой шёлковый подарок дорогой.
  - Всего лишь до утра?
  - Да, только до утра.
  - Ну что ж, берите.
  - Ты добрый сильный человек. - Здорг
  взял подарок-оберег
  и тут же и бросил в нечистоты, в угол.
  Олкейос не заметил.
  - А теперь иди Олкейос.
  Иди...
  Иди три дня, три ночи, не присядь в пути.
  Не ешь, не спи, и ни с кем не говори!
  Отдай последнее своё...
  - Что хочешь? Говори.
  Во мне есть предостаточно всего.
  - Мне нужен голос.
  Так Доплен Здорг тебе сказал.
  Слыхал?!
  - Слыхал... бери, - устало выдохнул атлант,
  - Голос нужен?
  Смешно, смешно.
  Такого прежде не слыхал,
  чтоб голос можно было бы отдать.
  Куда идти-то? Ты сказал.
  Здорг:
  - Сыщи мне белый лунный свет
  и принеси немного в чаше.
  На, вот тебе другая и пустая.
  
  И дал ему осколок чаши-тары,
  что вынули из ран его друзей.
  
  Олкейос:
  - Лунный свет, сказали?
  - Да, так сказал.
  Иди и принеси мне лунный свет СВОЙ
  в чаше-таре.
  - Ну ладно, хорошо.
  А сколько нужно?
  - Лишь маленький глоток всего,
  длиною в жизнь.
  Так с первыми лучами
  луны высокой молодой
  Уснёшь ты вечным сном.
  Согласен? - Здорг
  снова надпил из чаши.
  Глоток и получился первым.
  
  Олкейос сразу побледнел,
  привстал, запнулся, оглянулся.
  - Да, согласен.
  Я очень спать хочу.
  Пойду уж наверх.
  Утомился крепкий грек-атлант.
  
  Хотел забрать свою свечу,
  но выпрямиться сразу он не смог -
  усталость накатила.
  Занемог Олкейос,
  как будто грузом тяжким,
  накопленным излишеством в годах,
  налились сразу
  ноги, руки, шея и спина.
  
  Здорг:
  - Нет, нет, иди.
  Оставь свечу.
  Теперь она моя. - И вслед ему он прошептал:
  "Не пророни ни слова, что был в подвале у меня.
  От сей минуты - раб, ты нем, как рыба.
  - Да-а... - Грек выдохнул, захрипел и замолчал.
  
  Развернулся неуклюже,
  и будто бы не спал три дня,
  поковылял во тьме наверх.
  Вот вышел из подвала, ноги волоча,
  его не запер - как будто бы забыл,
  и двери за собою не закрыл.
  Так в полудрёме иль в полусне
  в его несветлой боле голове
  и нездоровом больше теле,
  жужжаньем мух и ос, слепней
  болели все состарившиеся члены.
  И повторяться в мыслях стали
  несвязные слова.
  Голосом то Здорга,
  то голосом сестры иль матери его родной,
  всё время кто-то говорил, скрипел и выл:
  "Пустая чаша.
  Лунный свет.
  Свеча... Свеча...
  Сынок, шарф не снимай три дня.
  Носи священный оберег.
  Не ешь, не пей, не отдыхай в пути.
  Молчи и лунный свет найди, и в таре принеси".
  
   * * *
  В зале за праздничным столом едят, и пью все люди.
  
  Лёжа под столом, Рубин Олкейоса увидел.
  Любопытно встал, чтоб проводить,
  поплёлся следом сыто, хвостом виляя.
  На пороге встал,
  вдруг морду вверх подняв, почуял что-то,
  отступил от тени человека
  и утробным рыком на грека зарычал.
  
  Из дома вышел незаметным грек,
  потом и со двора.
  Взглянул на город весь в огнях,
  в пустые небеса.
  Сжал в кулаке осколок тары
  с чёрной кровью магов,
  повесив плечи, как старик,
  сказал-подумал:
  "В далёкий путь Олкейосу пора".
  И будто бы исчез за статуей разбитою,
  в кустах и тенях.
  
   * * *
  
  Пёс вздыбленный вернулся быстро в дом,
  и морду на руки Авроре тревожно положив,
  вдруг тихо заскулил.
  Она его огладила
  и кусочек мяса с сыром с тарелки отдала.
  Рубин не взял его и отвернулся.
  Оглянулся
  и, чуя страшную угрозу,
  по лестнице наверх, бегом,
  заторопился к Самандар.
  Там в забытьи, в испарине
  Саманди плакала, кричала.
  Да только не услышан был никем её кошмар.
  Рубин её тревоги испугался.
  С порога на постель её вскочил
  и лёг всем телом, едва не раздавив,
  метущуюся в сне Саманди.
  Она не пробудилась, в ознобе билась
  и звала:
  "Мама! Мамочка! Спаси меня!
  Мне плохо, больно, задыхаюсь!".
  Призыв услышав, Рубин встал над ней,
  топчась по ложу
  дыша Саманди в рот, своим дыханием делился.
  Из забытья не воскресил и заскулил
  едва не плача.
  Саманди проливала слезы и стонала:
  "Ах, мама, мамочка, мне больно!
  Я горю живой! Спаси меня!"
  на невидимых врагов пёс ощерился.
  С ложа спрыгнул и запрыгнул снова.
  И из всех своих собачьих сил теперь вылизывал лицо,
  смывая слёзы девы.
  Оскалившись сурово, кусал Саманди руки, ноги.
  Рычал, скулил, дрожал, будил,
  не зная, как к ней во сне прийти на помощь.
  Вцепился в подол рубахи зубами и стал тащить.
  Так и стянул с кровати на пол,
  разбудил.
  Упала, ушиблась крепко дева мокрая в бреду
  и от боли пробудилась.
  Объятья крепкие даря, благодарила друга:
  - О, мой Рубин, Рубин! Спасибо, брат мой. Спас!
  Я чуть не задохнулась.
  Едва там, на кресте, живою не сгорела.
  
  Пёс смачно облизал ей руки, поскуливая, щёки.
  Сидя перед ней, вилял неистово хвостом туда-сюда.
  Обняв за шею крепко лапой,
  к себе прижал, и так застыл устало.
  Язык ей на плечо свой розовый повесив,
  дышал пёс с нею ровно в такт
  и счастлив был подруги пробуждению.
  
  Ответив объятием крепким другу,
  Саманди чуть в себя пришла
  и тихо разрыдалась.
  Быстро встала.
  - Рубин, Рубин! Скорее вниз бежим,
  и маме скажем, что здесь внизу в подвале творится зло!
  Его нам обезвредить нужно, коль мы не опоздали!
  
   * * *
  
  Пока все были за столом,
  и мать готовила всем ужин,
  Секвестра по возвращении из хлева,
  Получив отказ от мальчика-калеки,
  злобой исходя,
  в гневе мылась молча.
  После приоделась, причесалась,
  надела шерстяное платье и шёлковый хитон.
  Вплела колосья, ленты в густые косы,
  надушилась амброй золотой.
  Надела лучшие сандалии
  на ногу тонкую босую.
  Румянец на щеках руками нащипала,
  искусала губы почти что в кровь
  и маслом из олив смочила.
  И, глядя в начищенное зеркало из бронзы,
  собою любовалась дева так и этак.
  "Хороша я?
  Да, хороша, пожалуй.
  И даже лучше, чем она - девчонка эта
  плоская, худая.
  Пойду, потороплюсь я к Здоргу.
  Пока за трапезой все за столом сидят и пьют,
  его подробно расспрошу, как жреца из храма Зевса
  как и что мне нужно делать,
  чтоб женщиной счастливой стать".
  
   * * *
  Зала.
  За праздничным столом александрийцы, греки.
  Но вот в слезах
  по лестнице сбежала в залу босая Самандар.
  - Ах, мама, мама!
  Мэхдохт из-за стола вскочила ей навстречу,
  обняла:
  - Саманди, детка, что случилось?!
  - Мне только что змея приснилась.
  Такая белая, большая!
  С телом длинным
  из трёх людей безруких создана.
  Три головы,
  а глаз один, блестящий гневом белым.
  Она меня всю ночь и день во тьме держала.
  И всё к тебе не отпускала.
  И я проснуться не могла.
  Рубин вот разбудил и спас!
  Так, связанная ею и лежала,
  на перевёрнутом кресте
  с порушенной печатью Гора,
  что так пылал огнём кровавым
  в подвале здесь, сейчас.
  И оттого я так вспотела и устала!
  Нет сил стоять,
  возьми меня на ручки, мама!
  - Ты бредишь, дочь! Опять?
  Ты так бледна! Ты заболела?!
  Горишь в горячке?!
  Простудилась?!
  - Нет!
   Марк:
  - Адониса скорей!
  Саманди заболела!
  И в бреду спала весь день!
  Что делать?!
  Мэхдохт:
  - Ивовый отвар несите.
  Адонис, Адонис, поспешите!
  Тагарт:
  - Аврора, где Адонис?! Позови!
  
  Аврора полетела по лестнице наверх,
  а там уже навстречу бежал
  очнувшийся от забытья,
  проснувшийся от крика Террий.
  Аврора:
  - Саманди... - крикнула ему.
  Террий:
  - Я слыхал. Бегу!
  
  Спустились разом вниз к столу.
  Окончен и испорчен ужин, праздник.
  
  Адонис Террий:
  - Что здесь стряслось, скорее говорите?!
  Мэхдохт:
  - Горячка у неё!
  Возможно, простудилась.
  Посмотрите!
  Аврора:
  - Может ивовый отвар ей дать?
  Я заварю сейчас же.
  Саманди:
  - Нет, не горячка, мама. Я здорова.
  Моей испарине не хворь причиной - сон!
  
  Адонис, осматривая взмокшую Саманди:
  - Рот открой пошире. Скажи мне: А...
  Да, нет. Как будто с горлом всё в порядке.
  Что видела во сне, расскажи-ка, детка?
  
  И сам осматривал, ощупывал её.
  Саманди, взяв Адониса за руки, горячими руками
  чётко проговорила:
  - Послушай, Террий,
  смотри в мои глаза, как будто в день вчерашний,
  и вспоминай себя.
  Я видела змею, что здесь в подвале заперта.
  Укусом в шею
  она уж отняла до срока жизнь у грека,
  того, на Атаке, что с обезьянкой был!
  Ты помнишь, что говорил тебе о ядах он вчера?
  
  Адонис будто бы проснулся снова:
  - Что?! Что ты сказала?!
  Саманди прикоснулась ко лбу его горячею рукой:
   - Сказала: Зло под крышей дома твоего.
  Адонис Террий, очнись сейчас, сказала!
  Спешите обезвредить зло!
  Трёхликая змея меня держала крепко,
  и рот хвостом зажала,
  чтобы предупредить вас не смогла.
  Марк:
  - Что это, Террий?! Объясните!
  Саманди бредит?! Головой больна?!
  - Нет, нет, Марк. Погодите...
  О, да! Я вспомнил.
  Вспомнил! Она права.
  Здесь у меня в подвале
  с прошлой ночи трое мистов странных.
  Олкейос говорил, что в прошлую неделю
  будто именно они на вас в ночи напали
  с отравою на лезвиях мечей.
  И раны ваши - их рук дело.
  Тагарт:
  - Откуда знает он?!
  Уил:
  - Спросить немедля!
  Марк:
  - Олкейос, просыпайся, дьявол!
  Олкейос, где ты?! - оглянулся.
  
  Так сделали и все.
  Марк:
  - Где, чёрт побери, Олкейос?!
  Разыскать! Немедля!
  И учинить дознанье!
  Сюда позвать скорее Паки и
  расспросить, как он ведёт ночной дозор.
   Террий:
  - Не нужен вам допрос.
  Я расскажу.
  Возможно, девочка права, и он убит уже.
  Менес:
  - Убит?!
  Титан наш?!
  Олкейос наш?!
  Когда и кем?!
  Иа:
  - Кому хватило б сил?!
  Минка:
  - Он только что был здесь! Я видел.
  Теперь вот, нет.
  Тагарт:
  - Когда и где вы видели его последний раз?!
  Менес:
  - Последнюю минуту, вот только-только
  видел тут, на лавке.
  Спал, дрых, храпел, как мерин, сладко.
  Марк:
  - Никто не видел, как ушёл - когда, куда?!
  
  Уил, не глядя, выплеснул в огонь вино:
  - Пожалуй, нет. Не доглядел я, Марк.
  Вино! Я виноват! Приму любое наказанье.
  Марк:
  - Легионеры, окончен праздник.
  Немедленно Олкейоса ищите!
  А ты, Адонис - говори.
  Подробно, всё с начала.
  Всё, что знаешь, что заметил.
  - Ну, хорошо, - он сел поближе,
  - На давке, что вчера случилась,
  у храма Деметры-Персефоны
  кому-то раскроило челюсть и часть лба
  подковой, от повозки отскочившей,
  которую остановил Сатир с Аресом,
  рискуя жизнью.
  Там было ещё двое тяжко пострадавших,
  как будто из Афин.
  
  Марк:
  - Так...
  - С Олкейосом мы принесли его сюда.
  Аврора проводила.
  С ним было трое... или больше.
  Сейчас уж не упомню.
  Один ободран был и синяками,
  ушёл ногами он своими.
  Ему лишь смазал я ожоги.
  И день, и ночь двоих других
  с Олкейосом усердно шил.
  Он с Тагарта рассказа и твоих вояк
  днём распознал описанный со слов рисунок
  на тех двоих, что пострадали в давке больше.
  Рисунок этот чёрный - клинок-кинжал.
  Олкейос догадался сразу
  и тут же мне подробно рассказал, что слышал,
  что был он на руках убийц твоих.
  Марк оглянулся, увидал.
  Спустился Паки с крыши и по лестнице сошёл:
  - Олкейоса искали?
  Марк:
  - Да! Его ты видел?!
  - Да. Он только что ушёл.
  Марк:
  - Точнее... Когда, куда?
  - С полчаса. К фонтану.
  Шатался будто пьян.
  Марк:
  - Минка, Иа! Проверьте сразу
  И сюда его ведите.
  Тагарт, да?!
  Так всё было, как Адонис рассказал?
  Об этом ты Олкейосу поведал?
  Тагарт:
  - Всё верно.
  Мы все об этом говорили за столом.
  Марк Адонису:
  - Ну?!... Продолжай же...
  - Так после этого рассказа
  с плеча я отнял руку одному,
  и выше локтя, не щадя, другому...
  так, чтоб если б не казнили вы,
  то казнью б стала жизнь в уродстве лиходеям.
  Марк:
  - Ах, лекарь, лекарь...
  Хитро, умно! Благо дарю.
  
   Дружина Марка взвыла наперебой:
  - Ну-у?!.
  - Ну, Адонис?!
  - Где те отрезанные дьявольские руки?!
  - Где рисунки?!
  - Где ножи?!
  Террий:
  - Забрал с собой Олкейос,
  и побежал галопом к морю
  искать вас всех, пока Марк спал,
  чтоб показать вам их
  и немедля разрешить судьбу троих.
  Марк:
  - Так почему же сразу не убили?! А лечили?!
  - Олкейос и хотел. А я...
  Я лекарь. Не палач.
  И суд вершить не мой удел.
  Под крышей дома моего,
  на глазах невинных сына, дочери?
  Нет, не могу позволить,
  даже другу иль брату моему.
  Но помогу их обезвредить,
  обездвижив дня на два
  иль даже три.
  Подвергнуть их суду людскому
  сможете тогда в Афинах.
  На дольше, не смогу -
  умрут так без воды и пищи.
  
  Марк:
  - Суду?! Сказал.
  Какому, Террий?!
  Уил:
  - В Афинах?!
  Суд над мистами? Больными?
  Но, как и чем вину теперь их доказать?!
  Тагарт:
  - Так, где ж сейчас тела живые
  и их обрубки?! Говори!
  Адонис Террий:
  - Я не знаю, где их обрубки.
  А тела живые заперты в подвале.
  Саманди точно вам сказала,
  что трое их.
  Уил:
  - Чёрт, дьявол побери!
  Без клинков на теле
  и предъявить им нечего сейчас.
  Иа с Минкой возвратились быстро,
  покачали головой, что атланта не нашли:
  Иа:
  - Да, так они чисты пред всеми нами,
  как агнцы в материнском чреве!
  Ведь лица были скрытыми в ночи.
  Марк:
  - Террий!!!...
  Найти, ты слышишь, те обрубки!
  Чем хочешь, заплачу!
  Озолочу!
  Террий:
  - Не надо золотых мне драхм.
  Для всех вас, други,
  Адонис Террий выполнил
  лечение врагам всем вашим
  от сердца, от души.
  Вы мне, как братья все.
  Мэхдохд - старшая сестра Авроры.
  А Саманди... - кивнул ей.
  - Милое дитя,
  Сивилла воплоти.
  А пропажа? Вон там.
  Лишь обернитесь сами.
  Их чёрные кинжалы на обрубках
  уже нашёл для вас Рубин.
  Они под лавкой,
  где спал Олкейос - говорите.
  Поспешим-те в Дельфы,
  Марк, Мэхдохт...
  Оставьте в доме тех троих.
  Я крепким сном их задержу.
  До забытья их целей и имён,
  что матери им дарили,
  опою другим напитком.
  Вам время торопиться в путь.
  Я утром укажу короткую дорогу
  через горы
  и провожу к Оракулу вас сам,
  чтоб так надёжней было.
  И если вы оставите повозку здесь,
  то будет так быстрей в пути.
  
  Легионеры не слушали его.
  Марк и Иа сразу посмотрели, увидали,
  под лавкой в тряпье завёрнутые отнятые руки,
  что так легко нашёл для них Рубин.
  - Да...те самые рисунки! - Кивнул всем Иа.
  - Да, точно!
  Я видел ЭТОТ знак. -
  Играя скулами, ответил Марк.
  Уил и Тагарт:
  - А трое те?!
  Что с ними сделать, Марк?
  Адонис:
  - Сейчас они вам не опасны.
  Проспят ещё наверно сутки.
  Мы влили им с Олкейосом и сыном
  уж слишком крепкий эликсир для сна.
  Марк:
  - Ручаешься, что так и есть?
  Адонис:
  - Конечно. Да.
  Тагарт:
  - Так всё ж проверить не мешало б,
  как они там спят.
  
  Менес, Минка, Иа, Тагарт:
  - Так вот пойдём и поглядим,
  с мечами. - Оружье взяли в руки. -
  И может, пожелаем доброго пути в Аид.
   Адонис:
  - Нет, нет! Мечи все в ножны.
  Вы здесь под крышей дома моего!
  И здесь свои законы и порядки!
  
  Паки мимо ходом со стола взял мясо, сыр и воду:
  - Я пойду опять на крышу.
  Может быть его в окрестностях с утра увижу.
  
  Марк Адонису, едва сдержавшись:
  - Ну, хорошо.
  Мечи все в ножны, други!
  Решим всё утром, а сейчас
  проверьте тех калек обрезанных -
  как спят они в ночи.
  Иа и Тагарт, отправляйтесь на конях
  на поиски титана, и немедля.
  Проверьте все дороги.
  
  Обшарьте всё, как следует вокруг.
  Быть может, помощь скорая нужна ему.
  Ты видела, он жив, иль мёртв, Саманди?
  - Ни жив, ни мёртв, отец.
  - Такого не бывает.
  - Поверь мне, так и есть, легат.
  Ты многого не знаешь.
  - Возможно, и не знаю.
  Я воинами на службе Ра и фараону занят.
  Найдём? Что скажешь, ангел мой?
  - Найдём.
  - Когда?
  - Нам лунный серп укажет.
  - Живым?
  - Сам скажешь мне, каким, легат.
  - Ну что же, поглядим.
  Со мною говоришь ты голосом чужим,
  опять.
  Такой я слышал от тебя последний раз
  до отправления из Египта, дома.
  - Да, так и было, пап.
  Адонис прав, послушайте его.
  Нам завтра рано утром нужно ехать в Дельфы.
  Верхом ты сдюжишь, Марк? Рана зажила.
  - Пожалуй, да. А ты?
  Прокатишься в седле сама
  всю дальнюю дорогу через горы?
  Арес готов? Скажи, Сатир.
  Начищен, сыт конь? - оглянулся, поискал глазами.
  Где наш Сатир?!
  Его видали?!
  Аврора:
  - Не видала с прошлой ночи.
  И к ужину не приходил.
  Мэхдохт встревожено спросила:
  - И он пропал?! О, Боги!
  Маленький Сатир убит, отравлен, мёртв?!
  Марк:
  - Саманди, скажи, жив он, твой друг?
  И пребывает где?
  - Конечно, жив.
  Об этом точно знаю я.
  Но сам себе он неприятен,
  и спит он оттого не в ложе, а в стогу.
  Мэхдохт:
  - А почему?
  - Не знаю.
  Что-то связано с Секвестрой.
  Гнев или стыд, пока не понимаю.
  
  Догадываясь о чём-то, мать кивнула.
  Тагарт:
  - С Сатиром всё действительно в порядке.
  Его я видел на закате, там, в хлеву.
  Ареса чистил и поил наш фавн.
  Марк:
  - Ну и ну... Всё знаешь, деви?
  - Почти.
  Мы к Дельфам близко, пап.
  Оракул говорит сейчас через меня.
  ЕГО я слышу мудрые ответы и слова.
  
  Поправила она свою заколку в волосах
  и обняла покрепче мать, сидя на её коленях.
  
   * * *
  Пока Саманди говорила с Марком и его людьми,
  Секвестра уж давно вошла в подвал.
  В те двери колдовства чужого,
  что ключом, забытым там в щели,
  открытыми оставил
  проклятый обрядом чёрным,
  грек-атлант.
  Дева красная в шелках-нарядах
  тайно проскользнула внутрь,
  и дверь плотней прикрыла,
  на ощупь лестницей спустилась
  на тусклый свет.
  И ей открылся маг,
  что у свечи с сияньем красным
  нетерпеливо ждал её,
  снимал с лица бинты у зеркала кривого.
  
  Двое других
  по-прежнему в сетях Морфея спали.
  Под маской Доплена
  уж кое-где подзатянулись шрамы,
  румянцем засияли щёки,
  и губы тонкие кривые алым налились.
  И будто бы прирос язык.
  Здорг хищно глянул на деву глазом белым,
  Кривое зеркало отставил, отложил
  и ещё глоток из чаши-тары выпил
  от жизни крепкого атланта.
  Сказал почти понятно ясно он:
  - Секвестра?
  Тебя я долго ждал.
  Входи, садись со мною рядом.
  - На лавку? Подле? Можно? - легко скользнула дева.
  - Нет, нет. Присядь мне на колени.
  - На колени? Так? - немного улыбнулась.
  - Так.
  Ведь ты за магией любви
  ко мне пришла?
  - Да, так и есть. - Глаза в пол опустила.
  - Великий мист Афин из Парфенона,
  ты знаешь много, Доплен Здорг.
  А мой отец - не много. - Вздохнула горько,
  сцепивши пальцы рук.
  Здорг под ресницы глянул.
  
  - Обижена ты будто?
  - Да... на судьбу.
  - А ну-ка, улыбнись...
  Со мною рядом, нет огорчений для тебя.
  - Скажи мне, как мужчина, я красива? - взглянула
  на его окрепшее плечо и руку.
  - Да. Божественно мила
  и безупречна для Афины.
  Встань, дай полюбоваться на тебя.
  Как хороша! А грация какая!
  А кожа, шея?...
  Богиня! Афродита! Персефона!
  - Да?!
  Так отчего мной пренебрёг герой-калека?
  - От того же, отчего
  с твоею матерью отец не лёг уже неделю.
  Сядь же на колени снова. Ближе, Секви!
  
  Она присела более охотно
  и за плечо урода немного обняла.
  Стопой крутой в сандалию надетой немножечко играла,
  дышала томно, тихо, неспеша.
  Небрежно пальцами руки изящной
  вертела упругий локон на своём плече.
  - Не поняла. - Отбросила кокетство.
  - Тому и этому одна причина? Говоришь.
  Здорг:
  - Конечно, да.
  - Какая? Расскажи.
  - Дитя, что прекраснее тебя на вид
  и матери твоей, Авроры.
  - Ах, она?! Саманди?!
  - Да!
  - Проклятое семя Ра!
  - Не Ра её учитель, Секви.
  - Кто же?
  - Сатана!
   И потому Саманди -
  само исчадье во плоти!
  - Я так и знала!
  Ведь сердце чуяло моё!
  Я видела, как все мужчины,
  что с нею рядом,
  как псы послушны и верны!
  Она - сама Геката!
  И пёс Аида - друг её!
  - Всё так и есть. Ты видишь верно.
  - Я отомстить хочу
  во славу Гелиоса!
  За то, что сердце славного Сатира,
  она своею тьмою отравила.
  - Я помогу. Святое дело.
  А пока...
  Мне нужно знать наверняка:
  Ты дева, Секви? И чиста сейчас?
  - Да, я без крови лунной.
  Не знала я мужчины,
  и в жёны никому не отдана.
  - Тогда тебе сейчас немного приоткрою
  силу женскую твою я сам.
  - Напитком? Ритуалом?
  Иль в пламени свечи неопалимом?
  - Нет, иным.
  Смотри в глаза мне,
  раскрой колени шире.
  Прими мою мужскую руку, как свою.
  Тебя немного я раскрою, разбужу.
  Бутон нетронутый я трону,
  но не нарушу лепестков его.
  Ведь он бесценен!
  Его сама отдашь по доброй воле
  в ритуал великий и священный,
  коль всё-таки решишься
  силой обладать такой,
  как славная Афинская Таис.
  - Раскрыть колени? Но я...
  - Не хочешь в золоте, шелках ходить?
  Быть сытой без того, чтоб спину гнуть в хлеву?
  Рабами управлять не хочешь?!
  В повозках белых
  с лошадей четвёркой восхищать мужей,
  таких, как Александр Великий?! Тоже?
  - Нет, я хочу!
  - Сейчас?
  - Сейчас! Но...
  - Что? Стыд румянит щёки?
  - Да.
  - Пустое.
  Тогда сама меня и попроси
  в тебя рукой неглубоко войти.
  Доверься мне, откройся.
  Я тайну покажу,
  немного приоткрою власть твою над мужем,
  чтоб Александрами Великими смогла повелевать.
  Желаешь этой силой обладать?
  - О, да! Великий Зевс! Хочу!
  - Не Зевс, а Здорг Великий!
  Открой же рот для поцелуя.
  И груди белые от шёлка полностью раскрой.
  Хочу их видеть, пить, вкушать
  и мять, как карфагенский плод заветный!
  Отдай мне поцелуй сейчас!
  Раскрой же бёдра, я сказал!
  Устал я ждать!
  Мне время некогда терять!
  Рассвет уж близко!
  - Но ты же стар, Великий Здорг!
  - Представь, что молод.
  Не закрывай глаза!
  Тебя я должен видеть! - Рукой перед лицом её провёл. -
  Смотри, ведь я Сатир.
  Я твой желанный, Секви.
  Мой рот готов принять твой рот...
  - О да, Сатир, я вся твоя... - Вздохнула томно, раскрыла груди
  и старику-уроду со страстью телом отдалась.
  Здорг продолжал:
  - Скажи, моя ты...
  - Я твоя, Сатир...
  - Найди мой фаллос, мни рукою нежно.
  Сильней, туда-сюда, быстрей.
  Возьми в свой рот, прими.
  О да...
  уже готов он семя в рот
  твой девственный излить.
  Теперь оставь меня.
  Отбрось все ткани с зада,
  оборотись,
  стань на лавку на колени, я сказал!
  Быстрее, утро наступает!
  Теперь пониже наклонись.
  Раскрой же ноги! Шире!
  Свечу возьму, чтоб разглядеть поближе
  твой девственный бутон. - И
  с наслажденьем грязным трогая свой член,
  рассматривал её, стонал
  и торопился сделать то, что Яхве обещал.
  - О да, я вижу, сок течёт от страсти...
  Теперь же палец мой прими. Ты хочешь?
  - Да, хочу... - стонала дева.
  - Ты чувствуешь его?
  - О да, Сатир! Я чувствую его!
  Войди, войди в меня! Хочу тебя всего!
  - Достаточно тебе полёта бесстыдного Эрота?
  
  Здорг полной грудью,
  с наслажденьем грязным
  впитывал, вдыхал и пил
  Эрота пьянящие потоки девы юной,
  а вместе с ними молодость
  и время жизни крал.
  - Нет, нет! Ещё! Ещё! - стонала Секви.
  - Ещё?! Ха... ха... - рычал, как демон Здорг.
  И преумножая силу лишь свою,
  здоровье девы разрушал.
  - Так на тебе ещё, Гелиоса сука!
  
  Чтоб не кричала до финала,
  ей грубо шарфом Олкейоса рот заткнул
  и завязал ей крепко руки сзади.
  Прижал к стене и лавке телом крепким так,
  чтоб сдвинуться и не смогла.
  И языком раздвоенным змеиным
  лизал её бутон и анус
  почти до крика визга девы.
  Сжав груди, ожесточённо их облизывал, сосал.
  - Ещё? Ещё ты хочешь? - хохотал,
  забрасывая голову седую.
  - Да, да! Ещё! Ещё! - так через шарф
  кричала и стонала Секви.
  
  - Ну что же, сука, получи!
  
  Здорг смазал анус ей слюной,
  налил на спину кровь из чаши,
  рукою начертал козла и крест
  и вставил твёрдый член ей в зад,
  и акт мужской и грязный
  исполнил крепко так,
  что анус ей слегка порвал.
  Когда ж излил он семя деве после в рот,
  Здорг выдохнул и, развязав её,
  ногою отшвырнул на грязный пол.
  А Секви смотрела на него,
  как блудная собака в течке,
  тяжело дыша и рот раскрыв,
  всё ненасытной оставалась.
  И продолжая гладить
  окрепший, бывший старый зад,
  и ноги, и мокрый член урода,
  не осознавая мерзости всего,
  его лизала и стонала:
  - Ещё... ещё...
  Дай мне ещё!
  
  Здорг оттолкнул её, как гадкую рабыню
  и сказал:
  - Мне хватит на сегодня наслаждений.
  Успел я завершить полёт...
  
  Ещё из чаши-тары выпил и спросил девицу:
  - Что, было вкусно?
  - Да, вкусно!
  - Понравилась тебе наука, Секви?! - сел на лавку
  ещё боле крепким.
  Волос белый, слабый - стал чёрным, молодым
  и силой тело продолжало наливаться.
  - Понравилось! Ещё бы!
  О боги! Всё это волшебство!
  Я чуть не умерла от счастья!
  - Ещё бы?!
  - О, да... Ещё, ещё...
  - Ну что же?
  Я повторю науку, если только ты
  наутро рано-рано, тайно
  побежишь в Афины
  и приведёшь к полудню
  всех моих друзей сюда,
  в ваш дом.
  Я расскажу, где их искать и что сказать им нужно.
  Тебе я помогу расправиться с Саманди
  и справедливость здесь твою восстановить.
  За эту малую совместную услугу,
  коль хочешь, сделаю подарок для тебя.
  - Хочу! Хочу...
  - Я сделаю тебя гетерой славной, как Таис.
  А теперь оденься, Секви,
  и проваливай отсюда.
  Сейчас в подвал придёт отец с людьми.
  Мне затаиться нужно.
  Пойди, омойся! Я сказал.
  Быстрее!
  И тайну посвященья моего
  в величье Эрота наук
  ты сохрани от всех ценою жизни.
  Ты поняла меня?!
  - О, да, Сатир, я поняла.
  - Так поклянись!
  - Клянусь, мой господин!
  
  Она одежды с пола подняла
  и осторожно
  обнажённой, поцарапанной и грязной
  пробежала мимо
  охраны Марка и Сатира-человека,
  спящего в стогу,
  что мучился в бреду
  другого сновиденья.
  
  Он был в горах.
  Лежал отравленным в камнях замшелых.
  Его кусали ели трёхликая змея и сколопендра.
  Разрушали потихоньку рисунок-щит-татуировку -
  Великий Крес -
  подарок могучих магов Беловодья.
  И отравляя кровь, те гады
  дарили смерти забытьё своей слюной.
  А Ставр-Сатир стонал беззвучно,
  прощаясь с жизнью, тихо умирал.
  Дыша всё реже,
  сердцем звал любовь свою - Санти,
  чтоб попрощаться с ней на век.
  Слова-мольбы шептал в пол вдоха,
  к Ярилу-Ра сознаньем обратясь.
  "Господь, не отними мой вздох последний.
  Повремени с последнею холодною минутой
  до встречи с милою моей.
  Дай вдох и взгляд последний ей отдать.
  Её ответный увидать.
  Дай в поцелуе кратком - в счастье,
  а не в слезах и одиночестве уйти с тобой,
  оставив тело,
  чтоб в небесах и райских кущах Высшего Владыки
  Ставр с улыбкой вечность мог бы поминать
  ее чародейный аромат цветов и мёда".
  
  А крепкий черногривый конь его
  по кличке Райдо,
  копытами бил тех живучих чёрных гадов,
  что оживали и оживали снова.
  И ржаньем в небо громким
  друг верный не прекращая восклицал,
  скорее звал на помощь
  огня магиню и белую её волчицу Облак
  с красным оберегом на груди.
  И сотрясались грозовые тучи от призыва Райдо.
  
  Его в небесном громе распознав,
  неслись обе магини через горы и леса
  во все девичьи, волчьи ноги.
  Но вот из-за куста
  вдруг просвистела, пролетела, взвизгнула
  проклятая стрела.
  Впилась укусом смерти ранней
  огневолосой деве сквозь спину прямо в сердце.
  Споткнулась дева,
  пала навзничь в травы молодые,
  не завершив и вдох.
  Душа девицы, торопясь, тотчас же отошла от тела,
  перенеслась в тотем - здоровую волчицу
  и так дошла, и добежала
  до полумёртвого возлюбленного мужа,
  чтобы спасти его любой ценой.
  Волчица воем выла,
  надрываясь горлом, пела
  песню жизни и любви.
  И звуком, плачем сердца девы юной,
  но больше не живой,
  накрыв любимого собой,
  впитала яд из его крови - в свою.
  Из тела гибнущего - скорее в плоть живую.
  
  И быстро умирал тот полу человек и полу зверь
  как будто бы с рассветом таял,
  переложив своё перо Ма-Ат души
  в пустеющую чашу-тару Ставра человека.
  
  Очнувшись в этом сне
  здоровым и живым под утро,
  Сатир услышал
  в последнем вдохе Облака-волчицы
  еле-еле различимые на слух слова
  единственной возлюбленной своей девицы.
  Глазами волка улыбнувшись,
  магиня леса, гор, огня
  тихонько прошептала:
  "Живи, мой Ставр, и помни о Санти".
  А он рыдал.
  А он кричал.
  В огне безумия метался.
  Тряс тело волка с глазами человека
  и не знал, кого призвать сейчас на помощь.
  Ведь силы все родной земли
  от горя и от яда испарились вовсе.
  
  Беспомощно он плакал на яву в стогу,
  и глухо слёзы проливал в бреду.
  Ставр чуял запах серы, дыма и огня,
  и не мог подняться, отпустить
  из своих объятий крепких
  в мёртвом теле волка любимую Санти.
  
  Из ниоткуда пришла смертельная стрела для девы.
  Из ниоткуда в лесу на берегу возник пожар в заливе.
  
  Горя в огне от горя горького в душе,
  не видел муж, спасённый чудом
  того, что слишком близко смерть иная подошла.
  Кричал он сердцем ввысь:
  "Вернись, вернись ко мне, Санти!
  Не покидай меня, о Падме, Лотос!"
  Так он мычал во сне.
  И не мог дышать и надышаться жизнью уходящей
  от дыма едкого густого,
  что убивал его и лес, и всё зверьё,
  и тело девы мёртвой молодой
  не известно где сжигал до тла.
  
  Потерянной на век любви
  Ставр на пороге смерти огненной другой
  всем сердцем клялся выжить,
  не забыть и отомстить её убийце.
  Едва дыша в дыму
  клинком из звёздной стали
  магов мудрых Дарии Великой
  чиркнул надрез себе на длани: крест Ра
  и клятвенную кровь любви и смерти
  в огонь с запястья щедро пролил.
  Взял оберег от её тотема - Облак,
  им рану крепко завязал.
  Сцепивши зубы, скорей взобрался на коня,
  пришпорив,
  умчался юноша хромой и одинокий
  в лес старый, горный и живой
  в плаще из дыма-горя не живого.
  
   * * *
  Вот незамеченной,
  пробралась Секви в лес у дома,
  к источнику-фонтану,
  чтоб хорошенечко обмыться
  и тайну совокупленья
  от матери и от людей сокрыть.
  И тем фонтана воду целебную, живую
  испортила на век испорченная дева.
  Отравленною стала та вода
  и заржавела, покраснела, завоняла.
  
   * * *
  Вслед Секви, уходившей смыть грехи,
  расправив плечи молодые, как атлант
  окрепший Доплен Здорг
  голосом Олкейоса произнёс, изрёк:
  - Беги, беги же,
  драная козлом овца.
  Беги скорей в Афины!
  
  Надел свои скорее тряпки,
  забинтовал кое-как лицо,
  задул свечу в подвале,
  в нишу торопливо лёг и,
  отвернувшись к стенке:
  "Что ж, акт третий,
  Саманди-Тара, детка". - Прошептал.
  
   Глава 5
   Оракул
  
  Расставлены посты. Не спит охрана.
  И ночь безлунная нема, глуха, темна, угрюма.
  Олкейоса так и не нашли ни Иа, ни Тагарт.
  Волнуясь, возвратились и грелись у огня,
  тревожные слова Саманди обсуждая.
  Адонис, найдя Секвестру уставшей у порога,
  невероятно грубой, резкой, грозовой,
  дал незаметно ей с горячим чаем
  успокоительный настой
  из листьев ландыша и валерьяны.
  Так незаметно для себя,
  дочь, повзрослевшая за ночь,
  ушла в постели тихо,
  забыв об обещаньях Здоргу.
  
  Крепко в одеяла вжавшись,
  от боли в анусе скуля,
  и кулаки в смятении кусая,
  без снов уснула Секви
  опустошённо до утра.
  
   * * *
  
  Ночь.
  В покоях наверху
  обняв Рубина Саманди
  не спит, не дремлет и молчит.
  Боится, что потухнет огонёк её свечи.
  И девочке во тьме тревога за тревогой
  холодит немного спину и живот.
  Приподнялась она.
  Укутавшись в простые одеяла,
  села в лотос у окна,
  глаза закрыла, замерла.
  Раскрыла руки широко над головой,
  как пред приходом Ра на небосвод.
  Глаза открыла,
  на небе чёрном сразу Сириус нашла
  и обратилась к Гору:
  "О, мой Учитель, откликнись, помоги.
  Здесь зло творится в этом доме днём и ночью.
  Я чувствую угрозу жизни и любви,
  что щедро проливаешь ты через свет Венеры
  на всех сынов и дочерей твоих.
  Любви прошу для всех.
  Прошу подать живым её так много,
  чтоб яды пережечь она могла легко
  в телах, сердцах всех тех,
  кто под крышей дома этого стал дружен,
  мне дорог и любим душой".
  Закрыла руки, поклонилась, улыбнулась.
  Сняла с волос заколку-фокус
  и начертала ею в небесном потолке
  знак равновесия Венеры-Марса в соединении.
  И символ безусловной человеческой любви.
  
  Вздохнул тихонько лес над Элевсисом,
  качнулись ветви в тишине.
  Проснулись птицы в гнёздах.
  Томно потянулись у печей коты,
  уснули беззаботно снова.
  На крыше Паки задремал.
  Дыханием ночи во тьме безлунья
  ожили потушенные все свечи в этом доме.
  И он вдруг зелёно-голубым сияньем осветился
  снаружи и внутри.
  
  Саманди поглядела на огонёк свечи своей...
  - Спаси, Господь Великий Гор,
  Благо дарю, Венера, Марс - в улыбке прошептала.
  Свой огонёчек не задула.
  Легла скорее спать,
  уткнулась носом в шерсть Рубина,
  и обняла.
  Вдыхая сладкий мускус мёда друга,
  безмятежным сном уснула.
  Рубин ещё не спал.
  Лежал, как сфинкс, на страже мира - строго.
  Так до тех пор,
  пока усталость тела не сломила грудь его и шею.
  Накрыв Саманди лапой,
  и морду ей на спину положив,
  пёс чутким ухом слушал
  дыхание глубокое её
  и спал теперь спокойно и лениво.
  
   * * *
  В своих покоях, рядом
  Мэхдохт нежно разминает Марку плечи
  Адониса целебными маслами в постели у свечи.
  А муж ей дарит неторопливый страстный поцелуй
  за поцелуем нежным, мягким и глубоким.
  
  Так любовался осторожно Марк
  изгибом милых сердцу шеи, плеч, груди
  и рук, текущих по заживавшему бедру.
  И, как влюбленный в самый первый раз свой
  в прекрасную гетеру, юноша-мужчина-мальчик
  ею восхищался от души.
  Едва касаясь кожи, её дыханья ароматом восхищался.
  Всем сердцем Мэхдохт таяла в истоме рук его.
  Они, сплетаясь томно, пальцами, кистями,
  зовущими к любви устами
  в нежных поцелуях,
  возбуждали пламя взволнованной свечи.
  Менялся скоро цвет его от красного до голубого.
  Копна волос аурихалка цвета, (латунь)
  размётанная на постели,
  сияла отблеском зори в унылой темноте.
  
  Склонившись ниц перед богинею своей, как раб,
  Марк опустился на колени
  и целовал ей нежно взволнованные бёдра,
  колени, щиколотки, стопы, пальцы.
  А Мэ́хди, сдержав дыхание горячее своё,
  закрыв глаза, едва молчала и дрожала осиновым листом.
  Под свод небес
  так горячо вздымались груди-яблоки и ноги,
  шептались о любви их руки, губы,
  что, оплывая, быстро таяла свеча.
  Шея, бёдра и живот расцветшей этой ночью Мэхдохт
  раскрылись нежным лотосом навстречу мужу.
  И самозабвенно пил тот эликсир и сок
  влюблённый Марк, как летний мотылёк.
  
  Ночь тихая, окутывая синим шёлком своды их покоев,
  и освещая пламенем свечи тел сильных силуэты,
  толкала нежно вместе с ними ложе в такт.
  Соединились и сплелись тела, мелькали тени,
  разбрызгивались по всей вселенной искры
  вспыхнувших в высоких небесах двух звёзд.
  
  Так связывала всё крепче, туже, навсегда их ночь.
  Тела и души скрестив в едином поцелуе,
  соединила землю с небом до конца времён
  навек.
  В восторженном единстве дыханий, взоров -
  восхищённой Мэхдохт с любимым мужем,
  венцом торжеств вселенских стало счастье -
  зачатье третьей жизни, новой.
  
  Внизу, в других покоях Террий и Аврора
  в той же неге забытья любви священной
  воскрешают любовь угасшую свою
  от поцелуя, к поцелую, от вдоха к вдоху.
  Как лани по весне в горах
  зовут к любви друг друга осторожно,
  так друг друга бережно манят к себе супруги.
  Вкусив всей кожей счастье, в глазах их проявился свет.
  Они сердцами пили на двоих одну из чаши-тары
  божественную смесь Амрит и Мирра.
  И оттого Адонис сильным, крепким стал, как муж.
  Аврора расцвела к утру и в третий раз зачала.
  
  Сатир в стогу от сна вспотел,
  замёрз, продрог, проснулся.
  Поплёлся в дом,
  проверил всех.
  Саманди спала.
  И Рубин уснул.
  У других дверей услышал вздохи
  и распознал,
  что Марк и Мэхдохт в любви
  возносят души к небесам.
  Улыбнулся, засиял Сатир,
  трепетно ушёл.
  
  Спустился вниз по лестнице на пальцах,
  обнаружил все свечи горящими в дому,
  решил проверить всю охрану.
  Принёс в лампадах Менесу, Минке
  огонь неопалимый от храмовой свечи Саманди.
  Взглядом и дыханием по наитию
  на дверях подвала начертал священный круг,
  а в нём квадрат, почувствовав,
  что так защиту от зла в подвале создаёт.
  Огни поставил у ног легионеров.
  Они переглянулись, улыбнулись парню и кивнули,
  мол, иди скорее спать, Сатир, здесь всё в порядке.
  И он ушёл, ответив добрым взглядом.
  Взял мимоходом шкуру овна у камина,
  побрёл встревоженный в хлева.
  Сел, лёг у живота коня,
  калачиком свернулся и сомлел.
  Уснул лишь только так спокойно до утра.
  А перед тем тревожно долго вспоминал и думал
  о том, что видел он в бреду:
  "Какой ужасный сон?
  Таких я раньше не видал.
  Геката?
  Может быть, её проделки на перекрёстках тьмы?
  Не отличимое от яви сновиденье.
  Вот и плечо печёт как от жестокой раны,
  спина болит, и тянут шрамы,
  и ноги стынут и горят одновременно.
  Рука в запястье ломит.
  Такое чувство, как будто сон
  мне душу вынул, сжёг.
  Так спать хочу!
  А спать боюсь!
  Гореть и умирать во сне уж больно жутко!
  А волчицу эту - Облак,
  ту что с небесными глазами,
  я точно видел раньше.
  Она Саманди за собою
  в лес к целебному ручью вела".
  
  К коню всем телом прижимаясь, он в полудрёме пребывал,
  и чувствуя дыхание и биенье сердца друга
  в голове своей опять услышал истошный эхо-крик:
  "Санти, Санти! Вернись ко мне, о Лотос!" -
  вслух прошептал и в тот же миг
  глаза его слезами налились.
  Соль воспоминаний и видений страшных
  пролились на щёки, обожгли,
  и парень,
  чтоб не сойти с ума от боли в сердце,
  сжал крепко кулаки.
  
   * * *
   Утро следующего дня.
  
  Охрана и Сатир пасут коней на берегу.
  Марк с Мэхдохт вдыхают аромат друг друга,
  и крепко спят ещё.
  Саманди у приоткрытого окна сидит
  и рано-рано с петухами
  вкушает нежной Эи первый свет,
  и утра поцелуй прохладный
  бодрит ребёнку лоб и щёки.
  
  Адонис Террий и Ахилл проснулись,
  и в верхней комнате с камином,
  торопятся, готовят из целебных трав настой,
  растирки, мази
  друзьям на долгую дорогу, чтоб хватило.
  Их верхнее окно чуть приоткрыто тоже.
  Приятный запах трав и сена утром
  сочится в щель и радует собой.
  В прихожей зале
  огонь в камине дремлет
  и нежит остывающим теплом.
  Аврора до рассвета поднялась
  и пойло для скотины принесла.
  С Секвестрой говорит в хлеву,
  о том, что замуж той пора.
  Пыталась расцедить заболевшую козу,
  которую не подоила дочь вчера.
  
  Секвестра:
  - Я замуж не пойду!
  Покорной тихою женой не стану!
  Не стоит мне об этом больше говорить!
  Вчера тут мною пренебрёг калека, мама!
  Была я не способна вдохновить
  и обаяньем юности, груди упругой
  призвать уста мужские к поцелую
  и возбудить желание обнять.
  
  Сатир от слов Секвестры пробудился
  и у ног Ареса не дыша, зарылся в сено глубже.
  
  Аврора:
  - О, доченька, зачем его смущала?
  В его дыхании неровном
  живёт любовь к Саманди, знаешь ведь.
  - Хм!
  К девчонке этой, неумехе?!
  А я?!
  Я - лучше!
  Я красивее, умней
  и я готова музой стать любому
  и не потом - сейчас!
  
  Аврора покачала головой, сказала:
  - Тише, Секви.
  Да, ты, конечно, хороша, умна,
  и статью ты крепка, как нужно,
  но ведь Сатир твоим не станет мужем.
  - Нет! Я хочу его! Ещё!
  Хотя б ещё разок познать его мужскую силу...
  Ведь он герой! Все говорят.
  - Что?! Ты не Веста?!
  Ты с ним была?!
  Смутилась Секви, отвернулась:
  - Нет, нет, мам, не была.
  Только лишь в мечтах сегодня ночью.
  
  Аврора, поглаживая разбухшее вымя любимице козе:
  - Оставь затею быть с ним наяву,
  и Вестою предстань
  пред мужем собственным, как должно.
  Роди детей здоровых, смелых
  на радость нам с отцом.
  Наш Антиох давно с благоговеньем смотрит
  на камни, где ты только что прошла.
  Из твоего кувшина воду
  каждый раз так страстно пьёт,
  как утомлённый жаждой путник,
  прошедший знойные пустыни,
  вкушает влагу жизни родника.
  - О... этот Антиох!
  Да мам, ты что?
  Пиит-слабак и нытик!
  "Твои глаза...
  и мраморные плечи..."
  Твердит и дарит мне печальный взгляд
  и веточки оливы.
  Что с них мне? Съесть иль засолить?
  Фу! Уж так он мне наскучил!
  Уйду в Афины завтра!
  Мне, как Таис -
  исполнилось вчера шестнадцать!
  Забыла ты?
  - Нет, нет, я помню.
  Подержи вот тут козу. Нежней.
  Разбух живот её. Ай, как нехорошо!
  Придётся резать. Жалко!
  И наш с отцом подарок ожидает
  под подушкой на лежанке у тебя.
  Не видала? Не нашла?
  - Подарок?
  Мне всё равно!
  Опять простые побрякушки...
  Ракушки? Да?
  Я - жемчуга хочу...
  Фу, как коза воняет! Отойду.
  Гетерой славной стану, как Таис!
  Познаю Эрота науки,
  и красотой и грацией своей -
  в шелка и льны окутанной -
  к любви я призову любого мужа,
  и покорить смогу героев
  тела амброй -
  вот только захочу!
  Так всеми Александрами повелевать я стану
  лишь магией невинного плеча,
  изгибом шеи, крутизной бедра,
  и мягкою походкой,
  и взглядом лани томным.
  Ведь я красива, мама?!
  И я достойна золотых венцов,
  дворцов, коней, сестерций, драхм, рабов!
  Сказали мне, что конечно же, смогу.
  Я чарами любви,
  волше́бствами заветных эликсиров,
  каменьев драгоценных властью
  обрету и славу такую, как Таис.
  - От этого она страдала много,
  не находя в любви продажной -
  истинной любви.
  - Не-ет... мне надоели козы, овцы!
  Меня все будут знать и помнить,
  желать со мною разделить
  и днём, и ночью ложе!
  Согласен будет каждый заплатить
  за счастье быть со мной любую цену,
  как Клеопатре за ночь!
  
  Арес ногою топнул, всхрапнул и головой затряс.
  Аврора:
  - Тише, Секви. В доме спят.
  Так всех разбудишь.
  Сама заплатишь всё сполна
  ценою жизни проклятой и краткой.
  Очнись, Секвестра!
  Очнись, услышь ты голос матери своей!
  Великая Таис была разумной с детства.
  Воды подай. Мне горло сушит горечь.
  Другой такой не будет больше никогда.
  Она познала и любовь
  и много бедствий и потерь...
  И пролила немало слёз,
  и родила двоих детей,
  в любви зачатых.
  И слава женщины -
  не в платьях и золотых венцах...
  - Мам, вот вода, за тобою рядом.
  Обернись и пей.
  Я стану лучше, чем Таис!
  И у меня потерь не будет никогда!
  Ты мне не веришь?
  Царицей мира стану я!
  Эрот - мой острый меч,
  а тело молодое - средство!
  - Царицей?!
  Подай мне тару для питья, скорей!
  В груди печёт и душит кашель.
  Откуда эти мысли, не пойму?!
  Кг!... Кг!...
  А знания и сердце доброе,
  а ум и состраданье?
  А души прекрасные порывы?
  А любовь? Не нужно это деве?
  Кг!.. Кг!...
  - Пустое это! На чашу! - и подала её пустой,
  - Мне Доплен Здорг сказал,
  что Саманди - само исчадье
  под шкурой овна во плоти.
  Аврора:
  - Ах, вот что!
  Так всё-таки была в подвале?! - из кувшина,
  что принесла Секвестра,
  плеснула в чашу мать сама
  и сделала глоток, второй и третий.
  И тут же на пол прочь всю воду пролила.
  - Кг, кг... Ты говорила с мистом!
  Ты веришь незнакомцу?
  Не матери своей?
  Горька из рук твоих вода в кувшине!
  Как будто желчь туда ты пролила.
  - Горька?
  Так набирай её сама.
  Я так и знала,
  что ТЫ мне не поверишь!
  И наш отец...
  Он... Он...
  - Не верь всему, что этот жрец глаголет!
  У Доплена душа черна, я вижу.
  Ты больше не ходи к нему!
  Возможно, он убийца!
  И хорошо, что Марк поставил там охрану!
  Не зря в ночь возрожденья Персефоны
  Здорг получил увечья и уродства на лице,
  лишился глаза.
  С тех пор, как здесь он,
  прогорклым молоко из хлева приношу.
  У наших коз так скоро молоко не кисло
  и с кровью, болью не доилось.
  Одна вот ночью умерла в мученьях.
  И эта наготове сдохнуть тоже.
  - Мама!
  ТЫ меня не слышишь!
  Жрец верно говорит!
  При чём тут молоко и эти козы?!
  Саманди нашего отца смущает!
  Мне Доплен Здорг подробно рассказал,
  как мой отец на молодую гостью смотрит.
  Ложится муж с тобой, её желая!
  Мать встала,
  омыла, обтёрла руки о передник,
  на дочь с мучением и горечью взглянула:
  - Секвестра, доченька, очнись!
  Сегодня выглядишь иначе, старше.
  Звериным взглядом душу мне сверлишь.
  И говоришь со мною голосом чужим, жестоким,
  и повторяешь ложь, Саманди грязью обливая.
  Она - невинное дитя.
  Как не любить такое?
  - Так всё-таки ОНА тебе милей, не я?!
  Я так и знала!
  Она всем злоключениям моим виной!
  - Нет, доченька, люблю тебя я больше жизни.
  И жизнь свою бы отдала, не размышляя о цене,
  лишь бы тебе большую чашу изобильем
  наполнили б Венера, дети и семья.
  Что б Марс во век не тронул очага и мужа, сына.
  А Здорга мысли злые слышу я,
  хвала Деметре-Персефоне.
  Он жрец, возможно из другого культа,
  и тем он и опасен, что от веры нашей говорит.
  Когда к нему в подвалы ты ходила?
  - Я не ходила!
  - Неправду говоришь.
  Кг, кг... Ходила, вижу.
  К моим словам глуха ты, дочь.
  Послушай: стань женщиною мудрой, честной.
  Создай очаг и береги его.
  В НЁМ счастье женщины, и в муже,
  а мудрость в детях прирастёт.
  Беременность раскроет душу, как цветок,
  а ребёнок, прильнув к груди твоей,
  тебе откроет счастье ма...
  - Да ни за что!
  
  Секвестра взвизгнула.
  Схватив кувшин за горло,
  всей силой бросила об пол.
  Он разбился, раскололся.
  Аврору водами по пояс окатило.
  Она глаза закрыла, отступила.
  И прыснув,
  слёзы матери Секвестру не смутили.
  Секвестра:
  - Рожать?!
  Увять в труде до срока?!
  В грязи? В уныньи?!
  И умереть так в нищете?!
  Ну-у - не-ет...
  Не в очаге домашнем счастье!
  Я молода, красиво жить хочу!
  Сиять, а не в хлевах среди овец потеть,
  гонять слепней, терпеть их гнусные укусы,
  и день, и ночь воспитывать детей,
  золой и гумусом пропахнуть до костей!
  И мужу гадкому готовить ежедневно ужин!
  Блистать - вот для чего я рождена!
  Владеть дворцами и рабами ...
  Вот ЭТО счастье, мама!
  - Вот как? - Аврора всхлипнула, -
  Спасибо, дочь, что так сказала.
  Благо дарю за "добрые" слова.
  От ныне буду знать, что в уныньи сером,
  в грязи и гумусе живут твои
  отец, и мать, и брат.
  Я думаю, они слыхали разговор,
  и поблагодарят тебя, конечно, тоже.
  Не сладок хлеб тебе и горек ужин?!
  Кг, кг...
  Так вырасти его и приготовь сама!
  Кг, кг...
  - Сама?!
  Я не рабыня!
  Уж слишком долго слушалась тебя я, мама...
  Доить, стирать, убрать в хлеву...
  Рабов ты отпустила на неделю, пощадила...
  а я должна здесь спину гнуть?!...
  - Кг, кг...
  - Воды тебе ещё подать?
  - Нет, не хочу.
  Мне надо бы на воздух выйти, - вышли быстро вместе.
  За побледневшей матерью, шагала твёрдо дочь.
  - Уйду в Афины завтра поутру.
  - Ну ладно, Секви...
  Уж полно глупости болтать
  о славе, золоте, дворцах, каменьях.
  Иди, умойся, прибери кровать.
  Как мудрость эллинов гласит:
  В сияньи Гелиоса поутру
  видны все страхи тёмной ночи.
  Ступай домой сейчас
  и разожги огонь в печи.
  Пусть будет мудрым утро.
  Умойся ключевой водой и причешись,
  прочти молитвы Зевсу, Коре-Персефоне
  и к ним скорее в храм сходи.
  Неси, как подношение
  воды немного свежей в таре,
  овёс, муку, цветы,
  смирение своё перед богиней нашей,
  в поклоне низком на коленях приложи.
  - Не буду спину гнуть, готовить ужин!
  Всё это для рабов, и ты... ты...
  - Закрой же рот! Сейчас же, дочь!
  Слова твои все боги слышат
  и в гневе могут наказать!
  Кг, кг...
  И в комнату свою пойди!
  Останешься голодной на весь день и ночь,
  лишь на воде и хлебе.
  Возможно, только так
  поймёшь их значимость, их цену!
  
  Секвестра в ярости, в слезах ворвалась в дом.
  Надела мигом праздничный хитон,
  сандалии неаккуратно застегнула,
  схватила, как за горло, накидку матери своей,
  надела и...
  понеслась в Афины сгоряча бегом.
  Тайком так быстро,
  что от полёта в дури, вспотела голова
  и волосы, как змеи, разметались по плечам.
  
  Саманди слышала весь неприятный разговор.
  Тень чёрную над Секвестрою заметив во дворе,
  слышала её слова не голосом её - мужским.
  Самандар пустилась торопливо вниз.
  Тихонечко за ней из-за угла следила, наблюдала
  Как только Секви в гневе удалилась со двора,
  немедленно рассказала обо всём Авроре.
  - Пора! Пора!
  Аврора, милая!
  Беда! Беда!
  Секвестра приведёт сюда
  смерть лютую для всех, для нас!
  Скорей, скорей в дорогу!
  Сатир, седлай коня!
  - Уже седлаю, Саманди госпожа!
  
  С теми же словами они с Авророй к Тагарту бежали,
  а с Тагартом к Уилу летели вместе,
  и после шумною толпой все вместе
  вломились в покои Марка и жены его,
  в дверях не задержавшись.
  - Беда! Проснись же, Марк! - кричал Уил.
  Марк содрогнулся и за меч схватился крепко:
  - Что приключилось?! - врагов средь них не распознал,
  - Вы белены объелись что ли?
  В Элевсисе сраздник.
  Сейчас же вон пойдите!
  Утро, звери!
  Вы пошутить решили надо мной?
  Не время, говорю вам.
  Мне снился сладкий сон... - поставил меч.
  Саманди вспрыгнула, на ложе,
  отца поцеловала в щёку и трясла обеими руками:
  - Скорей, отец! Вставай! Беда! Беда!
  Секвестра, как гонец за помощью для мистов
  в Афины полетела, как стрела,
  ног не жалея и человечьих сил!
  
  Марк тут же встал и мыслями собрался,
  прикрывшись одеялом, рассуждал:
  - Что говоришь?! Секвестра?
  В Афины побежала?!
  А ей-то это всё зачем?!
  Менес:
  - Мы примем бой! - И сжал кулак.
  Марк:
  - Нет.
  Здесь дети в доме и Аврора!
  Уил, седлать коней!
  В дорогу, в путь. Быстрей.
  Иа:
  - Догнать Секвестру мне верхом?
  Марк:
   - Нет. Мы сделаем свой ход конём.
  Аврора, скажи мне,
  сколько времени бежать в Афины?
  - Два, три часа, а может и четыре.
  Смотря, какие цели.
  Тагарт:
  - Смерть Марка - цель!
  Возможно, и Саманди тоже.
  Аврора:
  - О, боже! Секвестра, глупое дитя...
  Тогда всего есть пять часов у вас!
  За час верхом доскачут из Афин сюда.
  А вам до Дельф с привалами два дня.
  Скачите скоро прямой дорогой.
  Потом тропой пастушьей свернёте в горы,
  и дальше через перевал один, второй и - в лес.
  А храм Оракула увидите с горы
  к полудню дня второго.
  Спешите же! Я соберу еду в дорогу.
  
  Адонис прибежал с Ахиллом.
  - Всё слышал. - Кивнул друзьям,
  - Я провожу для верности всех вас.
  Там, если что в горах случится,
  то есть где и укрыться от дождя, и от погони.
  К Оракулу придём все вместе и живыми.
  Сынок, скорей укрой повозку Марка сеном,
  в дому все пребывания следы
  александрийцев скрой.
  Проветри дом, сложи и унеси постели,
  как будто постояльцев не было давно.
  Всё, что не унесёте, братья - сжечь немедля.
  Марк:
  - Уил, держите строй - глядите в оба
  и собирайтесь поскорей в дорогу!
  Помогите Ахиллу и Авроре сокрыть следы.
  
  Уил кивнул ему, как будто перед боем получил приказ,
  и тут же удалился.
  Адонис:
  - Аврора, подвал для верности запри-ка на засов.
  Сложи продукты, снадобья,
  и одеяла козьи дай нам с собою.
  - Иду, бегу, несу.
  Я сделаю всё мигом, не волнуйся.
  Торопитесь сами.
  Ахилл, сынок, за мной!
  Паки:
  - Эх, лихо!
  Иа со смехом и восхищеньем произнёс:
  - Вот это да!
  С Авророй можно броситься и в бой!
  Бедром так повернёт - фаланги пали.
  Рукой взмахнёт - утонет флот.
  Уил им снизу:
  - За дело!
  Доспехи на себя под плащ сейчас же,
  оружие проверьте!
  Тагарт, спустись сейчас ко мне! Повозку скроем!
  Тагарт:
  - Бегу!
  Подумал:
  "Как там посох? Посветлел, иль потемнел ещё?
  Возьму с собой".
  
  Мэхдохт, в руках сжав крепко одеяло,
  тихо прошептала:
  - Марк...
  - А?! Что?! - обернулся он, доспехи надевая,
  - Вставай и собирайся в путь, жена.
  Мэхдохт:
  - Дочь твоя, цветочек сада алый,
  снова жизнь нам всем спасла.
  - Я знаю, Мэхди, собирайся быстро. Слышишь?
  - Ты защитишь её в пути? Спасёшь, любимый?!
  - Ценою жизни! Обещаю! - остановился,
  оглянулся, и, встретив взгляд её тревожный,
  - Нет, я клянусь... - подошёл к жене поближе,
  обнял за плечи крепко. - Спасу я дочь любой ценой!
  Мне веришь?! - заглянул в глаза глубоко.
  - Нет. Не верю.
  Я знаю, Марк, спасёшь!
  
  Он руки сжал ей крепко, нежно и любя:
  - Очнись же, Мэхдохт дорогая. Одевайся!
  Всё лишнее немедля в печь, в огонь!
  А нужное - в суму.
  Верхом поедешь. Сможешь?
  - Да. Надену платье я мужское,
  чтоб время нам сберечь.
  Как раз мне будут впору дорожные доспехи Иа.
  Иа в дверях:
  - Услышал и уже бегу, несу!
  Аврора появилась, отдала свои одежды:
  - Вот греческие хитоны и накидки,
  чтоб не отличили вас от нас.
  Мэхдохт, это Вам, берите.
  А это для Саманди.
  Наденьте шерсть поверх доспехов.
  Так будет вам скакать верхом теплей.
  - Благо дарю, Аврора, за все старания и помощь.
  Ты близкой нам всем стала за неделю.
  Вот мой подарок для тебя
  от всей души, прими на память.
  Ожерелье, серьги и браслеты
  с жемчугами, бирюзой и аметистом.
  Сейчас их спрячь и не носи,
  пока те мисты не покинут город.
  - Я не возьму!
  - Бери, сестра.
  Чтобы о дружбе нашей
  могла ты долго вспоминать.
  - Я не забуду о тебе, о вас без жемчугов.
  
  И сердце к сердцу женщины прижали, обе.
  
  Сборы! Сборы! Сборы!
  Всё быстро, чётко,
  как перед боем хитрый ход.
  Сатир седлает всех лошадей подряд,
  подковы чистит, проверяет.
  Менес и Минка мешки с поклажею пакуют.
  Паки на посту.
  Адонис Террий внизу в дверях у входа,
  зовёт бегущую с продуктами к коням жену:
  - Аврора, милая, минуту.
  - Что нужно сделать? Скорее говори.
  - Послушай. Мне отлучиться нужно.
  - Куда? Сейчас?! Зачем?!
  - Я к другу ювелиру,
  за джиразоль опалом в серебряном кольце.
  Выкуплю его сейчас же.
  Здесь лиходейство сотворилось в доме.
  - Вижу. Знаю.
  Как противостоять, вот только не пойму.
  И Секвестра наша...
  - Да, Секвестра и Олкейос жертвою пред ним и пали!
  Кольцо пусть будет оберегом девочке в пути.
  - Продашь его ты Марку иль Саманди?
  - От сердца подарю.
  Ведь камень силу крепкую имеет,
  лишь став подарком щедрым от души.
  - Благое дело. Так и нужно.
  Ой, Адонис, поспеши!
  Время тает, как сиянье Эи по утру.
  Гелиос встаёт всё выше!
  Отцу иль девочке подаришь?
  - Не знаю, посмотрю.
  - Пусть сердце доброе твоё подскажет.
  - Бегу-бегу, Аврора, я всё успею... - обнял
  и побежал за оберегом к другу Террий.
  
  - Бегу, бегу...
  Я отомщу! - кипела гневом дочь его,
  и не жалея ног, неслась в Афины.
  - Беги, быстрей, Секвестра, сука! - в подвале сидя
  у огарочка свечи атланта,
  торопил девицу преображённый Здорг.
  
  И торопились все: и те, и эти.
  Кто - жизнь сберечь, а кто - её отнять.
  Так знак равновесия Венеры и Марса в соединеньи
  и символ безусловной человеческой любви,
  что начертала маленькая дева в небесах,
  противостоял безумию огня из бездны,
  и не окончен был их бой пока.
  
   * * *
  Тем временем в театре Элевсиса
  трагики играли с самого утра
  новую историю о смерти и любви,
  о Чаше-Таре, которую обвили три змеи.
  Об Элевсисе и Гекате,
  о доблести и чести, дружбе людей живых
  от рода к роду Ра ведущих поколенья.
  О камне голубом в ноже-ключе
  из звёздного металла,
  что открывает через книгу знаний древних
  двери душам человечьим в Верхний Храм Ра.
  И девочке, которая носила этот ключ
  обычною заколкой в волосах.
  
  Случилось это в Элевсисе будто бы вчера,
  а сегодня разыгрывалось снова
  в новой пьесе Бога - "Иерофант-Судья".
  Как будто автор уж не раз играл её с людьми
  и переигрывал сначала весь сюжет,
  заглядывая в души перерождённых действующих лиц,
  чтоб наблюдать из-за кулис земных,
  как используют его все дети
  великий дар - Свободный Выбор в этот раз.
  
  Театр, открытый небу в Элевсисе
  едва дышал, сжав кулаки и затаив дыханье,
  когда в погоню за священной Чашей-Тарой
  в теле девы молодой
  бросился сам Маг - потомок серых лиходеев-змеев,
  пришедших с хищных звёзд на землю Ра-й.
  
  Гудел народ, сидящий на мраморных ступенях,
  и мёрз с утра от страха за малое дитя:
  - Беги же, Тара! Торопитесь, дети! - одни кричали.
  - Скачи с Сатиром на Аресе! - шептали старики.
  - К Оракулу спешите! - вздыхали жёны, девы.
  - Езжай на колеснице по другой дороге, Иа,
  чтобы сбить убийц с пути! - беспокоились отцы.
  
  Саманди-Тара как раз и проскакала мимо них.
  И сам Великий Ра Господь
  ей в этой битве был проводником,
  конём и другом, и отцом.
  Так мудрость, сущая в веках,
  оживила Колесо Судьбы - аркан Таро десятый.
  
   * * *
  Галопом проскакали кони мимо театра,
  через город весь, и дальше в горный лес,
  отбивая топотом копыт сердечный ритм отряда.
  Пёс, восемь всадников и две наездницы - пол дня в пути.
  
  Адонис Террий приостановил коня,
  свернул с дороги раньше, чем говорила Аврора
  и дальше наверх в горы повел пастушьею тропой,
  которую узнал он в детстве от отца.
  
  Сквозь утреннюю сырость по мхам и листьям павшим
  лекарь направляет лошадь пегую свою на склон.
  За ним Тагарт, Марк следом.
  Третьей - девочка в одном седле с Сатиром,
  за ними осторожно едет Мэхдохт, Иа.
  Держащий строй Уил - строй замыкает позади.
  Менес и Минка - грозный щит для всех,
  глазастый Паки - поглядывает через проплешины в лесу
  на дорогу, чтоб распознать издалека погоню.
  
  Пока всё хорошо.
  Десятерых и пса укрывают лес густой и горы.
  А в городе для Элевсинских игр и для мистерий
  день третий пробудился утром свежим.
  
  У скульптур богов и их детей полубогов
  атлеты в живописных позах,
  собой любуясь, и удивляя горожан
  стоят с утра в хитонах длинных иль оголены по пояс.
  Их вдохновенно лепят в глине дети и подростки,
  подражая здешним мастерам,
  что своим искусством видеть глубже камень
  и извлекать богов величие из глыб безликих
  оживляют хладный мрамор сердцем страстным.
  Мастера шутя, несложным инструментом
  в песочном камне высекают лица, стать
  героев Элевсинских игр.
  Художники запечатлят их мышцы, силу на холстах.
  Поэты опишут их подвиги в летящих трёх строфах.
  А жрицы поднесут венцы из лавра, мирта,
  И яблоки наградою вручат, одарив улыбкой.
  
  День третий начинают малые фанфары
  у храма Деметры-Персефоны.
  На улицах соревнованье.
  Сиринги призывают танцевать всех,
  для кого мистерии не тяжкий труд,
  а только яркий праздник жизни.
  Прекрасноликие девицы
  с пшеницей, миртом в волосах
  и длинных красных одеяньях
  под бубны и свирели начинают длинный хоровод,
  что оплетает живою пёстрой лентой город.
  
   * * *
  - А, вот малый перевал. - Оповестил Адонис Террий
  и слез с коня.
  - Там дальше узкая сыпучая тропа для коз, овец,
  и лучше бы пройти её пешком.
  Так лошадям дадим немного отдохнуть.
  
  Марк, оглянулся на Саманди и жену:
  - Всем спешиться. Привал?
  Саманди:
  - Нет, нет, отец, идём скорее дальше.
  Пусть лишь Рубин немного отдохнёт.
  Террий:
  - Верно.
  Перейдём быстрее гору,
  в ущелье видно нас уже не будет.
  Там есть, где скрыться с лошадьми от глаз врагов
  и от погони затаиться.
  
   * * *
  
  Тем временем Секвестра долетела до Афин,
  и еле стоя на ногах, остановилась у ручья,
  чтоб дух перевести и привести себя в порядок
  перед встречей с нужными людьми.
  Водой студёной умылась дева раз, два, три.
  Присела, чтоб отдышаться,
  расчесать запутанные косы.
  Привычно справилась и встала,
  поправила хитона складки,
  чуть успокоилась и поняла,
  что всё совсем забыла:
  куда идти приказывал ей Здорг,
  людей тех имена
  и странные слова,
  что им сказать при встрече нужно,
  чтобы Саманди и мать свою скорее наказать.
  Очухалась Секвестра, помрачнела.
  Кусая губы, стоя у дороги,
  ломала мысли в голове она,
  и рассуждая о всех несчастьях,
  вспоминала сложные слова.
  
  Замёрзла быстро,
  капюшоном голову покрыла
  что домом, матерью и козьим молоком пропах.
  Проголодалась.
  Завернулась плотно в плащ,
  коленки крепко обняла руками, села.
  Грелась.
  И захотелось деве очень молока и хлеба из печи,
  но более тепла.
  Вот заурчал предательски живот
  и Секви разозлилась.
  - Да ну уж не-ет! - воспряла духом, резко встала, -
  Я не вернусь домой!
  Чтоб жить всю жизнь среди овец?
  Нет, ни за что!
  Царицей мира стану я!
  Мне ни к чему хлеба простые, молоко.
  Я с золотых подносов буду мясо есть,
  и вина кубками вкушать,
  а в молоке - купаться! - и рысью побежала
  по расквашенной дороге в город,
  чтобы в Парфеноне в храме Зевса
  о Здорге расспросить жрецов
  и о друзьях его узнать.
  
  Навстречу ей, скрипя и тихо плача,
  прихрамывая, будто старая яга
  тащилась по ухабам зимним
  покрытая холстом телега.
  Управлял кобылой молодой
  возница крепкий, мрачный грек,
  а позади задумчиво сидел, дремал
  послушник юный храма Зевса,
  который в панике и давке
  в первый день мистерий
  совсем немного пострадал - плащ обгорел
  и оцарапало бедро об обод колесницы.
  Он ехал в Элевсис, чтобы забрать жрецов,
  как и велел ему тогда аптекарь Террий -
  прибыть с повозкой утром в третий день.
  Разгорячённый бег по слякоти услышал,
  Оглянулся,
  девицу в знакомом капюшоне распознал,
  и, улыбнувшись ей,
  глазами огорчённо проводил.
  Она, повозки не заметив, пробежала мимо.
  
  Чрез пять часов послушник въехал в город.
  Повозку к дому Адониса по памяти привёл.
  
  Аврора хлопотала у больной любимицы.
  Ахилл козы мучения и матери страданья наблюдая,
  решился и принёс железный ножик и кусок рогожи.
  - Мам, дай ей умереть до срока,
  Избавь же от мучения скорей.
  Ей больно! Умирает тяжко.
  - Вижу, но я зарезать не могу.
  Мне очень жаль её.
  Как так внезапно заболела?
  Кормилица, любимица моя...
  - Так пожалей.
  - Я и жалею.
  - Мам, мам, послушай:
  если нужно - помогу.
  Уйди из хлева, я всё исполню сам.
  - Ахилл, сынок...
  А сдюжишь?
  - Так отец мой - лекарь.
  Меня всему он верно научил.
  Я знаю, где ей вены резать, мам,
  чтоб быстро без мучений умерла.
  - О, боги!
  Сын уж вырос и мужчиной стал, -
  огладила его по волосам курчавым, -
  как быстро.
  Жаль, не смогу тебе помочь держать её.
  Так ослабела я, дрожат колени.
  Сестра твоя - как будто сил лишила.
  Сбежала и...
  - Я разговор весь слышал из окна.
  И папа тоже.
  Мам, мам, я не подведу тебя.
  
  Аврора встала,
  одной рукой за плечи сына обняла,
  поцеловала в темя:
  - Кончай же жизнь её, но быстро.
  - Да, да. Я всё смогу.
  Не сделает и вдох второй.
  Я постараюсь в благодарность
  за молоко её, которым ты меня поила.
  Иди же, мама, отдохни, воды попей.
  Из родника на берегу
  принёс целебную в кувшине.
  Стоит она при входе на столе.
  Я приготовил тебе ложе. Ты устала.
  День трудный слишком рано начался,
  но то-то ещё будет в этом доме
  до завтра, до утра...
  Мы ждём с тобой гостей незваных?
  - Сынок... всё верно, ждём.
  - В подвале мист один,
  я думаю, уже не спит.
  Олкейос, друг мой, говорил, я слышал,
  что нужно всех троих в подвале
  немедля умертвить.
  Они убийцы? Верно?
  - Да, сын, они опасны.
  Ты с ними не говори, в глаза их не смотри.
  Храни покой в душе,
  безмолвно провозглашай молитвы Гелиосу,
  ни о чём не беспокойся и молчи.
  С тобой мы вместе, и значит - всё осилим.
  Поможем папе, Марку, Мэхдохт и Саманди?
  - Да, да. Семью от смерти защитим.
  Уил мне деревянный меч вот только смастерил,
  совсем как настоящий меч легата.
  И научил меня сражаться.
  - Сражаться?! - испугалась мать за сына,
  Подумала: "Нет, нет...".
  - Сатир - неглупый смелый парень.
  На улицах всё люди вспоминали,
  как он горящую повозку на скаку остановил.
  Я слышал их слова у храма,
  но раньше подружился с ним.
  Арес - игрив, шутлив, прекрасен. Правда?
  - Конечно, мой Ахилл.
  Сатир - герой,
  и друг его хорош.
  Сейчас, сынок, тебе тревожиться не нужно
  за тех, кто спит в подвале,
  ведь двери крепко заперты снаружи на засов.
  
  Аврора огладила козу, отвернулась,
  устало вышла из хлевов,
  и, не дойдя до дома, услыхала тишину,
  вздохнула и, губы закусив, всплакнула.
  Коза замолкла навсегда.
  - Спасибо, сын, моя опора, - прошептала,
  - ...сейчас немного отдохну ...
  
  На пороги дома подъехала, скрипя, повозка.
  Послушник слез с неё и подошёл к дверям.
  - Террий, Террий! Где вы? - улыбаясь
  воскликнул юноша учтивый, -
  Я в дом вхожу. Аврора? - увидал её,
  любезно поклонился, -
  Хвала Деметре!
  День добрым нахожу, чего и вам желаю.
  - День добрый,
  но не очень, Зэофанес. (греч.имя Проявление бога)
  - Почему?
  - Козу в горячке
  вот только что пришлось прирезать сыну.
  Вторая - сама под утро умерла.
  И ночь холодная, бессонная была.
  - Ну что ж, бывает.
  - К сожалению, бывает.
  - Где муж Ваш?
  Скажите, чтоб спустился.
  Приехал я за мистами, как он мне говорил,
  чтоб в третий день их отвезти домой в Афины.
  Их ждут. Все трое живы?
  Всё с ними хорошо, надеюсь?
  - Да, всё как должно. Отдыхают.
  А, Адонис...
  Он только что уехал по побережью в Рэты.
  Там роды у кого-то, говорят, двойные.
  Вы разминулись в три четверти часа.
  Он ускакал с посыльным.
  - О, роды!... Кровь и крики женские...
  Все это не по мне.
  - Ты - юноша.
  А станешь мужем -
  будешь горд за роды каждые,
  и в них свою раскроешь силу,
  чтоб горы своротить любые
  для всех любимых чад.
  - Горы?... Ха, ха... О, нет...
  - Увидишь, Зэо, - улыбнулась краем губ Аврора.
  - Скажи мне лучше, как тут Здорг и остальные.
  - Здорг? Остальные?
  Спят. Я покажу.
  Сынок! Ахилл!
  Иди ко мне сейчас! Оставь козу!
  Потом зароешь.
  - Да, мам! Я здесь. Что нужно сделать?
  - Сынок, налей вина горячего для гостя.
  Садитесь же к столу.
  В дороге вы устали? Не замёрзли?
  Афинянин:
  - Да. В повозке старой все кости растрясло.
  Спасибо за вино, Аврора.
  Но мне б воды горячей,
  чтоб напиться и согреться.
  Я сяду у огня?
  Аврора:
  - Горячий липовый отвар сгодится?
  - Да, конечно.
  - Кашу, сыр подать?
  - Не откажусь.
  А в давке вы не пострадали сами?
  - Нет, нет, хвала Деметре-Персефоне.
  - Я видел утром поздним, как дочь ваша,
  добежала ланью до Афин.
  
  Аврора напряглась, но вида не подала.
  - А-а... Секви? Да, так и есть.
  Её послала на Аго́ру, срочно.
  С ночи мне нужен был инжир и воск пчелиный
  для снадобья, что жар скорее снимет у козы.
  Вот с первыми лучами дочь и побежала.
  Сейчас уж поздно. Умерла коза.
  Пришлось зарезать. Жалко...
  - Понятно.
  Я видел, летела Секви ваша так,
  как на пожар летит весенний мотылёк,
  преград не замечая.
  "Возможно, так и есть". - Подумала Аврора,
  - О?... Тебе она по нраву, Зэо?
  - Да, немного.
  Вот только резковата на язык.
  Я мистом стать хочу и посвящение принять.
  А мой отец глаголет,
  что пощадить я должен старенькую мать.
  Ведь я в семье один последний из живых остался,
  и должен род восстановить, продолжить в детях.
  - Так выбери себе жену
  и дай родителям на утешенье много внуков.
  Я повитухой стану для избранницы твоей.
  Приму десятерых!
  Ты хочешь за себя Секвестру замуж?
  - Я не знаю.
  Вот в доме вашем жил бы век.
  Здесь дышится легко
  и так тепло и мило сердцу как-то стало.
  Уж сколько раз бывал я здесь...
  Вы обелили стены? - огляделся.
  - Нет.
  Ты, Зэо, просто позабыл.
  - Ах, да! Я позабыл! - Скорее встал из-за стола, -
  Аврора милая, Вы к мистам нашим проводите.
  Я отвезу домой их поскорей
  и Вас от мук избавлю.
  Отдохнёте.
  
  Аврора покраснела, отвернулась
  будто бы в камине поправить огонёк.
  Подбросила полено, второе - положила.
  Налила себе воды, испила полной чашу.
  - Да, да, сейчас, - и повернулась снова, -
  Знаешь, предупредить хочу тебя немного.
  Увидишь ты сейчас, что глаз твой очень омрачит.
  - Что это?
  - Сами мисты ваши.
  Уж слишком были тяжелы увечья их,
  что Террию пришлось спасать им жизни,
  отняв им руки.
  - Как тяжелы?!
  - Одному рука отсечена от локтя,
  другому, кто обгорел поболе -
  раздробленная с воспаленьем - отнята с плеча.
  А Здорга раны сама усердно шила я,
  и применила мазь свою впервые.
  С лицом его всё будет хорошо, когда срастётся,
  но...
  - Что, но?!
  - Немного Здорг... того...
  - Что? Говорите.
  Воспаление началось?
  И сочтены уж дни его?
  - Нет, нет воспаления. Всё чисто.
  Но, только Здорг...
  стал будто болен головой.
  - Как, Аврора?!
  От сильного удара разум повредило?!
  - Возможно, да.
  - Он что, совсем безумен?
  - Я не знаю. Я не Террий.
  Вам точно не скажу,
  но он как будто что-то ищет
  как будто там, в подвале что-то потерял.
  И голоса все время слышит,
  словно есть у нас в дому чужой.
  Но вы же видите - дом пуст давно.
  Здесь нет других больных и постояльцев,
  а он как будто слышит разговоры и шаги.
  - Я понял, к сожаленью.
  - Сейчас Здорг тих от Террия настоя,
  но, если будет буен, то надо бы связать
  и снова дать настой для сна, но только крепкий.
  - Ясно. Я посмотрю тихонько первый раз.
  - Конечно, заходите. Вот вам свеча, держите.
  - А Вы?
  - Я отопру подвал, но с вами вниз я не пойду.
  - Так тяжело с ним?
  - Узрите сами и решите.
  Да только муж мне строго приказал,
  чтоб без него в подвал я не спускалась,
  и не пускала к ним детей на зов
  ни со свечами, ни с водой.
  Он сам всё приготовил, сделал.
  - Я понял.
  Кризэс! (греч. имя означает золотой)
  Поди сюда, друг мой, - позвал возницу Зэо.
  - Кризэс, как раз здесь для тебя есть дело.
  Перенести в повозку бы троих,
  но для начала тех калек, что спят.
  Мне кое-что ещё проверить нужно.
  Коль будет бред у третьего жреца - седого,
  придётся нам с тобой его тот час принудить
  принять успокоительный настой для сна.
  Слыхал? Поможешь?
  
  Атлет возничий нехотя кивнул,
  плечи крепкие расправил
  и шеей захрустел.
  - Слыхал, слыхал.
  Разомну немного кости.
  Засиделся я без ратных дел.
  Аврора:
  - Да, да, вот вам настой, держите. - Подала его Аврора
  в маленьком кувшине, -
  За вами я закрою двери плотно на замок.
  Вы, если что - стучите. Буду рядом.
  - Хорошо.
  - Ахилл, сынок, уйди ты от дверей подальше.
  - Мне в хлев уйти?
  - Да, да. Туда.
  Пока не позову - не приходи.
  
  Ахилл ушёл.
  Зео - Авроре:
  - Здорг так опасен? Совсем с ума сошёл?!
  - Смотрите сами и решайте сами.
  Мы сделали для всех троих,
  всё, что было в наших человечьих силах.
  Теперь для мистов только сон,
  покой и время - лекарь.
  - Ясно.
  Со Здоргом поговорю - и всё решу на месте.
  Благодарю, Аврора, за тяжкие труды.
  Поклон мой передайте мужу.
  Оплатой за лечение троих
  вот этих драхм Вам хватит золотых?
  
  Достал мешочек и отдал ей в руки.
  Не проверяя,
  усталая Аврора взяла и чуть кивнула.
  Зео:
  - Смотрю, что вам досталось крепко в эти дни.
  - Немного. Справлюсь.
  - Посидите, отдохните. Я постучу и позову.
  - Идите оба с Зевсом и Персефоной в сердце.
  Да укрепит сердца Всевышний Гелиос.
  
  Зео и Кризэс вошли в подвал, остановились,
  друг другу глянули в глаза.
  Аврора за ними крепко двери заперла.
  "О Боги, помогите! - прослезилась.
  Я, во спасение, мисту в праздник солгала.
  О, доченька! Вернись скорей домой,
  не совершив неверного проступка,
  и будешь прощена".
  И рухнула на лавку у стола,
  с дрожащим телом и устами, ожидая
  стремительной развязки.
  
   * * *
  За шагом - шаг, ступенька за ступенькой,
  тревожно, со свечой спустились двое вниз.
  А их во тьме уже сидел и ждал
  почти совсем здоровый жрец из храма Зевса.
  - Зео? Ты?
  Ну, наконец-то! Я заждался. - Присмотрелся.
  Что, только двое вас? Всего?
  Где остальные? Где воины мои?!
  Зеофанес:
  - Воины?! Зачем?
  Ведь в Элевсисе мир сейчас и праздник Персефоны.
  
  Здорг, с лица бинты снимая:
  - Праздник, ты сказал?
  Я за подмогой в храм послал вчера девицу!
  На нас здесь совершили покушенье
  легат и воины-александрийцы!
  - Не узнаю твой голос, Здорг.
  Ты выше стал?
  Покушение на мистов? Ты сказал.
  Поведай. Я помогу и сделаю, что скажешь.
  - Сейчас не время языки чесать.
  Скажи, где братья?!
  Их позови скорей сюда!
  Немедля надо всех схватить,
  кто здесь в дому живёт неделю.
  Террий и жена его скрывают в доме
  лазутчиков Египта.
  Ты видел их?
  Здесь заговор!
  
  Зэофанес и Кризэс переглянулись.
  Зэофанес:
  - Но мы с Египтом в мире на сегодня...
  - Юнец! Глупец!
  Враги везде, повсюду и всегда!
  Зови сейчас же воинов, сюда! - и, белым глазом
  на послушника взглянув, поднялся резко с места.
  Кризес немного отступил, напрягся, ждал команды.
  Здорг нервно встал
  и начал тряпки сбрасывать с себя на пол, на лавку:
  - Мы тут, как загнанные в угол крысы, третий день.
  Гниль, испражнения и смрад везде!
  Поднимите сих калек поочерёдно наверх
  побыстрей.
  И Зео, отдай мне плащ свой,
  я до костей продрог,
  как труп остыл и провонял от нечистот!
  Я голоден, я зол, как волк!
  О, боги, съел бы овна!
  Три дня отравленною кашей нас кормил Адонис.
  И если б ел, то спал бы также мёртвым сном, как други.
  Аптекарь и александрийцы заодно!
  Грозились нас зарезать этим утром!
  Ответит он, воздам им всем - за всё!
  - Да, да. Я понял. Террий - враг.
  Аврора тоже.
  И александрийцев полон дом.
  Ты прав и воины стоят у входа -
  ждут с нетерпением тебя.
  Пойдём наверх, на воздух
  о, мудрый Доплен.
  На, вот мой плащ, держи.
  Во славу Зевса мы победим врагов твоих.
  
  Он сбросил плащ свой с плеч
  и подал знак Кризесу.
  Едва Здорг развернулся
  и надевать стал тёплые одежды,
  как тут же двое крепко навалились на него
  и, спеленав плащом, скрутили тряпками всего.
  Не ожидая нападенья,
  жрец оступился и упал на пол, попался.
  И в ярости стал вырываться, как атлант
  и одолеть обидчиков своих пытался.
  - А-а... и ты, послушник, с ними за одно?!...
  Пусти! Пусти, сказал! До смерти зашибу!
  Ответишь перед Зевсом за предательство своё!
  Судом прилюдным конями разорвут обоих!
  - Аврора! Аврора!
  Помоги!
  Скорей!
  На помощь! - воскликнул Зэо.
   Здорг прорычал:
  - Аврора, ты сказал?!
  Как ты посмел?! Ты заговорщик тоже?!
  Расплатишься немедля!
  Задушу одной рукой тебя, змея!
  
  Аврора быстро двери отперла:
  - Бегу, бегу! Что делать, Зэо?
  - Настой, вон там, быстрей!
  Она кувшинчик увидала,
  со ступени подхватила
  и ринулась немедля к Здоргу.
  Вдруг увидала смутно
  невиданную для себя картину.
  Ей показалось в тусклом пламени свечей,
  что у жреца зажили все шрамы на лице!
  Помолодев, он ликом был почти как грек Олкейос.
  Она оторопела, встала.
  "Но это невозможно!" - прошептала.
  Зэо:
  - Лей!
  Аврора, лей же!
  
  Она очнулась,
  навалилась Здоргу на лицо всем телом
  и, выполнить скорей приказ пытаясь,
  детей своих и девочку чужую спасала.
  
  Сцепивши зубы, Здорг сопротивлялся им, как мог.
  Ещё мгновение, и узы человечьи разорвав,
  он выбрался б из плена,
  но Аврора, закричала:
  - Держите крепко голову ему!
  
  Зашитую губу ему задрала,
  в дыру, где были выбитые зубы
  насильно запихнула горло от кувшина и
  выплеснула в глотку сонный эликсир.
  "Пусть бы и уснул навек, исчадье!" - зубами проскрипела.
  Зажав руками рот, и, перекрыв ему дыханье через нос,
  Ждала Аврора, когда он сделает глоток.
  Жрец задержал дыхание насколько смог,
  и после, булькая напитком, сглотнул один разок,
  потом второй и выпив всё, закашлялся.
  Предчувствуя скорый сон-кончину
  Здорг, как Олкейос на рулевом весле
  в смертельный шторм все мышцы вдруг напряг
  и вырвался из рук его державших.
  Локтём отбросил женщину к стене на пол
  и повредил ей рёбра и плечо.
  Ударом мощным врезал Зео в челюсть
  и тем сознание парнишке отключил.
  Атлета крепко пнул ногой в живот.
  Тот откатился к лавке, разозлился,
  тут же подскочил и оказался на одном колене и
  мощным гладиаторским ударом
  со всего размаху кулаком ударил Здорга резко
  в пах, второй рукой в живот, ногою под колено
  и встал над побеждённым несокрушимою скалой.
  Жрец зарычал, завыл, и навзничь рухнул.
  На локтях едва поднялся потрясённый
  и скользким гадом полз наверх, насилу ногу волоча.
  - Охрана! Охрана! - Хрипел, скулил он по-девичьи.
  Кризес на две ступени за ним поднялся,
  на третью встал,
  над головой занёс разбитый в драке табурет
  для последнего смертельного удара.
  Аврора:
  - Нет, нет, Кризэс, не надо!
  Не здесь и не сейчас!
  
  Сурово оглянулся воин,
  но женщину, послушался,
  расслабил руку и,
  отступив назад, оставил табурет.
  - Как хочешь, женщина. Твой дом.
  
  Здорг обернулся и, подвывая, громче закричал:
  - Охрана, братья, здесь измена! Помогите!
  
  Кризес сейчас увидел белый глаз его,
  и будто бы взбесился.
  Скулы гневом заиграли
  и плечи сильно напряглись.
  Вразвалку крепким шагом подошёл атлет.
  - Хм... Помогите, ты сказал?
  Легко я справлюсь сам.
  Я бывший гладиатор Рима! - прошипел ему в лицо,
  - Меня не помнишь, разноглаз?
  А я тебя вот только что узнал!
  МОЮ ты женщину обидел, погубил!
  МОЁ невинное дитя ты на кресте распял!
  - Нет, нет, там был не я...
  Я в Риме не бывал ни разу...
  Я жрец из храма Зевса из Афин!
  Я Афинянин!
  - Ты лжёшь! Ты лжёшь!!!
  Не греческое имя Здорг!
  Твой белый глаз узнал я, хоть имя прежде не слыхал!
  Где глаз второй и чёрный?!
  Где на руке кинжал?!
  Аврора:
  - Глаз разбит на давке. Я остатки удалила.
  - Так был и чёрный?!
  Я угадал! - он за руку схватил жреца
  и выкрутив ему сустав на локте,
  увидел на плече рисунок малый,
  но известный - со змеёй.
  - Вот и кинжал!
  На том же месте!
  Отмщенья пробит час! - и
  пальцами-тисками стал ломать ему сустав.
  - Сегодня же горишь живьём, Кризес сказал!
  
  Тот завопил.
  - Не я!...
  Не я!...
  Я в Риме не бывал!
  Ты обознался!
  Я только мист! Я жрец невинный!
  Аврора, помоги!... - и
  чувствовал уже,
  как действует её напиток сонный.
  
  Смолчала женщина,
  сжав губы крепко,
  свою терпела в рёбрах боль.
  
  Кризес сам отпустил,
  накинул плащ на Здорга
  и вниз за ноги рукою крепкой по ступеням протащил.
  Связал умело, как бычка, остатками его одежды,
  огляделся, увидал в углу какой-то красный шарф,
  им рот заткнул врагу для верности
  и руки Здорга туго за спиною связал.
  Жрец взвыл, как пёс бездомный.
  Он силу оберега - любви святой своею кожей испытал.
  Шарф шёлковый сжигал ему лицо,
  как старый крепкий винный уксус в свежей ране
  бьёт острой болью в мозг.
  Теперь Любовь и Свет выкручивали магу руки.
  Ужом вился и бился в болях Здорг.
  На шёлке грязном ещё остался запах блуда Секви.
  Он мага возбуждал и смешанное чувство,
  напоминая наслаждение болью девы -
  горькой солью его кожу разъедал.
  
  - Усни! Усни же, мерзкий гад! - Кризес не глядя, пнул его ногой.
  Потом скорее подошёл и бережно на руки поднял друга,
  на лавку уложил, присел с ним рядом
  и с нетерпеньем ожидал,
  когда подействует настой и враг его уснёт,
  и когда послушник - юный Зеофанес,
  от сильного удара в сознание придёт.
  
  Аврора с пола поднялась сама,
  со вздохом тяжким еле села:
  - Ой, больно! Больно сделать вдох...
  Возможно, сломано ребро. Моё плечо...
  Кризэс, скажи, ты точно распознал его? - еле дыша,
  произнесла Аврора.
  - Да, женщина! Его глаза я не позабуду никогда.
  Я и ушёл из золотого Рима,
  чтоб разыскать его и сжечь живьём,
  как сделал он с женой моей любимой.
  - Что сделал?!
  Сказал ты, сжёг?!
  Не может быть!
  Наш жрец разбойник?
  - Нет! Убийца!
  Дождался, чтоб жена моя рожала,
  и из живой,
  подвесив на кресте её,
  он вырезал ножом дитя из чрева,
  - голос гладиатора вдруг задрожал.
  Сжав кулаки, он исподволь хрустел руками,
  а шея, мышцы на лице его острее стали.
  - Из трепетного лона девы сильной духом,
  вынул сам мою дочурку.
  Червь! Мерзость! Дрянь! Апопа семя!
  Я год его уже ищу!
  Золотоволосую тяжелую Антею
  выкрали его друзья, в ночь чёрного безлунья,
  а в полнолунье в день Карачун распяли.
  Их цель - святая кровь дитя ведуньи Тары!
  Оглушив меня,
  ударом в сердце в спину
  чуть не убили.
  Скользнуло мимо лезвие ножа.
  Меня спас оберег моей Антеи -
  доспех из белой, бычьей кожи.
  Моя красавица ведунья
  была из земель Великих Росов на восходе,
  как позже я узнал.
  Из кожи молодого тура,
  однажды ночью на рассвете,
  как мудрые волхвы в огне
  заговорила мой доспех.
  И оберег нагрудный
  из жил того же тура,
  из волос своих и трав сплела.
  В ночь смерти не успел её спасти.
  Лишь на мгновенье опоздал,
  но глаз его увидел и запомнил навсегда.
  
  ...Тому как десять лет назад
  на рынке для рабов её ребёнком увидал.
  Я - непобедимый гладиатор Рима
  был побеждён невинными глазами.
  Влюбился неодолимый воин, как дитя,
  в дитя, что проливая слёзы молча,
  сжимало крепко кулачки
  и стыд свой кроткий и девичий
  золотыми волосами до колен
  от глаз чужих таило.
  Я выкупил её тогда
  и девять лет кормил
  и охранял от всех,
  любил как дочь,
  берёг, как собственную мать.
  Она с солнцем и ветрами утрами говорила
  и всякое зверьё её любило.
  Антея, девочка моя,
  созрев и повзрослев,
  став девой красной - засияла, расцвела!
  Однажды после сражений на арене...
  я умирал, считал часы, мгновенья.
  Она дала надежду, и залечила раны все.
  Едва окреп,
  призналась мне в любви сама.
  Горячими и смелыми были все её слова простые.
  Объятья, поцелуи - нежны, чисты,
  как родниковая вода.
  Я тут же пал рабом пред нею ниц
  и стал царём её души навеки.
  Так в свете Ра,
  на утро в тёплый вешний день
  мы стали дружною семьёй - едины.
  С того же дня Антея-Тара, Аня, Анечка моя
  и понесла дитя под сердцем.
  - Какие горькие слова ты произнёс, Кризес!
  - Да, горечь, горечь - яд, отрава...
  Она моею кровью стала
  и опорой в трудный час.
  А силой в мышцах - месть!
  С тех пор я всё молчу.
  Во снах всё время вижу я глаза её
  и слышу нежный голос.
  Не многословно в горе сердце стало.
  На памяти предсмертный крик её и слёзы!
  Последний вздох и взгляд...
  Не радуют меня святые небеса своим покоем.
  Вот только от чего-то в этом доме
  прорвалась боль моя,
  и я сказал, кто есть на самом деле.
  Хозяйка дома,
  я прошу - не говори об этом никому.
  Ведь боль моя
  оружием смертельным станет
  в руках чужих любому.
  - Я поняла. Смолчу.
  И навсегда её я сохраню
  в своей душе - колодце с чистою водой.
  Какое горе...
  
  Кризес кивнул
  и сбросил с щеки своей горючую слезу.
  - Благо дарю, Аврора.
  Мне будто легче стало, как тебе сказал.
  - Ну вот и ладно, хорошо.
  Но я, Кризес, хочу, прошу...
  - Чего ты хочешь, женщина?
  - Аврора...
  - Да, Аврора. Чего ты просишь?
  - Кризес, твой гнев и боль
  я чувствую и понимаю сердцем...
  А в силах ль ты понять, почувствовать мою?
  - Тебя обидел кто-то? Кто?!
  
  Аврора глазами показала на затихающего Здорга.
  - Он и тебе доставил муки?!
  - Сказать по правде, да.
  Пойдём наверх, я расскажу,
  чтоб тайну сохранить мою
  от миста и от молодого - Зео.
  - Ну что ж, пойдём.
  
  Кризес проверил Здорга,
  и друга тихое дыхание послушал.
  Придерживая за руку Аврору
  с ней по ступеням вышел из подвала в свет.
  Аврора:
  - Вина ты хочешь?
  - Нет. Вина не пью.
  - Воды быть может?
  Молока ведь нет.
  - Воды побольше.
  Аврора подала такому гостю полный кубок.
  - Замёрз? Тебя трясёт? Садись к огню поближе.
  Кризес, присел, испил воды до дна, пролил на пол.
  И глядя на огни в камине, Антею вспоминал.
  Не замечал атлет, как кубок медный, гнул в руках.
  - Что нужно? Говори.
  - О Здорге я сказать хотела, но промолчу пока.
  Скажу о детях.
  Секвестра, дочь старшая моя за день другою стала,
  поговорив с твоим врагом лишь раз.
  Наш с мужем старый друг, Олкейос,
  телом крепок как атлант, пропал вчера.
  Ушёл, никто не видел как, куда.
  Искали все и ночь, и день, и не нашли, но...
  главное сказать тебе хотела.
  Я солгала вам с Зео.
  - Почему?
  - Послушай сердце матери моё - своим,
  как скорбным сердцем мужа и отца в печали.
  - Ну, говори!
  - Прошу, потише.
  Здесь в этом доме целую неделю
  жила счастливая семья александрийцев и их охрана.
  Отца мой муж спасал от яда, что в кровь его попал
  с клинком в бедро и в шею.
  На спящего в ночи враги напали.
  Говорили, я слыхала.
  И девочка была здесь в этом доме.
  Ей восемь лет, такая как твоя Антея.
  Глаз голубой и волос золотой копною до колен.
  Расправой угрожал ей Здорг,
  как я из сна её кошмара поняла.
  Дитя во сне кричало и горело на кресте,
  как ты сказал - твоя жена горела.
  - Как моя Антея?!
  - Да.
  - Дитя невинно.
  Добра, умна, смела, душой прекрасна.
  А Секвестра - дочь моя... она...
  Она сегодня утром
  отравленная Здорга чёрными словами
  полетела, как стрела за помощью в Афины.
  Ей жизнь под крышей дома отчего - невыносима стала.
  Гетерой захотелось деве стать в шестнадцать лет.
  - Так в чём же дело? Чем я могу тебе помочь?
  - Прошу я, отложить немного воздаяние Здоргу.
  - Нет, нет! Я не могу!
  Киплю от гнева
  и кровь убитого дитя Антеи
  зовёт меня немедленно к отмщенью!
  - Послушай, что скажу. Потише.
  Сын мой в хлеву, возможно слышит.
  Убьёшь немедля Здорга - Секвестра, доченька моя погибнет!
  - Не понимаю, почему?
  - Ей слуги миста время жизни сократят за то,
  что опоздала помощь привести для Здорга.
  Дочь будто не в себе от прошлой ночи.
  Царицей мира хочет стать, владеть дворцами и рабами.
  Я думаю, что если приведёт сюда подмогу,
  а Здорг убит, сожжён,
  то всем нам смерть придёт немедля, даже сыну.
  - Так дочь твоя не с ними?
  - Пока что нет. Лишь разум замутнён.
  Так вот, Кризес, прошу тебя я сделать дело не простое.
  - Ну, говори.
  - Ты с Зео и с мистами живыми уедете отсюда поскорей.
  На пути в Афины вас сами всадники найдут.
  Ведь это очевидно - одна широкая дорога.
  Так вот скажите им,
  что дочь моя давным-давно больна.
  Скажите, что в Элевсисе всем о том известно,
  что моя Секвестра головой страдает с детства.
  И ещё в добавок с дури
  в первый день мистерий
  наелась заготовленных для снадобий грибов,
  тем больше отравился разум юный.
  Скажите оба твёрдо, что Адонис с ночи
  поскакал её искать по всем дорогам.
  А утром неотложно с посыльным отбыл
  на родовспоможенье в Рэты.
  Пусть выгонят её, иль свяжут,
  домой отправят, привезут - не важно.
  С Секвестрой справлюсь я.
  От крепкого настоя наш общий враг проспит два дня.
  Ручаюсь.
  Другие мисты о том, что было в доме за три дня -
  ничего не слышали, не знают.
  Только Здорг всему, что здесь стряслось виной.
  Его друзьям уверенно скажите,
  что повредился он умом от сильного удара,
  от потери крови и увечий,
  и, может даже зараженье
  тронуло его рассудок здравый.
  
  Хотя... признаться честно
  я не понимаю как...
  Как так быстро зажили все раны на его лице?
  И он как будто помолодел...
  Белый, редкий волос стал чёрным и густым.
  И тело не иссохло в боли, без воды и пищи,
  ведь он не ел совсем.
  И тело будто силой, жизнью налилось.
  Он крепким раньше не казался.
  Брюшко и мягонькие пальцы...
  Такого преображенья прежде не видала,
  но может это мазь моя такая.
  Её я составляла к полнолунью в день Деметры
  и применила в первый раз.
  - Ах, женщина... Ах, мать... Мудра....
  Одна дрянная жизнь убийцы
  напротив ваших четырёх?...
  - Нет, не совсем.
  Здорг, думаю, поймать Саманди хочет.
  - Дитя? Такое, как моя Антея?
  - Да.
  Так вот, Кризес,
  коль тебе удастся на два дня свой гнев и месть сдержать -
  семья с ребёнком далеко уйдёт отсюда, навсегда.
  Когда же жрец глаза откроет и проснётся,
  ты сделаешь, что должен во имя жизни и любви.
  - Ему конец! Сгорит!
  - И от того за девочкой погони не случится.
  - Теперь я понял цену ярости моей.
  Её направлю точно в цель.
  - Скажи, её ты сдержишь, чтоб жизни нам спасти?
  - Сдержу.
  - И Зео юноше - ни слова не расскажешь?
  - Нет.
  - Достаточно он видел, и знает сам, что нужно,
  чтобы в глазах послушников и мистов храма Зевса
  быть искренним, правдивым.
  Кризес, ты мудр, ты старше, ты сильней.
  - Согласен.
  Благо дарю, Аврора, за правдивые и мудрые слова.
  Что ж?
  Быть тому, о чём с тобой договорились, мать!
  Два дня ему я подарю. Живите долго. В мире.
  И пусть дитя счастливое с семьёй спасётся.
  Что, в путь?
  - Да, да, пора, Кризес. Поторопитесь.
  Я Зео помогу прийти в сознание сейчас.
  От забытья очнутся мисты скоро
  может быть в дороге,
  и ваш рассказ охране сами подтвердят.
  - Я понял. Торопиться надо.
  Такое чувство, мать...
  - Аврора.
  - Да, Аврора...
  ...что чрез тебя со мною боги говорят.
  Я слышу рассудительность моей Антеи.
  
   * * *
  Аврора и Кризес в подвал спустились.
  Работа закипела.
  Втроём всех мистов на повозку погрузили и она,
  скрипя и плача,
  потащилась по ухабам и камням в Афины.
  Зеофанес ехал сзади,
  Кризес - повозкой безмолвно управлял.
  Накинув капюшон, он снова стал безликим, мрачным.
  Аврора их тревожною улыбкой у порога проводила.
  "Пусть выстилает путь вам Всевышний Гелиос.
  Секвестра, доченька, вернись домой скорее и живой".
  - Ахилл, сынок, с обедом помоги!
  Зажги огонь в печи. Я отдохну немного.
  - Иду, несу поленья.
  
  Шатаясь, со двора ушла Аврора,
  присела у дверей на лавке,
  к стене спиною прислонилась измождёно,
  глубоко вздохнула раз, другой.
  На миг глаза закрыла и уснула сидя,
  в забытьи проспав так крепко два часа.
  Ахилл прикрыл ей ноги шкурой овна
  и тихо удалился закопать умерших коз.
  
   * * *
  За полдень два часа прошло иль пролетело с облаками.
  Широкими шагами летит по небу Гелиос.
  А лошадей небыстрый бег по лесу
  приближает всадников отряд с собакой рыжей
  к пещере горной на ночной ночлег.
  На горке Террий оглянулся и заметил
  как за Уилом,
  ковыляя лапами, волочится Рубин.
  "Привал". - Решил.
  - Привал? - Спросил.
  Марк подтвердил:
  - Привал.
  
  Все спешились.
  Расставили посты, и начеку охрана.
  Тагарт и Минка ослабив лошадям подпругу,
  поят их влагой у хрустального ручья.
  Саманди и Сатир тихонько говорят
  и будто вспоминают, узнают друг друга,
  но именно об этом и молчат.
  Вдвоём Аресу дали хлеба из овса, поили у ручья,
  прошлись чуть-чуть, размяли ноги.
  Мэхдохт позвала к себе Саманди съесть кусочек сыра.
  Дала обоим равно.
  Рубин едва дыша, воды напился рядом с лошадьми
  по горной тропке еле ковыляя, пришёл к Саманди,
  и рухнул рядом, хвост повесив и выбросив язык.
  Адонис:
  - Ещё немного и закат начнётся.
  Зимний день недолог.
  Марк:
  - Да. Уж слишком краток.
  Скажи, далеко ль стоянка на ночной привал?
  Чтобы женщинам согреться огонь ведь нужен.
  - Ещё далёко.
  К звезде второй иль третей и придём.
  Здесь по ночам в лесу шныряют стаей волки.
  Охота зимняя у них и скоро гон.
  В пещере старой с узким входом заночуем.
  Надёжный кров.
  Там скроем лошадей,
  и ужин нам горячий будет у костра.
  Аврора собрала.
  Марк, ведь Рубин не молод?
  - Девятый год ему.
  - Осилит он ещё полдня дороги?
  Сатир услышал, подошёл:
  - Марк, если позволите, скажу.
  - Ну, говори, Сатир. Чего ты хочешь?
  Посадите впереди себя Саманди, господин.
  Я на Ареса впереди себя Рубина положу.
  
  Саманди Сатиру улыбнулась, чуть кивнула,
  Не открывая рта, сказала:
  "Благо дарю".
  Он услыхал
  и чуть смущённый, повернулся к Марку.
  Марк:
  - Пусть будет так.
  Хороший ход, юнец.
  Но я не господин.
  Свободен ты и привыкай быть правым.
  А почему ты красный плащ свой не надел?
  Его ты заслужил.
  - Чтоб целью красной стать для стрел?
  Нас издали б с дороги увидали.
  Марк:
  - Хм. Всё верно.
  Совсем не глуп мальчишка.
  Я сам тебя мечом махать бы научил, но...
  я немного занят, - пошутил, -
  и у легата нет ведь больше срочных дел...
  Да... уносить скорее ноги?
  Так это не по мне...
  Но очень верно в этот раз.
  Дети, дети... - капли жизни нашей, идущей впереди.
  Так Александр Великий мне б сказал, наверно.
  Уил! Как там дорога?
  Есть признаки погони?
  Уил взглянул на Паки, тот головой качнул.
  - Нет, Марк, всё хорошо пока.
  Адонис:
  - Я думаю, Аврора очень постаралась.
  Тагарт:
  - Она нам дарит драгоценность - время.
  Торопиться надо.
  Иа:
  - Да, она душою воин настоящий,
  хоть и скромна, добра.
  Менес:
  - Что вы сказали?! Где Аврора? Не расслышал.
  Она догнала нас?!
  Мэхдохт улыбнулась:
  - Нет, нет, Менес.
  Аврора дома с сыном
  - держит крепкий тыл для нас.
  Наш каждый час - её заслуга.
  Минка:
  - Точно!
  Да хранят её святые небеса и Персефона!
  Иа:
  - Они здесь говорят: Хвала Деметре.
  А мы в Египте славим кто-кого.
  Мэхдохт:
  - Хвала Деметре произносят только в этот праздник.
  Иа:
  - Ясно.
  Адонис:
  - Пора. Продолжим путь?
  Я думаю, что к ночи будет дождь.
  Марк поглядел на небо:
  - Похоже, так и будет.
  Краснеют небеса и облака всё гуще.
  Мэхдохт, ты отдохнула?
  - Да.
  Марк:
  - Саманди, садись со мною впереди.
  - Иду, отец. Подай мне руку.
  - Держись покрепче.
  
  Легко поднял, к себе прижал дитя, укрыл плащом.
  - Тепло?
  - Конечно, Марк.
  Сатир:
  - Тагарт, Иа, поможете Рубина приподнять к седлу?
  На одеяло впереди меня его кладите.
  - Да, да. Держи-ка рыжего, Сатир. Осторожно.
  Сатир:
  - Сейчас его немного привяжу к себе,
  чтоб было нам удобней на коне.
  
  Рубин на Тагарта руках повис,
  Иа крепко пса держал и подавал в седло.
  Он чуть-чуть на них рычал, но никого не тронул.
  Оскал устало показал
  и на ногах Сатира в одеяле сразу же притих.
  
  Минка Сатиру:
  - Ты славный парень.
  Я за обучение твоё возьмусь
  и научу владеть мечом.
  
  Тагарт с улыбкой:
  - Где добрый меч возьмёте?
  - Так смастерим, иль купит сам.
  Сатир ведь при деньгах?
  Адонис:
  - Держитесь ровно, по одному.
  И не спешите.
  С горы спускайтесь осторожно шагом.
  
  Марк на жену взглянул,
  она кивнула, что готова,
  и легат спросил:
  - Готовы все?
  Держите строй, Уил.
  Вперёд...
  Уил обратился к другу от того,
  что тот в село сесть не спешил:
  - Паки...
  - Поезжайте,
  я ещё немного за дорогой присмотрю.
  
   * * *
  Закат горит
  и, догорая быстро, гаснет в тучах тёмных грозовых.
  Эол трёхликий сменил к заходу солнца милость на тревогу,
  переменился лёгкий бриз на дерзкий ветер с гор
  и навевал холодный дождь и сумрак.
  Он колыхал упругие стволы и кроны,
  трепал кусты, деревья, травы не щадя.
  Они скрипели, ныли и трещали где-то.
  Не унимаясь,
  мокрой взвесью Эол колол глаза непрошеным гостям
  и леденил им щёки, руки, спины.
  Так неугомонный хладный ветер
  хлёстал людей и лошадей ветвями,
  торопил быстрее вниз спуститься
  и укрыться где-то.
  А путники - как раз наоборот -
  невзирая на непогоду, рваный ветер,
  поднимались снова в гору, вверх.
  
  Адонис обернулся:
  - Саманди, Мэхдохт, потерпите.
  Уже недалеко.
  Вон в том ущелье, просторная пещера.
  Надеюсь, что до дождя успеем подойти.
  
  Мать кивнула и, в плащ теплее завернувшись,
  пришпорила чуть-чуть коня,
  с Марком поравнялась и дочь спросила:
  - Ты замёрзла, звёздочка моя?
  - Нет, мам. Всё хорошо.
  Успеть бы до дождя войти в пещеру...
  
  Адонис Террий:
  - Да, да. Всё так и будет.
  Тагарт:
  - А пусть и будет дождь!
  Раз боги так решили,
  приму как благословение его.
  Какой бы ни был следопыт-охотник,
  а разыскать в горах не сможет нас в такую непогоду.
  Уил - Тагарту:
  - Что ты сказал? Не слышал!
  Ветер в уши дышит.
  - Сказал я - благо, если будет дождь, Уил!
  Пусть будет ливень до утра.
  Уил:
  - Пусть будет. Нам не страшно!
  Там вдалеке уже грохочет, слышу.
  Паки:
  - За нами дождь уж начался!
  Как будто по пятам идёт и льёт, как из кувшина!
   Адонис:
  - Поторопиться надо, не то размоет всю тропу, - и,
  коня легонечко пришпорив, поскакал вперёд.
  Марк - дочери:
  - Держись покрепче за седло, - и за ним пустился вскачь.
  И Мэхдохт пришпорила коня.
  Так сделал весь отряд.
  Адонис, как обещал, привёл к стене в ущелье,
  и вдоль неё
  по можжевеловой тропе, почти наощупь, в мгле
  пешком прошёл к укрытию в горе.
  Кусты и ветви отодвинул, вошёл с конём под свод,
  зажёг огнивом сразу факел, огляделся, вышел.
  - Быстрее заходите, - пригласил, -
  Здесь нет сегодня никого.
  Потом кустами заслоните вход
  и вот, в сторонке камни - возьмите их
  и стеною сплошной сложите, сколько хватит.
  
  У стойла старого
  коня поставил, привязал.
  
  За ним поочерёдно заходили египтяне с лошадьми,
  не торопясь, осматривали в кристаллах мелких своды.
  Увидали древние рисунки на стенах пониже
  о сражениях титанов и богов в небесных колесницах,
  и о диковинных летающих зверях, драконах, птицах,
  о древах, что поднимались кроной прямо к солнцу,
  которых прежде в жизни не видали.
  Сатир и Паки занесли Рубина
  в одеяле внутрь и отпустили.
  Он сразу встрепенулся, потянулся, лёг.
  Парнишка посмотрел на своды вверх и удивился:
  "Как странно. Таких крылатых я во снах не раз видал.
  И будто сам летал над кронами деревьев.
  А о войне богов-титанов чуть слыхал.
  Древа такие...
  Гляжу на них и будто слышу голос Праотца,
  которого ни разу не видал:
  "Проснись, восстань. - Сказал он мне.
  Ну, вот опять поёт в груди: проснись, восстань.
  - Но я же и не сплю".
  Саманди улыбнулась, восхитилась:
  - Как здесь красиво!
  Но пока темно, чтоб всё увидеть.
  Огня побольше б!
  Ну, а это очень страшно,
  когда горит земля и гибнут Роды в водах...
  Мам, мам! - за руку её взяла,
  к изображеньям драконов подвела, -
  Хочу тебе сказать я потихоньку.
  Там, на ступенях Парфенона
  я видела таких больших Богов с глазами голубыми
  и их друзей таких же.
  Вот они, живые! Посмотри...
  - Вот этих ты видала?
  - Да...
  - Господь Всевышний, Ра!
  Они страшны! Такие великаны!
  - Они прекрасны и сильны, мудры!
  Я их как будто знала раньше,
  И, может быть, летала с ними в облаках.
  Мне кажется...
  А, может быть, я помню?
  - Ты и сейчас летаешь в облаках.
  Проголодалась?
  - Нет, замёрзла.
  Мам, мам, смотри, а вот великий Ра Господь!
  Он в битве той Кощеев победил,
  хоть выжили не все, сгорели.
  Вот Крес его святой,
  сиянье солнца крепкая печать в руке, над головой.
  А вот Учителей небесная семья.
  Да, верно - их тринадцать.
  А вот Апоп и войско змееликикое его.
  Ограбил, сжёг всю Землю-Рай.
  Невиданным ударом с неба древа жизни повалил
  и их украл, куда-то вывез.
  С тех пор повсюду мёртвые пустыни
  без жизни, без воды, без трав.
  Марк:
  - Саманди, бредишь снова?
  Нет таких повозок, и нет оружия такого.
  И нет таких дерев!
  - Да, нет, ты прав.
  Но рос в Дарии Великий Сад.
  - При всей готовности поверить - не могу.
  - Не верь, отец. Я утром покажу.
  Мам, мам, смотри...
  Вот Солнце в середине круга Ра, вот Посейдон,
  Юпитер - наш первый Дом, Марс, Венера.
  Ограблены, мертвы. А ведь когда-то были живы.
  Мы жили там, но в облике ином.
  А это Дом последний.
  Да-Ария - Священная Земля.
  А вот её луны четыре, как сёстры-близнецы.
  Она одна теперь осталась.
  Такие старые картинки
  видала я в Александрийской библиотеке
  в очень древних книгах.
  Они из камня, золотых пластин
  и из сияющих живых кристаллов,
  таких, как на пирамидах в Гизе были, знаешь?
  - Да, да. Я вижу, знаю. Живых, сказала? - прикоснулась к ним.
  - Живых. Ты их видала, мам? Читала?
  - Нет, Саманди, не читала.
  Руку отпусти немного, тиснешь. Устала я.
  Так долго ехали верхом.
  О небылицах говорить не надо, перестань.
  Пойдём скорей к огню.
  
  Адонис привычно разводил костёр и принимал гостей
  под сводом "дома детства" своего.
  - Саманди, Мэхдохт, я слыхал, устали?
  Здесь есть, где вам присесть.
  Поближе подходите.
  Вот и огонь, кг, кг, - раздул его, -
  Я мясо разогрею и скромный ужин с сыром
  в достатке будет всем
  благодаря Авроре.
  Питьё на травах быстро приготовлю сам,
  чтоб сил к утру прибавить вам.
  Марк - Адонису:
  - Ты здесь бывал не раз!
  Адонис обернулся, улыбнулся щедро:
  - Да, бывал. С отцом, давно.
  И прошлым летом тоже.
  Впервые здесь узнал я о Богах-Отцах Всевышних
  и о драконах.
  О войне богов-титанов не читал,
  но слышал о гигантах много, и о невиданных лесах,
  а вот о лунах-сёстрах слышу в первый раз,
  как впрочем всё, что дочь твоя сейчас сказала.
  Хотя, признаться честно,
  рисунки эти видел с детства много раз,
  но ничего такого в них не замечал.
  Похитители дерев, пустыни...
  Луны четыре...
  Я думал это просто новолунье, четверть,
  полная луна и чёрное безлунье.
  
  Минка подошёл поближе и помогал с огнём:
  - Драконах, ты сказал?!
  - Сказал, сказал.
  Один такой убит был Аполлоном в Дельфах.
  Вон там, в углу всегда есть много сена.
  На нас всех хватит.
  На него набросить одеяла, шкуры,
  и будет для Саманди с Мэхдохт уютно и тепло.
  Здесь - пастухов ночлег укромный,
  и для овец надёжное укрытье от волков.
  А там, за поворотом, дальше вглубь пещеры,
  из-под камней течёт ручей - целебная горячая вода.
  Но пара нет -
  там в своде щель и он туда уходит.
  Из самоцветов разных стены.А полМаргарита Шайо
  
  Книга 2
  
  Кто "я"?
  
  Неисповедимы пути твои, Господи. Дай ума, чтобы понять мне все замыслы твои, Учитель. И предаю я жизнь свою в твои руки, смиренно и без остатка...
  
   Глава 1
  Мистическая ночь.
  
  Мистическая ночь
  своим приходом
  набросила вуаль волше́бств
  на город Элевсис.
  Дорогу к чуду Персефоны
  освещали факелами мисты
  в чёрных одеяньях.
  Паломники торжеств
  уж собрались
  и в го́моне одухотворённом тихом
  преддверия триумфа ожидали -
  разрешенья входа в храм Деметры.
  Последними въезжали в город
  на повозках те,
  кто в собственном недужном теле
  ждал чуда возрождения Богини -
  исцеленья от немочей своих.
  Всего их было семь тех колесниц.
  Так стар и млад - калеки и больные -
  мольбы шептали и негромко пели
  Хваления Священной Ночи и Утру,
  везли помалу на коленях складни -
  подношенья скромные свои -
  солёные оливки, масло и орехи
  и семена овса.
  Оды Возрожденью напевали тихо
  лекари сопровожденья
  в хитонах тёмных синих -
  приезжие из разных мест.
  Свои - давно у храмов наготове
  оказать любому - любую помощь.
  Здесь всех и всяких было море
  в этот день и будет в ночь,
  и море факелов, украшенных
  бессмертным миртом, лавром.
  Курением священным пропахли все -
  храмы, люди, трагики и мисты,
  паломники и жертвы случаев болезни.
  Даже кипарисы, ели - пахли им.
  Курильницы, лампады
  в руках священников
  без устали всё жгли и жгли
  куренья, смолы, травы, фимиам.
  Толпа слегка лишь не в себе
  от ожиданья торжества.
  От восхищенья мускусом и амброй -
  духо́в прекрасноли́ких строгих жриц у храма -
  Эо́л трёхликий едва колеблется
  в возвышенном дурмане.
  Гомон тихий и факелы везде горят.
  А там чуть-чуть поодаль у колонн
  едва слышны напевы восхвалений
  паломников из юных поколений
  всей Греции.
  Жри́цы, ми́сты
  ждут Иерофанта главного, а он -
  когда уж все повозки из Афин подъедут
  и, наконец, настанет тишина,
  для посвященья иерофанты в храм войдут
  и двери будут заперты для остальных,
  а времени песочные часы покажут "0" -
  конец чему-то
  и начало всех молитв о Персефоне.
  
  Саманди и легионеры чуть опоздали
  подойти к святилищу.
  Задержались на прогулке конной, на берегу,
  где любовались морем и лошадей купали.
  Здесь у обочины стояли кучкой и толкались,
  ища лазейки подойти как можно ближе
  к месту действий.
  Их всё выглядывал,
  искал и не нашёл Адонис Террий
  с женой и дочерью Секвестрой.
  Толпа, всё больше уплотняясь,
  не пропускала к храму никого.
  А чуть поодаль
  с гривастым другом
  и лошадьми легионеров стоял Сатир.
  Такого сборища людей,
  раб бывший, не видал,
  ведь не бывал на праздниках священных.
  И, любопытства ради,
  теперь свободный человек
  верте́л столь восхищённо головой - туда-сюда,
  не упуская из виду Саманди,
  особенно хитон высокого Тагарта,
  как ориентир,
  (что было не намного проще)
  в мерцающей ночи.
  Вот в го́моне людском и в песнях
  там где-то далеко у въезда в город
  он различил тревожный крик и шум,
  и встал на цыпочки, чтоб всё увидеть.
  - Поберегись! Поберегись! -
  кричал там кто-то.
  - Что там?! Что там, кто видит? -
  вопрошали молящиеся люди.
  И вот из уст в уста
  пришла,
  вскипела
  горячая волна испуга!
  И, вздрогнув вдруг,
  толпа метнулась паникой
  и завизжала.
  Кого-то обжигая факелами,
  людей безбрежная река
  разбрызгаться стремилась
  на колонны храмов,
  во тьму, с дороги,
  на спины будь кого,
  деревья и ступени.
  И, сыпля искрами от факелов,
  пугаясь смерти и увечий
  в надежде на спасенье своё,
  люди уйти с опасного пути так торопились,
  что увечья, смерть не глядя раздавали,
  давя всех без разбора -
  друзей и чуждых пришлых,
  хоть отроков, хоть стариков -
  там всё в такой толпе едино.
  И возгорались их хитоны
  от пролитого лампового масла.
  Теряли люди дар священной ночи - Кикеон
  и жертвенных животных,
  рассыпая зёрна и разбивая чаши-тары.
  Но главное теряли люди - человечность!
  Так Страх - слуга Гекаты
  украсил подношением своим
  дорогу к храму и Богине,
  и плату кровью и здоровьем
  брал с людей без спроса и сполна,
  давя их, как карфагенский плод заветный.
  Страх освободил брусчатый тракт священный,
  разрушив Духа крепость - боязнью скорой смерти.
  - Что?! Где?!
  - Что там случилось?!
  - Какие кони?! - кричали невидящие люди
  и бросились спасаться.
  - Как понесли?! - спросил Сатир и сам увидел.
  Повозка первая, что приближалась чинно,
  без управления оказалась.
  На перекрёстке трёх дорог
  возничий выпустил нечаянно поводья.
  Свалился замертво пред животными
  там с факелом старик на тракт
  и пролил масло чёрное для ламп,
  что загорелось сразу на его хитоне.
  Поднялся едкий чёрный дым,
  и вскрикнув, люди дёрнулись и расступились.
  А палевых кобыл четвёрка, испугавшись,
  вдруг Хаоса четвёркой стала
  и Смерть - её возница
  во весь опор в толпу
  девятерых калек в повозке понесла.
  И целью для уродливой Гекаты -
  Хозяйки перекрёстков - стали все без исключенья.
  Сатир, сдержав коня,
  тотчас же оседлал его,
  за шею крепко обнял, рукою указал,
  шепнул на ухо и взмолился:
  - Арес, останови их для меня!
  
  Конь, издали почуяв гнедых горячих кобылиц,
  втянул ноздрями их терпкий запах и всхрапнул.
  Сатир:
  - Арес! Останови! Прошу, останови их!
   Там Саманди! -
  и указал рукой он в сторону Саманди.
  В глазу Ареса отразился друг,
  его тревога, решение, испуг
  и мелкой дрожью соединившись с парнем в Духе
  обоими одновременно
  был принят вызов Смерти - дерзкий ход конём.
  Сатир:
  - Отдам тебе всех этих кобылиц,
  хоть бы пришлось украсть их
  а после быть казнённым!
  
  И брат Арес душою понял брата - человека.
  И стали два единым целым -
  Ра́йдо - цель и путь.
  
  Ударив пятками по крупу,
  вцепившись в гриву, слившись телом
  наперерез, людей пугая и толкая,
  рванул Арес, на нём Сатир.
  
  Повозку первую метало в стороны.
  Кричали, падали калеки,
  И ржали в панике и страхе кони,
  не выбирая своего пути.
  Вот на перекрёстке впереди
  перед ними оказался чёрноволосый всадник.
  Встал на дыбы, под ним горячий конь.
  Толпа пред ними мгновенно расступилась,
  рванула в стороны, рассыпавшись горохом,
  прижалась обречённо к колоннам и стена́м,
  и застонала, оказавшись меж двух огней -
  четвёркой лошадей безумных и Аресом.
  
  Конь свинцово-серый с пурпурной гривой,
  гарцуя, раздувая ноздри, захрапел, заржал.
  И мускулы на шее и груди его так напряглись,
  что, показалось, стали будто струны арфы,
  и сплетены из стали
  покровителей-богов его -
  Ареса и Венеры.
  Конь в миг стал и огнём, и ветром, Марсом,
  что во плоти сейчас сошёл
  с небес ночи безлунной.
  И танцевал на перекрёстке конь, сияя гривой
  в огне безумия чужого, крика,
  чтоб здесь сейчас остановить
  Гекаты вакханалию страха,
  смерти, ужаса - её посыльных.
  Но для всадника-Сатира главное -
  спасти Саманди и друзей,
  отвести, иль остановить угрозу
  любой ценой.
  
  Повозка в беге бешенном
  сбивая тех, кто не успел спастись,
  неслась во весь опор,
  за ней вторая -
  на паломников приезжих
  и видимо уже на легионеров Марка.
  Возница - крепкий грек -
  увидел всадника на перекрёстке впереди,
  почувствовал надежду,
  собрал сейчас все силы воедино
  и как атлант держащий небо,
  в ней натянул поводья так,
  что, кажется, все жилы
  на спине и на руках своих порвал.
  И так трещала упряжь
  и громко в боли ржали кони,
  что только болью
  был и остановлен лошадиный страх.
  Паломники покрепче
  бросились и придержали остальных гнедых.
  А третью колесницу - рыжих,
  всё ж остановил
  возница опытный и крепкий сразу.
  И люди, ранее не знавшие друг друга,
  друг другу и пришли на помощь.
  Одним порывом смелости и состраданья
  смогли сдержать коней, спасти чужие судьбы.
  
  Тагарт, как осознал,
  что с пути повозки первой не уйти,
  схватил Саманди на руки пушинкой,
  и, подсадив на статую богини Персефоны
  как можно выше,
  прикрыл её собой,
  а его стеною крепкой,
  обнажив короткие ножи из-под хитонов,
  прикрыли остальные:
  Минка, Менес, Паки и Иа.
  - Поберегись! - кричал там кто-то у дороги.
  - Спасайтесь, кто как может!
  В толпе - безумства, буйство, крик и вопли.
  Теперь Саманди, повыше находясь,
  чем остальные,
  там в безрассудном беге
  реки безликой и ужасной
  с удивленьем разглядела
  кто один иль несколько как будто
  спокойны в этой суматохе были.
  Стояли трое, может больше,
  в капюшонах с факелами странными
  почти что у дороги.
  Их было четверо наверно.
  Один - тот самый жрец
  из храма Посейдона,
  что отогнал её и мать
  от постамента божественной Афины в Парфеноне.
  С головы свалился капюшон его.
  
  Разоблаченья не страшась,
  он волей твёрдой, шептал не громкие слова
  и жестом кратким управлял
  безумием лошадей в повозке первой.
  Там трое в балахонах прикрывали мага
  и шептали, извлекая горлом неслышимые звуки
  для уха всякого людского,
  сводящие с ума.
  Люди толкались, затевали драки,
  с озверевшим видом - мордобой.
  Калеки падали, кричали,
  терялись дети, стенали жёны,
  визжали свиньи, козы, овцы.
  И никому из них
  никто не мог прийти на помощь.
  И, обнимая крепко Персефоны статую,
  Саманди видела,
  как факелом с розоватым светом,
  жрец ростом выше
  "руководил" безумьем лошадей
  в повозке первой и второй
  одновременно,
  и как Арес с Сатиром
  наперерез толпе
  на перекрёсток Смерти поскакали.
  Она глаза закрыла.
  "Нет, нет. Не так. Не здесь.
  Так не умрёт Сатир.
  Должно быть всё иначе".
  Закрытыми глазами
  увидела смятение, страх
  в ином вдруг цвете - чёрно-красном.
  И призвала Учителей на помощь.
  
  "Равновесия, Учитель.
  Я равновесия прошу,
  Не за себя боясь. За всех и за Сатира.
  Скажи: как можно та́к всё делать?
  Преображение испачкать кровию невинной.
  Испортить страхом? Почему? Зачем?
  И как остановить всё это?
  Что есть весь этот Хаос, звездочёт?".
  
  В её пространстве тишины
  остановилось время
  откликнулся учитель,
  встал рядом, взял легонько за плечо, обня́л
  с улыбкой, повторив лишь:
  - Хаос - Великое Ничто, Саманди.
  Из Хаоса-Ноля возникло всё
  и всё, конечно, может и исчезнуть.
  Тебе я говорил,
  лишь вспомни:
  Там где есть вход,
  там должен быть и выход.
  Что есть причина - может стать ключом.
  Подобное подобным уравновесить можно.
  Тишина в душе позволит всё увидеть.
  Гнев, страх и паника -
  оружие, из Тьмы пришедшее,
  ты помнишь.
  Дыши легко, не бойся ничего.
  Рисуй с улыбкой на устах,
  с любовью к Ра и Го́ру,
  как в храме на песке рисуй.
  Причина так сама себя проявит.
  Что должно быть - уже не станет.
  Того, что уж случилось - не стереть,
  песчинки времени упали,
  но равновесие восстановить ТЫ можешь.
  Что нужно бы исправить
  иль остановить -
  смотри сама.
  Ещё не поздно.
  Ты́ знаешь, что и как,
  Я - лишь могу направить.
  Но помни правила игры:
  О магии в твоей крови
  никто не должен знать
  иль догадаться.
  Зови Родителей-Учителей
  и призывай их помощь.
  Они услышат голос дочери своей.
  - Да, да, я помню".
  
  Глаза открыв, Саманди поняла -
  прошло мгновенье
  и, крепко обнимая Персефону,
  как сестру, ей тихо та́к сказала:
  - Видишь? Видишь, бого-дева?
  Кто-то, противясь возрожденью твоему,
  равновесие нарушив, нарушает слово,
  данное Аидом - Великой Матери твоей.
  Кто так посмел?
  И у кого хватило сил и знаний?
  Геката или кто иного рода - не людского,
  попрал великий договор великий тайн
  Рожденья - Смерти?
  О, Персефона ясная моя, через тебя
  я обращаюсь к мужеству великих предков,
  Аиду - мужу твоему.
  Прошу я равновесия и исполненья договора.
  Тех, кто посмел нарушить перемирье -
  Прошу я наказать той болью-му́кой,
  что причинили всем сейчас.
  Прошу отдать ИМ
  нанесённые уродства и увечья
  вместе с вечным возрожденьем
  жизнью-му́кой,
  чтоб неповадно было им
  менять порядок, установленный богами.
  Пусть так или иначе
  свершится Высший Суд Богов
  над неподсудными до сего дня.
  И Преображение твоё
  не прекратится пусть,
  как не прервётся
  жизнь Богов всемудрых,
  хранящих смену дня и ночи.
  
  Она легко вдохнула, улыбнулась,
  глаза закрыла
  и начертала дыханием своим
  знак равновесия стихий,
  баланс Огня, Воды и Ветра.
  И выдох с выдохом Ареса и Сатира
  случайно вновь совпал.
  Взметнулся ветер
  и невидимой стеною встал
  между людьми
  и безумных лошадей четвёркой,
  убрав мгновенно ужас
  и отрезвив от страха невиновных.
  Ожоги у людей их перестали жечь и мучить.
  И кикеоном пролитым
  восполнились уцелевшие сосуды.
  Арес встал на дыбы.
  Сатир вдруг неожиданно упал с коня,
  расшиб колено,
  вскочил на больных с рождения ногах
  и под Аресом на мгновенье встав,
  раскинув руки широко, заорал четвёрке:
  "Стоять! Стоять!"
  и бросился на боковую лошадь.
  Вцепившись намертво в уздечку,
  на ней повис всем телом,
  заломив так шею кобылице набок,
  что та аж пала на колени.
  Других - сбив с бега, остановил
  своею мощью красавец-жеребец,
  гарцующий на двух ногах.
  Глаза горели, словно угли.
  Хлестая воздух огненным хвостом,
  он усмерил трёх кобылиц.
  Храпел он, раздувая ноздри,
  и бил копытами невидимых врагов.
  
  Повозка встала наконец,
  и те, кто рядом оказался,
  её держали крепко.
  Средь них мы с вами бы узнали
  грека с Аттаки, что с обезьянкой был.
  К перепуганным калекам
  подбежали лекари и люди.
  А разноглазый жрец
  вдруг уронил потухший странный факел.
  Маг в чёрном отскочил и вскрикнул,
  Другой - вдруг, пошатнулся и упал глазами вниз.
  С ноги кобылы, что остановил Сатир,
  подкова чиркнула о камень мостовой,
  искры выбив, с копыта соскочила,
  и разноглазому жрецу раскроила челюсть,
  часть лба и глаз как куриное яйцо разбила.
  Глаз чёрный лопнул сразу,
  вытек.
  Залился кровью жрец.
  Сатир услышал вопли тех,
  кто был с тем человеком рядом:
  - О боги, боги!
  Доплен Здорг убит!
  - Не греческое имя.
  Кто он? - заметил кто-то.
  - Жрец храма Зевса из Афин.
  - Да что вы?! Жрец - не грек?!
  
  И люди подошли и развернули тело.
  Там где лицо - дерьмо овечье,
  Масло и овса зерно, осколки чаши.
  Там с кровью месиво одно и грязь.
  Улыбкой смерти улыбался оголённый череп,
  оскалив зубы,
  язык, показывая всем желавшим увидать,
  уродство смеха мертвеца.
  - Нет, нет! Он жив!
  - Он дышит!
  - Да нет, он мёртв.
  Как можно с таким увечьем выжить?
  - Нет, говорю вам, братья,
  жив и дышит Здорг.
  - Так значит, только ранен?!
  Счастье!
  - Но с таким уродством - лучше б умер.
  - Счастливая подкова, говоришь мне Антиох?...
  - с ухмылкой буркнул кто-то другу.
  - Зовите лекарей скорей!
  - Скорее! Лекаря сюда!
  - Бегу, бегу! Я здесь.
  Что тут? Ожог
  иль перелом костей?
  - запыхавшись, спросил Адонис Террий.
  
  Распластавшись, жрец без памяти лежал
  в грязи из подношений,
  овечьих испражнений и осколков чаш.
  Оплачивал своею кровью кровь чужую.
  Адонис Террий и Аврора оказались рядом,
  оказывая помощь пострадавшим,
  под руки им сейчас попался Доплен Здорг.
  - О боги! - воскликнул Террий.
  - Из всех увечий, что вида́л сейчас -
  такого я не видел! Боже, боже!
  Будто сам Аид его вдруг расписал
  под слуг своих - Отчаянье, Унынье.
  - Что, он умрёт?! - вопрошали люди и друзья его.
  
  Адонис, с отвращением осматривая эту рану,
  сдержал дыхание и в сторону сказал:
  - Всё так же, как всегда, в руках Богов.
  Я окажу участие и помощь,
  но я не знаю чем здесь вообще помочь...
  - Фу, вонь! Он что, обделался? - замечание в толпе.
  - Упал в дерьмо овечье, - ответил кто-то.
  - Что с ним?
  Адонис:
  - Предвижу, будет зараженье
  и неугасимы боли вплоть до смерти.
  Уж не знаю, сколько жить
  ему придётся.
  Едва очнётся - будет крик.
  - И, Вы его так бросите, Адонис?!
  - О нет, конечно!
  Дать бы маковое молоко,
  да пролилось оно.
  Аврора:
  - И как смогли б ему налить?
  Куда?
  Адонис:
  - Вы... вы его друзья?
  
  Те двое в капюшонах переглянулись
  и кивнули поочерёдно.
  - Да.
  А третий,
  придерживая раненую руку,
  сурово промолчал.
  Адонис:
  - Перенести его ко мне поможете?
  Я думаю, в других условиях, аптечных,
  Я сделаю намного больше для него.
  Зашить бы раны на лице.
  Промыть бы в соли.
  Но мне понадобиться
  помощь сильных рук и воли.
  
  Грек с Аттаки в прожжённом балахоне:
  - Я помогу.
  Куда нести? Что делать?
  
  Аврора светила факелом своим,
  чтоб рану разглядел Адонис,
  увидела измазанное в копоти отважное лицо:
  - А Вы не ранены? - спросила.
  Грек с Аттаки:
  - Я? Нет.
  Лишь пролилось на плащ
  горящим масло. Потушили.
  Хвала Афине, обошлось.
  Там кто-то обгорел поболе.
  Спасли. Всё хорошо.
  Малец тот будет жить,
  хоть и остался голым.
  
  Аврора:
  - Тогда берите на руки вы этого,
  но осторожно,
  втроём иль вчетвером,
  и на плаще несите.
  Его друзья:
  - Куда?
  - Как далеко?
  Аврора:
  - Пойдёмте, я покажу, куда идти.
  Сама подумала:
  "Плохие, ой, плохие предзнаменования.
  О, Ко́ра-Персефона,
  что ж случится в этом-то году?"
  
  Едва утихла паника, смятенье улеглось,
  Тагарт спустил Саманди аккуратно вниз на пол.
  От гомона людского и стонов тихих
  отроковица волновалась.
  - Тагарт, друзья,
  скорей пойдёмте, поглядим
  нужна ль Сатиру помощь.
  Возможно ранен или ушибся он?
  С Аресом у повозки там сидит,
  Заливается, смеётся.
  Тагарт:
  - Смеётся парень?! Дело дрянь.
  Иа:
  - Каков скромняга-удалец!
  Слыхали, он смеётся!
  Менес:
  - Вы видели, что сделал этот жеребец?
  Минка:
  - Да-а...
  Выигрыш в забеге за ними однозначно.
  Я прежде не видал такого,
  чтобы конь и человек
  настолько были бы едины.
  Так слаженно и чётко всё творили...
  Как будто дети матери одной.
  Иа:
  - А замухрышка перс-то лжец и проходимец!
  С таким конём не совладать ему вовек.
  Паки:
  - Забил бы насмерть,
  не моргнувши глазом мерзким.
  Мы вовремя тогда успели.
  Саманди - молодец!
  Менес:
  - Арес не ранен? Не видали?
  Он будто по огням ходил?
  Тагарт:
  - Нет, не ходил. Едва ли.
  Пойдём, поближе поглядим,
  цел ли наш герой, Сатир?!
  Иа:
  - Найти бы лошадей своих
  в такой неразберихе.
  Тагарт:
  - Найдём. Не пропадут.
  Саманди, сядешь мне на плечи,
  чтоб лучше видеть, что и где
  и направлять?
  
  Она кивнула.
  Направились разыскивать Сатира.
  Тем временем пришло уж время
  Мистам в храм входить,
  Но люди были не готовы.
  Нарушено уединение души -
  покой и предстоянье перед дивом.
  Тогда Верховный жрец
  на пьедестале встал
  и всем спокойно так сказал:
  - Мисты, сохраняйте благоразумье,
  мир между собой.
  Элевсинцы, афиняне - мир хранить прошу!
  Иерофанты - оставим человекам всё людское.
  Деметре воздадим по праву то, что должно.
  Ударьте трижды в гонг поочерёдно.
  Так через полчаса
  пусть соберутся у порога все,
  кто может в мистериях принять участье,
  и принести к пещере плача Матери-Богини
  сопереживание прекрасновенчанной Церере,
  смирение и покаяние свои.
  Дары - а не обиды старые,
  страдания, полученные ныне.
  Ещё раз повторю:
  Услыште глас мой, греки!
  Кто духом крепок и не сильно ранен
  я всё же попрошу собраться у пещеры плача
  и в мистериях принять участие!
  За остальных - мы здесь все вместе,
  единою семьёй вознесём молитвы
  Део, Коре и Аидонею.
  Традиции Богов мы нарушать не станем!
  Пусть вовремя начнётся священный ритуал.
  И пусть случится всё как до́лжно.
  Мы знанием и волей крепкой
  подтвердим наш выбор: Жизнь и мир!
  Жизнь Ко́ре-Персефоне!
  И воздадим великой матери Церере
  Всё ей принадлежащее и даже боле.
  Хвала Деметре, греки!
  
  Толпа:
  - Хвала! Хвала!
  Жрец:
  - Аидонею отдадим - его по договору.
  По знаниям и воле крепкой
  пусть всем сегодня и воздастся.
  И, равновесие храня, пускай
  воскреснет Ко́ра Персефоной!
  
  Люди и мисты в толпе около него:
  - Да!
  - Да!
  - Пусть Равновесие свершится!
  - Мы ждём Священного Огня!
  - Пусть на Элевсис прольётся дождь к утру!
  - Пусть возродится Персефона!
  Верховный жрец:
  - Добро!
  Путь будет тишина сейчас!
  Жрецы́ и мисты, люди...
  Есть полчаса всего, чтоб заново собраться,
  немедля помочь необходимо всем,
  кому людская помощь облегчит страданья.
  Окажите содействие вы лекарям.
  Все, кто здоров - вы в их распоряжении.
  Жёны, сёстры, девы, жри́цы -
  вашего участия ждёт храм.
  Кто слышит сей призыв в душе
  и телом чист - без крови лунной (месячных)
  прошу вас привести
  в порядок площадь, по́ртики, колонны и пороги.
  Пусть юноши и о́троки помогут вам
  сопроводить к чертогам храма и пещере плача
  калек, больных и обожжённых.
  Везде расположите их удобно
  и поделитесь щедро одеянием своим.
  Уж натерпелись! Полно. Хватит.
  Теперь за дело, эллины, примитесь!
  Пусть прозвучит сигнал
  для элевсинцев, афинян
  и для дельфийцев!
  
  И жрец-помощник бросил молот.
  И бронзой взвыл священный гонг.
  
  У повозки первой люди слышат
  Смех через слёзы в улыбке щедрой.
  Черноволосый парень в испачканном хитоне
  коленопреклоненно стоя в луже
  масла с кровью и овса
  обнимает крепко огнегривого коня
  серебряного кожей,
  что перед ним лежит смиренно
  и ждёт наездника в седло.
  А юноша подняться и не может,
  как будто кончились все силы у него.
  Так смехом в гриву прикрывает боль и немочь,
  стыд и опасенье причастья своего
  к смерти иль ранению иного мужа.
  Его запомнил имя паренёк.
  
  Люди:
  - Ты ранен, отрок?
  Сатир:
  - Нет, нет. Всё хорошо.
  А все в повозке живы, можете сказать?
  - Живы, и благодарят тебя и твоего коня.
  - Ты ранен, парень?
  - Тебе помочь? А лекаря позвать?
  Сатир обернулся:
  - Нет, нет. Я лишь ушиб колено.
  Благо дарю. Я справлюсь сам.
  Что Доплен Здорг? Он жив?
  Сейчас вы мне скажите...
  Люди:
  - Да жив он, жив как будто.
  На но́ги встанешь?
  Сатир:
  - Как видно - не сейчас.
  Возможно, позже.
  Люди:
   - Так может на коня всё ж подсадить?
  Сатир:
  - Я сам.
  - Ты местный, парень?
  - Есть ли у тебя родня?
  Быть может, разыскать их?
  
  Тагарт как раз и подошёл,
  спустил Саманди с плеч:
  - Ах, вот где ты, проныра!
  Мы так тебя искали, маленький Сатир.
  Люди:
  - У отрока-героя имя,
  вы слышали: Сатир его зовут!
  - Сатир? Какое прозвище смешное...
  
  Улыбнулись.
  - Да, похож.
  Он раб ваш? Продадите?
  Грек с кругленьким брюшком:
  - Я взял бы юношу хромого и за любую цену!
  Ну и коня в придачу!
  Продадите?
  Тагарт:
  - Чего-о?! Сатира вам продать?
  Да и коня ещё в придачу?!
  Ха! Ха!
  - Да.
  Калека-раб и конь немолодой за десять драхм...
  Хорошая цена.
  Тагарт:
  - А не лопнет ли гордыней
  наполненное брюхо?!
  Минка:
  - Что?! Раб, сказал ты, толстобрюх?
  Да он мне брат!
  Не продаются члены -
  Рука, нога иль голова.
  Ведь мы похожи? Правда?
  
  Люди:
  - Отчасти, может быть,
  как перепел с гусыней схожи.
  - Он что - калека?
  - А ты не врёшь нам, египтянин?
  Неправду говорить в священный праздник -
  оскорбление богов,
  хула для златовенчаной Цереры.
  За это можно и ответить кровью,
  подтверждая веры чистоту.
  
  Саманди:
  - Достаточно уж крови, греки.
  Смирение, покой - вот дар наш общий
  для матери-богини.
  Да, брат - Сатир, но только мой.
  Он названный мой брат уже неделю.
  Свидетели - мои отец и мать.
  И не калека он - благословенный
  по тверди, не сминая трав, ходить.
  
  Тагарт:
   - И мой любимый названный братишка.
  Ну что, пойдём, юнец?
  
  И по́днял на руки Сатира,
  Отнёс в сторонку, посадил на камень.
  - Что, брат? Ты будто поседел, гляжу.
  Ну, ничего.
  
  Иа:
  - Да, седою прядкой украсилось лицо
  Отметиною редкой.
  
  Сатир смущённо прятал взгляд:
  - Все целы вы, скажите?
  Ещё б немного...
  Едва успел.
  
  Минка по плечу легонько приласкав его:
  - Успел, успел. Ещё б немного...
  Коль моя была бы воля,
  легионером сделал бы тебя.
  Ты выиграл заклад, Сатир. Он твой.
  Я прежде не видал такого,
  что вы с Аресом учинили.
  
  Сатир смущённо:
  - Ему я кобылицу обещал.
  Тагарт, разминая парню ноги:
  - И мой заклад, я подтверждаю - твой.
  Вот так герой Арес!
  Видали? Кобылу обещали?!
  Ха! Ха! И он их обаял!
  Я восхищён!
  
  Паки:
  - За кобылицу сотворён сей подвиг?!
  
  Сатир, немного успокоившись,
  улыбнулся, глядя на друзей так хи́тро,
  как будто только что у перса со стола
  украл и съел любимое лакомство своё -
  солёную оливу с сыром:
  - Ага. Вообще-то не одну.
  Всех четверых вот этих обещал ему
  Хоть, даже бы пришлось их выкрасть.
  
  Тагарт:
  - Ай да Арес! Красавчик!
  Я помогу с хозяином договориться.
  
  Минка:
  - Ах, жеребец! Жеребчик, жребий!
  Я думаю, владелец сам захочет
  Свести с ним кобылиц, чтобы
  Иметь потомство от такого.
  Ведь он липицианец?
  Менес:
  - Как будто да.
  И редкий, красногривый.
  
  Ареса за поводья держали Саманди и Иа.
  И в шуме не слыхали произнесённые слова.
  - Что вы сказали? - спрашивала дева.
  
  Менес:
  - Всё хорошо. Сказали, что теперь
  Сатир - свободный, при деньгах, оружии и славе.
  
  Тагарт:
  - И сандалиях моих. Я обещал.
  Арес собой побалует кобыл.
  Ох, я б поглядел на это!
  Он заслужил в награду кобылиц,
  и лавровый венец героев-олимпийцев.
  Паки:
  - Покрыть его попоной
  лошадей героев славной Спарты.
  
  Сатир с улыбкой скромной:
  - Друзья, он лавра лист не съест.
  От лавра лошадей так пучит,
  что могут даже умереть.
  Но этих четверых Арес покроет за день
  отцом-героем став,
  не отказавшись от попоны.
  
  Иа:
  - От дерьма отмыть - и всё,
  красавчик хоть куда!
  
  Минка с ухмылкой:
  - Кого? Ареса иль Сатира?
  
  Саманди:
  - Заслужили оба уваженья и почёта.
  Легионеры:
  - Да.
  - Да.
  - Да.
  
  У храма жрец-помощник бросил молот раз второй.
  Гонг бронзой спел:
  "Поторопитесь все, кто может".
  Глашатый керик на жеребце гнедом
  проехал по дороге рядом,
  оповестив народ
  о распоряжении верховного Иерофанта
  помочь недужным пострадавшим,
  навести на площади порядок,
  паломникам и мистам всем вернуться
  к месту действий
  уж через скорых несколько минут.
  
  Саманди:
  - Давайте поторопимся, пора.
  Сатира отнесём к Адонису сперва.
  Ушиблено колено, вижу.
  Едва он перенесёт весь праздник на ногах.
  Они дрожат и руки тоже.
  И Марку с мамой скажем,
  что с нами всё благополучно тоже.
  
  Сатир:
  - Нет.
  Аптекарь не поможет мне с ногами.
  Я уже в порядке.
  Я здесь останусь, с вами!
  Лишь окоченел немного и трясёт слегка.
  
  Тагарт:
  - Коль у меня б спросили,
  так я б сказал, что на сегодня
  твоего геройства хватит, парень.
  Ты чуть ведь не погиб...
  Сатир:
  - Об этом я не думал.
  Саманди:
  - Да, отдыхай, Сатир.
  В доме у камина согреешь ноги.
  Сатир:
  - А если бы меня вы
  как свободного спросили,
  то я б сказал, что знать хотел,
  что там за стена́ми храма происходит.
  Всё что случилось с нами будто неспроста.
  И времени уже осталось мало
  лишь подойти к святилищу поближе,
  чтобы Саманди и охрана
  могла занять там лучшие места.
  
  Тагарт:
  - Всё верно, отрок.
  Ты до восхода время сдюжишь
  на ногах стоять?
  
  Он кивнул.
  - Да. Так если что,
  то я прилягу на Аресе
  и так и отдохну.
  
  Тагарт продолжил рассуждать:
  - Саманди, хотела б ты увидеть ритуал?
  
  Саманди:
  - А поможешь? О возрождении
  хочу узнать из первых рук.
  Адонис обещал узнать,
  как мне в мистериях принять участье.
  
  - Ну, хорошо.
  Пусть Иа обо всём доложит Марку.
  Чтобы сберечь нам время,
  скачи, александриец на Аресе.
  
  Сатир взглянул на Иа.
  И Иа перехватил тот взгляд:
  - Да, да.
  М... Нет, нет.
  Быстрее мне бегом.
  Адонис Террий, я видал,
  Нёс в дом к себе кого-то
  из изувеченных на конной давке.
  
  Сатир вдруг опустил глаза.
  Иа:
  - Я позову, коль он освободился.
  
  Тагарт:
   - А мы займём места
  у портика с колонной Аидонея.
  Найдёшь нас там?
  
  Иа:
  - Конечно, да.
  
  У храма порядком, но не стройным
  выстроились колонны мистов.
  Паломники, кто здравым чувствовал себя,
  так плотно окружили храм,
  что негде было бы упасть и семени овса.
  Жрец - помощник Иерофанта
  бросил третий молот в гонг.
  Он громом грянул на всю площадь: Ба-ам-м!..
  И отзвуки его на стены храмов откатились,
  разбились о колонны эхом странным
  и в статуях героев пробудили дрожью плоть,
  на краткие мгновенья оживив их мраморную кожу.
  И вздрогнув разом, керики запели,
  мисты подхватили хвалебные моления
  Ко́ре и Церере.
  Люди услыхали, как из храма доносился
  тихих плач весталок-жриц,
  стоящих на коленях у ста́туи священной.
  И фимиамом ещё раз наполнили курильницы рабы,
  лампады - ароматным маслом.
  Неторопливо в святилище направилась
  нестройная колонна мистов.
  Натёртые до солнечного блеска двери таинств
  чуть заскрипели, подались легко,
  впустили их и, закрываясь плавно плотно,
  снова заскрипели тихим всхлипом.
  Засов тяжёлый на медные крюки
  установили изнутри
  немые оскоплённые служители-рабы.
  Настала тишина.
  На улице поочерёдно огни все погасили
  и воцарилась Тьма.
  Лишь шум деревьев и лёгкий бриз,
  качавший кроны в вышине, остались.
  Над Элевсисом яркий звёздный свод
  поднял иссиня-чёрный потолок повыше,
  украсив небо чётким очертанием животных и богов.
  От тихих стонов раненых и обожжённых,
  пожелавших всё-таки увидеть чудо Персефоны,
  в надежде исцелённым быть к утру,
  едва всем остальным хватало понимать,
  что происходит здесь вокруг и в храме.
  Паломники, храня молчание,
  прислушиваться всё пытались,
  догадываясь может быть чуть-чуть,
  что же в святилище Деметры происходит.
  
  А там Иерофант-Судья - верховный мист
  провозгласил хранить молчанье
  и примириться с тем, что произойдёт
  во время таинства преображенья Коры в Персефону.
  Душе и телу здесь самим решенье принимать -
  продолжить жить иль умереть до срока?
  Сойти с ума иль в твёрдом духе покаянья
  каждый посвящение великое начнёт своё
  и станет в обновлённой плоти
  Новорождённым Чело-Веком -
  преображённым очевидцем явленья чуда.
  
  Какое бы не приняла сегодня Богиня решенье сердцем -
  пусть будет верным принято её решение людьми.
   - Смиритесь с тем, что будет! - верховный Иерофант сказал.
  Послушники и мисты покинули друг друга,
  тихонько разошлись на расстоянии вытянутой руки
  и гимны Коре-Персефоне пели гармоничным хором.
  Средь них ходили по двое нагие жрицы
  с лицом, прикрытым маской смерти,
  с медным факелом и чёрной чашей.
  Мерой малой полной
  из неё черпали красной чашей
  горький травяной настой омелы, мяты
  и овса отвара с яичной скорлупой,
  в который были добавлены
  хмельные капли:
  молоко из мака,
  сок сладких ягод ягодного тиса
  и змеиный яд.
  Так всем бывалым и юнцам
  поочерёдно предлагали выпить меру
  для облегченья путешествия души
  в загробный мир.
  И выпили всё мисты до последней капли,
  и встали на колени дружно,
  склонивши головы пред матерью-богиней и дочерью её,
  тела свои сломили в смирения поклоне низком.
  И лица маскою безликою прикрыв,
  сложили накрест руки на груди,
  как делали сегодня же жрецы́ и жри́цы
  в свой праздник возрожденья Гора
  в храмах на земле великого Египта.
  
  В тот час, как был до капли выпит Кикеон,
  все дивы с чашами и удалились;
  за статуями Персефоны и Деметры скрылись.
  Остались мисты сам на сам
  пред освещённой огнями Матерью-Богиней
  и дорогой в храм иной - потусторонний.
  Рабы все зеркала из бронзы,
  натёртые до солнечного блеска,
  на них направив,
  отступили.
  В глазах у мистов вспыхнул яркий свет.
  И в мареве курений сладких вздрогнув,
  люди застонали.
  Всё громче, громче подвывали...
  И всё сильней тряслись и содрогались,
  испытывали муки их тела
  как будто перед смертью.
  Так было может пять минут иль десять, а затем
  Иерофант-Судья рабам и слугам храма
  по́дал знак - немедля потушить все факела,
  и опрокинуть жерлом в пол,
  как символ наступленья Смерти
  и входа духа в царствие Аида.
  Рабы тот час исполнили приказ
  и сели за колонны, укрывшись в нишах у стены.
  Склонясь, глаза тряпицей завязали,
  заткнули уши воском, дыханье затаили.
  Тут же мужи упали на пол, сплелись телами
  и застыли тленом мёртвым.
  И в храме воцарилась Тишина
  и Царственная Полночь Откровенья
  в свои права вступила.
  Тьма вдруг поглотила всё и всех.
  Остались лишь биения сердец у посвящённых
  и стоны душ как будто бы усопших.
  Бред! Великое Ничто,
  Страх, Ужас, Перекрёсток, Бездна!
  И Смерть свои открыла маски всем,
  но каждый свой лишь страх и смог увидеть.
  И так отправились все мисты поголовно,
  подрагивая на полу и так, и сяк
  на тленных лодках тела своего,
  отправив дух сметенный
  по вечным рекам мёртвых - Сти́кс и Ле́та.
  
  Адонис и Иа к закрытию дверей всё ж опоздали.
  Но в полной темноте друзей там отыскали.
  
  Адонис:
  - Саманди, ты цела?
  
  Она кивнула и с сожалением вздохнула:
  - Да. Но на мистерии мы с Вами опоздали.
  - А ты решишься чрез подземный ход пройти во тьме?
  Тогда успеем.
  Тагарт:
  - Одну не отпущу...
  Адонис:
  - Решайтесь.
  Я Марку обещал её хранить ценою жизни.
  Иного боле нет сейчас решенья и пути.
  
  Тагарт к Саманди:
  - Дитя, и ты доверишься ему?
  
  Шепчет Па́ки Тагарту на ухо:
  - Нет, отпускать её одну
  нельзя!..
  
  Адонис слышит их слова:
  - Двоих не спрячу под плащом.
  
  Иа шепчет:
  - И вы так вломитесь туда?
  Через врата?!
  
  Адонис:
  - Нет, конечно.
  Пройдём подземным мы путём
  и встанем за колонной Персефоны.
  Иерофант Верховный дал мне
  разрешенье для Саманди,
  но только для неё.
  Я - посвящённый мист,
  и я допущен к таинства порогу,
  и как аптекарь, и как врачеватель.
  Вот ключ от подземелья. Видишь, Иа?
  Непосвящённым и не грекам
  нет хода в ночь безлунья
  к месту плача никогда.
  Решайтесь: да иль нет? Сейчас.
  Я ухожу, будь что.
  Мне время у дверей в стене стоять,
  и наблюдать на страже
  за жизнью и здоровьем новобранцев
  потаённо также.
  
  Саманди:
  - Так я иду, Тага́рт?
  Отец ведь мне позволил.
  
  Паки шепчет чуть громче:
  - Немногословен воин Паки,
  но сейчас
  и не уверен, что позволил воин Марк!
  Как не уверен так же в том я,
  что с ним об этом объяснялся
  вот этот врачеватель...
  
  Иа кивнул и наклонился ближе:
  - Друзья, я подтверждаю.
  Был разговор при мне, но с Мэхдохт.
  Ручался Террий за безопасность дочери её.
  
  Паки:
  - А где ж сам Марк тогда?!
  Ведь знает, что случилось здесь,
  и видел раненого в доме.
  
  Адонис:
  - Нет, не видел.
  Его я пощадил, но знает Мэхдохт.
  Я уж сказал.
  Здорг - тот человек, что ранен,
  глубоко в подвале с друзьями заперт
  за тяжёлыми дверьми.
  Аврора и Секвестра рядом с ними
  оказывают помощь
  и крепкий волей грек-атлант.
  Ведь уродство, кровь и раны рваные -
  не зрелище для размышлений в праздник.
  Чтоб не волновать отца Саманди,
  его я расспросил и получил согласье
  и по рекомендации жены его
  в питье добавил я настой для сна.
  Ведь Марк бы ринулся сюда спасать Саманди -
  порвал бы только-только заживающую плоть.
  
  Паки:
  - Да, да...
  Как будто верно говоришь.
  Так от чего ж тогда...
  дрожит твой голос и рука, аптекарь?
  Адонис:
  - Устал, оказывая помощь.
  
  Тагарт, крепко держа девочку за руку:
  - Не думал, что во тьму
  тебя одну придётся отпустить.
  Когда окончится всё это, лекарь?
  - Лишь к утру.
  С восходом солнца,
  если всё свершится верно,
  откроют двери храма настежь.
  Вы всё услышите.
  А я Саманди собственноручно проведу туда,
  сюда же и верну к рассвету точно.
  Ну?
  Так как?
  Решайтесь, Тагарт. Я иду.
  
  Тагарт слегка расслабил руку
  и ручку маленькую выпустив,
  вручил её чужому человеку.
  - Смотри же, лекарь!
  Не то простится с шеей голова твоя.
  Ответишь предо мною, лично!
  Паки:
  - Нет. Нами всеми!
  Ты слыхал?
  Адонис:
  - Да, слышал, слышал и запомнил.
  Надёжней глаза
  уберегу Саманди
  от ока всякого чужого.
  И руку не ослаблю.
  Клянусь моей Авророй и детьми.
  Всё, пора. Пора бежать.
  В толпе бы просочиться незаметно,
  Во тьме найти б дорогу
  к входу в подземелье.
  
  Саманди обняла Тагарта крепко так,
  что он почувствовал себя отцом её на миг.
  - Всё, всё, иди, я подожду.
  И не сойти мне с места,
  коль не дождусь тебя.
  Менес:
  - Иди, Саманди, детка.
  На этом самом месте
  все вместе ждём тебя к утру.
  
  ГЛАВА 2
  Священный огонь
  
  Так через тьму, в толпе людской
  Держась друг друга крепко
  Саманди и аптекарь подошли к стене.
  Нащупав в ней проём,
  где дверь, сокрытая от любопытных глаз, за статуей была,
  Адонис аккуратно отодвинул
  из мрамора холодную ладонь.
  Она легко так поддалась
  и в щель за ней
  аптекарь верно вставил ключ и провернул.
  И двери тайные открылись без труда и скрипа.
  Саманди и аптекарь
  сразу же вошли туда и так же
  двери были заперты надёжно изнутри.
  Глухая тишина вонзилась в уши.
  Холодное пространство без стен и потолка.
  Ни зги не видно.
  Аптекарь тихонько шарит по стене.
  Саманди:
  "Мне кажется, я здесь была однажды.
  всё так знакомо...
  Как будто снова я в театре Диониса в Парфеноне.
  Геката умертвить желает Элевсис,
  а он так борется за жизнь
  и говорит возлюбленной своей,
  что спущены уродливые псы Гекаты.
  Летели так с калеками повозки три.
  И говорилось в пьесе так же,
  что нужен ключ иль нож.
  Какой на этот раз?
  И здесь их было точно четверо,
  тех, что с факелами у дороги...
  как действующих лиц.
  В толпе как будто был
  тот странный разноглазый человек...
  и выглядел как пёс Гекаты.
  Как чудно складывается всё...
  Сейчас Наталью призову,
  и с нею голубой огонь придёт,
  горящий в чаше.
  И всё свершится, как тогда.
  Я лишь проснусь -
  со мною будет рядом мама".
  - Как мы найдём дорогу дальше?
  Зажечь бы факелы.
  Вы их во тьме найдёте?
  А есть у Вас огниво?
  Адонис:
  - Огнива нет.
  В ночь Персефоны
  здесь всем огням гореть запрещено.
  Воспользуемся этим.
  
  Прошли по коридору вдоль стены
  Ещё примерно пять шагов
  И Террий, отодвинув кожаную занавесь в стене,
  Нашёл там сетчатый сосуд,
  Встряхнул его, и светлячки вдруг оживились.
  Зелёно-голубым осветились ниша
  и длинный коридор.
  - О, как красиво, Террий!
  Зелёные жучки!
  - Саманди, тише.
  - Да, да.
  Хотела лишь сказать Вам, Террий:
  в моих краях в домах священных
  используют жрецы так белый фосфор.
  И светом Ра, в сосуды заточённым,
  так освещают пирамиды изнутри.
  
  Аптекарь улыбнулся.
  - Смышлёная.
  Ты многое видала,
  и знаешь много. Вижу.
  Я думаю,
  тобой всегда доволен твой учитель-звездочёт.
  Пойдём, я покажу тебе ещё другое,
  но ты храни молчание и делай так,
  чтобы тебя никто увидеть и услышать бы не смог.
  - Да, хорошо. Я так умею.
  
  И, взявшись за руки, они пошли вперёд.
  За коридором - коридор.
  За входом - вход.
  За поворотом - поворот.
  И вот послышалось шуршание,
  и ощутилась плотность тишины,
  наполненной страданьем
  и ожиданьем чуда.
  Адонис отставил в пустую нишу светлячков
  легонечко закрыл рукой Саманди рот
  и пригласил пройти вперёд,
  храня молчанье.
  Она кивнула.
  Вот Террий выдохнул и затаил дыханье сам,
  чуть приподнял тяжёлую завесу
  и проскользнул в священный зал.
  Так оказались оба за статуей богини.
  Саманди присмотрелась:
  - "Преогромный храм".
  
  По кругу люди в тишине и нишах,
  закрыв глаза повязкой,
  дремлют, но не спят.
  - "Рабы и слуги сидят по кругу.
  А где же жрец и мисты?
  Что здесь в безмолвьи происходит?" - подумала она.
  Глаза закрыла и поняла,
  что видит всё в ином сияньи.
  - "Они мертвы и живы.
  Их здесь тела лежат во тьме
  и на полу сплелись,
  как змеи,
  а дух витает где-то очень далеко".
  
  Здесь каждый видит лишь своё.
  Своё лишь представляет знание о смерти.
  
  Там дальше жрец верховный и помощники его,
  крестом священным вчетвером
  лежали ниц перед Великою Деметрой,
  ожидая возвращения Духа
  в Аид сошедшей дочери её.
  Молитвы возносили бесконечно
  о возвращеньи Жизни и Весны.
  
  Адонис сел и наблюдал.
  
  Саманди о воскрешеньи знать желала
  тихонько на колени, встала
  глаза закрыла, замерла
  и Дух её от тела сам собою отделился.
  Пошёл легко невидимою зыбкою тропой,
  где вдоль дороги каменный тоннель открылся вверх,
  а в нём сиянье, свет.
  А глубоко внизу
  меж двух потоков мрачных Стикс и Лета
  у врат в Аид расположились перепуганные души
  пока что не уме́рших мистов,
  встречавших Дух великой Персефоны.
  
  Здесь в темноте, в углу
  меж двух колонн священных
  у входа в Ад
  в пространстве круглом
  на разных лодках
  у самого тоннеля, где вдалеке
  мерцал небесный свет
  на семи ступенях преддверья бесконечной Тьмы
  стояли иль сидели девы -
  три Мойры - три сестры
  и рукодельем тонким занимались.
  Серебряную нить одну втроём плели.
  И в Хаосе той паутиною сплетались
  и свод и стены, и колонны -
  всё тёмное пространство
  меж рек горящих, лодок, и тоннелей.
  И не понятен был сестёр тех век.
  
  У первой,
  у той, что в белом тонком одеяньи
  отроковицы иль старухи
  с чёрной длинною косой
  в руке над головой был куб священный.
  Она его вертела осторожно,
  глядела вверх на солнца тонкий луч,
  что проникал в него из свода неба.
  И изредка смотрела сторону на двух других сестёр.
  А паутина света новая едва ли различимо
  сквозь куб сама сочилась еле-еле.
  На прялку снизу струился тонкий лунный луч
  и нити солнца и луны
  в девичьих пальчиках соединялись,
  сплетая заново рождённых
  жизнь и предназначение в одну.
  Там на шести хрустальных гранях
  сакральной геометрической фигуры -
  как будто в зеркалах -
  мелькали прошлые их судьбы:
  родители, любовь и цели,
  паденье и величье.
  Последняя минута биенья сердца, смерть
  и важная причина,
  по которой из бесконечной Материи живой,
  из родительского дома семьи единой Ра
  все эти души
  на Земле так сильно воплотиться торопились.
  
  Там дальше на крутых ступенях
  вторая женщина
  за прялкой
  сидела в лодке красной и большой,
  вертела Колесо Судьбы ногой босой,
  похожее на солнца диск блестящий.
  Сан-Сарой деву звали.
  В одной её руке сияла, пела нить
  такая тонкая, живая,
  а во второй - вдруг становилась
  крепкой, гладкой, но простой.
  Веретеном служили времени хрустальные песочные часы,
  что будто ускорялись, иль замирали в руках её.
  Та дева в красном была мила и терпелива,
  скромна и весела,
  но горделива перстнем золотым на пальце.
  И рыжий завиток у шеи без конца вертела,
  запутывая вышивку ковра-судьбы на пяльцах.
  В одеянии лёгком, шерстяном
  она была красива и свежа,
  но за нитью длинной едва ли поспевала.
  А нить то путалась, то выскользала.
  То падало веретено с коленей через борт ладьи,
  и по ступеням, едва ли не разбившись,
  на пыль и в грязь катилось.
  Та дева не очень огорчалась и смеялась
  и вновь садилась неохотно к прялке в лодку,
  ожидая, когда же ветер сам
  наполнит мёртвый белый парус
  и унесёт её к счастливым берегам.
  И обтерев небрежно веретёнце,
  наматывала нити с пылью, грязью, с кровью кое-как,
  засматриваясь в зеркальца оконце.
  И зеркало безжалостно показывало ей
  то молодость, то близящуюся старость,
  но дева лишь сердилась на отражение своё.
  Ковёр судьбы пылился в стороне на лавке.
  Но красавице с длинной золотой косой
  так было всё равно, что она не замечала,
  что с кровью, болью
  теряет и здоровье, и красивое лицо.
  Любуясь отраженьем молодым,
  небрежно, передавала дева в красном
  другой сестре серебряную путаную нить,
  порой, не отвечая
  на неудобные её вопросы:
  "Зачем?
  Как долго?
  Почему работу отложила?
  Куда пропало время?
  Отчего и с кем так быстро счастие ушло?
  И что же надо было сделать,
  Чтоб не наплести кровавые узлы
  И не обрезать золотые в пояс косы,
  чтоб вдовьи не скрывать свои потом?"
  
  Одна рука той крепкой женщины была сильна, упруга.
  В проворных тонких пальцах торопилась нить.
  Вторая - слабая.
  Роняла всё, что брала.
  И эта женщина легко
  за все оплошности себя прощала
  и ругалась грубо на других своих сестёр.
  Одна - уж слишком уж была больна,
  глуха, нетерпелива.
  Другая - слишком молода, глупа
  и незаслуженно красива.
  
  А третья Мойра - их сестра
  была слепой согбенною старухой.
  Пустых глазниц незрячий свет и ужас
  скрывался под её плащом.
  Истерзанной душой своей
  и белым мутным глазом
  глядела в душу тех,
  кто, ожидая Высшего Суда,
  пришёл сюда для покаянья.
  Всё видела незрячая старуха:
  сияние души и черноту поступков
  и всё молчала, кряхтя от старости своей,
  перебирая пальцами-крючками
  измазанную, путанную нить Сан-Сары,
  очередной с ошибками узор нелепого её ковра.
  Больными и дрожащими руками
  не обронить старалась ножницы кривые,
  что так уж стали тяжёлы в её сухих руках,
  чтоб не отрезать ненароком раньше срока
  чью-то тоненькую нить платка из шёлка,
  который сами ткали пауки,
  глядя в лучах священных
  на красоту любви земной
  Луны и Солнца.
  И всё кивала молча Мойра,
  всем тем,
  кто только что погиб
  или недавно умер:
  "Да, да...
  Я знаю, знаю...
  Так времени вам было мало,
  чтоб вспомнить о любви".
  И нити жизни,
  проливая слёзы скупо,
  обрезала,
  подчиняясь приказаньям Высшего Судьи.
  Из трёх сестёр
  ОНА - старуха
  лишь глаз всевидящий имела -
  сердце одинокое и мудрое под рубищем души.
  Седые пряди тонкие,
  немые губы и рот беззубый,
  и боль ослабленных колен -
  не скрыть плащом почти истлевшим.
  Так скорбь души, что для любви не отдалась
  и слёзы сердца, что охладело к детям,
  не прекращая капали из глаз на камни, в мхи.
  И в луже горькой чёрной
  зеркала немого
  босой сидела, маясь вечной жизнью,
  не сирота, не дочь и не жена, не мать.
  
  Другие сёстры - зрячие с глазами голубыми -
  те были глу́хи, сле́пы
  к мольбам детей,
  что не родили́сь от них.
  Не ошибались дети их,
  не шумели, не смеялись и не жили,
  и не любили родителей своих.
  На Мидгард Земле благословенной
  они - и не познали
  ни красоту, ни жизнь,
  ни Бога в сердце, ни себя.
  Их просто не пускали в плоть спуститься -
  под сердцем не носили, не рожали.
  
  Когда же улыбалась третья Мойра?
  Говорили, будто -
  увидев сердце любящей души,
  отца счастливого иль брата,
  иль матери, иль мужа, иль сестры -
  держа в руках такой ковёр цветной,
  она разглядывая ладные завитки-узоры,
  сама вдруг становилась юной девой на мгновенье,
  улыбалась тонким ртом
  и с нетерпением ждала решенье
  справедливого и вечного Судьи.
  И обрезая нить такую - крепкую, тугую -
  ножом наточенным своим,
  а не заржавленным тяжёлым инструментом -
  светилась Мойра счастьем
  воскрешенья скорым
  души возлюбленной и светлой,
  даря ей сладкий переход во сне.
  И не ждала её так быстро к переходу
  в следующий раз сюда, на Страшный Суд.
  Но тосковала, вспоминая их, счастливых,
  восходящих в Свет.
  
  Да...
  Так жили вечно
  от рожденья горя женского в Мидгарде
  три сестры, три Мойры.
  Меняя тело каждый раз,
  старуха девой проявлялась.
  За куб бралась и удивлялась счастью новой жизни.
  Взрослела юность, девой красной становясь,
  и забывала нежные порывы:
  найти и воссоединиться
  во что бы то ни стало
  со своей второю,
  мужскою половинкой сердца,
  что разделена была когда-то Зевсом
  в двуликом Андрогине.
  
  Садилась в лодку средняя сестра,
  Колесо Судьбы ногой вертя,
  и ожидая тёплый и попутный ветер в парус,
  теряла время веретено-часы забыв.
  
  И красная уже совсем и не девица - баба,
  подрастеряв года, мечты - дряхлела.
  Удерживая тоненькую нить чужую,
  её воспоминанием жила.
  И вспоминала жизнь свою - пустую.
  
  Так одиночество и грусть, и слёзы
  отбирали последнее желание
  видеть, знать и жить.
  Старухой став, всё чаще ножницы искала
  и, отыскав под древнею своей лодъёй,
  брала и обрезала жизнь-лохмотья, годы-платья,
  укутываясь в длинный грязный плащ
  из паруса желаний, истлевшего на ней.
  Так замёрзая, тихо плакала во тьме старуха
  на дне под лавкой укрывшись с головой.
  
  Девица красная, так никому не нужной и не став,
  от горя поседев, и немочью прикованная к лодке
  всё сёстрам донести старалась
  мысль и мудрость, рождённую в годах.
  Указывая чёрным пальцем вверх, в слезах,
  скрипела громко шепелявым ртом беззубым
  и днём, и ночью повторяла:
  "О, сёстры!
  Берегите время!
  Берегите жизнь!
  Живите сами и любите
  И дайте жизнь другим!"
  Но две сестры не слушали старуху
  и знали точно
  как нужно жить им - молодым.
  Её не замечая - собою любовались.
  
  Так сгорбившись, Яга ослепла, замолчала,
  и, выплакав в безмолвии глаза,
  пыталась радоваться и беречь,
  то, что у неё ещё осталось -
  крупицы времени, остаточки души,
  надежду быть услышанной
  хоть кем-то, хоть когда-то.
  Иссохнув вовсе и умирая будто,
  каждой ночью
  глухой и одинокой
  себе в последнюю минуту
  эта Мойра бесконечно обещала:
  что возродившись снова
  в новом молодом упругом сильном теле,
  конечно, вырастет счастливой и живой
  девицей, дочерью, женой,
  родит детей, душой согреет мужа.
  И нежной мудрой бабкой станет после,
  рассказывая внукам в свете очага
  семейного простого
  секреты воскрешения души.
  
  Саманди на неё глядела молча
  и слышала сестёр извечный спор.
  Старуха Мойра почувствовав,
  что, наконец, пришла ей смена,
  обрадовалась приближенью смерти и,
  скрипя душой, разжала натруженные пальцы.
  Так упустила ножницы и нить,
  поторопилась встать,
  чтоб уступить скорее проклятое место.
  
  Саманди поспешила, подбежала
  и подала обратно бабке в руки ножницы и нить.
  А Мойра удивилась и испугалась теплоты руки.
  "Как можно здоровой и живой
  по доброй воле здесь оказаться".
  Спросила:
  - Зачем ты здесь, коль ты жива?
  
  Отроковица рассказала в двух словах.
  Потом тихонечко спросила:
  - Скажи мне бабушка Яга, (сухая, тощая женщина)
  как долго жизнь моя продлится?
  
  Старуха улыбнулась ей беззубым ртом:
  - Жизнь - это слово главное, поверь.
  И времени всегда не много.
  Ты, дева, торопись её прожить
  И всё успеть свершить, что хочешь без потерь.
  - А возрожденье? В чём оно, скажи?
  - В любви, и в детях повториться.
  Спасибо, что спросила.
  Жизнь - детка, главное,
  а драгоценность - время.
  Его прибавить не могу, но
  ты ведь можешь не терять его.
  Теперь вставай, иди, пора,
  поторопись уйти отсюда.
  Пусть Персефона не увидит лика твоего,
  не то до срока прервётся жизнь.
  Она так ярко светится в тебе!
  Не расплескай на алтари пустые.
  - Я поняла.
  Спасибо, бабушка, за мудрость.
  
  Та улыбнулась.
  Саманди:
  - А что же мисты?
  Им видеть всё разрешено?
  - Едва хоть кто-то из мужей глаза откроет здесь -
  Тот час его обрежу нить.
  Никто не вправе из мужчин
  увидеть зрячими глазами
  как открывается Аид,
  как обнажённой предстаёт
  пред матерью своею в муках Персефона.
  Они слепыми и должны уйти отсюда.
  Так чудо воскрешенья Коры подтвердит закон,
  о том, что вертится колесо Сансары до тех пор,
  пока страдаем мы - три Мойры, три сестры.
  - Сан-Сары?
  - Сестры моей второй.
  Вот той, что в красном одеяньи.
  Видишь?
  - Да.
  - А мисты просто будут знать, где были.
  И возвратятся за Персефоной в явь
  со знанием тяжелым:
  о том, как нужно жизнь прожить,
  и чем в ней надо дорожить,
  чтоб не умолять меня потом повременить
  и подарить хотя б ещё мгновенье,
  чтоб завершить ковёр-предназначенье.
  Я лишь слуга. И я устала.
  Вы все молитвы направляйте Богу.
  И нечего его за тридевять земель бежать, искать.
  Он в сердце. Ты так и знай, дитя.
  Теперь иди.
  Сейчас тебе не время умирать.
  - Конечно. Хорошо. Спасибо.
  - Ты так внимательна, добра, Саманди.
  Я отплачу тебе с лихвой
  услугой за услугу, от бабушки слепой.
  За то, что помогла и говорила со старухой,
  исполнила желанье давнее моё -
  коль хочешь знать,
  я имя прежнее твоё скажу,
  чтоб вспомнила скорей предназначение.
  И имя той любви твоей,
  которой жить тысячелетья.
  - Да, да. Хочу, конечно.
  - Тогда запомни, Самандар:
  Ты Тарою всегда была - богинею огня любви
  и вод рожденья.
  Последним имя было Санти.
  И получила имя Падме - Лотос
  в обучении знаний волшебству любви
  священной Матери-Земли.
  До срока смерть тогда пришла.
  О да, твою я помню душу!
  Ты приходила многократно.
  Всегда сильна, светла, красива и вольна!
  Твоей любви святое имя в прошлой жизни
  Маг-волхв - Деметрий,
  второе имя - Ставр.
  Я знаю, как пришёл он.
  Зачем молил Всевышнего родиться,
  и чем пожертвовал за право воплотиться
  раньше срока в этот раз.
  Ты хочешь знать его сейчас?
  - Конечно, да!
  - Тогда я намекну,
  а ты ищи сама.
  Ему дала ТЫ имя в этот раз.
  Оно созвучно памяти твоей о нём.
  Но сердце девы красной
  любви мужской не зная,
  в детском теле крепко спит до срока.
  Пока ты веста и не его жена,
  любовь томится в заточеньи,
  ожидая пробуждения в крови.
  Ещё ты не созрела к свадьбе.
  Всё, для разговоров время вышло, Тара.
  Уходи быстрей!
  Пора очнуться ото сна.
  Сюда идёт богиня Кора.
  Уж утро входит в дом
  И набирает силу рождество.
  - Но я...
  хотела бы помочь тебе освободиться.
  - А сил на это хватит?
  - Попробую.
  Что нужно сделать? Расскажи.
  - Разрушить вора времени - зеркало Сансары,
  чтоб Колесо она своё вертела вдохновенно,
  сохраняя без узлов светящуюся нить.
  - А как?
  - Родясь, расти, живи счастливой,
  не плачь от горя никогда.
  Чтобы ни случилось
  не уходи до срока из жизни длинной.
  И так, любя себя, как сердце Ра живое
  ты в зеркале души родителей, и мужа,
  в настоящем отражении своём -
  потомках мудрых - детях, внуках
  проявляйся полно и сияй.
  Пройдя весь путь и став старухой -
  Не уставай светить, заканчивая кружева ковра.
  Когда ж я в руки нить твою возьму
  ты с радостью и уходи на светлый путь
  в объятиях детей счастливых, внуков...
  на небеса в наш общий Отчий дом,
  чтобы когда-нибудь Саманди-Тара
  счастливой воплотилась вновь
  и светлый путь свой повторила дважды.
  - Так мудрено ты говоришь, ведунья.
  Ведь это означает просто жить,
  любить и быть любимой.
  - Да. Так всё просто.
  Да только никто и никогда,
  ни девы красные,
  ни крепкие мужи
  ни разу и не дважды
  так и не смогли пока
  пройти так путь -
  и тем разрушить чары
  зеркала и колеса Сансары.
  - Спасибо, бабушка, за добрые слова.
  Я очень постараюсь вам помочь!
  - Поторопись же в путь.
  
  
  Саманди, оглянулась, увидала,
  как в стороне открылась бездна
  и из огня вдруг поднялась богиня Кора
  в венце из дюжины бело-золотистых роз
  и одеяньи из волос, босая.
  А её уже встречала здесь другая,
  пришедшая иным путём - с небес -
  чьё тело соткано
  из многомерной смеси Солнечного Света,
  и глубины холодных звёзд.
  Та, что Саманди знакомой показалась.
  Да, то была Наталия - богиня Рождества.
  В тонких складках платья-серебра
  клубок из пряжи красной не скрывала.
  Третьей нити Божественное имя - Свободный Выбор.
  Наталия в руках держала
  большую глиняную чашу,
  в которой воссиял вдруг с новой силой
  огонь священный - Жизнь, Рождение, Весна.
  А рядом верный охранитель на страже возрождения -
  могучий белый волк - Семаргл.
  
  Вот обе рядом встали.
  И Кора тару-чашу сонною рукой приняв,
  вдруг Персефоной обновилась,
  и волос чёрный длинный
  светом красным засиял.
  Но всё ж глаза девица не открыла,
  и не проснулась.
  Так обе девы и богини тихо плыли на свет в тоннеле,
  что вёл их за пределы силы врат в Аид.
  И мисты оживились в сиянии огня,
  что в Персефоне стал гореть едва-едва
  огнём нетленным и не жгучим.
  
  Молчали души мистов, не нарушая тишины,
  тихонько шли за ними и возвращались в тело,
  чтоб не разбудить до срока деву.
  Ведь так вернётся заново она в Аид
  и возрожденье не свершится.
  Лишь увидав перед собою первой мать
  и ощутив тепло её дыханья любви
  дочь отойдёт от сна,
   вздохнёт, глаза откроет, оживится, закричит...
  И с первым вдохом так свершится
  предназначение её - родиться.
  Так в Элевсисе пробудится жизнь-весна.
  
  Саманди вернулась первой,
  глаза открыла и любопытства ради,
  ждала что будет дальше.
  Восстали мисты в темноте,
  и сели в плотный круг.
  И жри́цы каждому вручили мёртвый факел.
  И крест из тел четырёх иерофантов
  оказался точно в центре залы.
  Мужи очнулись, поднялись
  и Иерофант-Судья верховный
  принял от жрицы
  ещё один носитель для огня - свечу из воска пчёл.
  Так с ней он подошёл
  к изваянью священной Персефоны,
  немного помолчал и, выдохнув себя,
  склонился,
  надолго задержал дыханье.
  Колени преклонил,
  над головой свечу поднял,
  но вот вдохнул всей грудью, будто пробудился,
  прошептал:
  "Гори!
  Гори сейчас!
  Вовеки не прекращай гореть, светить,
  Святая жизнь!
  Священного огня ждёт Элевсис
  и весь народ!
  Пришло уж время!"
  И подхватили мисты тихо:
  "Огня! Огня!
  Священного огня!
  О, Персефона,
  возродись!"
  
  Но ничего не получилось.
  И не случилось чуда.
  Застыла,
  замёрзла тишина,
  и Иерофант-Судья
  усерднее ещё раз помолился.
  Саманди снова глаза закрыла
  и в полной темноте так увидала,
  как сама Наталья - богиня Рождества -
  уснувшей вечным сном богине Коре,
  дыханием своим любовным
  зажгла огонь в Душе-Граале
  и отдала ей кубок полный.
  Клубок - Свободный Выбор в карман вложила.
  Богиня приняла легко.
  Раздался лёгкий треск, и в зале
  в её руке вдруг вспыхнул и зажёгся пламень
  священный голубой.
  Казалось, статуя сама вздохнула
  и зала мгновенно осветилась жизнью.
  - Жива! Жива богиня Персефона!
  Воскликнул Иерофант-Судья.
  От пламени холодного у статуи
  он сразу же зажёг свечу
  и восхищённо обернулся
  и показал всем мистам,
  что этот огнь священный
  живую плоть не жжёт его.
  - Хвала богине Персефоне
  и слава матери её,
  великой матери Деметре!
  И вновь Священного огня
  дождался Элевсис!
  Берите пламя, мисты, размножайте
  и раздавайте щедро всем!
  Открывайте двери шире!
  Пусть целый мир
  узнает, что сегодня ночью
  вновь совершилось чудо Персефоны!
  Хвала Деметре, златовенчаной матери её!
  - Хвала!
  - Хвала!
  Разноголосьем восхваляли мисты и дочь, и мать.
  И пламя в факелах размно́жили так быстро,
  что зал аж воссиял.
  Казалось, ожили колонны
  и задышал небесный свод под потолком.
  И отсвет на зеркалах из бронзы
  мелькал, дрожал
  и осветил огнём священным
  всё пространство.
  Засовы дрогнули в руках рабов
  и двери настежь распахнулись.
  И мисты хлынули из храма белою рекой,
  ручьями щедро разливая без разбора Свет.
  
  Адонис Террий:
  - Саманди, ты проснулась? Нам пора!
  Мы возвратимся в город тайным ходом,
  которым и пришли сюда.
  В толпе вот так
  мы не найдём твою охрану.
  Я обещал, и я исполню договор.
  Дай руку. Береги огонь священный.
  - Я не спала, - тихонечко сказала.
  
  - Хвала! Хвала! - кричали радостные греки.
  - Да будет жизнь!
  - Хвала Деметре Персефоне!
  И тёмный человечий сонный океан
  вдруг бурно ожил
  и, сбросив чёрные хитоны,
  огнями засиял.
  От храма полилась и побежала из уст в уста
  волна хвалений, радости и счастья.
  А за ней,
  опережая Гелиоса свет,
  воспылали все факелы, лампады, лампы, свечи.
  Всё, что было.
  Народ кипел и ликовал:
  - Хвала! Хвала!
  - Весна! Весна!
  - Хвала Деметре Персефоне!
  - Мы дождались Священного Огня!
  
  И так процессия, ликуя,
  пошла на берег к морю
  по дороге, сбрасывая одеянья ночи, Тьмы.
  
  Из храма выйдя тайным ходом,
  аптекарь ловко посадил себе на плечи деву,
  так, чтобы в толпе легко
  она смогла найти друзей.
  Так и понёс легко на шее,
  осматриваясь по сторонам.
  Она нашла, и разыскала.
  С улыбкой громко восклицала,
  махая им свечой:
  - Сатир, Арес, Тагарт, вот я!
  Хвала Деметре, Иа!
  Менес, вот неопалимый наш огонь,
  держите!
  Менес:
  - Хвала, хвала!
  Тагарт:
  - Саманди, как ты?
  Всё видела?
  Саманди:
  - Да, видела, и это счастье!
  Я так легка и счастлива сейчас,
  чего и вам желаю!
  Тагарт:
  - Так в чём есть чудо Персефоны,
  знаешь?
  - Конечно, да.
  Любите матерей и жён своих
  и берегите жизнь детей!
  Её секрет простой,
  но труден в исполненьи.
  Улыбнись же, Иа!
  
  Друзья и обнялись, расцеловались,
  объятые величьем Рождества
  и наступленьем утра Возрожденья дивы.
  Огнём и поделились щедро также с каждым.
  Саманди села на коня перед Сатиром
  и он был рад её теплу и возвращенью.
  
  Адонис, прежде не видал таких вот связей
  между госпожой, охраной.
  И был немного поражён теплу их отношений.
  Весь день он наблюдал за ней,
  за ними
  и лишь под вечер по дороге к дому осознал
  почему так в первый день знакомства с ней
  так вдруг не к месту ожил
  его детородный орган.
  
  Саманди источала чистую любовь,
  как дочь, как мать или сестра
  одновременно.
  И у любви той не было границ.
  Секвестра, дочь его, была другой.
  Любви дочерней не излучала.
  Всё жаловалась и сокрушалась,
  и мать частенько огорчала.
  И оттого жена Аврора
  всё чаще не светилась счастьем
  и на лицо старела.
  А он, как муж, отец, нуждался в пониманьи,
  в любви дочерней, отзывчивой и нежной от жены.
  И стало вдруг Адонису так ясно...
  Саманди в эту ночь ему, чужому -
  доверилась и распахнула сердца дверь,
  и вспомнил, как она так запросто
  его простила за греховный пыл.
  Как жизнь отца спасала,
  Как матерью своею дорожит...
  И теперь
  Адонис Террий,
  глядя в глаза других людей
  делился счастьем сердца прежде нескупого.
  Он засиял
  и радовался наравне со всеми,
  кого здесь в Элевсисе раньше не замечал.
  Ночь следующую,
  разделив с возлюбленной Авророй ложе,
  дыханием и телом слившись с ней,
  к утру другого дня
  он делал вместе с нею первый завтрак.
  У очага в глазах Авроры он снова видел
  щедрость сердца, молодость, любовь,
  и улыбался новой жизни, как подросток,
  вкусивший первый в жизни поцелуй.
  А жена от бурной ночи до утра и понесла
  уж третьего ребёнка.
  
  Итак...
  Отвлёкся автор.
  Продолжаю.
  
  Рассвет того же Дня Воскрешенья Персефоны.
  У вод Эгея моря дружною весёлою толпой,
  все в белом одеяньи Света -
  греки, гости и паломники из разных мест
  в одном порыве щедрости души,
  теперь входили в море.
  В надежде громко восклицали на берегу,
  поднимая руки кверху:
  - Зачни! Зачни, о, царь великий, Гелиос!
  Зачни хлеба!
  
  И в воздух семена овса бросали.
  Пели, прыгали, плясали,
  на радужное солнце глядя:
  - Пусть будет дождь!
  - Родится добрым хлеб,
  и приумножится потомство!
  - Путь будет щедрым урожай,
  и добрым мир и год!
  - Да будет счастье, греки!
  - Хвала Деметре и утру!
  - Хвала и Персефоне!
  
  И улыбались все,
  и в хоровод священный
  так всем народом шли,
  танцуя с факелом сиртаки,
  объединяясь дружною семьёй в круги.
  Фанфары им не уступали.
  И трагики играли Жизнь,
  срывали маски Смерти
  и под ноги их всем бросали.
  Друг другу люди раздавали
  сыр с оливами и щедрые объятья
  и ви́на тёрпкие с наслажденьем пили.
  И после вели на алтари своих овец и коз,
  и гимны жизни воспевали.
  Там жертвенную кровь свиней
  пролили щедро жри́цы и жрецы.
  Все, кто имел на это средства -
  щедрой данью отдавали
  Аиду жертвенных животных -
  лучших.
  Ведь так скреплён священный договор
  между Богами и людьми.
  
  Лишь к вечеру того же дня
  усталая голодная когорта
  вернулась в дом Адониса и там,
  вкусив обед и ужин разом,
  вина́ горячего напившись вдоволь,
  измождено разлеглася по местам
  кто где,
  уснула.
  Саманди ни слова не говоря,
  гораздо раньше из-за стола сама ушла.
  Обняв Рубина крепко, его тепло вдохнула
  и на любящих руках у Мэхдохт глубоко уснула
  до следующего утра.
  Ей снилась Мойра - старшая сестра -
  и девочка её жалела.
  Так Саманди в мускусных объятьях пса и друга
  и проспала почти что сутки.
  
  Во снах безоблачных летая,
  вспоминала мудрые слова,
  иссохшей в горе, вещунии-старухи о любви,
  что будет вечной в этом мире
  и именах своих - Санти и Тара.
  Ей снилась так же белая волчица
  с красным оберегом на груди и шее.
  Саманди почему-то называла её Облак
  и любила, как Рубина, щедрою душой.
  И кто-то снова звал её из облаков:
  "Санти, Санти...
  Вернись, о Падмэ!".
  Звучал надрывный крик над головой.
  Саманди плакала во сне сама,
  искала...
  но так и не смогла
  ни вспомнить, ни увидеть, ни найти
  того, кто звал её по имени Санти.
  Лишь тенью быстрой промелькнул
  там юноша хромой длинноволосый
  в плаще из дыма серого во тьму.
  И чёрный длинногривый крепкий конь
  унёс его в горящий страшный лес.
  Там два дракона с горячими сердцами
  в пещере светлой жили дружною семьёй.
  Дыханием огненным своим с друзьями-кузнецами
  вместе закаляли булатные мечи,
  и озарялись щедрою улыбкой,
  когда Санти-Саманди называла их
  своею Матерью крылатой и Отцом,
  и крепко их за шеи обнимала.
  Она играла в брызгах водопадов
  и купалась с их четырьмя детьми-ветрами,
  и братьями по крови называла.
  Там бесконечным тёплым было море.
  И Ра сиял над головой,
  как в Александрии, дома.
  Тут в этих землях
  щедрые цвели и плодоносили сады.
  Селенья, грады крепкие стояли.
  Источники, ручьи струились с гор.
  И девы в белых одеяньях в пол
  в них радостно купались в праздник.
  Там соколом крылатым взлетала быстро в небо мысль.
  И с высоты полёта крепкой глазом птицы
  разглядывала дева и восхищалась
  великолепьем этих чистых горных мест.
  Двенадцать идолов-камней священных
  стояли кругом дружным здесь.
  В народе их называли Круголет Отцов Небесных.
  Ожидая первое дыханье утра с моря,
  на рассвете с цветами в волосах белёсых,
  в восхищении на берегу
  едва дышал и стар, и млад.
  Там в хороводе дружном Свадьбы Года
  встречая утреннее солнце, костры горели.
  Кричали девы и крепкие мужи, увидев Ра:
  "Хо Ра! Хо Ра!"
  Венки с огнями по морю пускали,
  и, погружаясь в воды сами,
  пели дружною толпой, восхваляя солнце:
  "Зачни! Зачни!
  Жи́ва Жива́!"
  
  Так вспомнила Саманди
  дом свой прошлый
  и ощутила счастье.
  Увидела знакомый лес высокий
  и не пугливое зверьё,
  и голубые горы, что разнотравием цвели.
  Всё это
  люди с щедрым сердцем и ясными глазами
  Таврикой Святою называли.
  И прошептала дева,
  ушедшая во сне уж слишком далеко:
  "Тартария, Тартария моя..."
  и улыбнулась.
  
  Улыбке дочери во сне
  мать отвечала улыбкою любви.
  Расчёсывая нежно гребнем золотые косы,
  она не знала, где витает дочь,
  но сердце матери легко ей подсказало:
  Саманди счастлива сейчас.
  
   ЧАСТЬ 3
   Язык.
  
  Тем временем в подвале
  Секвестра предлагала с уксусом повязку
  третьему жрецу - Авигадору, (Еврейское имя Авигдор......),
  что расшибся крепко об обод головой,
  когда плащом раскрытым зацепился за украшения повозки.
  Его под лошадьми гнедыми хорошенько протащило.
  Жреца с икотой через нос и рот тошнило.
  Подковами избитый,
  Авигадор блевал в слезах кровавою мокротой
  в свой плащ изорванный и мокрый,
  и бесконечно писал кровью в угол в глиняный горшок,
  смущая обрезанною плотью женщин.
  Второй жрец - Йеошуа, тот, кто попал (еврейское имя),
  под ноги кобылиц второй повозки
  с раздробленной в плече опухшею
  висящею как плеть рукой -
  едва сидел на лавке
  иссиня-красный и избитый,
  в уродливых порезах осколками от ритуальных чаш.
  И подвывая псом бездомным,
  слабел и кровоточил весь.
  
  Никак не удавалось Секвестре остановить ту кровь.
  Но как?
  Коль от вида крови и запаха мокрот
  девушку с души саму воротит?!
  Без опыта и проколоть-то невозможно сразу
  тугую плоть ножом,
  не то, что шить, когда кричит недужный
  и рёвом рвёт его нутро наружу.
  Здесь тоже нужно было шить иль кость вправлять,
  иль может даже отнимать с плеча раздробленную руку.
  Здесь опыт нужен был отца.
  Девица волновалась и дрожала,
  и помощи от мамы с нетерпением ждала,
  прикрывая нос тряпицей.
  - Что делать, мама, покажи?
  Я так уже устала ждать советов.
  Ну, где же ходит папа?!
  Меня сейчас стошнит...
  
   А мать молчала, лишь изредка всем отвечала:
  - Водицы выпей, Секви.
  Закончу - помогу.
  А вы - терпите.
  Здесь, под руками у меня дороже.
  Время - жизнь.
  
  Йеошуа кричал, ругался, качался взад-вперёд,
  вставал и лихорадочно бродил в подвале.
  Всё требовал, чтоб принесли ему сейчас же
  как можно больше настоя из омелы
  и молока из мака.
  От боли выл, дрожал,
  открыть подвал и выбраться пытался.
  Он угрожал Авроре
  страшным гневом Отца - Бога,
  что упадёт огнём с небес на голову её.
  На его предплечьи
  дочь через рваный плащ случайно увидала
  рисунок чёрный:
  крест - меч, который обвивала
  большая красноглазая змея
  и, оскалив зубы,
  в лотоса бутон плевала.
  
  А Аврора,
  в который раз уж Йеошуа спокойно отвечала,
  что пролилось на площади всё молоко,
  последнее - сглотнул их друг.
  Что нужно потерпеть и не смущать других гостей,
  что тихо в доме, выздоравливая, спят.
  И не оглядываясь, терпеливо аккуратно
  дрожащими руками заканчивала при затухающих свечах
  усердно шить всю ночь
  уродливую маску Здорга,
  пока ещё тот крепко спал от горького настоя.
  Аврора удалила глаз, раздробленные зубы,
  зашила аккуратно лоб,
  пустое веко, и щёку тоже,
  осталось только верхнюю губу, язык пришить
  и вправить нос.
  Она устала, хотела очень пить,
  но шить не прекращала.
  Иглу в работе усердьем пальцев тонких изогнула
  и так и шила круглою иглой, не отвлекаясь.
  
  Грек с Аттаки - Олкейос
   (Олкейос - греч. Озн. - сила),
  Йеошуа и Авигадора, пытаясь успокоить
  и разговорами, и шутками отвлечь от боли,
  на лавку крепко усадил обоих,
  приобнял за плечи
  и заговаривал зубы.
  Говорил с улыбкой о всяких чудесах,
  о невероятно страшных трёх штормах
  что пережил корабль их за неделю
  в морском походе в этот раз.
  Рассказывал о диве, и огнях,
  небесных колесницах Ра и Сэта,
  о девочке рыжеволосой и собаке.
  Но жрец с поломанной рукой его не слушал,
  всё встать и вырваться пытался
  и женщинам, и лекарю расправой угрожал.
  Сказал, что обладает страшной силой,
  и если не получит свой настой омелы... и немедля...
  то от боли корчей, долго умирать тут будут все
  поочерёдно.
  
  Но вот Олкейос увидал
  сокрытый в ножнах за его сандалией
  не большой кинжал, с рукоятью череп,
  и улыбаться перестал.
  Как перед бурею собрался
  и будто у своего весла на страже встал и приковался.
  Сейчас он пожалел,
  что доспехи и оружие своё
  в Великий праздник
  дома у друзей своих оставил.
  Подумал: если что, то и голыми руками
  калек вот этих остановит.
  И коль придётся - им сломает шеи, как гусям, но
  обеих женщин своею силой оградит от злоключений.
  - "Хм... Обрезанные греки
  из Афин?...
  Авигадор, Йеошуа и Здорг - не наши имена...
  И не имена Египта тоже.
  И перед болью будто без души.
  Что за мужи?!
  Что, у жрецов Афин нет сострадания и терпенья?
  Такого я не видел.
  Странно, странно.
  Какого храма эти мисты?
  Какого культа силу применят?"
  
  И сжал кулак.
  Ведь вы же помните?
  Всё верно -
  Олкейос на рулевом весле всегда несёт дозор
  на Аттаке - галере славной боевой.
  Кулак его, как молот крепкий.
  Он помнил, что к вечеру второго дня
  вернуться должен в порт,
  а утром ранним - выход в море...
  И думал, что женщинам сейчас нужней защита.
  Считал, что для эллина любого
  есть ЭТО дело - первый долг.
  
  Вот наверху два раза глухо провернулся ключ в замке.
  Открылась дверь тяжёлая в подвал снаружи
  и со свечой, не торопясь,
  вошёл с настоем свежим Террий.
  Он сразу услыхал скандал,
  и требования раненых жрецов не местных.
  Остановился лекарь на ступенях:
  - Вы... оба.
  Посмотрите на меня.
  Вот ваш настой для облегчения страданий.
  Я принёс.
  
  Они и ринулись вдвоём к нему как псы.
  - Сидеть на месте, афиняне!
  Я сказал! - вдруг неожиданно сказал Адонис Террий.
  Увидев бледную жену
  и дочь, забившуюся в угол.
  Он поднял над собою чашу
  и приготовился разбить сосуд.
  - Не то мучения продляться ваши!
  Я здесь уже
  и буду шить обоих сам.
  Поверьте мне,
  я лекарь почти, что двадцать лет.
  Мне боль чужая, как старому рабу глоток помоев.
  Я притерпелся и привык!
  Без сожаления за боли причинённые в леченьи
  могу зашить вас как героев - чисто,
  иль как свиней на праздник - через край.
  Иль даже не удаляя тлен и гной
  в повязки грязные накладывая мази,
  исполнять не чистоплотно долг.
  Так послушанье, выздоровление без мук?
  Иль без леченья воспаленье, боли?
  Или в мученьях долгих смерть?
  Ваш выбор. Говорите.
  
  Оба в чёрных одеяниях притихли,
  но в страданиях, исступленно возопили.
  - Ты со жрецами
   так говоришь, аптекарь?!...
  - Ты об этом пожалеешь, грязный грек!
  Адонис:
  - Конечно, пожалею, но потом.
  ВЫ у меня в гостях,
  здесь МОЙ дом.
  Я - здесь хозяин.
  И пред болью,
  что воины, что овцы - все едины.
  И кровь у всех красна.
  Вам выбирать, сказал я.
  Так мне разбить кувшин
  Со снадобьем для сна, от боли?
  - Нет, нет! Отдай сей час же!
  - Я дам настой, но коль лечение жены не любо,
  то можете и уходить. Сейчас.
  Её ждут и другие люди.
  Их боль, ожоги и увечья
  также жаждут облегченья,
  как и вы.
  Что скажете?
  Вам не мила Аврора?!
  Вот, двери отперты.
  
  Они смиренно подошли.
  Адонис зачерпнул им меру, дал.
  - Так лучше.
  Пейте неспеша.
  И там, на лавках посидите.
  Скоро станет легче. Обещаю.
  Я подойду чуть-чуть позже, - Спустился ниже и заглянул к жене.
  - Как ты? Цела, любовь моя?
  Шумели? Напугали?
  Я всё, я здесь, я рядом. - Обнял крепко.
  - Я подменить тебя пришёл.
  Зашить? Закончить за тебя?
  Аврора:
  - Да нет, пожалуй.
  - Но ты устала...
  - Дыханием своим прибавил сил, мой Террий.
  - А ты своим...
  - Такого раньше я не видела тебя.
  Ты страшен, строг и мил одновременно.
  Я рада так, что ты пришёл...
  Ещё б немного...
  И свечи скоро догорят до тла...
  Но слава Персефоне, я цела
  и кончила уже работу.
  - Я страшен? Насмешила.
  Я мягок, как овца, моя Аврора.
  
  Адонис через плечо жены увидел
  зашитую разорванную в клочья плоть лица.
  - О, Ави, ты просто чудо сотворила!
  И сделала всё тонко, так искусно.
  Воссоздала лицо!
  Я б не сумел и половины так вот смастерить!
  Какие руки! Бог Асклепий!
  Ты талант!
  Не ожидал...
  Взяла ты нож стеклянный, чтоб резать плоть?
  Округлая игла?
  - Так получилось, Террий.
  В усердии она согнулась.
  - Ты ею шила?
  И обрезала плоть стеклом колёным?
  - Да. Он режет много тоньше и точней.
  - Право ведь я не думал, что руки женские...
  Предполагал, придётся шить тебе не тело - труп,
  и знания о теле просто пригодятся в жизни.
  - Да... пригодились, милый, твои бесценные уроки.
  Всё хорошо.
  Кого из этих ты будешь первым шить?
  Они опасны... - на ухо ему шепнула.
  
  Адонис понимающе кивнул
  и громко произнёс, так чтобы его слыхали оба.
  - Я выберу того быстрей к леченью,
  кого стенаний не услышу!
  А где ваш третий?
  
  Те двое не сказали,
  что третий сразу же ушёл.
  По лавкам разбрелись,
  устало сели, разлеглись.
  Адонис:
  - О, а этот, кажется, проснулся.
  Здорг, слышите меня?
  
  И тот едва ли поднял руку.
  - "Да".
  Адонис:
  - Вам больно? Макового настоя?
  Я крепкий заварил.
  
  Аврора.
  - Да. Давай дадим немного
  только после.
  Сон долгий - лучшее лекарство для него.
  Больной, мне кажется, давно уже проснулся,
  но боли он не слышит.
  Терпит, хвала богам и Коре-Персефоне.
  Я применила мазь свою впервые
  на масле тиса с соком мяты и крапивы,
  что составляла в полнолунье.
  Так остановила кровоточье
  и Здорг от мази этой на лице
  укол иглой не слышит больше.
  - Что, так и есть? - взглянул на Здорга Террий.
  
  Он подал знак рукой, что так и есть.
  - Аврора, просто чудо!
  Расскажешь полностью рецепт?
  - Конечно да, любимый. Я записала.
  Лишь нить обрезать мне осталось... - обрезала ножом стеклянным.
  - Всё, зашит и нос.
  Всё будет хорошо, когда вся плоть срастётся.
  Поверьте, Здорг, я постаралась.
  Надеюсь, воспаления не будет, лишь отёк.
  Бодягу густо заварю и положу сегодня,
  только позже.
  Здорг знаками спросил:
  - Я говорить смогу?
  Она кивнула:
  - Всё как всегда в руках богов.
  Я тоже помогу.
  Адонис:
  - Превосходно!
  
  Обнял за плечи усталую и бледную жену.
  Она чуть не упала от бессилья.
  Аврора:
  - Секвестру отсюда уведу.
  На сегодня, думаю, ей испытаний хватит.
  Прислать Ахилла помогать тебе?
  - С горячею водой пускай придёт.
  Свечей пусть принесёт побольше
  и чистые ножи.
  - Я льна спущу к тебе в полосках?
  - Да.
  - Олкейос, проведёте наверх?
  Он оглянулся на притихших, встал.
  - Да.
  Ахилу помогу я принести, что нужно.
  
  Аврора кивнула, на ступени первой пошатнулась.
  Олкейос и Адонис поддержали дружно.
  Аврора мужу благодарно подарила взгляд и выдох
  и кивнула гостю греку.
  - Дочь за руку своей рукой возьмите.
  Она бледна.
  Секвестра, доченька,
  нам отдохнуть пора.
  Вставай, пойдём.
  Адонис:
  - Уж утро, Секви.
  
  Девица вышла из угла,
  вцепилась в руку грека и за ним пошла.
  
  Олкейос:
  - Террий, я к вам сейчас вернусь.
  Террий:
  - Конечно, да.
  Придётся поработать силой.
  
  Грек обернулся на двоих, что засыпали по углам.
  - Так я готов всегда.
  Воды б напиться.
  Иссохло горло языком чесать всю ночь.
  Аврора:
  - Пойдёмте с нами наверх.
  Там есть и вода, и есть чем подкрепиться.
  Вина хотите?
  - О, да! Горячего!
  Во мне так пусто, как в сухом колодце!
  - Адонис, скажи,
  Саманди и Сатир с охраною вернулись?
  - Ужинали за столом, когда я уходил.
  - А на мистерии вы не опоздали?
  - Всё хорошо. Успели. Проводил.
  
  Грек вспыхнул:
  - Саманди, вы сказали?
  Саманди здесь?!
  Такая рыжая с небесными глазами?
  И с рыжим псом всегда?!
  
  И с Секвестрой поторопился наверх за Авророй.
  Аврора:
  - Да. А вы их знаете?
  - О, да! Обоих.
  И конечно, Марка.
  Мэхдохт тоже.
  Однажды в шторм такое видел в небесах!..
  Саманди ангел, посланный Богами.
  И говорят, что возрождённая Севилла во плоти!
  
  Аврора:
  - Они гостят у нас уже неделю.
  И девочка добра, умна,
  рассудительна, красива и смела...
  - Я думал они в Дэльфах...
  Говорили, слышал, что пойдут туда.
  
  Секвестра надула щёки.
  - Да уж конечно... ангел...
  
  Здорг услыхал последние слова
  и что-то заподозрив, рассуждал:
  - "Севилла-Тара,
  видящая суть вещей и времени поток жива?!
  Не может быть!
  Я сам отравленный ей поцелуй стрелы послал.
  Попала через спину в сердце.
  Она что, здесь?! Вот в этом доме?!
  Невозможно!
  О ДЕВОЧКЕ всю ночь
  без устали болтал вот этот грек!
  Стара должна бы быть Тара,
  коль яд и смерть превозмогла.
  О боги! Возродилась?!
  Она ребёнок?!
  И опять жива?!
  Пока мала - немедля уничтожить!"
  
  Дверь хлопнула, закрылась. Тишина.
  Адонис осматривал двоих.
  Здорг, испытывая нарастающие боли,
  едва ли трезво думал:
  "Да, неужели
  придётся начинать опять
  всю эту кутерьму?
  Понадобятся силы.
  Прольётся много крови, вижу...
  Узнать вначале,
  что Севилле нужно в Дэльфах,
  кого там ищет,
  для каких свершений родилась.
  Куда пойдёт потом из храма?
  Зачем, и что там будет делать?
  Узнать в лицо вначале!
  И все деяния её предотвратить!
  Убить, иль отравить
  сейчас же, не потом!
  Как повзрослеет -
  так будет не по силам
  ей снова помешать.
  Она разыщет Радость Мира.
  Мой Бог, я слаб.
  Понадобится помощь.
  Время... мне нужно время,
  чтоб раны залечить!
  И этот грек-атлант-болтун,
  клянусь,
  свою мне жизнь отдаст
  ещё до полнолунья.
  По капле его выпью за три дня.
  А дева молодая, Секви, слышал я,
  страхами и завистью полна...
  Так значит, принесу её как жертву Яхве.
  На алтаре двенадцати прекрасных юных росых дев
  прольётся кровь, как раз на Песох.
  Хвала богам - работорговля ныне процветает.
  Всё. Решено. Да будет так.
  Усердием матери её я буду жив, и буду говорить.
  Я спать хочу и пить...
  Иссохло горло.
  Как мой язык до исступления болит.
  В мозгу опять з-зудит:
  "С-с-санти...Тар-р-рталья, Тар-р-а!"
  и челюсть будь-то бы горит,
  и щёки тоже, как чужие!
  Аврора только что сказала,
  что сон лекарство лучшее моё...
  Так буду пить его не в меру
  сутки".
  
  И влил себе он ложкой кое-как
  настой оставленный Авророй.
  Уснул, забылся маг.
  
  Олкейос ввалился в трапезную,
  едва застав там уходящих на покой
  троих друзей охраны Марка:
   - Друзья! Друзья! Как я вам рад!
  Хвала Деметре...
  Ой, или Ра хвала?
  Тагарт:
  - Хвала богам.
  Олкейос, ты?
  Акулу тебе в брюхо, проходимец!
  Менес:
  - О, да здравствуй, брат!
  Что делаешь ты в праздник в Элевсине? - обнялись.
  Иа:
  - Сменил на твердь ты паруса тугие?
  Олкейос:
  - Да нет!
  Пришёл за покаянием к Деметре, как и все.
  Мне паруса - глубокий вдох, а вёсла - путь.
  Я отдохнуть хотел чуть-чуть.
  Заехать маму повидать,
  побаловать подарками сестру.
  Привёз ей жемчуга на свадьбу.
  Тагарт:
  - Так всё ж устал от жизни кочевой?
  Обзаведись детьми, семьёй.
  Олкейос:
  - Я уж женат на море,
  на его дыхании пьянящем - на Марине.
  Менес смеётся:
  - Так выбери себе Марину деву в теле гибком и тугом
  и с ней качайся на волнах Эроса.
  - О... нет!
  Я взвою волком вдалеке от моря
  и сбегу.
  Я волк морской, Менес.
  И все певучие грудастые Марины в мире
  не стоят воя волн и высоты небес.
  
  Паки, твёрдо хлопнув по плечу его:
  - Как хочешь, брат. Твой выбор.
  Олкейос:
  - Да, выбор мой.
  Как вам, друзья, я рад!
  Слыхал я только-только,
  что Саманди с Мэхдохт здесь,
  и вот поднялся из подвала в дом,
  что б повидать красавицу морскую.
  Тагарт:
  - Олкейос, ты что, в дитя влюблён?
  Хорошо, что Марк тебя не слышит.
  - Я?!
  Я не влюблён, я очарован!
  Всё помню, как вчера,
  как это было в шторм тогда.
  Огни, огни и тьма...
  И крылья Аттака открыла...
  И будто бы драконы ожили и
  над волнами воспарили...
  Архандр в безумии кричал, я слышал:
  "Нас сами Боги понесут!..."
  Так и случилось, понесли...
  Признаюсь честно вам друзья:
  чуть не обделался тогда.
  А девочка весь шторм спала
  в объятьях пса.
  Как так возможно в белый шквал и качку дрыхнуть?!
  И тот совет, что спас всем той ночью жизнь,
  я его помню точно:
  "Покажите Тьме корону Ра", она сказала.
  
  Вошёл Уил:
  - Кто здесь гремит, как гром небесный?!
  Утро, люди ж спят.
  Услышал голос мне известный.
  А, Олкейос, вепрь морей.
  Какими бродишь здесь ветрами? - подал руку.
  - ... Тише говори...
  - Да вот, принёс я раненного в дом к Авроре.
  На конной давке, что вчера случилась,
  кому-то раскроило челюсть и часть лба.
  Аврора сшила.
  Так искусно...
  Там двое ещё стонут и Адонис Террий
  усердно шьёт там их тела.
  Уил:
  - А-х, да...
  Слыхал уже об этом.
  Жаль, не было меня на давке.
  Уж я бы разыгрался,
  остановил повозки силой одного плеча.
  Тагарт:
  - Сатир, малец, там отличился славно.
  Уил:
  - Да, да... наслышан я.
  Олкейос:
  - А где же девочка, скажите?!
  Уил:
  - Ушла вот только с Мэхдохт.
  Возможно, спит уже.
  Сказал тебе я: "Тише".
  В мистериях мы отгуляли до утра,
  выплясывая хороводами сиртаки.
  Олкейос:
  - Что ж, жаль...
   Я опоздал явиться перед нею.
  Не пострадала там вчера?
  
  Тагарт ответил взглядом:
  "Нет".
  Олкейос:
  - Строгие глаза отроковицы.
  С ней всё хорошо?
  Тагарт:
  - Конечно да.
  
  Аврора, причесавшись и сменивши платье,
  уставшая пришла к гостям:
  - К столу садитесь разом.
  Я принесу вам чашу каши из овса
  и молока парного.
  И вот горячее вино, берите.
  
   * * *
  
  За столом Уил, Менес и Тагарт.
  Паки на крыше дома несёт дневной дозор.
  Олкейос, проголодавшись,
  есть и пьёт в два горла и продолжает разговор.
  Друзья вино хлебают неспеша.
  Олкейос:
  - Где Марк? Вам достаётся от него?
  Характер - камень.
  Лучше моря нет жизни для меня.
  Уил:
  - Марк ранен вот уже неделю как.
  Отравлен был клинком в бедро и шею.
  Теперь всё хорошо.
  - Ранен?!
  Слава Ра, что жив! - не доел Олкейос и оставил кашу.
  - Как ранен?!
  Кем и где?
  Он поплатился тут же?
  Тагарт:
  - Нет. Не совсем.
  - А известно кем совершён налёт, порез?
  Искали?
  Менес:
  - Где? Как? В ночи?
  Я видел на руке лишь крест-кинжал обвитый гадом.
  Во тьме плащи и маски скрывали их черты.
  
  Иа, подтверждая слова Менеса,
  показал на предплечии своём,
  что видел сам такой рисунок.
  Олкейос:
  - Их было много?
  Иа:
  - Как будто бы тринадцать.
  Олкейос:
  - А вас?
  Менес:
  - Нас пятеро и Марк.
  Олкейос:
  - Их было вдвое?!
  А чего хотели?
  Выкрасть что-то? Деньги?
  Менес:
  - Нет, пожалуй.
  Лишь Марка наверняка лишить утра и жизни.
  
  Тагарт:
  - Хотя... есть у меня предположенье,
  что тот старик, что днём нам встретился в горах
  и отдал Марку свёрток - подарок для Санти...
  Менес:
  - Заколку-фокус с камнем?
  
  Тагарт кивнул.
  
  Уил Тагарту:
  - Санти? Кто есть Санти?
  Тагарт:
  - Ах, я оговорился, Самандар.
  Санти - так называют ангелов у этрусков.
  
  Под лестницей Секвестра
  баранину холодную и хлеб брала.
  Проголодалась.
  Слова о Самандар расслышала и,
  притаившись, слушала, внимая тайный смысл
  не громких фраз её охраны.
  И поняла, что эти люди, о которых говорят,
  как раз сидят в подвале
  и целью ИХ ножей был Марк легат
  и может быть сама Саманди.
  И вспомнила, что видела вчера в её причёске
  ту самую заколку-фокус камнем.
  
  Уил Тагарту:
  - Откуда знаешь? Ты что, этруск?
  - Признаться... да. Так вот...
  Старик тот вскоре был убит
  и ритуально обезглавлен.
  Иа:
  - Ритуально? Откуда знаешь?
  Тагарт:
  - Видел сам.
  Я объезжал окрестности Афин под утро.
  Следы или подсказки там искал,
  Кто были те, кто нападал.
  А, нашёл и похоронил калеку обгорелого, под грушей.
  А он явился мне во сне на следующую ночь.
  И что-то странное во сне пробормотал.
  Беречь мне строго приказал
  Саманди, ключ-заколку и жемчуг Мани.
  Вручил мне в руки белый посох
  и имя мне своё сказал: Саам.
  Менес:
  - Жемчуг Мани? Что это?
  Тагарт:
  - Не знаю. Не слыхал.
  Догадываюсь, может быть чуть-чуть.
  Я на груди, во тьме ночной
  видал его рисунок красный:
  лотос с жемчужиною белою внутри
  и крест немного странный.
  
  Нарисовал он пальцем на столе свастику "Живое солнце Ра".
  
  - Он излучал лазурный свет,
  как будто вместилищем души священной был.
  Потом свечение совсем погасло,
  а над головой моей в тот миг
  вскрикнул и промчался горный сокол красный.
  С тех пор я будто вижу, понимаю больше
  и слышу шёпот звёзд.
  Олкейос:
  - Что ты сказал?
  Какой ты слышишь шёпот?
  Тагарт:
  - Сказал - Саманди наша - клад.
  Оберегать ЕЁ нам нужно.
  Я думаю, что обезвредить в жилах яд
  не каждому жрецу и лекарю под силу.
  
  Олкейос:
  - Ах, вот как!
  Так он хранитель древних тайн Дарии Великой...
  Старик тот воин Света Ра...
  Тагарт кивнул:
  - Похоже да.
  Беловолосым был и светлый глаз имел,
  такой, как небо.
  Олкейос:
  - О... о таких, я много слышал,
  но ни разу не видал...
  Как будто все они
  сошли с небес гигантами на колесницах Ра.
  Однажды слышал, что пирамиды в Гизе
  не рабы, а дети исполинов сотворили
  умением божественным своим.
  Иа:
  - Да и Саманди дитя, как видно, не простое...
  Не зря её учитель-звездочёт так рано
  отправил через море в Дельфы.
  
  Тагарт:
  - Об этом я не раз уж думал.
  Тише. - Обернулся.
  - Пойдёмте все в хлева поговорим.
  Такое чувство, будто рядом кто-то лишний
  на наши рассужденья все уши навострил.
  Олкейкос:
  - Да, да...
  Есть и у меня такое чувство.
  Но с вами прогуляться не смогу.
  Адонис Террий ждёт меня в подвале.
  Я обещал помочь ему.
  Сейчас придёт Ахилл - я с ним уйду.
  Освобожусь - найду вас, братья.
  
  Оставив трапезу,
  все поднялись из-за стола и увидали,
  что под лестницей наверх,
  затаив дыхание, стоит Секвестра,
  и, смутившись, что её застали,
  зевнула безучастно,
  отвернулась к полке с сыром,
  будто там его брала.
  
  Уил:
  - За угощение спасибо вам, хозяйка.
  Секвестра не подала и вида, что слыхала,
  слова учтивого укора.
  Уил:
  - Уж утро, братья.
  Пройдёмся лучше не в хлева, а к морю?
  И прогуляем лошадей в залив...
  
  Друзья кивнули:
  Минка:
  - Кто их привёл? Мы их везде искали.
  Уил:
  - Соседи ранним утром привели.
  Тагарт:
  - А кто возьмёт Ареса прогулять
  к источнику напиться?
  До вечера конь застоится в стойле.
  Сатир, не помня ног, проспит сейчас до ночи.
  
  Минка, Иа отрицали.
  Тагарт кивнул и взял, как угощенье для Ареса
  лепёшку со стола.
  - Что ж...
  Я найду понятные слова и
  этот жеребец, я видел, не дурён,
  надеюсь, внемлет греческий язык Тагарта.
  
  Минка Тагарту в хлеву у стойла,
  седлая своего коня:
  - Узду Аресу не наденешь?
  
  Конь морду повернул и весь напрягся,
  глядя на него.
  Тагарт:
  - Нет. Так поведу.
  Иа:
  - Ведь он сбежит.
  А где потом искать?
  Как объяснишь Саманди?
  
  Тагарт размял в руках лепёшку и протянул Аресу.
  Иа:
  - Ну-ну, попробуй, друг.
  Я отойду подальше от огненных его копыт.
  Снаружи ждём мы вас обоих.
  
  Арес немного развернулся
  и закивал Тагарту головой.
  Тагарт коню:
  - Послушай, парень...
  Сатир - твой брат, сейчас устал немного
  и спит в дому, не помня ног.
  И если ты не против...- Подал коню овсяную лепёшку
  и по спине огладил.
  - ...пойдём со мной к источнику напиться.
  Я лишь накину на тебя овчинную попону,
  чтобы в дороге не продрог.
  Я доверять тебе могу, Арес?
  Что скажешь, парень?
  Ты не сбежишь?
  
  Конь принял угощение, съел всё,
  послушно вышел,
  и доверяя мужу, мирно вслед пошёл.
  Тагарт:
  - Ну, вот и ладно. Хорошо.
  
   Глава 4
   Ход конём
  
  Олкейос ест кашу ложкой за столом.
  Пришла Аврора, а с нею сын Ахилл
  с аптечным инструментом
  и бронзовой наточенной пилой,
  завёрнутой в чистую тряпицу.
  
  Устало женщина кивнула
  и протянула гостю
  в чаше мягкий козий сыр.
  Поставила на лавке бинты широкие льняные
  и водой горячей наполненный кувшин.
  Поблагодарил Олкейос взглядом.
  - Я понял. Отнесу.
  А ты пойди, поспи, Аврора.
  Как на ногах стоишь до селе? Не пойму.
  Сегодня тоже будет длинным день.
  Иди, поспи.
  
  Она кивнула, молча удалилась.
  Олкейос:
  - Ну что ж, пора...
  Ахилл, там, у отца сейчас в подвале
  будет очень много крови.
  Ты не ослабнешь духом, отрок?
  - Я не мальчик!
   Я взрослый муж уже.
  Уж три анфестериона, как
  отцу с аптекой помогаю в праздник.
  - Да?!
  А сколько ж круголетов твоя растёт нога?
  Я помню, ты был мальчик,
  который не вылезал из-под стола.
  
  Ахилл, расправив плечи, спокойно утвердил:
  - Уже двенадцать мне.
  Я помню деревянный меч,
  что ты мне подарил.
  - Где ж он?
  Сломал пади, гляжу.
  - Нет, вырос.
  То есть меч мне малым стал для рук.
  Мне впору настоящий.
  - Вот как? Настоящий? Подарю.
  Из походов в Индии вскоре привезу.
  Ещё немного - мужем бравым станешь
  И будешь для отца опорой крепкой.
  - Я постараюсь. Нам пора.
  - Пойдём, пожалуй, парень.
  
   * * *
  
  Они спустились в темноту подвала.
  Ахилл вновь прочно запер за собою дверь.
   Адонис:
  - Сынок, пора, поторопись.
  Ножи принёс? Пилу? А льны?
  Тут нужно руку отнимать немедля.
  Гляди внимательно, учись.
  Олкейос, ты -
  сейчас омой по локоть руки
  и над свечами просуши.
  Ахилл - свечей и медный таз сюда!
  - Иду, несу.
  Готово.
  Я здесь, смотрю, отец. - Поставил
  и зажёг все свечи рядом и вокруг.
  
  Адонис крепко
  затянул повязку под суставом и венах миста
  выше раздробленной в плече кости:
  - Вот так, и здесь, потуже. Видишь?
  - Понял. - Кивнул Ахилл.
  Адонис:
  - Нам отнимать плечо придётся быстро,
  и быстро вены сшить.
  Колёной бронзой жечь сосуды,
  чтобы кровь остановить.
  Ты видишь, сын? Здесь зараженье.
  - Вижу.
  - Игла?
   - Готова. Нити тоже. И готовы льны.
  
  Адонис обернулся и кивнул ему.
  - Ну, что же, братцы, начинаем...
  Ты хорошенечко держи его, атлант.
  Я режу, будет много крови.
  Уж помоги нам бог Асклепий,
  чтоб покалеченный сей
  не кричал в бреду,
  а спал и выжил после.
  Олкейос:
  - Держу.
  Уж помоги, Асклепий,
  и не гляди на нас, Аид... - сказал
  и обернулся на второго,
  что спал в углу на лавке в забытьи.
  
  Адонис срезал плащ прилипший
  с плеча больного.
  - Ахилл, воды на руку.
  Лей тихонько.
  
  Омыл водой, чтоб видеть лучше,
  и ткани, слипшиеся кровью, снять.
  И вдруг Олкейос
  на предплечии больного распознал
  под размывающейся кровью,
  друзьями только что описанный рисунок
  - чёрный со змеёй кинжал.
  И в гневе задрожал,
  и с большей силою плечо,
  как шею супостату, сжал,
  чтоб сразу задушить змею
  на сломанной руке.
  Адонис:
  - Эй, полегче, воин.
  Ты так сустав сломаешь и задушишь мужа.
  - Да. Хочу!
  - Олкейос, что ты?!
  Вина обпился?! Или устал?
   - Нет, Террий! Есть разговор.
  Пойдём в сторонку.
  - Может быть, потерпит разговор?
  - Нет, не потерпит.
  - Сейчас не время. Мист проснётся.
  - Пусть не проснётся, а умрёт!
  Апопа семя!
  - Да что ты говоришь?!
  Очнись, водой ополоснись.
  - На краткие мгновенья отойдём, Адонис,
  я расскажу.
  - Возможно после?
  - Нет, я ж сказал! Сейчас!
  
  Отец и сын переглянулись.
  - Ахилл, сынок, омой ему пока плечо.
  
  Адонис и Олкейос отошли за угол,
  туда, где спал лицом к стене зашитый Здорг:
  Олкейос:
  - В твоём дому неделю как
  гостят Саманди, Марк, Мэхдохт
  и охрана.
  Что скажешь мне о них?
  Подробно. То, что знаешь.
  - А что сказать?
  Как будто братья все,
  семья большая.
  Мэхдохт - чудо, а не мать.
  Дочь - ангел во плоти.
  Как будто мне родная.
  - Ну что же, хорошо.
  Я тоже их душою люблю.
  А знаешь, кем и как
  был под Афинами отравлен Марк?
  - Нет. Не слыхал.
  Менес сказал, что просто в драке.
  Но я же понимал,
  что с ядами клинки "вот так"
  в ночи не носят люди.
  Когда есть яд - то есть для ядов цель и путь.
  - Всё верно.
  Так вот, послушай, что скажу.
  На острие клинка у миста
  вот в этой вот поломанной руке
  был яд, что отравил отца Саманди.
  - Ах, вот как?! Случай!
  - Убить немедля всех,
  пока в беспамятстве здесь спят!
  - У меня под крышей?
  В присутствии Ахилла?!
  Нет, никогда!
  - Нет, нет, послушай...
  Мы можем сделать всё иначе...
  - Я не убью под крышей дома своего, сказал!
  Я не убийца, а аптекарь!
  - Я знаю, знаю.
  Но убийцам сейчас оказываешь ТЫ помощь.
  А ребёнок, отец и мать,
  что безмятежно спят сейчас в твоих покоях -
  клинков ИХ цели.
  - Господь всевышний, Гелиос!
  Так что же делать?
  - Надо думать, думать надо.
  Рассуждать, как Марс.
  Скорее предпринять, что нужно!
  Террий, тебя ведь знает вся моя семья.
  И мать моя твоей Авроре в родах помогала дважды.
  Ты хорошенечко сейчас подумай,
  ЧТО в чаше на одних весах,
  и что в других.
  Ты держишь их жизни тоненькую нить.
  Не сможешь сам,
  так уступи, как брату старшему, сказал!
  Закрой глаза и уши,
  и сына прочь отсюда уведи!
  Сверну им шеи, как гусям!
  - Сказал же - нет!
  Не здесь, не так!
  Горячий грек. Они же - мисты!
  Весь Элевсис видал и знает точно,
  что живыми трое вошли вчера сюда в ночи.
  - Да... немыслимое положенье.
  - Олкейос, мы сейчас вернёмся к делу
  и, как должно, отнимем руку всю с плеча.
  Тем временем мы станем размышлять
  и что-нибудь на ум пошлют нам боги,
  как за покушение на жизнь легата
  убийцам всем сполна воздать.
  - Так поклянись исполнить всё до слова,
  что боги скажут!
  - Клянусь душой, исполню всё ...
  Да только я не стану умерщвлять того,
  кто жизнь свою во сне доверил мне.
  - Ах, дьяволы морские!
  Верно говоришь, аптекарь...
  Не то мы станем звери, как они,
  напавшие в ночи.
  Что ж...
  Надо бы предупредить друзей:
  Уила, Тагарта, Менеса, Минку, Иа...
  Ведь тогда на Марка нападавших ночью
  не трое, а тринадцать было!
  - О, боги!
  Скажешь позже им.
  А сейчас немедля за работу.
  В руках удержишь гнев свой, грек?
  - Да... будто бы смогу. - Сквозь
  зубы процедил Олкейос.
  - Ну нелюди...
  Пилой бы им на шее кости распилить...
  - Эй, Террий...
  Сам-то сдюжишь - лекарем себя считать,
  а не Судом Всевышним называться?
  - Ради сына? Да.
  - Держись, Адонис. Правда - наша.
  Мы же люди родом от богов небесных.
  Хвала Деметре-Персефоне.
  - Да, хвала. Но... я...
  ради Саманди - судом бы сделался немедля,
  забыв на время Асклепия слова:
  "Не навреди в усердьи, лекарь".
  - Да! С тобою я согласен.
  Так, может быть, решишься, Террий -
  их умертвить?
  
  Олкейос взял твёрдо лекаря за руку и кивнул.
  А тот, ответил рукопожатьем крепким тоже.
  - Нет, не решусь.
  Ну что же, к делу!
  - Да, пора.
  
  Тем временем уж несколько минут
  слова их слышал Здорг.
  И затаив дыханье, понимал,
  как же близка кончина-смерть
  для всех троих, сейчас.
  Что главная угроза жизни их,
  те, кто сейчас умением лечить и шить сосуды
  спасает жизни их.
  И верил:
  "Под крышей дома своего
  аптекарь Адонис Террий не станет убивать.
  Олкейос должен чашей жизни стать,
  чтоб силы мне восполнить.
  И в забытьи пропасть, и вскоре умереть,
  не оповестив охрану Марка".
  Он думал:
  "Кого же за подмогою послать?
  Секвестра!
  Её я должен убедить отправиться в Афины,
  и немедля!".
  
   * * *
  
   Зажёгся полдень золотой.
  И город Элевсис не тот, что прежде и вчера.
  День празднества второй.
  Состязание музыкантов всех мастей,
  арфистов и поэтов,
  художников и мастеров свирели.
  И трагики в театре торжественно сыграли
  "Похищенье Персефоны" и
  пьесу "Карфагенский плод",
  А завтра к вечеру представят
  трагедию "Иерофант-Судья".
  На удивленье всем сейчас
  Саманди продолжает пребывать
  в цепких объятиях морфея.
  Мэхдохт с нею рядом, наблюдает.
  Дитя спит и что-то там бормочет.
  Легионеры Марка, помня что,
  пока дитя и пёс тихонько дремлют -
  всё хорошо и безопасно,
  охраняют девы и Рубина чуткий сон.
  
  Вот вечер опустил густые кудри
  промокших от росы дерев и трав
  и занавеси синие со звёздами
  на окна опустил.
  Огни и очаги зажглись в домах.
  Их дым стелился и стекал в туман
  ночи ещё безлунной.
  Устали струны при утомлённых факелах.
  Вина напившись,
  люди всё тише пели, говорили больше.
  Семьи, гости собирались вместе
  у очага любого.
  Сегодня священный овен был у греков на столе -
  жаркое, овощи и вина, сыр.
  Мисты толковали руны
  и кости жертвенных животных,
  что не сгорели в праздник,
  раскладывая их на полу.
  И кое-кто из них постарше с опытом
  не ел, не пил, не улыбался, а молчал:
  "Беда... Беда случиться скоро... - думал.
  - Только где? - усердно рассуждал".
  
   * * *
  Рубин проснулся, потянулся,
  покинул спящую подругу,
  прогулялся сам, вернулся
  и хвостом виляя,
  вился ужом у ног Авроры,
  когда она ножом большим
  разделывала тушу овна на столе
  в чулане.
  От щедрости души
  она дала ему кусок хвоста и голень.
  А пёс был благодарен и учтив.
  И облизав хозяйке пальцы, щёки,
  лежал тихонечко и грыз хрящи.
  
  Горит огонь в камине.
  Жаркое с овощами жарится в котле
  и запах вкусный
  зовёт пустой живот гостей
  вернуться в дом к столу скорей.
  
  В подвалах
  Адонис и Олкейос закончили
  тяжёлую работу.
  Одному из двух чужих - зашили спину
  и с плеча спилили руку бронзовой пилой.
  Другому - бедро с ожогом залечили мазью,
  зашили все порезы
  и руку лишь по локоть отняли.
  Но не щадя
  ни плоти, ни костей, ни крови
  обоих пострадавших.
  Так чтобы оружие вовек
  взять в руки не смогли.
  Но, аккуратно все края зашили.
  
  Затем, когда очнулись мисты,
  Ахилл, Адонис и Олкейос,
  чтоб воинам хватило времени
  всё обдумать и решить,
  как с этими троими поступить,
  споили всем поочерёдно
  крутой отвар омелы и мака молока.
  И накормили проваренной густой овсяной кашей.
  Здорг есть и пить, глотать настой не стал,
  а меру тайно сплюнул в тряпку на пол.
  
   * * *
  Олкейос проводил Ахилла спать,
  завернул в тряпицу отнятые члены,
  и с ними тотчас отправился искать
  друзей своих на берегу,
  чтоб показать скорее тот рисунок.
  Но опоздал и не нашёл.
  Они ускакали куда-то далеко в залив
  лошадей купать,
  иль в лес немного погулять.
  
  Грек поискал ещё немного,
  пришёл с горы на берег.
  Там покрутился
  и вернулся в дом.
  На лавке посидел, замёрз немного.
  Вдруг понял, что устал,
  разжёг камин.
  Его усталостью, теплом и сном сломило на бок.
  Зевнул, глаза закрыл Олкейос.
  Так и уснул на ложе у огня.
  Проспал всех возвращение и ужин.
  
  Закончив всё в подвале,
  Адонис Террий
  прочно закрывал его на ключ,
  остановился.
  Выдох.
  На воздух вышел продышаться.
  "Прохладно, но тепло".
  На улице взял из котла воды кипящей,
  смешал её с холодной ключевой
  омылся, надел сухие ткани,
  что приготовила заранее жена.
  Потом по лестнице наверх на ощупь
  ногами шаркая, поднялся.
  Зажёг свечу,
  на полке увидал
  Авророй приготовленное
  мясо, хлеб, вино...
  Вздохнул и улыбнулся глазом,
  хлебнул немного влаги терпкой,
  огнивом чиркнул пару раз,
  и огнь в камине задымился, ожил.
  Террий на огонь слепящий глядя,
  на столе присел, прилёг
  и рухнул спать не евши,
  подставив под щеку кулак.
  
   * * *
  Спустившись вечером к столу
  Марк грека с Аттаки на лавке увидал и удивился:
  - Откуда здесь наш рулевой?
  Спит, как дитя,
  Храпит, как слон.
  Он что устал? Где был?
  И почему оставил порт?
  Аврора:
  - Олкейос местный грек.
  Его здесь мама и сестра.
  Уж восемь лет, как не был дома.
  Едва его в ночи на давке распознала.
  Он приходил за покаянием к Деметре, как и все.
  Вчера в подвале Адонису он помогал.
  Всю ночь и день работал,
  и шил усердно раны, как настоящий лекарь.
  
  Марк кивнул:
  - Ну, хорошо. Пусть спит.
  Что ж, добрый человек
  и славный рулевой.
  
  И овна шкурою прикрыл.
  На это Мэхдохт мужу улыбнулась.
  Марк:
  - Где все?!
  Где Тагарт?! Где охрана?
  Уил?! Ты где? Друг мой.
  Куда все разбрелись и подевались
  пока я от настоя Террия так долго спал?
  - Я здесь.
  
  Уил вошёл с ножом в руке и заготовкой.
  
  Марк:
  - Скажи мне, чем ты занят, брат?
  Где воины мои?
  - Я на посту сейчас охраной.
  Вот режу деревянный меч
  для младшего Ахилла.
  Такой, как твой. Точь-в-точь.
  Паки, как всегда на крыше.
  Остальные вот только что вернулись.
  В стойле распрягают лошадей.
  Разминали кости на берегу.
  Марк:
  - Ах, вот как?
  Состязались с Аресом в беге?
  Выиграл Сатир?
  Я на него поставил.
  - Нет, не состязались.
  Сатир заклад свой выиграл вчера,
  на давке, что случилась ночью в праздник.
  - Как?
  - Остановил с Аресом вместе
  горящую повозку с калеками-людьми.
  - Вот так дела!
  Я всё проспал!
  Там было на что мне поглядеть?
  - Об этом говорить здесь в Элевсисе
  и в Афинах будут долго люди.
  - Ах, дьяволы морские!
  Я тоже видеть бы хотел,
  как наш малец безродный
  героям Элевсиса нос утёр.
  Ха...ха...
  Отдам ему сегодня весь заклад его -
  две драхмы и красный плащ с плеча,
  как обещал.
  Спроси жена:
  Как скоро ужин нам подаст Аврора?
  - Скоро. - Ответила Аврора, услыхав.
  - Я подаю. Сейчас, сейчас...
  Ещё немного потерпите.
  
  Вошёл Тагарт.
  Услыхал её слова с порога:
  - Лепёшки, сыр, вино?...
  Где брать? Что делать?
  Минка:
  - Давай я помогу тебе, Аврора.
  Иа:
  - Я разделить готов еду.
  Порезать мясо овна?
  Аврора:
  - Да. Неси котёл.
  Менес:
  - Уже несу.
  Уил:
  - Что делать мне?
  Аврора:
  - Садись с лепёшками к столу.
  Вина из погреба?...
  Сатир как раз проснулся и спустился:
  - Уже иду, несу. - Поторопился.
  Мэхдохт:
  - А где Ахилл?
  Аврора:
  - Сейчас проснётся и придёт.
  И с ним Секвестра явится сейчас.
  Мэхдохт:
  - А Террий где?
  Аврора:
  - Его будить не буду.
  Он врачевал и шил всю ночь
  с Олкейосом вдвоём.
  Адонис спит там, наверху.
  
  Марк шутя:
  - Да, наш вепрь морей непобедимый
  лежит на лавке у камина,
  трубит как дьяволы морские
  и спит в три глаза, не шутя.
  
  Все посмотрели, рассмеялись.
  
  В подвале Здорг пришёл в себя,
  От боли громче всё стонал.
  На лавке он поднялся, сел.
  Ощупывая дрожащими руками
  под повязкой челюсть, глаз,
  всё думал, думал,
  глядя на двух друзей, уснувших
  беспробудным и глубоким сном.
  "Свеча, свеча...
  Огонь и кровь троих мне нужно,
  чтоб совершить Апопа ритуал
  иначе не дожить нам до утра..."
  
  Встал со скрипом,
  огнивом долго чиркал в льны сухие,
  раздул дымок и так свечу зажёг.
  Ощупал сандалии своих людей.
  И вот нащупал и достал
  из за пяты у друга
  с черепом кинжал
  и проколов обоим пальцы, не щадя,
  долго заполнял той кровью чаши,
  своею кровью и кровью их.
  Так зачерпнув потом в ладонь из тары,
  стал пальцем, старой слабою рукой
  рисовать рисунок не большой, но страшный -
  на полу - звезду верхушкой вниз,
  а в ней сурового козла.
  На лбу его дрожащим пальцем маг начертал
  крест-кинжал и розы четыре лепестка.
  Расставил свечи по углам пентакля (звезды)
  и руки вверх поднял.
  Завыл,
  ведь говорить не мог
  от ран не совместимых с речью.
  - ...Я призову учителей своих!
  Сат Тан, Апоп - приди!
  Я приказал, явись, Аидоней!" - Свистел дырявым ртом.
  
  Так стал он оживлять свечой и кровью
  Над ним другой невидимый рисунок - белый змей,
  что над землёю красной лентой воспылал.
  И чаши-тары зазвенели в нём одновременно в такт,
  Как будто были из металла.
  Здорг продолжал своё кровавое деянье.
  "...Пусть задурманят боги
  разум лекаря и грека...
  Пускай они забудут всё во сне!
  Пусть грязный грек придёт один ко мне!
  Его я чашу жизни выпью.
  Пускай придёт Секвестра на ночь!
  Хотела, хочет власти?
  Так кое-что о магии крови
  ей расскажу и покажу.
  Сама придёт ко мне на плаху!
  И волшебство крови невинной
  сама мне в чреве принесёт.
  Отдам её тебе на чёрном алтаре, о Яхве!
  Гори же похоть в глазах,
  в пещере девственной,
  в крови отроковицы!
  Гори, сжигай её до тла и не жалей!
  Твой выход в этой пьесе, змей!
  Ночь тёмная и власть ещё твоя, Геката!
  Хочу, чтоб до рассвета её ко мне ты привела.
  Я жду!
  Я Доплен Здорг.
  Я так сказал!
  Да будет так!
  Ведь времени и жизни у меня
  не много до утра осталось".
  
  Расстроились змеи и сквозь стены тихо уползли.
  
  Маг чёрный огни все погасил рукой.
  Рисунок стёр кровавый с пола.
  Чашу-тару с кровью братьев-магов
  рядышком с собой поставил,
  на место сел
  и начал ждать, прилёг.
  
   * * *
   Сатир принёс вина, к столу.
  Теперь в хлеву у стойла
  расчёсывал и мыл горячего коня
  при факелах.
  Охрана всё возилась у стола,
  помогая хозяйке с ужином большим.
  От аромата свежего жаркого
  так суетилась в доме голодная когорта.
  Пришла Секвестра в хлев,
  чтобы под ужин
  от коз парного молока всем надоить.
  У входа заметила, увидела Сатира,
  остановилась, замерла.
  И глядя тайно
  на мышцы, спину,
  прекрасного лицом калеки,
  им любовалась потихоньку.
  Волнистый чёрно-красно-белый волос
  ниспадал с плечей на грудь.
  Упругий крепкий торс и руки
  расчерчивали шрамы от побоев перса.
  Так на спине подростка наперекрест,
  его хозяин оставил гнев и ярость,
  что пробуждал не послушанием Арес.
  Там красовался красно-чёрный крест.
  И был проявленным рисунок странный
  лишь оттого, что в раны глубоко
  забились пыль и уголь.
  - Красиво, - подумала Секвестра
  и губы закусив, вздохнула.
  Сатир чарующе так пах
  и молоком, и сеном, и конём,
  что аромат мужской, столь необычный
  сшиб голову с плеча девице разом.
  Она лишь покачнулась
  и вдохнула снова полной грудью,
  горячий и зовущий запах молодого мужа.
  Истома по любви столь славного героя
  немедля разожгла Секвестре румянец на щеках
  и девственные губы девы увлажнились.
  Отроковица тихо подошла
  и шире ноги развела, чтоб крепче встать
  и не упасть на сено.
  - Салют, герой. - Пропела.
  - Ты здесь один?
  А где охрана?
  
  Арес ногою топнул и головой затряс.
  Парнишка вздрогнул,
  обернулся, отступил
  и в смятении ответил:
  - Охрана в доме, знаешь ведь.
  Я не герой. Салют тебе.
  С чего взяла?
  - Герой, герой.
  Все юные девицы в Элевсисе
  лишь о тебе и говорят и день, и ночь.
  И я сама видала,
  как ты
  остановил горящую повозку,
  сам.
  
  Поближе подошла.
  - Хочешь, ноги разотру, согрею.
  Ведь они болят?
  - Секвестра, нет. Благо дарю,
  Спаси бог. Не надо.
  Я отогрелся и здоров, как бык.
  - Ушиблено колено было? Так?
  - Да, но сейчас всё зажило.
  - Ах, вот как? Зажило?
  Так быстро?
  Быть может спину подразмять?
  Отец учил меня немного врачевать.
  Дай помогу!
  Устал ты жеребца такого вот седлать
  и чистить для юных родовитых дев.
  - Я не устал.
  Арес мне друг.
  - Так значит в силе ты?
  Прекрасно.
  
  Подумала:
  "Пока нас здесь никто не слышит и не видит
  герою поцелуи подарю".
  - Тогда... - произнесла она, -
  ...закрой глаза...
  и поцелуй меня, Сатир!
  - скользнула крепкою рукой
  по шее, по плечу, спине, бедру...
  - Зачем? - вдруг отошел
  и съёжился Сатир.
  - А-а...
  Так ты со мною поиграть хотел,
  как с нимфами сатир и фавн?
  Ты дразнишься? Зовёшь к себе иначе?
  Мило.
  Давай и поиграем мы вдвоём!
  - Поиграть? Во что?
  Не знаю детских игр, - побледнел
  от натиска такого и снова отступил Сатир.
  - А почему не знаешь игр?
  Ты не играл ни разу с девой красной в сене?
  Иль под луною в поле? Никогда?
  Ты шутишь?
  - Я сирота и бывший раб, Секвестра.
  И вырос на конюшне.
  - Так буду матерью твоей,
  подругой страстной.
  Ты хочешь?
  - Кого?
  - Меня?
  - Не понимаю... Как?
  - Сольёмся в поцелуе пылком!...
  
  Вдохнула грудью и бросилась на парня.
  Руками обняла за шею крепко, как змея,
  медузой липкой ядовитой впилась Сатиру в губы.
  Глаза закрыв, душой кричала и шептала:
  "Сатир, возьми, возьми меня!".
  
  Он зацепился за мешок овса ногой,
  упал, как маленький ребёнок...
  девица сверху на него свалилась
  и крепкий не умелый поцелуй даря,
  тотчас же стала шарить между ног его
  желая знать немедля,
  готов ли фаллос для любви
  прекрасного Сатира.
  Он испугался,
  оттолкнул её с себя,
  поднялся,
  в поклоне низком извинился.
  Брезгливо, губы мокрые обтёр рукой.
  - Нет, не хочу.
  Простите. - И быстро удалился.
  - Эй ты!... - Клок сена
  бросила в него девица сгоряча
  и разрыдалась.
  И поправляя свой хитон меж ног промокший,
  тихим визгом прокленала парня, сидя в сене.
   - ... Да ты урод!
  Вернись сейчас же! Я сказала!
  Калека! Нелюдь! Обезьяна!
  Что бы пропал,
  иссох, издох, утоп
  иль захлебнулся спьяну!...
  Да что б тебя крестом разорвало!
  Всю жизнь тошнило!
  И члены к девам не звало!
  
  Обиды не прощу и отомщу!
  Отец мой лекарь!
  А ты безродный раб, холоп!
  
  Вздохнула резко грудью
  раз, другой,
  голова и закружилась в чувствах.
  Девица пала в сено.
  Хитон задрался по колено...
  Сама себя нечаянно на животе
  коснулась упругою рукой Секвестра,
  намерено грудь сжала крепко
  обеими руками,
  огладила сосок свой, шею, губы...
  Вздохнула томно.
  Скользнула пальцами к бутону
  что между ног её
  наполнился горячею росой,
  мечтая о мужчине сладком.
  Отбросила хитон с себя
  и вся раскрылась молодая орхидея.
  
  Зарделась дева, застонала,
  глаза закрыла и, больно губы закусив,
  дыхание в истоме жгучей затаила.
  И выгнув спину, шею
  так напряглась,
  что вся вспотела, задрожала
  и...
  не набрав высот полёта Эроса, упала.
  
  Арес ей помешал.
  Всё видел, наблюдал.
  Повернулся крупом к деве
  и хвост немного приподняв,
  нарочно пролил
  с Секвестрой рядом
  внутренние воды.
  Головой тихонечко затряс,
  губами ей как-будто улыбнулся.
  Всхрапнул и отряхнул с ноги навоз.
  Заляпал.
  Очнулась дева, взвизгнула, вскочила.
  - Ещё и нечистоты пролил!
  Фу!
  Старый грязный мерин! Гад!
  Испачкал мой хитон
  и всё испортил!
  
  Набросила одежды
  и побежала в дом, обмыться
  сменить наряд и причесаться,
  чтобы потом спуститься
  вниз в подвалы к Здоргу,
  и расспросить его подробно,
  как миста храма Зевса из Афин,
  как быть, что делать,
  как силу женщины в себе
  узнать, раскрыть и применить
  и быть всегда счастливой.
  
  Всю не приятную картину
  держал под наблюдением на крыше Паки.
  И наблюдал Тагарт из-за угла.
  Он, проверяя, гладил,
  почему-то потемневший,
  запрятанный в повозке
  белый посох старого Саама.
  
  Бежавшей мимо
  растрёпанной девице с сеном в волосах,
  немного поклонился воин
  и бровью поведя, криво улыбнулся.
  - Да...
  А я бы в годы молодые
  согласился сразу
  мужем на ночь деве стать.
  Девица красная,
  созрела, налилась,
  сама хотела Эрота огонь зажечь.
  Так только что сама и разожгла.
  Ха! Ха...
  Да, Сатир...
  Меня ты удивил, юнец - потёр в затылке Тагарт.
  - Отказа здесь причину вижу лишь одну.
  Уж сердце занято твоё другой девицей.
  Вот только кем, пока я не пойму.
  Хотя...
  есть у меня предположение.
  Арес, красавчик, - подошёл к нему,
  поцеловал в щеку, огладил гриву.
  - Сегодня на прогулке
  мы подружились оба.
  Спасибо, что позволил проехаться верхом.
  Скажу теперь тебе я честно, как себе:
  Ты просто лицедей от бога!
  Прекрасный друг
  и мудрый жеребец!
  
   * * *
  
  За праздничным столом все собрались, кто мог.
  Аврора
  гостей, что дружною семьей здесь стали за неделю
  угощала щедро, как своих друзей.
  Они всё это время ей дружно помогали
  в доме, за столом, в хлеву:
  дров наколоть, воды в котёл прибавить
  иль овна заколоть и кровь его спустить,
  иль выпустить кишки и шкуру снять,
  и в соли просушить.
  Иль сыр с усердием отжать,
  или зерно смолоть в муку, запарить,
  или на камне раскалённом плоском
  лепёшечки овсяные испечь, зажарить.
  
  Так за столом большим едят и пьют
  семьёю дружной
  Уил, Тагарт, Менес, Минка и Иа.
  Почти здоровый Марк и Мэхдохт
  трапезу вкушают не спеша, на ложе у огня.
  Вот незаметно для друзей
  встаёт Олкейос с лавки у камина,
  уходит глубже в дом.
  Его как будто бы никто не замечает
  и продолжая не принуждённый громкий разговор,
  с вином возносят чаши, пьют, поют, смеются.
  
  Подходит рулевой наш со свечой к дверям подвала.
  Прислушался.
  Внизу застыла тишина.
  Отпер двери, ключом, оставленным в замке,
  вошёл,
  не торопясь спустился по ступеням.
  Двое спят, а третий в нише
  сидит на лавке без огня - во тьме
  и белым глазом с синяком и кровью
  глядит из-под повязки на него.
  Олкейос вздрогнул и спросил:
  - Настой для сна? Подать?
  Страданья не дают тебе поспать?
  
  Доплен Здорг, с лицом опухшим,
  под маской из бинтов
  внушал ему легко то, что хотел.
  И рулевой Олкейос
  будто бы все мысли мага
  как чёткие слова отлично слышал.
  Отчёта не давал себе наш грек о том,
  что губы Здорга немы,
  а голос мага лишь в голове его звучит.
  Здорг:
  - Воды налей немного и принеси сюда.
  Присядь, Олкейос.
  Дай руку крепкую свою
  и помоги мне встать.
  
  Взял чашу грек с чужою кровью,
  рукою собственной налил в неё воды
  и сел послушно рядом.
  Глядел, не отвлекаясь, не моргая,
  в глаз страшный кроваво-бело-голубой.
  Здорг придвинулся к Олкейосу поближе.
  Спросил Олкейос.
  - Со мной ты говорить хотел?
  Так я пришёл. Что ж, говори.
  Несчастным скрипом-голосом Здорг простенал:
  - Ты видишь, как я слаб?
  И чаша слишком тяжела.
  Надпей из тары первым, друг.
  
  Надпил Олкейос.
  Здорг:
  - Теперь подай её мне в руки.
  Поддержи своими,
  чтоб не уронить и ни пролить
  ни капли я не смог.
  
  Олкейос и подал.
  Здорг в руку грека холодом вцепился,
  как чёрная вдова (паук) клещами.
  Прошипел, провыл, иль промычал:
  - Ты отдал добровольно мне?
  - Что?
  - Чашу жизни - тару.
  - Конечно. Пей.
  - Я выпью всю. Согласен?
  - Да. А я ещё в неё воды налью.
  
  Урод же не моргая,
  попытался сделать маленький глоток, другой.
  Почти всё мимо рта и пролил.
  Олкейос вдруг зевнул,
  плечами задрожал, и потянулся.
  - Пойду наверх, поспать.
  Я будто бы продрог.
  Устал я шить и врачевать немного.
  А Вы поспите ещё, Здорг.
  Сон - лучшее лекарство для больного,
  говорит всегда и всем Аврора.
  - Да, лучшее.
  Олкейос, сделай одолженье для меня.
  Ты можешь?
  - Почему бы нет? Я крепкий грек.
  Что сделать?
  Может быть вина горячего налить?
  Ах, нет. Нельзя.
  А что тогда подать?
  - Атлант, скажи, что это на шее у тебя?
  - Шарф красный, матушка связала.
  Сестрёнка вышила
  на нём крест Ра в злачённом круге
  и оберегом назвала.
  Тонкая искусная работа.
  Правда?
  - Да... Мать - мастер,
  как и твоя сестра, смотрю.
  Мне холодно. Я мёрзну, я слабею.
  Отдай мне шарф свой шелковый скорее!
  Сейчас отдай!
  А вместе с ним года!
  Мне он мешает пить тебя.
  - Года? Ха-ха!
  Так ты сказал?
  Едва я правильно тебя слыхал и понял!
  Шутка не плохая.
  А шарф вот только что, на праздник
  мне подарила мама.
  И строго приказала не снимать три дня.
  - Здесь холодно в подвале. Видишь?
  И я продрог до самых до костей.
  И раны на лице мне не дают заснуть.
  Так одолжи его лишь до утра, Геракла семя.
  твой шёлковый подарок дорогой.
  - Всего лишь до утра?
  - Да, только до утра.
  - Ну что ж, берите.
  - Ты добрый сильный человек. - Здорг
  взял подарок-оберег
  и тут же и бросил в нечистоты, в угол.
  Олкейос не заметил.
  - А теперь иди Олкейос.
  Иди...
  Иди три дня, три ночи, не присядь в пути.
  Не ешь, не спи, и ни с кем не говори!
  Отдай последнее своё...
  - Что хочешь? Говори.
  Во мне есть предостаточно всего.
  - Мне нужен голос.
  Так Доплен Здорг тебе сказал.
  Слыхал?!
  - Слыхал... бери, - устало выдохнул атлант,
  - Голос нужен?
  Смешно, смешно.
  Такого прежде не слыхал,
  чтоб голос можно было бы отдать.
  Куда идти-то? Ты сказал.
  Здорг:
  - Сыщи мне белый лунный свет
  и принеси немного в чаше.
  На, вот тебе другая и пустая.
  
  И дал ему осколок чаши-тары,
  что вынули из ран его друзей.
  
  Олкейос:
  - Лунный свет, сказали?
  - Да, так сказал.
  Иди и принеси мне лунный свет СВОЙ
  в чаше-таре.
  - Ну ладно, хорошо.
  А сколько нужно?
  - Лишь маленький глоток всего,
  длиною в жизнь.
  Так с первыми лучами
  луны высокой молодой
  Уснёшь ты вечным сном.
  Согласен? - Здорг
  снова надпил из чаши.
  Глоток и получился первым.
  
  Олкейос сразу побледнел,
  привстал, запнулся, оглянулся.
  - Да, согласен.
  Я очень спать хочу.
  Пойду уж наверх.
  Утомился крепкий грек-атлант.
  
  Хотел забрать свою свечу,
  но выпрямиться сразу он не смог -
  усталость накатила.
  Занемог Олкейос,
  как будто грузом тяжким,
  накопленным излишеством в годах,
  налились сразу
  ноги, руки, шея и спина.
  
  Здорг:
  - Нет, нет, иди.
  Оставь свечу.
  Теперь она моя. - И вслед ему он прошептал:
  "Не пророни ни слова, что был в подвале у меня.
  От сей минуты - раб, ты нем, как рыба.
  - Да-а... - Грек выдохнул, захрипел и замолчал.
  
  Развернулся неуклюже,
  и будто бы не спал три дня,
  поковылял во тьме наверх.
  Вот вышел из подвала, ноги волоча,
  его не запер - как будто бы забыл,
  и двери за собою не закрыл.
  Так в полудрёме иль в полусне
  в его несветлой боле голове
  и нездоровом больше теле,
  жужжаньем мух и ос, слепней
  болели все состарившиеся члены.
  И повторяться в мыслях стали
  несвязные слова.
  Голосом то Здорга,
  то голосом сестры иль матери его родной,
  всё время кто-то говорил, скрипел и выл:
  "Пустая чаша.
  Лунный свет.
  Свеча... Свеча...
  Сынок, шарф не снимай три дня.
  Носи священный оберег.
  Не ешь, не пей, не отдыхай в пути.
  Молчи и лунный свет найди, и в таре принеси".
  
   * * *
  В зале за праздничным столом едят, и пью все люди.
  
  Лёжа под столом, Рубин Олкейоса увидел.
  Любопытно встал, чтоб проводить,
  поплёлся следом сыто, хвостом виляя.
  На пороге встал,
  вдруг морду вверх подняв, почуял что-то,
  отступил от тени человека
  и утробным рыком на грека зарычал.
  
  Из дома вышел незаметным грек,
  потом и со двора.
  Взглянул на город весь в огнях,
  в пустые небеса.
  Сжал в кулаке осколок тары
  с чёрной кровью магов,
  повесив плечи, как старик,
  сказал-подумал:
  "В далёкий путь Олкейосу пора".
  И будто бы исчез за статуей разбитою,
  в кустах и тенях.
  
   * * *
  
  Пёс вздыбленный вернулся быстро в дом,
  и морду на руки Авроре тревожно положив,
  вдруг тихо заскулил.
  Она его огладила
  и кусочек мяса с сыром с тарелки отдала.
  Рубин не взял его и отвернулся.
  Оглянулся
  и, чуя страшную угрозу,
  по лестнице наверх, бегом,
  заторопился к Самандар.
  Там в забытьи, в испарине
  Саманди плакала, кричала.
  Да только не услышан был никем её кошмар.
  Рубин её тревоги испугался.
  С порога на постель её вскочил
  и лёг всем телом, едва не раздавив,
  метущуюся в сне Саманди.
  Она не пробудилась, в ознобе билась
  и звала:
  "Мама! Мамочка! Спаси меня!
  Мне плохо, больно, задыхаюсь!".
  Призыв услышав, Рубин встал над ней,
  топчась по ложу
  дыша Саманди в рот, своим дыханием делился.
  Из забытья не воскресил и заскулил
  едва не плача.
  Саманди проливала слезы и стонала:
  "Ах, мама, мамочка, мне больно!
  Я горю живой! Спаси меня!"
  на невидимых врагов пёс ощерился.
  С ложа спрыгнул и запрыгнул снова.
  И из всех своих собачьих сил теперь вылизывал лицо,
  смывая слёзы девы.
  Оскалившись сурово, кусал Саманди руки, ноги.
  Рычал, скулил, дрожал, будил,
  не зная, как к ней во сне прийти на помощь.
  Вцепился в подол рубахи зубами и стал тащить.
  Так и стянул с кровати на пол,
  разбудил.
  Упала, ушиблась крепко дева мокрая в бреду
  и от боли пробудилась.
  Объятья крепкие даря, благодарила друга:
  - О, мой Рубин, Рубин! Спасибо, брат мой. Спас!
  Я чуть не задохнулась.
  Едва там, на кресте, живою не сгорела.
  
  Пёс смачно облизал ей руки, поскуливая, щёки.
  Сидя перед ней, вилял неистово хвостом туда-сюда.
  Обняв за шею крепко лапой,
  к себе прижал, и так застыл устало.
  Язык ей на плечо свой розовый повесив,
  дышал пёс с нею ровно в такт
  и счастлив был подруги пробуждению.
  
  Ответив объятием крепким другу,
  Саманди чуть в себя пришла
  и тихо разрыдалась.
  Быстро встала.
  - Рубин, Рубин! Скорее вниз бежим,
  и маме скажем, что здесь внизу в подвале творится зло!
  Его нам обезвредить нужно, коль мы не опоздали!
  
   * * *
  
  Пока все были за столом,
  и мать готовила всем ужин,
  Секвестра по возвращении из хлева,
  Получив отказ от мальчика-калеки,
  злобой исходя,
  в гневе мылась молча.
  После приоделась, причесалась,
  надела шерстяное платье и шёлковый хитон.
  Вплела колосья, ленты в густые косы,
  надушилась амброй золотой.
  Надела лучшие сандалии
  на ногу тонкую босую.
  Румянец на щеках руками нащипала,
  искусала губы почти что в кровь
  и маслом из олив смочила.
  И, глядя в начищенное зеркало из бронзы,
  собою любовалась дева так и этак.
  "Хороша я?
  Да, хороша, пожалуй.
  И даже лучше, чем она - девчонка эта
  плоская, худая.
  Пойду, потороплюсь я к Здоргу.
  Пока за трапезой все за столом сидят и пьют,
  его подробно расспрошу, как жреца из храма Зевса
  как и что мне нужно делать,
  чтоб женщиной счастливой стать".
  
   * * *
  Зала.
  За праздничным столом александрийцы, греки.
  Но вот в слезах
  по лестнице сбежала в залу босая Самандар.
  - Ах, мама, мама!
  Мэхдохт из-за стола вскочила ей навстречу,
  обняла:
  - Саманди, детка, что случилось?!
  - Мне только что змея приснилась.
  Такая белая, большая!
  С телом длинным
  из трёх людей безруких создана.
  Три головы,
  а глаз один, блестящий гневом белым.
  Она меня всю ночь и день во тьме держала.
  И всё к тебе не отпускала.
  И я проснуться не могла.
  Рубин вот разбудил и спас!
  Так, связанная ею и лежала,
  на перевёрнутом кресте
  с порушенной печатью Гора,
  что так пылал огнём кровавым
  в подвале здесь, сейчас.
  И оттого я так вспотела и устала!
  Нет сил стоять,
  возьми меня на ручки, мама!
  - Ты бредишь, дочь! Опять?
  Ты так бледна! Ты заболела?!
  Горишь в горячке?!
  Простудилась?!
  - Нет!
   Марк:
  - Адониса скорей!
  Саманди заболела!
  И в бреду спала весь день!
  Что делать?!
  Мэхдохт:
  - Ивовый отвар несите.
  Адонис, Адонис, поспешите!
  Тагарт:
  - Аврора, где Адонис?! Позови!
  
  Аврора полетела по лестнице наверх,
  а там уже навстречу бежал
  очнувшийся от забытья,
  проснувшийся от крика Террий.
  Аврора:
  - Саманди... - крикнула ему.
  Террий:
  - Я слыхал. Бегу!
  
  Спустились разом вниз к столу.
  Окончен и испорчен ужин, праздник.
  
  Адонис Террий:
  - Что здесь стряслось, скорее говорите?!
  Мэхдохт:
  - Горячка у неё!
  Возможно, простудилась.
  Посмотрите!
  Аврора:
  - Может ивовый отвар ей дать?
  Я заварю сейчас же.
  Саманди:
  - Нет, не горячка, мама. Я здорова.
  Моей испарине не хворь причиной - сон!
  
  Адонис, осматривая взмокшую Саманди:
  - Рот открой пошире. Скажи мне: А...
  Да, нет. Как будто с горлом всё в порядке.
  Что видела во сне, расскажи-ка, детка?
  
  И сам осматривал, ощупывал её.
  Саманди, взяв Адониса за руки, горячими руками
  чётко проговорила:
  - Послушай, Террий,
  смотри в мои глаза, как будто в день вчерашний,
  и вспоминай себя.
  Я видела змею, что здесь в подвале заперта.
  Укусом в шею
  она уж отняла до срока жизнь у грека,
  того, на Атаке, что с обезьянкой был!
  Ты помнишь, что говорил тебе о ядах он вчера?
  
  Адонис будто бы проснулся снова:
  - Что?! Что ты сказала?!
  Саманди прикоснулась ко лбу его горячею рукой:
   - Сказала: Зло под крышей дома твоего.
  Адонис Террий, очнись сейчас, сказала!
  Спешите обезвредить зло!
  Трёхликая змея меня держала крепко,
  и рот хвостом зажала,
  чтобы предупредить вас не смогла.
  Марк:
  - Что это, Террий?! Объясните!
  Саманди бредит?! Головой больна?!
  - Нет, нет, Марк. Погодите...
  О, да! Я вспомнил.
  Вспомнил! Она права.
  Здесь у меня в подвале
  с прошлой ночи трое мистов странных.
  Олкейос говорил, что в прошлую неделю
  будто именно они на вас в ночи напали
  с отравою на лезвиях мечей.
  И раны ваши - их рук дело.
  Тагарт:
  - Откуда знает он?!
  Уил:
  - Спросить немедля!
  Марк:
  - Олкейос, просыпайся, дьявол!
  Олкейос, где ты?! - оглянулся.
  
  Так сделали и все.
  Марк:
  - Где, чёрт побери, Олкейос?!
  Разыскать! Немедля!
  И учинить допрос!
  Сюда позвать скорее Паки и
  расспросить, как он ведёт ночной дозор.
   Террий:
  - Не нужен вам допрос.
  Я расскажу.
  Возможно, девочка права, и он убит уже.
  Менес:
  - Убит?!
  Титан наш?!
  Олкейос наш?!
  Когда и кем?!
  Иа:
  - Кому хватило б сил?!
  Минка:
  - Он только что был здесь! Я видел.
  Теперь вот, нет.
  Тагарт:
  - Когда и где вы видели его последний раз?!
  Менес:
  - Последнюю минуту, вот только-только
  видел тут, на лавке.
  Спал, дрых, храпел, как мерин, сладко.
  Марк:
  - Никто не видел, как ушёл - когда, куда?!
  
  Уил, не глядя, выплеснул в огонь вино:
  - Пожалуй, нет. Не доглядел я, Марк.
  Вино! Я виноват! Приму любое наказанье.
  Марк:
  - Легионеры, окончен праздник.
  Немедленно Олкейоса ищите!
  А ты, Адонис - говори.
  Подробно, всё с начала.
  Всё, что знаешь, что заметил.
  - Ну, хорошо, - он сел поближе,
  - На давке, что вчера случилась,
  у храма Деметры-Персефоны
  кому-то раскроило челюсть и часть лба
  подковой, от повозки отскочившей,
  которую остановил Сатир с Аресом,
  рискуя жизнью.
  Там было ещё двое тяжко пострадавших,
  как будто из Афин.
  
  Марк:
  - Так...
  - С Олкейосом мы принесли его сюда.
  Аврора проводила.
  С ним было трое... или больше.
  Сейчас уж не упомню.
  Один ободран был и синяками,
  ушёл ногами он своими.
  Ему лишь смазал я ожоги.
  И день, и ночь двоих других
  с Олкейосом усердно шил.
  Он с Тагарта рассказа и твоих вояк
  днём распознал описанный со слов рисунок
  на тех двоих, что пострадали в давке больше.
  Рисунок этот чёрный - клинок-кинжал.
  Олкейос догадался сразу
  и тут же мне подробно рассказал, что слышал,
  что был он на руках убийц твоих.
  Марк оглянулся, увидал.
  Спустился Паки с крыши и по лестнице сошёл:
  - Олкейоса искали?
  Марк:
  - Да! Его ты видел?!
  - Да. Он только что ушёл.
  Марк:
  - Точнее... Когда, куда?
  - С полчаса. К фонтану.
  Шатался будто пьян.
  Марк:
  - Минка, Иа! Проверьте сразу
  И сюда его ведите.
  Тагарт, да?!
  Так всё было, как Адонис рассказал?
  Об этом ты Олкейосу поведал?
  Тагарт:
  - Всё верно.
  Мы все об этом говорили за столом.
  Марк Адонису:
  - Ну?!... Продолжай же...
  - Так после этого рассказа
  с плеча я отнял руку одному,
  и выше локтя, не щадя, другому...
  так, чтоб если б не казнили вы,
  то казнью б стала жизнь в уродстве лиходеям.
  Марк:
  - Ах, лекарь, лекарь...
  Хитро, умно! Благо дарю.
  
   Дружина Марка взвыла наперебой:
  - Ну-у?!.
  - Ну, Адонис?!
  - Где те отрезанные дьявольские руки?!
  - Где рисунки?!
  - Где ножи?!
  Террий:
  - Забрал с собой Олкейос,
  и побежал галопом к морю
  искать вас всех, пока Марк спал,
  чтоб показать вам их
  и немедля разрешить судьбу троих.
  Марк:
  - Так почему же сразу не убили?! А лечили?!
  - Олкейос и хотел. А я...
  Я лекарь. Не палач.
  И суд вершить не мой удел.
  Под крышей дома моего,
  на глазах невинных сына, дочери?
  Нет, не могу позволить,
  даже другу иль брату моему.
  Но помогу их обезвредить,
  обездвижив дня на два
  иль даже три.
  Подвергнуть их суду людскому
  сможете тогда в Афинах.
  На дольше, не смогу -
  умрут так без воды и пищи.
  
  Марк:
  - Суду?! Сказал.
  Какому, Террий?!
  Уил:
  - В Афинах?!
  Суд над мистами? Больными?
  Но, как и чем вину теперь их доказать?!
  Тагарт:
  - Так, где ж сейчас тела живые
  и их обрубки?! Говори!
  Адонис Террий:
  - Я не знаю, где их обрубки.
  А тела живые заперты в подвале.
  Саманди точно вам сказала,
  что трое их.
  Уил:
  - Чёрт, дьявол побери!
  Без клинков на теле
  и предъявить им нечего сейчас.
  Иа с Минкой возвратились быстро,
  покачали головой, что атланта не нашли:
  Иа:
  - Да, так они чисты пред всеми нами,
  как агнцы в материнском чреве!
  Ведь лица были скрытыми в ночи.
  Марк:
  - Террий!!!...
  Найти, ты слышишь, те обрубки!
  Чем хочешь, заплачу!
  Озолочу!
  Террий:
  - Не надо золотых мне драхм.
  Для всех вас, други,
  Адонис Террий выполнил
  лечение врагам всем вашим
  от сердца, от души.
  Вы мне, как братья все.
  Мэхдохд - старшая сестра Авроры.
  А Саманди... - кивнул ей.
  - Милое дитя,
  Сивилла воплоти.
  А пропажа? Вон там.
  Лишь обернитесь сами.
  Их чёрные кинжалы на обрубках
  уже нашёл для вас Рубин.
  Они под лавкой,
  где спал Олкейос - говорите.
  Поспешим-те в Дельфы,
  Марк, Мэхдохт...
  Оставьте в доме тех троих.
  Я крепким сном их задержу.
  До забытья их целей и имён,
  что матери им дарили,
  опою другим напитком.
  Вам время торопиться в путь.
  Я утром укажу короткую дорогу
  через горы
  и провожу к Оракулу вас сам,
  чтоб так надёжней было.
  И если вы оставите повозку здесь,
  то будет так быстрей в пути.
  
  Легионеры не слушали его.
  Марк и Иа сразу посмотрели, увидали,
  под лавкой в тряпье завёрнутые отнятые руки,
  что так легко нашёл для них Рубин.
  - Да...те самые рисунки! - Кивнул всем Иа.
  - Да, точно!
  Я видел ЭТОТ знак. -
  Играя скулами, ответил Марк.
  Уил и Тагарт:
  - А трое те?!
  Что с ними сделать, Марк?
  Адонис:
  - Сейчас они вам не опасны.
  Проспят ещё наверно сутки.
  Мы влили им с Олкейосом и сыном
  уж слишком крепкий эликсир для сна.
  Марк:
  - Ручаешься, что так и есть?
  Адонис:
  - Конечно. Да.
  Тагарт:
  - Так всё ж проверить не мешало б,
  как они там спят.
  
  Менес, Минка, Иа, Тагарт:
  - Так вот пойдём и поглядим,
  с мечами. - Оружье взяли в руки. -
  И может, пожелаем доброго пути в Аид.
   Адонис:
  - Нет, нет! Мечи все в ножны.
  Вы здесь под крышей дома моего!
  И здесь свои законы и порядки!
  
  Паки мимо ходом со стола взял мясо, сыр и воду:
  - Я на крышу до утра.
  Может быть его увижу.
  
  Марк Адонису, едва сдержавшись:
  - Ну, хорошо.
  Мечи все в ножны, други!
  Решим всё утром, а сейчас
  проверьте тех калек обрезанных -
  как спят они в ночи.
  Иа и Тагарт, отправляйтесь на конях
  на поиски титана, и немедля.
  Проверьте все дороги.
  
  Обшарьте всё, как следует вокруг.
  Быть может, помощь скорая нужна ему.
  Ты видела, он жив, иль мёртв, Саманди?
  - Ни жив, ни мёртв, отец.
  - Такого не бывает.
  - Поверь мне, так и есть, легат.
  Ты многого не знаешь.
  - Возможно, и не знаю.
  Я воинами на службе Ра и фараону занят.
  Найдём? Что скажешь, ангел мой?
  - Найдём.
  - Когда?
  - Нам лунный серп укажет.
  - Живым?
  - Сам скажешь мне, каким, легат.
  - Ну что же, поглядим.
  Со мною говоришь ты голосом чужим,
  опять.
  Такой я слышал от тебя последний раз
  до отправления из Египта, дома.
  - Да, так и было, пап.
  Адонис прав, послушайте его.
  Нам завтра рано утром нужно ехать в Дельфы.
  Верхом ты сдюжишь, Марк? Рана зажила.
  - Пожалуй, да. А ты?
  Прокатишься в седле сама
  всю дальнюю дорогу через горы?
  Арес готов? Скажи, Сатир.
  Начищен, сыт конь? - оглянулся, поискал глазами.
  Где наш Сатир?!
  Его видали?!
  Аврора:
  - Не видала с прошлой ночи.
  И к ужину не приходил.
  Мэхдохт встревожено спросила:
  - И он пропал?! О, Боги!
  Маленький Сатир убит, отравлен, мёртв?!
  Марк:
  - Саманди, скажи, жив он, твой друг?
  И пребывает где?
  - Конечно, жив.
  Об этом точно знаю я.
  Но сам себе он неприятен,
  и спит он оттого не в ложе, а в стогу.
  Мэхдохт:
  - А почему?
  - Не знаю.
  Что-то связано с Секвестрой.
  Гнев или стыд, пока не понимаю.
  
  Догадываясь о чём-то, мать кивнула.
  Тагарт:
  - С Сатиром всё действительно в порядке.
  Его я видел на закате, там, в хлеву.
  Ареса чистил и поил наш фавн.
  Марк:
  - Ну и ну... Всё знаешь, деви?
  - Почти.
  Мы к Дельфам близко, пап.
  Оракул говорит сейчас через меня.
  ЕГО я слышу мудрые ответы и слова.
  
  Поправила она свою заколку в волосах
  и обняла покрепче мать, сидя на её коленях.
  
   * * *
  Пока Саманди говорила с Марком и его людьми,
  Секвестра уж давно вошла в подвал.
  В те двери колдовства чужого,
  что ключом, забытым там в щели,
  открытыми оставил
  проклятый обрядом чёрным,
  грек-атлант.
  Дева красная в шелках-нарядах
  тайно проскользнула внутрь,
  и дверь плотней прикрыла,
  на ощупь лестницей спустилась
  на тусклый свет.
  И ей открылся маг,
  что у свечи с сияньем красным
  нетерпеливо ждал её,
  снимал с лица бинты у зеркала кривого.
  
  Двое других
  по-прежнему в сетях Морфея спали.
  Под маской Доплена
  уж кое-где подзатянулись шрамы,
  румянцем засияли щёки,
  и губы тонкие кривые алым налились.
  И будто бы прирос язык.
  Здорг хищно глянул на деву глазом белым,
  Кривое зеркало отставил, отложил
  и ещё глоток из чаши-тары выпил
  от жизни крепкого атланта.
  Сказал почти понятно ясно он:
  - Секвестра?
  Тебя я долго ждал.
  Входи, садись со мною рядом.
  - На лавку? Подле? Можно? - легко скользнула дева.
  - Нет, нет. Присядь мне на колени.
  - На колени? Так? - немного улыбнулась.
  - Так.
  Ведь ты за магией любви
  ко мне пришла?
  - Да, так и есть. - Глаза в пол опустила.
  - Великий мист Афин из Парфенона,
  ты знаешь много, Доплен Здорг.
  А мой отец - не много. - Вздохнула горько,
  сцепивши пальцы рук.
  Здорг под ресницы глянул.
  
  - Обижена ты будто?
  - Да... на судьбу.
  - А ну-ка, улыбнись...
  Со мною рядом, нет огорчений для тебя.
  - Скажи мне, как мужчина, я красива? - взглянула
  на его окрепшее плечо и руку.
  - Да. Божественно мила
  и безупречна для Афины.
  Встань, дай полюбоваться на тебя.
  Как хороша! А грация какая!
  А кожа, шея?...
  Богиня! Афродита! Персефона!
  - Да?!
  Так отчего мной пренебрёг герой-калека?
  - От того же, отчего
  с твоею матерью отец не лёг уже неделю.
  Сядь же на колени снова. Ближе, Секви!
  
  Она присела более охотно
  и за плечо урода немного обняла.
  Стопой крутой в сандалию надетой немножечко играла,
  дышала томно, тихо, неспеша.
  Небрежно пальцами руки изящной
  вертела упругий локон на своём плече.
  - Не поняла. - Отбросила кокетство.
  - Тому и этому одна причина? Говоришь.
  Здорг:
  - Конечно, да.
  - Какая? Расскажи.
  - Дитя, что прекраснее тебя на вид
  и матери твоей, Авроры.
  - Ах, она?! Саманди?!
  - Да!
  - Проклятое семя Ра!
  - Не Ра её учитель, Секви.
  - Кто же?
  - Сатана!
   И потому Саманди -
  само исчадье во плоти!
  - Я так и знала!
  Ведь сердце чуяло моё!
  Я видела, как все мужчины,
  что с нею рядом,
  как псы послушны и верны!
  Она - сама Геката!
  И пёс Аида - друг её!
  - Всё так и есть. Ты видишь верно.
  - Я отомстить хочу
  во славу Гелиоса!
  За то, что сердце славного Сатира,
  она своею тьмою отравила.
  - Я помогу. Святое дело.
  А пока...
  Мне нужно знать наверняка:
  Ты дева, Секви? И чиста сейчас?
  - Да, я без крови лунной.
  Не знала я мужчины,
  и в жёны никому не отдана.
  - Тогда тебе сейчас немного приоткрою
  силу женскую твою я сам.
  - Напитком? Ритуалом?
  Иль в пламени свечи неопалимом?
  - Нет, иным.
  Смотри в глаза мне,
  раскрой колени шире.
  Прими мою мужскую руку, как свою.
  Тебя немного я раскрою, разбужу.
  Бутон нетронутый я трону,
  но не нарушу лепестков его.
  Ведь он бесценен!
  Его сама отдашь по доброй воле
  в ритуал великий и священный,
  коль всё-таки решишься
  силой обладать такой,
  как славная Афинская Таис.
  - Раскрыть колени? Но я...
  - Не хочешь в золоте, шелках ходить?
  Быть сытой без того, чтоб спину гнуть в хлеву?
  Рабами управлять не хочешь?!
  В повозках белых
  с лошадей четвёркой восхищать мужей,
  таких, как Александр Великий?! Тоже?
  - Нет, я хочу!
  - Сейчас?
  - Сейчас! Но...
  - Что? Стыд румянит щёки?
  - Да.
  - Пустое.
  Тогда сама меня и попроси
  в тебя рукой неглубоко войти.
  Доверься мне, откройся.
  Я тайну покажу,
  немного приоткрою власть твою над мужем,
  чтоб Александрами Великими смогла повелевать.
  Желаешь этой силой обладать?
  - О, да! Великий Зевс! Хочу!
  - Не Зевс, а Здорг Великий!
  Открой же рот для поцелуя.
  И груди белые от шёлка полностью раскрой.
  Хочу их видеть, пить, вкушать
  и мять, как карфагенский плод заветный!
  Отдай мне поцелуй сейчас!
  Раскрой же бёдра, я сказал!
  Устал я ждать!
  Мне время некогда терять!
  Рассвет уж близко!
  - Но ты же стар, Великий Здорг!
  - Представь, что молод.
  Не закрывай глаза!
  Тебя я должен видеть! - Рукой перед лицом её провёл. -
  Смотри, ведь я Сатир.
  Я твой желанный, Секви.
  Мой рот готов принять твой рот...
  - О да, Сатир, я вся твоя... - Вздохнула томно, раскрыла груди
  и старику-уроду со страстью телом отдалась.
  Здорг продолжал:
  - Скажи, моя ты...
  - Я твоя, Сатир...
  - Найди мой фаллос, мни рукою нежно.
  Сильней, туда-сюда, быстрей.
  Возьми в свой рот, прими.
  О да...
  уже готов он семя в рот
  твой девственный излить.
  Теперь оставь меня.
  Отбрось все ткани с зада,
  оборотись,
  стань на лавку на колени, я сказал!
  Быстрее, утро наступает!
  Теперь пониже наклонись.
  Раскрой же ноги! Шире!
  Свечу возьму, чтоб разглядеть поближе
  твой девственный бутон. - И
  с наслажденьем грязным трогая свой член,
  рассматривал её, стонал
  и торопился сделать то, что Яхве обещал.
  - О да, я вижу, сок течёт от страсти...
  Теперь же палец мой прими. Ты хочешь?
  - Да, хочу... - стонала дева.
  - Ты чувствуешь его?
  - О да, Сатир! Я чувствую его!
  Войди, войди в меня! Хочу тебя всего!
  - Достаточно тебе полёта бесстыдного Эрота?
  
  Здорг полной грудью,
  с наслажденьем грязным
  впитывал, вдыхал и пил
  Эрота пьянящие потоки девы юной,
  а вместе с ними молодость
  и время жизни крал.
  - Нет, нет! Ещё! Ещё! - стонала Секви.
  - Ещё?! Ха... ха... - рычал, как демон Здорг.
  И преумножая силу лишь свою,
  здоровье девы разрушал.
  - Так на тебе ещё, Гелиоса сука!
  
  Чтоб не кричала до финала,
  ей грубо шарфом Олкейоса рот заткнул
  и завязал ей крепко руки сзади.
  Прижал к стене и лавке телом крепким так,
  чтоб сдвинуться и не смогла.
  И языком раздвоенным змеиным
  лизал её бутон и анус
  почти до крика визга девы.
  Сжав груди, ожесточённо их облизывал, сосал.
  - Ещё? Ещё ты хочешь? - хохотал,
  забрасывая голову седую.
  - Да, да! Ещё! Ещё! - так через шарф
  кричала и стонала Секви.
  
  - Ну что же, сука, получи!
  
  Здорг смазал анус ей слюной,
  налил на спину кровь из чаши,
  рукою начертал козла и крест
  и вставил твёрдый член ей в зад,
  и акт мужской и грязный
  исполнил крепко так,
  что анус ей слегка порвал.
  Когда ж излил он семя деве после в рот,
  Здорг выдохнул и, развязав её,
  ногою отшвырнул на грязный пол.
  А Секви смотрела на него,
  как блудная собака в течке,
  тяжело дыша и рот раскрыв,
  всё ненасытной оставалась.
  И продолжая гладить
  окрепший, бывший старый зад,
  и ноги, и мокрый член урода,
  не осознавая мерзости всего,
  его лизала и стонала:
  - Ещё... ещё...
  Дай мне ещё!
  
  Здорг оттолкнул её, как гадкую рабыню
  и сказал:
  - Мне хватит на сегодня наслаждений.
  Успел я завершить полёт...
  
  Ещё из чаши-тары выпил и спросил девицу:
  - Что, было вкусно?
  - Да, вкусно!
  - Понравилась тебе наука, Секви?! - сел на лавку
  ещё боле крепким.
  Волос белый, слабый - стал чёрным, молодым
  и силой тело продолжало наливаться.
  - Понравилось! Ещё бы!
  О боги! Всё это волшебство!
  Я чуть не умерла от счастья!
  - Ещё бы?!
  - О, да... Ещё, ещё...
  - Ну что же?
  Я повторю науку, если только ты
  наутро рано-рано, тайно
  побежишь в Афины
  и приведёшь к полудню
  всех моих друзей сюда,
  в ваш дом.
  Я расскажу, где их искать и что сказать им нужно.
  Тебе я помогу расправиться с Саманди
  и справедливость здесь твою восстановить.
  За эту малую совместную услугу,
  коль хочешь, сделаю подарок для тебя.
  - Хочу! Хочу...
  - Я сделаю тебя гетерой славной, как Таис.
  А теперь оденься, Секви,
  и проваливай отсюда.
  Сейчас в подвал придёт отец с людьми.
  Мне затаиться нужно.
  Пойди, омойся! Я сказал.
  Быстрее!
  И тайну посвященья моего
  в величье Эрота наук
  ты сохрани от всех ценою жизни.
  Ты поняла меня?!
  - О, да, Сатир, я поняла.
  - Так поклянись!
  - Клянусь, мой господин!
  
  Она одежды с пола подняла
  и осторожно
  обнажённой, поцарапанной и грязной
  пробежала мимо
  охраны Марка и Сатира-человека,
  спящего в стогу,
  что мучился в бреду
  другого сновиденья.
  
  Он был в горах.
  Лежал отравленным в камнях замшелых.
  Его кусали ели трёхликая змея и сколопендра.
  Разрушали потихоньку рисунок-щит-татуировку -
  Великий Крес -
  подарок могучих магов Беловодья.
  И отравляя кровь, те гады
  дарили смерти забытьё своей слюной.
  А Ставр-Сатир стонал беззвучно,
  прощаясь с жизнью, тихо умирал.
  Дыша всё реже,
  сердцем звал любовь свою - Санти,
  чтоб попрощаться с ней на век.
  Слова-мольбы шептал в пол вдоха,
  к Ярилу-Ра сознаньем обратясь.
  "Господь, не отними мой вздох последний.
  Повремени с последнею холодною минутой
  до встречи с милою моей.
  Дай вдох и взгляд последний ей отдать.
  Её ответный увидать.
  Дай в поцелуе кратком - в счастье,
  а не в слезах и одиночестве уйти с тобой,
  оставив тело,
  чтоб в небесах и райских кущах Высшего Владыки
  Ставр с улыбкой вечность мог бы поминать
  ее чародейный аромат цветов и мёда".
  
  А крепкий черногривый конь его
  по кличке Райдо,
  копытами бил тех живучих чёрных гадов,
  что оживали и оживали снова.
  И ржаньем в небо громким
  друг верный не прекращая восклицал,
  скорее звал на помощь
  огня магиню и белую её волчицу Облак
  с красным оберегом на груди.
  И сотрясались грозовые тучи от призыва Райдо.
  
  Его в небесном громе распознав,
  неслись обе магини через горы и леса
  во все девичьи, волчьи ноги.
  Но вот из-за куста
  вдруг просвистела, пролетела, взвизгнула
  проклятая стрела.
  Впилась укусом смерти ранней
  огневолосой деве сквозь спину прямо в сердце.
  Споткнулась дева,
  пала навзничь в травы молодые,
  не завершив и вдох.
  Душа девицы, торопясь, тотчас же отошла от тела,
  перенеслась в тотем - здоровую волчицу
  и так дошла, и добежала
  до полумёртвого возлюбленного мужа,
  чтобы спасти его любой ценой.
  Волчица воем выла,
  надрываясь горлом, пела
  песню жизни и любви.
  И звуком, плачем сердца девы юной,
  но больше не живой,
  накрыв любимого собой,
  впитала яд из его крови - в свою.
  Из тела гибнущего - скорее в плоть живую.
  
  И быстро умирал тот полу человек и полу зверь
  как будто бы с рассветом таял,
  переложив своё перо Ма-Ат души
  в пустеющую чашу-тару Ставра человека.
  
  Очнувшись в этом сне
  здоровым и живым под утро,
  Сатир услышал
  в последнем вдохе Облака-волчицы
  еле-еле различимые на слух слова
  единственной возлюбленной своей девицы.
  Глазами волка улыбнувшись,
  магиня леса, гор, огня
  тихонько прошептала:
  "Живи, мой Ставр, и помни о Санти".
  А он рыдал.
  А он кричал.
  В огне безумия метался.
  Тряс тело волка с глазами человека
  и не знал, кого призвать сейчас на помощь.
  Ведь силы все родной земли
  от горя и от яда испарились вовсе.
  
  Беспомощно он плакал на яву в стогу,
  и глухо слёзы проливал в бреду.
  Ставр чуял запах серы, дыма и огня,
  и не мог подняться, отпустить
  из своих объятий крепких
  в мёртвом теле волка любимую Санти.
  
  Из ниоткуда пришла смертельная стрела для девы.
  Из ниоткуда в лесу на берегу возник пожар в заливе.
  
  Горя в огне от горя горького в душе,
  не видел муж, спасённый чудом
  того, что слишком близко смерть иная подошла.
  Кричал он сердцем ввысь:
  "Вернись, вернись ко мне, Санти!
  Не покидай меня, о Падме, Лотос!"
  Так он мычал во сне.
  И не мог дышать и надышаться жизнью уходящей
  от дыма едкого густого,
  что убивал его и лес, и всё зверьё,
  и тело девы мёртвой молодой
  не известно где сжигал до тла.
  
  Потерянной на век любви
  Ставр на пороге смерти огненной другой
  всем сердцем клялся выжить,
  не забыть и отомстить её убийце.
  Едва дыша в дыму
  клинком из звёздной стали
  магов мудрых Дарии Великой
  чиркнул надрез себе на длани: крест Ра
  и клятвенную кровь любви и смерти
  в огонь с запястья щедро пролил.
  Взял оберег от её тотема - Облак,
  им рану крепко завязал.
  Сцепивши зубы, скорей взобрался на коня,
  пришпорив,
  умчался юноша хромой и одинокий
  в лес старый, горный и живой
  в плаще из дыма-горя не живого.
  
   * * *
  Вот незамеченной,
  пробралась Секви в лес у дома,
  к источнику-фонтану,
  чтоб хорошенечко обмыться
  и тайну совокупленья
  от матери и от людей сокрыть.
  И тем фонтана воду целебную, живую
  испортила на век испорченная дева.
  Отравленною стала та вода
  и заржавела, покраснела, завоняла.
  
   * * *
  Вслед Секви, уходившей смыть грехи,
  расправив плечи молодые, как атлант
  окрепший Доплен Здорг
  голосом Олкейоса произнёс, изрёк:
  - Беги, беги же,
  драная козлом овца.
  Беги скорей в Афины!
  
  Надел свои скорее тряпки,
  забинтовал кое-как лицо,
  задул свечу в подвале,
  в нишу торопливо лёг и,
  отвернувшись к стенке:
  "Что ж, акт третий,
  Саманди-Тара, детка". - Прошептал.
  
   Глава 5
   Оракул
  
   Расставлены посты. Не спит охрана.
  И ночь безлунная нема, глуха, темна, угрюма.
  Олкейоса так и не нашли ни Иа, ни Тагарт.
  Волнуясь, возвратились и грелись у огня,
  тревожные слова Саманди обсуждая.
  Адонис, найдя Секвестру уставшей у порога,
  невероятно грубой, резкой, грозовой,
  дал незаметно ей с горячим чаем
  успокоительный настой
  из листьев ландыша и валерьяны.
  Так незаметно для себя,
  дочь, повзрослевшая за ночь,
  ушла в постели тихо,
  забыв об обещаньях Здоргу.
  
  Крепко в одеяла вжавшись,
  от боли в анусе скуля,
  и кулаки в смятении кусая,
  без снов уснула Секви
  опустошённо до утра.
  
   * * *
   Ночь.
  В покоях наверху
  обняв Рубина Саманди
  не спит, не дремлет и молчит.
  Боится, что потухнет огонёк её свечи.
  И девочке во тьме тревога за тревогой
  холодит немного спину и живот.
  Приподнялась она.
  Укутавшись в простые одеяла,
  села в лотос у окна,
  глаза закрыла, замерла.
  Раскрыла руки широко над головой,
  как пред приходом Ра на небосвод.
  Глаза открыла,
  на небе чёрном сразу Сириус нашла
  и обратилась к Гору:
  "О, мой Учитель, откликнись, помоги.
  Здесь зло творится в этом доме днём и ночью.
  Я чувствую угрозу жизни и любви,
  что щедро проливаешь ты через свет Венеры
  на всех сынов и дочерей твоих.
  Любви прошу для всех.
  Прошу подать живым её так много,
  чтоб яды пережечь она могла легко
  в телах, сердцах всех тех,
  кто под крышей дома этого стал дружен,
  мне дорог и любим душой".
  Закрыла руки, поклонилась, улыбнулась.
  Сняла с волос заколку-фокус
  и начертала ею в небесном потолке
  знак равновесия Венеры-Марса в соединении.
  И символ безусловной человеческой любви.
  
  Вздохнул тихонько лес над Элевсисом,
  качнулись ветви в тишине.
  Проснулись птицы в гнёздах.
  Томно потянулись у печей коты,
  уснули беззаботно снова.
  На крыше Паки задремал.
  Дыханием ночи во тьме безлунья
  ожили потушенные все свечи в этом доме.
  И он вдруг зелёно-голубым сияньем осветился
  снаружи и внутри.
  
  Саманди поглядела на огонёк свечи своей...
  - Спаси, Господь Великий Гор,
  Благо дарю, Венера, Марс - в улыбке прошептала.
  Свой огонёчек не задула.
  Легла скорее спать,
  уткнулась носом в шерсть Рубина,
  и обняла.
  Вдыхая сладкий мускус мёда друга,
  безмятежным сном уснула.
  Рубин ещё не спал.
  Лежал, как сфинкс, на страже мира - строго.
  Так до тех пор,
  пока усталость тела не сломила грудь его и шею.
  Накрыв Саманди лапой,
  и морду ей на спину положив,
  пёс чутким ухом слушал
  дыхание глубокое её
  и спал теперь спокойно и лениво.
  
   * * *
  В своих покоях, рядом
  Мэхдохт нежно разминает Марку плечи
  Адониса целебными маслами в постели у свечи.
  А муж ей дарит неторопливый страстный поцелуй
  за поцелуем нежным, мягким и глубоким.
  
  Так любовался осторожно Марк
  изгибом милых сердцу шеи, плеч, груди
  и рук, текущих по заживавшему бедру.
  И, как влюбленный в самый первый раз свой
  в прекрасную гетеру, юноша-мужчина-мальчик
  ею восхищался от души.
  Едва касаясь кожи, её дыханья ароматом восхищался.
  Всем сердцем Мэхдохт таяла в истоме рук его.
  Они, сплетаясь томно, пальцами, кистями,
  зовущими к любви устами
  в нежных поцелуях,
  возбуждали пламя взволнованной свечи.
  Менялся скоро цвет его от красного до голубого.
  Копна волос аурихалка цвета, (латунь)
  размётанная на постели,
  сияла отблеском зори в унылой темноте.
  
  Склонившись ниц перед богинею своей, как раб,
  Марк опустился на колени
  и целовал ей нежно взволнованные бёдра,
  колени, щиколотки, стопы, пальцы.
  А Мэ́хди, сдержав дыхание горячее своё,
  закрыв глаза, едва молчала и дрожала осиновым листом.
  Под свод небес
  так горячо вздымались груди-яблоки и ноги,
  шептались о любви их руки, губы,
  что, оплывая, быстро таяла свеча.
  Шея, бёдра и живот расцветшей этой ночью Мэхдохт
  раскрылись нежным лотосом навстречу мужу.
  И самозабвенно пил тот эликсир и сок
  влюблённый Марк, как летний мотылёк.
  
  Ночь тихая, окутывая синим шёлком своды их покоев,
  и освещая пламенем свечи тел сильных силуэты,
  толкала нежно вместе с ними ложе в такт.
  Соединились и сплелись тела, мелькали тени,
  разбрызгивались по всей вселенной искры
  вспыхнувших в высоких небесах двух звёзд.
  
  Так связывала всё крепче, туже, навсегда их ночь.
  Тела и души скрестив в едином поцелуе,
  соединила землю с небом до конца времён
  навек.
  В восторженном единстве дыханий, взоров -
  восхищённой Мэхдохт с любимым мужем,
  венцом торжеств вселенских стало счастье -
  зачатье третьей жизни, новой.
  
  Внизу, в других покоях Террий и Аврора
  в той же неге забытья любви священной
  воскрешают любовь угасшую свою
  от поцелуя, к поцелую, от вдоха к вдоху.
  Как лани по весне в горах
  зовут к любви друг друга осторожно,
  так друг друга бережно манят к себе супруги.
  Вкусив всей кожей счастье, в глазах их проявился свет.
  Они сердцами пили на двоих одну из чаши-тары
  божественную смесь Амрит и Мирра.
  И оттого Адонис сильным, крепким стал, как муж.
  Аврора расцвела к утру и в третий раз зачала.
  
  Сатир в стогу от сна вспотел,
  замёрз, продрог, проснулся.
  Поплёлся в дом,
  проверил всех.
  Саманди спала.
  И Рубин уснул.
  У других дверей услышал вздохи
  и распознал,
  что Марк и Мэхдохт в любви
  возносят души к небесам.
  Улыбнулся, засиял Сатир,
  трепетно ушёл.
  
  Спустился вниз по лестнице на пальцах,
  обнаружил все свечи горящими в дому,
  решил проверить всю охрану.
  Принёс в лампадах Менесу, Минке
  огонь неопалимый от храмовой свечи Саманди.
  Взглядом и дыханием по наитию
  на дверях подвала начертал священный круг,
  а в нём квадрат, почувствовав,
  что так защиту от зла в подвале создаёт.
  Огни поставил у ног легионеров.
  Они переглянулись, улыбнулись парню и кивнули,
  мол, иди скорее спать, Сатир, здесь всё в порядке.
  И он ушёл, ответив добрым взглядом.
  Взял мимоходом шкуру овна у камина,
  побрёл встревоженный в хлева.
  Сел, лёг у живота коня,
  калачиком свернулся и сомлел.
  Уснул лишь только так спокойно до утра.
  А перед тем тревожно долго вспоминал и думал
  о том, что видел он в бреду:
  "Какой ужасный сон?
  Таких я раньше не видал.
  Геката?
  Может быть, её проделки на перекрёстках тьмы?
  Не отличимое от яви сновиденье.
  Вот и плечо печёт как от жестокой раны,
  спина болит, и тянут шрамы,
  и ноги стынут и горят одновременно.
  Рука в запястье ломит.
  Такое чувство, как будто сон
  мне душу вынул, сжёг.
  Так спать хочу!
  А спать боюсь!
  Гореть и умирать во сне уж больно жутко!
  А волчицу эту - Облак,
  ту что с небесными глазами,
  я точно видел раньше.
  Она Саманди за собою
  в лес к целебному ручью вела".
  
  К коню всем телом прижимаясь, он в полудрёме пребывал,
  и чувствуя дыхание и биенье сердца друга
  в голове своей опять услышал истошный эхо-крик:
  "Санти, Санти! Вернись ко мне, о Лотос!" -
  вслух прошептал и в тот же миг
  глаза его слезами налились.
  Соль воспоминаний и видений страшных
  пролились на щёки, обожгли,
  и парень,
  чтоб не сойти с ума от боли в сердце,
  сжал крепко кулаки.
  
  * * *
   Утро следующего дня.
  
  Охрана и Сатир пасут коней на берегу.
  Марк с Мэхдохт вдыхают аромат друг друга,
  и крепко спят ещё.
  Саманди у приоткрытого окна сидит
  и рано-рано с петухами
  вкушает нежной Эи первый свет,
  и утра поцелуй прохладный
  бодрит ребёнку лоб и щёки.
  
  Адонис Террий и Ахилл проснулись,
  и в верхней комнате с камином,
  торопятся, готовят из целебных трав настой,
  растирки, мази
  друзьям на долгую дорогу, чтоб хватило.
  Их верхнее окно чуть приоткрыто тоже.
  Приятный запах трав и сена утром
  сочится в щель и радует собой.
  В прихожей зале
  огонь в камине дремлет
  и нежит остывающим теплом.
  Аврора до рассвета поднялась
  и пойло для скотины принесла.
  С Секвестрой говорит в хлеву,
  о том, что замуж той пора.
  Пыталась расцедить заболевшую козу,
  которую не подоила дочь вчера.
  
  Секвестра:
  - Я замуж не пойду!
  Покорной тихою женой не стану!
  Не стоит мне об этом больше говорить!
  Вчера тут мною пренебрёг калека, мама!
  Была я не способна вдохновить
  и обаяньем юности, груди упругой
  призвать уста мужские к поцелую
  и возбудить желание обнять.
  
  Сатир от слов Секвестры пробудился
  и у ног Ареса не дыша, зарылся в сено глубже.
  
  Аврора:
  - О, доченька, зачем его смущала?
  В его дыхании неровном
  живёт любовь к Саманди, знаешь ведь.
  - Хм!
  К девчонке этой, неумехе?!
  А я?!
  Я - лучше!
  Я красивее, умней
  и я готова музой стать любому
  и не потом - сейчас!
  
  Аврора покачала головой, сказала:
  - Тише, Секви.
  Да, ты, конечно, хороша, умна,
  и статью ты крепка, как нужно,
  но ведь Сатир твоим не станет мужем.
  - Нет! Я хочу его! Ещё!
  Хотя б ещё разок познать его мужскую силу...
  Ведь он герой! Все говорят.
  - Что?! Ты не Веста?!
  Ты с ним была?!
  Смутилась Секви, отвернулась:
  - Нет, нет, мам, не была.
  Только лишь в мечтах сегодня ночью.
  
  Аврора, поглаживая разбухшее вымя любимице козе:
  - Оставь затею быть с ним наяву,
  и Вестою предстань
  пред мужем собственным, как должно.
  Роди детей здоровых, смелых
  на радость нам с отцом.
  Наш Антиох давно с благоговеньем смотрит
  на камни, где ты только что прошла.
  Из твоего кувшина воду
  каждый раз так страстно пьёт,
  как утомлённый жаждой путник,
  прошедший знойные пустыни,
  вкушает влагу жизни родника.
  - О... этот Антиох!
  Да мам, ты что?
  Пиит-слабак и нытик!
  "Твои глаза...
  и мраморные плечи..."
  Твердит и дарит мне печальный взгляд
  и веточки оливы.
  Что с них мне? Съесть иль засолить?
  Фу! Уж так он мне наскучил!
  Уйду в Афины завтра!
  Мне, как Таис -
  исполнилось вчера шестнадцать!
  Забыла ты?
  - Нет, нет, я помню.
  Подержи вот тут козу. Нежней.
  Разбух живот её. Ай, как нехорошо!
  Придётся резать. Жалко!
  И наш с отцом подарок ожидает
  под подушкой на лежанке у тебя.
  Не видала? Не нашла?
  - Подарок?
  Мне всё равно!
  Опять простые побрякушки...
  Ракушки? Да?
  Я - жемчуга хочу...
  Фу, как коза воняет! Отойду.
  Гетерой славной стану, как Таис!
  Познаю Эрота науки,
  и красотой и грацией своей -
  в шелка и льны окутанной -
  к любви я призову любого мужа,
  и покорить смогу героев
  тела амброй -
  вот только захочу!
  Так всеми Александрами повелевать я стану
  лишь магией невинного плеча,
  изгибом шеи, крутизной бедра,
  и мягкою походкой,
  и взглядом лани томным.
  Ведь я красива, мама?!
  И я достойна золотых венцов,
  дворцов, коней, сестерций, драхм, рабов!
  Сказали мне, что конечно же, смогу.
  Я чарами любви,
  волше́бствами заветных эликсиров,
  каменьев драгоценных властью
  обрету и славу такую, как Таис.
  - От этого она страдала много,
  не находя в любви продажной -
  истинной любви.
  - Не-ет... мне надоели козы, овцы!
  Меня все будут знать и помнить,
  желать со мною разделить
  и днём, и ночью ложе!
  Согласен будет каждый заплатить
  за счастье быть со мной любую цену,
  как Клеопатре за ночь!
  
  Арес ногою топнул, всхрапнул и головой затряс.
  Аврора:
  - Тише, Секви. В доме спят.
  Так всех разбудишь.
  Сама заплатишь всё сполна
  ценою жизни проклятой и краткой.
  Очнись, Секвестра!
  Очнись, услышь ты голос матери своей!
  Великая Таис была разумной с детства.
  Воды подай. Мне горло сушит горечь.
  Другой такой не будет больше никогда.
  Она познала и любовь
  и много бедствий и потерь...
  И пролила немало слёз,
  и родила двоих детей,
  в любви зачатых.
  И слава женщины -
  не в платьях и золотых венцах...
  - Мам, вот вода, за тобою рядом.
  Обернись и пей.
  Я стану лучше, чем Таис!
  И у меня потерь не будет никогда!
  Ты мне не веришь?
  Царицей мира стану я!
  Эрот - мой острый меч,
  а тело молодое - средство!
  - Царицей?!
  Подай мне тару для питья, скорей!
  В груди печёт и душит кашель.
  Откуда эти мысли, не пойму?!
  Кг!... Кг!...
  А знания и сердце доброе,
  а ум и состраданье?
  А души прекрасные порывы?
  А любовь? Не нужно это деве?
  Кг!.. Кг!...
  - Пустое это! На чашу! - и подала её пустой,
  - Мне Доплен Здорг сказал,
  что Саманди - само исчадье
  под шкурой овна во плоти.
  Аврора:
  - Ах, вот что!
  Так всё-таки была в подвале?! - из кувшина,
  что принесла Секвестра,
  плеснула в чашу мать сама
  и сделала глоток, второй и третий.
  И тут же на пол прочь всю воду пролила.
  - Кг, кг... Ты говорила с мистом!
  Ты веришь незнакомцу?
  Не матери своей?
  Горька из рук твоих вода в кувшине!
  Как будто желчь туда ты пролила.
  - Горька?
  Так набирай её сама.
  Я так и знала,
  что ТЫ мне не поверишь!
  И наш отец...
  Он... Он...
  - Не верь всему, что этот жрец глаголет!
  У Доплена душа черна, я вижу.
  Ты больше не ходи к нему!
  Возможно, он убийца!
  И хорошо, что Марк поставил там охрану!
  Не зря в ночь возрожденья Персефоны
  Здорг получил увечья и уродства на лице,
  лишился глаза.
  С тех пор, как здесь он,
  прогорклым молоко из хлева приношу.
  У наших коз так скоро молоко не кисло
  и с кровью, болью не доилось.
  Одна вот ночью умерла в мученьях.
  И эта наготове сдохнуть тоже.
  - Мама!
  ТЫ меня не слышишь!
  Жрец верно говорит!
  При чём тут молоко и эти козы?!
  Саманди нашего отца смущает!
  Мне Доплен Здорг подробно рассказал,
  как мой отец на молодую гостью смотрит.
  Ложится муж с тобой, её желая!
  Мать встала,
  омыла, обтёрла руки о передник,
  на дочь с мучением и горечью взглянула:
  - Секвестра, доченька, очнись!
  Сегодня выглядишь иначе, старше.
  Звериным взглядом душу мне сверлишь.
  И говоришь со мною голосом чужим, жестоким,
  и повторяешь ложь, Саманди грязью обливая.
  Она - невинное дитя.
  Как не любить такое?
  - Так всё-таки ОНА тебе милей, не я?!
  Я так и знала!
  Она всем злоключениям моим виной!
  - Нет, доченька, люблю тебя я больше жизни.
  И жизнь свою бы отдала, не размышляя о цене,
  лишь бы тебе большую чашу изобильем
  наполнили б Венера, дети и семья.
  Что б Марс во век не тронул очага и мужа, сына.
  А Здорга мысли злые слышу я,
  хвала Деметре-Персефоне.
  Он жрец, возможно из другого культа,
  и тем он и опасен, что от веры нашей говорит.
  Когда к нему в подвалы ты ходила?
  - Я не ходила!
  - Неправду говоришь.
  Кг, кг... Ходила, вижу.
  К моим словам глуха ты, дочь.
  Послушай: стань женщиною мудрой, честной.
  Создай очаг и береги его.
  В НЁМ счастье женщины, и в муже,
  а мудрость в детях прирастёт.
  Беременность раскроет душу, как цветок,
  а ребёнок, прильнув к груди твоей,
  тебе откроет счастье ма...
  
  - Да ни за что!
  
  Секвестра взвизгнула.
  Схватив кувшин за горло,
  всей силой бросила об пол.
  Он разбился, раскололся.
  Аврору водами по пояс окатило.
  Она глаза закрыла, отступила.
  И прыснув,
  слёзы матери Секвестру не смутили.
  Секвестра:
  - Рожать?!
  Увять в труде до срока?!
  В грязи? В уныньи?!
  И умереть так в нищете?!
  Ну-у - не-ет...
  Не в очаге домашнем счастье!
  Я молода, красиво жить хочу!
  Сиять, а не в хлевах среди овец потеть,
  гонять слепней, терпеть их гнусные укусы,
  и день, и ночь воспитывать детей,
  золой и гумусом пропахнуть до костей!
  И мужу гадкому готовить ежедневно ужин!
  Блистать - вот для чего я рождена!
  Владеть дворцами и рабами ...
  Вот ЭТО счастье, мама!
  - Вот как? - Аврора всхлипнула, -
  Спасибо, дочь, что так сказала.
  Благо дарю за "добрые" слова.
  От ныне буду знать, что в уныньи сером,
  в грязи и гумусе живут твои
  отец, и мать, и брат.
  Я думаю, они слыхали разговор,
  и поблагодарят тебя, конечно, тоже.
  Не сладок хлеб тебе и горек ужин?!
  Кг, кг...
  Так вырасти его и приготовь сама!
  Кг, кг...
  - Сама?!
  Я не рабыня!
  Уж слишком долго слушалась тебя я, мама...
  Доить, стирать, убрать в хлеву...
  Рабов ты отпустила на неделю, пощадила...
  а я должна здесь спину гнуть?!...
  - Кг, кг...
  - Воды тебе ещё подать?
  - Нет, не хочу.
  Мне надо бы на воздух выйти, - вышли быстро вместе.
  За побледневшей матерью, шагала твёрдо дочь.
  - Уйду в Афины завтра поутру.
  - Ну ладно, Секви...
  Уж полно глупости болтать
  о славе, золоте, дворцах, каменьях.
  Иди, умойся, прибери кровать.
  Как мудрость эллинов гласит:
  В сияньи Гелиоса поутру
  видны все страхи тёмной ночи.
  Ступай домой сейчас
  и разожги огонь в печи.
  Пусть будет мудрым утро.
  Умойся ключевой водой и причешись,
  прочти молитвы Зевсу, Коре-Персефоне
  и к ним скорее в храм сходи.
  Неси, как подношение
  воды немного свежей в таре,
  овёс, муку, цветы,
  смирение своё перед богиней нашей,
  в поклоне низком на коленях приложи.
  - Не буду спину гнуть, готовить ужин!
  Всё это для рабов, и ты... ты...
  - Закрой же рот! Сейчас же, дочь!
  Слова твои все боги слышат
  и в гневе могут наказать!
  Кг, кг...
  И в комнату свою пойди!
  Останешься голодной на весь день и ночь,
  лишь на воде и хлебе.
  Возможно, только так
  поймёшь их значимость, их цену!
  
  Секвестра в ярости, в слезах ворвалась в дом.
  Надела мигом праздничный хитон,
  сандалии неаккуратно застегнула,
  схватила, как за горло, накидку матери своей,
  надела и...
  понеслась в Афины сгоряча бегом.
  Тайком так быстро,
  что от полёта в дури, вспотела голова
  и волосы, как змеи, разметались по плечам.
  
  Саманди слышала весь неприятный разговор.
  Тень чёрную над Секвестрою заметив во дворе,
  слышала её слова не голосом её - мужским.
  Самандар пустилась торопливо вниз.
  Тихонечко за ней из-за угла следила, наблюдала
  Как только Секви в гневе удалилась со двора,
  немедленно рассказала обо всём Авроре.
  - Пора! Пора!
  Аврора, милая!
  Беда! Беда!
  Секвестра приведёт сюда
  смерть лютую для всех, для нас!
  Скорей, скорей в дорогу!
  Сатир, седлай коня!
  - Уже седлаю, Саманди госпожа!
  
  С теми же словами они с Авророй к Тагарту бежали,
  а с Тагартом к Уилу летели вместе,
  и после шумною толпой все вместе
  вломились в покои Марка и жены его,
  в дверях не задержавшись.
  - Беда! Проснись же, Марк! - кричал Уил.
  Марк содрогнулся и за меч схватился крепко:
  - Что приключилось?! - врагов средь них не распознал,
  - Вы белены объелись что ли?
  В Элевсисе сраздник.
  Сейчас же вон пойдите!
  Утро, звери!
  Вы пошутить решили надо мной?
  Не время, говорю вам.
  Мне снился сладкий сон... - поставил меч.
  Саманди вспрыгнула, на ложе,
  отца поцеловала в щёку и трясла обеими руками:
  - Скорей, отец! Вставай! Беда! Беда!
  Секвестра, как гонец за помощью для мистов
  в Афины полетела, как стрела,
  ног не жалея и человечьих сил!
  
  Марк тут же встал и мыслями собрался,
  прикрывшись одеялом, рассуждал:
  - Что говоришь?! Секвестра?
  В Афины побежала?!
  А ей-то это всё зачем?!
  Менес:
  - Мы примем бой! - И сжал кулак.
  Марк:
  - Нет.
  Здесь дети в доме и Аврора!
  Уил, седлать коней!
  В дорогу, в путь. Быстрей.
  Иа:
  - Догнать Секвестру мне верхом?
  Марк:
   - Нет. Мы сделаем свой ход конём.
  Аврора, скажи мне,
  сколько времени бежать в Афины?
  - Два, три часа, а может и четыре.
  Смотря, какие цели.
  Тагарт:
  - Смерть Марка - цель!
  Возможно, и Саманди тоже.
  Аврора:
  - О, боже! Секвестра, глупое дитя...
  Тогда всего есть пять часов у вас!
  За час верхом доскачут из Афин сюда.
  А вам до Дельф с привалами два дня.
  Скачите скоро прямой дорогой.
  Потом тропой пастушьей свернёте в горы,
  и дальше через перевал один, второй и - в лес.
  А храм Оракула увидите с горы
  к полудню дня второго.
  Спешите же! Я соберу еду в дорогу.
  
  Адонис прибежал с Ахиллом.
  - Всё слышал. - Кивнул друзьям,
  - Я провожу для верности всех вас.
  Там, если что в горах случится,
  то есть где и укрыться от дождя, и от погони.
  К Оракулу придём все вместе и живыми.
  Сынок, скорей укрой повозку Марка сеном,
  в дому все пребывания следы
  александрийцев скрой.
  Проветри дом, сложи и унеси постели,
  как будто постояльцев не было давно.
  Всё, что не унесёте, братья - сжечь немедля.
  Марк:
  - Уил, держите строй - глядите в оба
  и собирайтесь поскорей в дорогу!
  Помогите Ахиллу и Авроре сокрыть следы.
  
  Уил кивнул ему, как будто перед боем получил приказ,
  и тут же удалился.
  Адонис:
  - Аврора, подвал для верности запри-ка на засов.
  Сложи продукты, снадобья,
  и одеяла козьи дай нам с собою.
  - Иду, бегу, несу.
  Я сделаю всё мигом, не волнуйся.
  Торопитесь сами.
  Ахилл, сынок, за мной!
  Паки:
  - Эх, лихо!
  Иа со смехом и восхищеньем произнёс:
  - Вот это да!
  С Авророй можно броситься и в бой!
  Бедром так повернёт - фаланги пали.
  Рукой взмахнёт - утонет флот.
  Уил им снизу:
  - За дело!
  Доспехи на себя под плащ сейчас же,
  оружие проверьте!
  Тагарт, спустись сейчас ко мне! Повозку скроем!
  Тагарт:
  - Бегу!
  Подумал:
  "Как там посох? Посветлел, иль потемнел ещё?
  Возьму с собой".
  
  Мэхдохт, в руках сжав крепко одеяло,
  тихо прошептала:
  - Марк...
  - А?! Что?! - обернулся он, доспехи надевая,
  - Вставай и собирайся в путь, жена.
  Мэхдохт:
  - Дочь твоя, цветочек сада алый,
  снова жизнь нам всем спасла.
  - Я знаю, Мэхди, собирайся быстро. Слышишь?
  - Ты защитишь её в пути? Спасёшь, любимый?!
  - Ценою жизни! Обещаю! - остановился,
  оглянулся, и, встретив взгляд её тревожный,
  - Нет, я клянусь... - подошёл к жене поближе,
  обнял за плечи крепко. - Спасу я дочь любой ценой!
  Мне веришь?! - заглянул в глаза глубоко.
  - Нет. Не верю.
  Я знаю, Марк, спасёшь!
  
  Он руки сжал ей крепко, нежно и любя:
  - Очнись же, Мэхдохт дорогая. Одевайся!
  Всё лишнее немедля в печь, в огонь!
  А нужное - в суму.
  Верхом поедешь. Сможешь?
  - Да. Надену платье я мужское,
  чтоб время нам сберечь.
  Как раз мне будут впору дорожные доспехи Иа.
  Иа в дверях:
  - Услышал и уже бегу, несу!
  Аврора появилась, отдала свои одежды:
  - Вот греческие хитоны и накидки,
  чтоб не отличили вас от нас.
  Мэхдохт, это Вам, берите.
  А это для Саманди.
  Наденьте шерсть поверх доспехов.
  Так будет вам скакать верхом теплей.
  - Благо дарю, Аврора, за все старания и помощь.
  Ты близкой нам всем стала за неделю.
  Вот мой подарок для тебя
  от всей души, прими на память.
  Ожерелье, серьги и браслеты
  с жемчугами, бирюзой и аметистом.
  Сейчас их спрячь и не носи,
  пока те мисты не покинут город.
  - Я не возьму!
  - Бери, сестра.
  Чтобы о дружбе нашей
  могла ты долго вспоминать.
  - Я не забуду о тебе, о вас без жемчугов.
  
  И сердце к сердцу женщины прижали, обе.
  
  Сборы! Сборы! Сборы!
  Всё быстро, чётко,
  как перед боем хитрый ход.
  Сатир седлает всех лошадей подряд,
  подковы чистит, проверяет.
  Менес и Минка мешки с поклажею пакуют.
  Паки на посту.
  Адонис Террий внизу в дверях у входа,
  зовёт бегущую с продуктами к коням жену:
  - Аврора, милая, минуту.
  - Что нужно сделать? Скорее говори.
  - Послушай. Мне отлучиться нужно.
  - Куда? Сейчас?! Зачем?!
  - Я к другу ювелиру,
  за джиразоль опалом в серебряном кольце.
  Выкуплю его сейчас же.
  Здесь лиходейство сотворилось в доме.
  - Вижу. Знаю.
  Как противостоять, вот только не пойму.
  И Секвестра наша...
  - Да, Секвестра и Олкейос жертвою пред ним и пали!
  Кольцо пусть будет оберегом девочке в пути.
  - Продашь его ты Марку иль Саманди?
  - От сердца подарю.
  Ведь камень силу крепкую имеет,
  лишь став подарком щедрым от души.
  - Благое дело. Так и нужно.
  Ой, Адонис, поспеши!
  Время тает, как сиянье Эи по утру.
  Гелиос встаёт всё выше!
  Отцу иль девочке подаришь?
  - Не знаю, посмотрю.
  - Пусть сердце доброе твоё подскажет.
  - Бегу-бегу, Аврора, я всё успею... - обнял
  и побежал за оберегом к другу Террий.
  
  - Бегу, бегу...
  Я отомщу! - кипела гневом дочь его,
  и не жалея ног, неслась в Афины.
  - Беги, быстрей, Секвестра, сука! - в подвале сидя
  у огарочка свечи атланта,
  торопил девицу преображённый Здорг.
  
  И торопились все: и те, и эти.
  Кто - жизнь сберечь, а кто - её отнять.
  Так знак равновесия Венеры и Марса в соединеньи
  и символ безусловной человеческой любви,
  что начертала маленькая дева в небесах,
  противостоял безумию огня из бездны,
  и не окончен был их бой пока.
  
   * * *
  Тем временем в театре Элевсиса
  трагики играли с самого утра
  новую историю о смерти и любви,
  о Чаше-Таре, которую обвили три змеи.
  Об Элевсисе и Гекате,
  о доблести и чести, дружбе людей живых
  от рода к роду Ра ведущих поколенья.
  О камне голубом в ноже-ключе
  из звёздного металла,
  что открывает через книгу знаний древних
  двери душам человечьим в Верхний Храм Ра.
  И девочке, которая носила этот ключ
  обычною заколкой в волосах.
  
  Случилось это в Элевсисе будто бы вчера,
  а сегодня разыгрывалось снова
  в новой пьесе Бога - "Иерофант-Судья".
  Как будто автор уж не раз играл её с людьми
  и переигрывал сначала весь сюжет,
  заглядывая в души перерождённых действующих лиц,
  чтоб наблюдать из-за кулис земных,
  как используют его все дети
  великий дар - Свободный Выбор в этот раз.
  
  Театр, открытый небу в Элевсисе
  едва дышал, сжав кулаки и затаив дыханье,
  когда в погоню за священной Чашей-Тарой
  в теле девы молодой
  бросился сам Маг - потомок серых лиходеев-змеев,
  пришедших с хищных звёзд на землю Ра-й.
  
  Гудел народ, сидящий на мраморных ступенях,
  и мёрз с утра от страха за малое дитя:
  - Беги же, Тара! Торопитесь, дети! - одни кричали.
  - Скачи с Сатиром на Аресе! - шептали старики.
  - К Оракулу спешите! - вздыхали жёны, девы.
  - Езжай на колеснице по другой дороге, Иа,
  чтобы сбить убийц с пути! - беспокоились отцы.
  
  Саманди-Тара как раз и проскакала мимо них.
  И сам Великий Ра Господь
  ей в этой битве был проводником,
  конём и другом, и отцом.
  Так мудрость, сущая в веках,
  оживила Колесо Судьбы - аркан Таро десятый.
  
   * * *
  Галопом проскакали кони мимо театра,
  через город весь, и дальше в горный лес,
  отбивая топотом копыт сердечный ритм отряда.
  Пёс, восемь всадников и две наездницы - пол дня в пути.
  
  Адонис Террий приостановил коня,
  свернул с дороги раньше, чем говорила Аврора
  и дальше наверх в горы повел пастушьею тропой,
  которую узнал он в детстве от отца.
  
  Сквозь утреннюю сырость по мхам и листьям павшим
  лекарь направляет лошадь пегую свою на склон.
  За ним Тагарт, Марк следом.
  Третьей - девочка в одном седле с Сатиром,
  за ними осторожно едет Мэхдохт, Иа.
  Держащий строй Уил - строй замыкает позади.
  Менес и Минка - грозный щит для всех,
  глазастый Паки - поглядывает через проплешины в лесу
  на дорогу, чтоб распознать издалека погоню.
  
  Пока всё хорошо.
  Десятерых и пса укрывают лес густой и горы.
  А в городе для Элевсинских игр и для мистерий
  день третий пробудился утром свежим.
  
  У скульптур богов и их детей полубогов
  атлеты в живописных позах,
  собой любуясь, и удивляя горожан
  стоят с утра в хитонах длинных иль оголены по пояс.
  Их вдохновенно лепят в глине дети и подростки,
  подражая здешним мастерам,
  что своим искусством видеть глубже камень
  и извлекать богов величие из глыб безликих
  оживляют хладный мрамор сердцем страстным.
  Мастера шутя, несложным инструментом
  в песочном камне высекают лица, стать
  героев Элевсинских игр.
  Художники запечатлят их мышцы, силу на холстах.
  Поэты опишут их подвиги в летящих трёх строфах.
  А жрицы поднесут венцы из лавра, мирта,
  И яблоки наградою вручат, одарив улыбкой.
  
  День третий начинают малые фанфары
  у храма Деметры-Персефоны.
  На улицах соревнованье.
  Сиринги призывают танцевать всех,
  для кого мистерии не тяжкий труд,
  а только яркий праздник жизни.
  Прекрасноликие девицы
  с пшеницей, миртом в волосах
  и длинных красных одеяньях
  под бубны и свирели начинают длинный хоровод,
  что оплетает живою пёстрой лентой город.
  
   * * *
  - А, вот малый перевал. - Оповестил Адонис Террий и слез с коня.
  - Там дальше узкая сыпучая тропа для коз, овец,
  и лучше бы пройти её пешком.
  Так лошадям дадим немного отдохнуть.
  
  Марк, оглянулся на Саманди и жену:
  - Всем спешиться. Привал?
  Саманди:
  - Нет, нет, отец, идём скорее дальше.
  Пусть лишь Рубин немного отдохнёт.
  Террий:
  - Верно.
  Перейдём быстрее гору,
  в ущелье видно нас уже не будет.
  Там есть, где скрыться с лошадьми от глаз врагов
  и от погони затаиться.
  
   Оракул часть вторая.
  
  Тем временем Секвестра долетела до Афин,
  и еле стоя на ногах, остановилась у ручья,
  чтоб дух перевести и привести себя в порядок
  перед встречей с нужными людьми.
  Водой студёной умылась дева раз, два, три.
  Присела, чтоб отдышаться,
  расчесать запутанные косы.
  Привычно справилась и встала,
  поправила хитона складки,
  чуть успокоилась и поняла,
  что всё совсем забыла:
  куда идти приказывал ей Здорг,
  людей тех имена
  и странные слова,
  что им сказать при встрече нужно,
  чтобы Саманди и мать свою скорее наказать.
  Очухалась Секвестра, помрачнела.
  Кусая губы, стоя у дороги,
  ломала мысли в голове она,
  и рассуждая о всех несчастьях,
  вспоминала сложные слова.
  
  Замёрзла быстро,
  капюшоном голову покрыла
  что домом, матерью и козьим молоком пропах.
  Проголодалась.
  Завернулась плотно в плащ,
  коленки крепко обняла руками, села.
  Грелась.
  И захотелось деве очень молока и хлеба из печи,
  но более тепла.
  Вот заурчал предательски живот
  и Секви разозлилась.
  - Да ну уж не-ет! - воспряла духом, резко встала, -
  Я не вернусь домой!
  Чтоб жить всю жизнь среди овец?
  Нет, ни за что!
  Царицей мира стану я!
  Мне ни к чему хлеба простые, молоко.
  Я с золотых подносов буду мясо есть,
  и вина кубками вкушать,
  а в молоке - купаться! - и рысью побежала
  по расквашенной дороге в город,
  чтобы в Парфеноне в храме Зевса
  о Здорге расспросить жрецов
  и о друзьях его узнать.
  
  Навстречу ей, скрипя и тихо плача,
  прихрамывая, будто старая яга
  тащилась по ухабам зимним
  покрытая холстом телега.
  Управлял кобылой молодой
  возница крепкий, мрачный грек,
  а позади задумчиво сидел, дремал
  послушник юный храма Зевса,
  который в панике и давке
  в первый день мистерий
  совсем немного пострадал - плащ обгорел
  и оцарапало бедро об обод колесницы.
  Он ехал в Элевсис, чтобы забрать жрецов,
  как и велел ему тогда аптекарь Террий -
  прибыть с повозкой утром в третий день.
  Разгорячённый бег по слякоти услышал,
  Оглянулся,
  девицу в знакомом капюшоне распознал,
  и, улыбнувшись ей,
  глазами огорчённо проводил.
  Она, повозки не заметив, пробежала мимо.
  
  Чрез пять часов послушник въехал в город.
  Повозку к дому Адониса по памяти привёл.
  
  Аврора хлопотала у больной любимицы.
  Ахилл козы мучения и матери страданья наблюдая,
  решился и принёс железный ножик и кусок рогожи.
  - Мам, дай ей умереть до срока,
  Избавь же от мучения скорей.
  Ей больно! Умирает тяжко.
  - Вижу, но я зарезать не могу.
  Мне очень жаль её.
  Как так внезапно заболела?
  Кормилица, любимица моя...
  - Так пожалей.
  - Я и жалею.
  - Мам, мам, послушай:
  если нужно - помогу.
  Уйди из хлева, я всё исполню сам.
  - Ахилл, сынок...
  А сдюжишь?
  - Так отец мой - лекарь.
  Меня всему он верно научил.
  Я знаю, где ей вены резать, мам,
  чтоб быстро без мучений умерла.
  - О, боги!
  Сын уж вырос и мужчиной стал, -
  огладила его по волосам курчавым, -
  как быстро.
  Жаль, не смогу тебе помочь держать её.
  Так ослабела я, дрожат колени.
  Сестра твоя - как будто сил лишила.
  Сбежала и...
  - Я разговор весь слышал из окна.
  И папа тоже.
  Мам, мам, я не подведу тебя.
  
  Аврора встала,
  одной рукой за плечи сына обняла,
  поцеловала в темя:
  - Кончай же жизнь её, но быстро.
  - Да, да. Я всё смогу.
  Не сделает и вдох второй.
  Я постараюсь в благодарность
  за молоко её, которым ты меня поила.
  Иди же, мама, отдохни, воды попей.
  Из родника на берегу
  принёс целебную в кувшине.
  Стоит она при входе на столе.
  Я приготовил тебе ложе. Ты устала.
  День трудный слишком рано начался,
  но то-то ещё будет в этом доме
  до завтра, до утра...
  Мы ждём с тобой гостей незваных?
  - Сынок... всё верно, ждём.
  - В подвале мист один,
  я думаю, уже не спит.
  Олкейос, друг мой, говорил, я слышал,
  что нужно всех троих в подвале
  немедля умертвить.
  Они убийцы? Верно?
  - Да, сын, они опасны.
  Ты с ними не говори, в глаза их не смотри.
  Храни покой в душе,
  безмолвно провозглашай молитвы Гелиосу,
  ни о чём не беспокойся и молчи.
  С тобой мы вместе, и значит - всё осилим.
  Поможем папе, Марку, Мэхдохт и Саманди?
  - Да, да. Семью от смерти защитим.
  Уил мне деревянный меч вот только смастерил,
  совсем как настоящий меч легата.
  И научил меня сражаться.
  - Сражаться?! - испугалась мать за сына,
  Подумала: "Нет, нет...".
  - Сатир - неглупый смелый парень.
  На улицах всё люди вспоминали,
  как он горящую повозку на скаку остановил.
  Я слышал их слова у храма,
  но раньше подружился с ним.
  Арес - игрив, шутлив, прекрасен. Правда?
  - Конечно, мой Ахилл.
  Сатир - герой,
  и друг его хорош.
  Сейчас, сынок, тебе тревожиться не нужно
  за тех, кто спит в подвале,
  ведь двери крепко заперты снаружи на засов.
  
  Аврора огладила козу, отвернулась,
  устало вышла из хлевов,
  и, не дойдя до дома, услыхала тишину,
  вздохнула и, губы закусив, всплакнула.
  Коза замолкла навсегда.
  - Спасибо, сын, моя опора, - прошептала,
  - ...сейчас немного отдохну ...
  
  На пороги дома подъехала, скрипя, повозка.
  Послушник слез с неё и подошёл к дверям.
  - Террий, Террий! Где вы? - улыбаясь
  воскликнул юноша учтивый, -
  Я в дом вхожу. Аврора? - увидал её,
  любезно поклонился, -
  Хвала Деметре!
  День добрым нахожу, чего и вам желаю.
  - День добрый, но не очень, Зэофанес. (греч. Проявление бога)
  - Почему?
  - Козу в горячке
  вот только что пришлось прирезать сыну.
  Вторая - сама под утро умерла.
  И ночь холодная, бессонная была.
  - Ну что ж, бывает.
  - К сожалению, бывает.
  - Где муж Ваш?
  Скажите, чтоб спустился.
  Приехал я за мистами, как он мне говорил,
  чтоб в третий день их отвезти домой в Афины.
  Их ждут. Все трое живы?
  Всё с ними хорошо, надеюсь?
  - Да, всё как должно. Отдыхают.
  А, Адонис...
  Он только что уехал по побережью в Рэты.
  Там роды у кого-то, говорят, двойные.
  Вы разминулись в три четверти часа.
  Он ускакал с посыльным.
  - О, роды!... Кровь и крики женские...
  Все это не по мне.
  - Ты - юноша.
  А станешь мужем -
  будешь горд за роды каждые,
  и в них свою раскроешь силу,
  чтоб горы своротить любые
  для всех любимых чад.
  - Горы?... Ха, ха... О, нет...
  - Увидишь, Зэо, - улыбнулась краем губ Аврора.
  - Скажи мне лучше, как тут Здорг и остальные.
  - Здорг? Остальные?
  Спят. Я покажу.
  Сынок! Ахилл!
  Иди ко мне сейчас! Оставь козу!
  Потом зароешь.
  - Да, мам! Я здесь. Что нужно сделать?
  - Сынок, налей вина горячего для гостя.
  Садитесь же к столу.
  В дороге вы устали? Не замёрзли?
  Афинянин:
  - Да. В повозке старой все кости растрясло.
  Спасибо за вино, Аврора.
  Но мне б воды горячей,
  чтоб напиться и согреться.
  Я сяду у огня?
  Аврора:
  - Горячий липовый отвар сгодится?
  - Да, конечно.
  - Кашу, сыр подать?
  - Не откажусь.
  А в давке вы не пострадали сами?
  - Нет, нет, хвала Деметре-Персефоне.
  - Я видел утром поздним, как дочь ваша,
  добежала ланью до Афин.
  
  Аврора напряглась, но вида не подала.
  - А-а... Секви? Да, так и есть.
  Её послала на Аго́ру, срочно.
  С ночи мне нужен был инжир и воск пчелиный
  для снадобья, что жар скорее снимет у козы.
  Вот с первыми лучами дочь и побежала.
  Сейчас уж поздно. Умерла коза.
  Пришлось зарезать. Жалко...
  - Понятно.
  Я видел, летела Секви ваша так,
  как на пожар летит весенний мотылёк,
  преград не замечая.
  "Возможно, так и есть". - Подумала Аврора,
  - О?... Тебе она по нраву, Зэо?
  - Да, немного.
  Вот только резковата на язык.
  Я мистом стать хочу и посвящение принять.
  А мой отец глаголет,
  что пощадить я должен старенькую мать.
  Ведь я в семье один последний из живых остался,
  и должен род восстановить, продолжить в детях.
  - Так выбери себе жену
  и дай родителям на утешенье много внуков.
  Я повитухой стану для избранницы твоей.
  Приму десятерых!
  Ты хочешь за себя Секвестру замуж?
  - Я не знаю.
  Вот в доме вашем жил бы век.
  Здесь дышится легко
  и так тепло и мило сердцу как-то стало.
  Уж сколько раз бывал я здесь...
  Вы обелили стены? - огляделся.
  - Нет.
  Ты, Зэо, просто позабыл.
  - Ах, да! Я позабыл! - Скорее встал из-за стола, -
  Аврора милая, Вы к мистам нашим проводите.
  Я отвезу домой их поскорей
  и Вас от мук избавлю.
  Отдохнёте.
  
  Аврора покраснела, отвернулась
  будто бы в камине поправить огонёк.
  Подбросила полено, второе - положила.
  Налила себе воды, испила полной чашу.
  - Да, да, сейчас, - и повернулась снова, -
  Знаешь, предупредить хочу тебя немного.
  Увидишь ты сейчас, что глаз твой очень омрачит.
  - Что это?
  - Сами мисты ваши.
  Уж слишком были тяжелы увечья их,
  что Террию пришлось спасать им жизни,
  отняв им руки.
  - Как тяжелы?!
  - Одному рука отсечена от локтя,
  другому, кто обгорел поболе -
  раздробленная с воспаленьем - отнята с плеча.
  А Здорга раны сама усердно шила я,
  и применила мазь свою впервые.
  С лицом его всё будет хорошо, когда срастётся,
  но...
  - Что, но?!
  - Немного Здорг... того...
  - Что? Говорите.
  Воспаление началось?
  И сочтены уж дни его?
  - Нет, нет воспаления. Всё чисто.
  Но, только Здорг...
  стал будто болен головой.
  - Как, Аврора?!
  От сильного удара разум повредило?!
  - Возможно, да.
  - Он что, совсем безумен?
  - Я не знаю. Я не Террий.
  Вам точно не скажу,
  но он как будто что-то ищет
  как будто там, в подвале что-то потерял.
  И голоса все время слышит,
  словно есть у нас в дому чужой.
  Но вы же видите - дом пуст давно.
  Здесь нет других больных и постояльцев,
  а он как будто слышит разговоры и шаги.
  - Я понял, к сожаленью.
  - Сейчас Здорг тих от Террия настоя,
  но, если будет буен, то надо бы связать
  и снова дать настой для сна, но только крепкий.
  - Ясно. Я посмотрю тихонько первый раз.
  - Конечно, заходите. Вот вам свеча, держите.
  - А Вы?
  - Я отопру подвал, но с вами вниз я не пойду.
  - Так тяжело с ним?
  - Узрите сами и решите.
  Да только муж мне строго приказал,
  чтоб без него в подвал я не спускалась,
  и не пускала к ним детей на зов
  ни со свечами, ни с водой.
  Он сам всё приготовил, сделал.
  - Я понял.
  Кризэс! (греч. имя означает золотой)
  Поди сюда, друг мой, - позвал возницу Зэо.
  - Кризэс, как раз здесь для тебя есть дело.
  Перенести в повозку бы троих,
  но для начала тех калек, что спят.
  Мне кое-что ещё проверить нужно.
  Коль будет бред у третьего жреца - седого,
  придётся нам с тобой его тот час принудить
  принять успокоительный настой для сна.
  Слыхал? Поможешь?
  
  Атлет возничий нехотя кивнул,
  плечи крепкие расправил
  и шеей захрустел.
  - Слыхал, слыхал.
  Разомну немного кости.
  Засиделся я без ратных дел.
  Аврора:
  - Да, да, вот вам настой, держите. - Подала его Аврора
  в маленьком кувшине, -
  За вами я закрою двери плотно на замок.
  Вы, если что - стучите. Буду рядом.
  - Хорошо.
  - Ахилл, сынок, уйди ты от дверей подальше.
  - Мне в хлев уйти?
  - Да, да. Туда.
  Пока не позову - не приходи.
  
  Ахилл ушёл.
  Зео - Авроре:
  - Здорг так опасен? Совсем с ума сошёл?!
  - Смотрите сами и решайте сами.
  Мы сделали для всех троих,
  всё, что было в наших человечьих силах.
  Теперь для мистов только сон,
  покой и время - лекарь.
  - Ясно.
  Со Здоргом поговорю - и всё решу на месте.
  Благодарю, Аврора, за тяжкие труды.
  Поклон мой передайте мужу.
  Оплатой за лечение троих
  вот этих драхм Вам хватит золотых?
  
  Достал мешочек и отдал ей в руки.
  Не проверяя,
  усталая Аврора взяла и чуть кивнула.
  Зео:
  - Смотрю, что вам досталось крепко в эти дни.
  - Немного. Справлюсь.
  - Посидите, отдохните. Я постучу и позову.
  - Идите оба с Зевсом и Персефоной в сердце.
  Да укрепит сердца Всевышний Гелиос.
  
  Зео и Кризэс вошли в подвал, остановились,
  друг другу глянули в глаза.
  Аврора за ними крепко двери заперла.
  "О Боги, помогите! - прослезилась.
  Я, во спасение, мисту в праздник солгала.
  О, доченька! Вернись скорей домой,
  не совершив неверного проступка,
  и будешь прощена".
  И рухнула на лавку у стола,
  с дрожащим телом и устами, ожидая
  стремительной развязки.
  
   * * *
  За шагом - шаг, ступенька за ступенькой,
  тревожно, со свечой спустились двое вниз.
  А их во тьме уже сидел и ждал
  почти совсем здоровый жрец из храма Зевса.
  - Зео? Ты?
  Ну, наконец-то! Я заждался. - Присмотрелся.
  Что, только двое вас? Всего?
  Где остальные? Где воины мои?!
  Зеофанес:
  - Воины?! Зачем?
  Ведь в Элевсисе мир сейчас и праздник Персефоны.
  
  Здорг, с лица бинты снимая:
  - Праздник, ты сказал?
  Я за подмогой в храм послал вчера девицу!
  На нас здесь совершили покушенье
  легат и воины-александрийцы!
  - Не узнаю твой голос, Здорг.
  Ты выше стал?
  Покушение на мистов? Ты сказал.
  Поведай. Я помогу и сделаю, что скажешь.
  - Сейчас не время языки чесать.
  Скажи, где братья?!
  Их позови скорей сюда!
  Немедля надо всех схватить,
  кто здесь в дому живёт неделю.
  Террий и жена его скрывают в доме
  лазутчиков Египта.
  Ты видел их?
  Здесь заговор!
  
  Зэофанес и Кризэс переглянулись.
  Зэофанес:
  - Но мы с Египтом в мире на сегодня...
  - Юнец! Глупец!
  Враги везде, повсюду и всегда!
  Зови сейчас же воинов, сюда! - и, белым глазом
  на послушника взглянув, поднялся резко с места.
  Кризес немного отступил, напрягся, ждал команды.
  Здорг нервно встал
  и начал тряпки сбрасывать с себя на пол, на лавку:
  - Мы тут, как загнанные в угол крысы, третий день.
  Гниль, испражнения и смрад везде!
  Поднимите сих калек поочерёдно наверх
  побыстрей.
  И Зео, отдай мне плащ свой,
  я до костей продрог,
  как труп остыл и провонял от нечистот!
  Я голоден, я зол, как волк!
  О, боги, съел бы овна!
  Три дня отравленною кашей нас кормил Адонис.
  И если б ел, то спал бы также мёртвым сном, как други.
  Аптекарь и александрийцы заодно!
  Грозились нас зарезать этим утром!
  Ответит он, воздам им всем - за всё!
  - Да, да. Я понял. Террий - враг.
  Аврора тоже.
  И александрийцев полон дом.
  Ты прав и воины стоят у входа -
  ждут с нетерпением тебя.
  Пойдём наверх, на воздух
  о, мудрый Доплен.
  На, вот мой плащ, держи.
  Во славу Зевса мы победим врагов твоих.
  
  Он сбросил плащ свой с плеч
  и подал знак Кризесу.
  Едва Здорг развернулся
  и надевать стал тёплые одежды,
  как тут же двое крепко навалились на него
  и, спеленав плащом, скрутили тряпками всего.
  Не ожидая нападенья,
  жрец оступился и упал на пол, попался.
  И в ярости стал вырываться, как атлант
  и одолеть обидчиков своих пытался.
  - А-а... и ты, послушник, с ними за одно?!...
  Пусти! Пусти, сказал! До смерти зашибу!
  Ответишь перед Зевсом за предательство своё!
  Судом прилюдным конями разорвут обоих!
  - Аврора! Аврора!
  Помоги!
  Скорей!
  На помощь! - воскликнул Зэо.
   Здорг прорычал:
  - Аврора, ты сказал?!
  Как ты посмел?! Ты заговорщик тоже?!
  Расплатишься немедля!
  Задушу одной рукой тебя, змея!
  
  Аврора быстро двери отперла:
  - Бегу, бегу! Что делать, Зэо?
  - Настой, вон там, быстрей!
  Она кувшинчик увидала,
  со ступени подхватила
  и ринулась немедля к Здоргу.
  Вдруг увидала смутно
  невиданную для себя картину.
  Ей показалось в тусклом пламени свечей,
  что у жреца зажили все шрамы на лице!
  Помолодев, он ликом был почти как грек Олкейос.
  Она оторопела, встала.
  "Но это невозможно!" - прошептала.
  Зэо:
  - Лей!
  Аврора, лей же!
  
  Она очнулась,
  навалилась Здоргу на лицо всем телом
  и, выполнить скорей приказ пытаясь,
  детей своих и девочку чужую спасала.
  
  Сцепивши зубы, Здорг сопротивлялся им, как мог.
  Ещё мгновение, и узы человечьи разорвав,
  он выбрался б из плена,
  но Аврора, закричала:
  - Держите крепко голову ему!
  
  Зашитую губу ему задрала,
  в дыру, где были выбитые зубы
  насильно запихнула горло от кувшина и
  выплеснула в глотку сонный эликсир.
  "Пусть бы и уснул навек, исчадье!" - зубами проскрипела.
  Зажав руками рот, и, перекрыв ему дыханье через нос,
  Ждала Аврора, когда он сделает глоток.
  Жрец задержал дыхание насколько смог,
  и после, булькая напитком, сглотнул один разок,
  потом второй и выпив всё, закашлялся.
  Предчувствуя скорый сон-кончину
  Здорг, как Олкейос на рулевом весле
  в смертельный шторм все мышцы вдруг напряг
  и вырвался из рук его державших.
  Локтём отбросил женщину к стене на пол
  и повредил ей рёбра и плечо.
  Ударом мощным врезал Зео в челюсть
  и тем сознание парнишке отключил.
  Атлета крепко пнул ногой в живот.
  Тот откатился к лавке, разозлился,
  тут же подскочил и оказался на одном колене и
  мощным гладиаторским ударом
  со всего размаху кулаком ударил Здорга резко
  в пах, второй рукой в живот, ногою под колено
  и встал над побеждённым несокрушимою скалой.
  Жрец зарычал, завыл, и навзничь рухнул.
  На локтях едва поднялся потрясённый
  и скользким гадом полз наверх, насилу ногу волоча.
  - Охрана! Охрана! - Хрипел, скулил он по-девичьи.
  Кризес на две ступени за ним поднялся,
  на третью встал,
  над головой занёс разбитый в драке табурет
  для последнего смертельного удара.
  Аврора:
  - Нет, нет, Кризэс, не надо!
  Не здесь и не сейчас!
  
  Сурово оглянулся воин,
  но женщину, послушался,
  расслабил руку и,
  отступив назад, оставил табурет.
  - Как хочешь, женщина. Твой дом.
  
  Здорг обернулся и, подвывая, громче закричал:
  - Охрана, братья, здесь измена! Помогите!
  
  Кризес сейчас увидел белый глаз его,
  и будто бы взбесился.
  Скулы гневом заиграли
  и плечи сильно напряглись.
  Вразвалку крепким шагом подошёл атлет.
  - Хм... Помогите, ты сказал?
  Легко я справлюсь сам.
  Я бывший гладиатор Рима! - прошипел ему в лицо,
  - Меня не помнишь, разноглаз?
  А я тебя вот только что узнал!
  МОЮ ты женщину обидел, погубил!
  МОЁ невинное дитя ты на кресте распял!
  - Нет, нет, там был не я...
  Я в Риме не бывал ни разу...
  Я жрец из храма Зевса из Афин!
  Я Афинянин!
  - Ты лжёшь! Ты лжёшь!!!
  Не греческое имя Здорг!
  Твой белый глаз узнал я, хоть имя прежде не слыхал!
  Где глаз второй и чёрный?!
  Где на руке кинжал?!
  Аврора:
  - Глаз разбит на давке. Я остатки удалила.
  - Так был и чёрный?!
  Я угадал! - он за руку схватил жреца
  и выкрутив ему сустав на локте,
  увидел на плече рисунок малый,
  но известный - со змеёй.
  - Вот и кинжал!
  На том же месте!
  Отмщенья пробит час! - и
  пальцами-тисками стал ломать ему сустав.
  - Сегодня же горишь живьём, Кризес сказал!
  
  Тот завопил.
  - Не я!...
  Не я!...
  Я в Риме не бывал!
  Ты обознался!
  Я только мист! Я жрец!
  Аврора, помоги!... - и
  чувствовал уже,
  как действует её напиток сонный.
  
  Смолчала женщина,
  сжав губы крепко,
  свою терпела в рёбрах боль.
  
  Кризес сам отпустил,
  накинул плащ на Здорга
  и вниз за ноги рукою крепкой по ступеням протащил.
  Связал умело, как бычка, остатками его одежды,
  огляделся, увидал в углу какой-то красный шарф,
  им рот заткнул врагу для верности
  и руки Здорга туго за спиною связал.
  Жрец взвыл, как пёс бездомный.
  Он силу оберега - любви святой своею кожей испытал.
  Шарф шёлковый сжигал ему лицо,
  как старый крепкий винный уксус в свежей ране
  бьёт острой болью в мозг.
  Теперь Любовь и Свет выкручивали магу руки.
  Ужом вился и бился в болях Здорг.
  На шёлке грязном ещё остался запах блуда Секви.
  Он мага возбуждал и смешанное чувство,
  напоминая наслаждение болью девы -
  горькой солью его кожу разъедал.
  
  - Усни! Усни же, мерзкий гад! - Кризес не глядя, пнул его ногой.
  Потом скорее подошёл и бережно на руки поднял друга,
  на лавку уложил, присел с ним рядом
  и с нетерпеньем ожидал,
  когда подействует настой и враг его уснёт,
  и когда послушник - юный Зеофанес,
  от сильного удара в сознание придёт.
  
  Аврора с пола поднялась сама,
  со вздохом тяжким еле села:
  - Ой, больно! Больно сделать вдох...
  Возможно, сломано ребро. Моё плечо...
  Кризэс, скажи, ты точно распознал его? - еле дыша,
  произнесла Аврора.
  - Да, женщина! Его глаза я не позабуду никогда.
  Я и ушёл из золотого Рима,
  чтоб разыскать его и сжечь живьём,
  как сделал он с женой моей любимой.
  - Что сделал?!
  Сказал ты, сжёг?!
  Не может быть!
  Наш жрец разбойник?
  - Нет! Убийца!
  Дождался, чтоб жена моя рожала,
  и из живой,
  подвесив на кресте её,
  он вырезал ножом дитя из чрева,
  - голос гладиатора вдруг задрожал.
  Сжав кулаки, он исподволь хрустел руками,
  а шея, мышцы на лице его острее стали.
  - Из трепетного лона девы сильной духом,
  вынул сам мою дочурку.
  Червь! Мерзость! Дрянь! Апопа семя!
  Я год его уже ищу!
  Золотоволосую тяжелую Антею
  выкрали его друзья, в ночь чёрного безлунья,
  а в полнолунье в день Карачун распяли.
  Их цель - святая кровь дитя ведуньи Тары!
  Оглушив меня,
  ударом в сердце в спину
  чуть не убили.
  Скользнуло мимо лезвие ножа.
  Меня спас оберег моей Антеи -
  доспех из белой, бычьей кожи.
  Моя красавица ведунья
  была из земель Великих Росов на восходе,
  как позже я узнал.
  Из кожи молодого тура,
  однажды ночью на рассвете,
  как мудрые волхвы в огне
  заговорила мой доспех.
  И оберег нагрудный
  из жил того же тура,
  из волос своих и трав сплела.
  В ночь смерти не успел её спасти.
  Лишь на мгновенье опоздал,
  но глаз его увидел и запомнил навсегда.
  
  Тому как десять лет назад
  на рынке для рабов её ребёнком увидал.
  Я - непобедимый гладиатор Рима
  был побеждён невинными глазами.
  Влюбился неодолимый воин, как дитя,
  в дитя, что проливая слёзы молча,
  сжимало крепко кулачки
  и стыд свой кроткий и девичий
  золотыми волосами до колен
  от глаз чужих таило.
  Я выкупил её тогда
  и девять лет кормил
  и охранял от всех,
  любил как дочь,
  берёг, как собственную мать.
  Она с солнцем и ветрами утрами говорила
  и всякое зверьё её любило.
  Антея, девочка моя,
  созрев и повзрослев,
  став девой красной - засияла, расцвела!
  Однажды после боя на арене,
  едва я выжил,
  призналась мне в любви сама.
  Все раны от её бальзамов быстро зажили.
  Горячими и смелыми были все её слова простые.
  Объятья, поцелуи - нежны, чисты,
  как родниковая вода.
  Я тут же пал рабом пред нею ниц
  и стал царём её души навеки.
  Так в свете Ра,
  на утро в тёплый вешний день
  мы стали дружною семьёй - едины.
  С того же дня Антея-Тара, Аня, Анечка моя
  и понесла дитя под сердцем.
  - Какие горькие слова ты произнёс, Кризес!
  - Да, горечь, горечь - яд, отрава...
  Она моею кровью стала
  и опорой в трудный час.
  А силой в мышцах - месть!
  С тех пор я всё молчу.
  Во снах всё время вижу я глаза её
  и слышу нежный голос.
  Не многословно в горе сердце стало.
  На памяти предсмертный крик её и слёзы!
  Последний вздох и взгляд...
  Не радуют меня святые небеса своим покоем.
  Вот только от чего-то в этом доме
  прорвалась боль моя,
  и я сказал, кто есть на самом деле.
  Хозяйка дома,
  я прошу - не говори об этом никому.
  Ведь боль моя
  оружием смертельным станет
  в руках чужих любому.
  - Я поняла. Смолчу.
  И навсегда её я сохраню
  в своей душе - колодце с чистою водой.
  Какое горе...
  
  Кризес кивнул
  и стёр с щеки своей горючую слезу.
  - Благо дарю, Аврора.
  Мне будто легче стало, как тебе сказал.
  - Ну вот и ладно, хорошо.
  Но я, Кризес, хочу, прошу...
  - Чего ты хочешь, женщина?
  - Аврора...
  - Да, Аврора. Чего ты просишь?
  - Кризес, твой гнев и боль
  я чувствую и понимаю сердцем...
  А в силах ль ты понять, почувствовать мою?
  - Тебя обидел кто-то? Кто?!
  
  Аврора глазами показала на затихающего Здорга.
  - Он и тебе доставил муки?!
  - Сказать по правде, да.
  Пойдём наверх, я расскажу,
  чтоб тайну сохранить мою
  от миста и от молодого - Зео.
  - Ну что ж, пойдём.
  
  Кризес проверил Здорга,
  и друга тихое дыхание послушал.
  Придерживая за руку Аврору
  с ней по ступеням вышел из подвала в свет.
  Аврора:
  - Вина ты хочешь?
  - Нет. Вина не пью.
  - Воды быть может?
  Молока ведь нет.
  - Воды побольше.
  Аврора подала такому гостю полный кубок.
  - Замёрз? Тебя трясёт? Садись к огню поближе.
  Кризес, присел, испил воды до дна, пролил на пол.
  И глядя на огни в камине, Антею вспоминал.
  Не замечал атлет, как кубок медный, гнул в руках.
  - Что нужно? Говори.
  - О Здорге я сказать хотела, но промолчу пока.
  Скажу о детях.
  Секвестра, дочь старшая моя за день другою стала,
  поговорив с твоим врагом лишь раз.
  Наш с мужем старый друг, Олкейос,
  телом крепок как атлант, пропал вчера.
  Ушёл, никто не видел как, куда.
  Искали все и ночь, и день, и не нашли, но...
  главное сказать тебе хотела.
  Я солгала вам с Зео.
  - Почему?
  - Послушай сердце матери моё - своим,
  как скорбным сердцем мужа и отца в печали.
  - Ну, говори!
  - Прошу, потише.
  Здесь в этом доме целую неделю
  жила счастливая семья александрийцев и их охрана.
  Отца мой муж спасал от яда, что в кровь его попал
  с клинком в бедро и в шею.
  На спящего в ночи враги напали.
  Говорили, я слыхала.
  И девочка была здесь в этом доме.
  Ей восемь лет, такая как твоя Антея.
  Глаз голубой и волос золотой копною до колен.
  Расправой угрожал ей Здорг,
  как я из сна её кошмара поняла.
  Дитя во сне кричало и горело на кресте,
  как ты сказал - твоя жена горела.
  - Как моя Антея?!
  - Да.
  - Дитя невинно.
  Добра, умна, смела, душой прекрасна.
  А Секвестра - дочь моя... она...
  Она сегодня утром
  отравленная Здорга чёрными словами
  полетела, как стрела за помощью в Афины.
  Ей жизнь под крышей дома отчего - невыносима стала.
  Гетерой захотелось деве стать в шестнадцать лет.
  - Так в чём же дело? Чем я могу тебе помочь?
  - Прошу я, отложить немного воздаяние Здоргу.
  - Нет, нет! Я не могу!
  Киплю от гнева
  и кровь убитого дитя Антеи
  зовёт меня немедленно к отмщенью!
  - Послушай, что скажу. Потише.
  Сын мой в хлеву, возможно слышит.
  Убьёшь немедля Здорга - Секвестра, доченька моя погибнет!
  - Не понимаю, почему?
  - Ей слуги миста время жизни сократят за то,
  что опоздала помощь привести для Здорга.
  Дочь будто не в себе от прошлой ночи.
  Царицей мира хочет стать, владеть дворцами и рабами.
  Я думаю, что если приведёт сюда подмогу,
  а Здорг убит, сожжён,
  то всем нам смерть придёт немедля, даже сыну.
  - Так дочь твоя не с ними?
  - Пока что нет. Лишь разум замутнён.
  Так вот, Кризес, прошу тебя я сделать дело не простое.
  - Ну, говори.
  - Ты с Зео и с мистами живыми уедете отсюда поскорей.
  На пути в Афины вас сами всадники найдут.
  Ведь это очевидно - одна широкая дорога.
  Так вот скажите им,
  что дочь моя давным-давно больна.
  Скажите, что в Элевсисе всем о том известно,
  что моя Секвестра головой страдает с детства.
  И ещё в добавок с дури
  в первый день мистерий
  наелась заготовленных для снадобий грибов,
  тем больше отравился разум юный.
  Скажите оба твёрдо, что Адонис с ночи
  поскакал её искать по всем дорогам.
  А утром неотложно с посыльным отбыл
  на родовспоможенье в Рэты.
  Пусть выгонят её, иль свяжут,
  домой отправят, привезут - не важно.
  С Секвестрой справлюсь я.
  От крепкого настоя наш общий враг проспит два дня.
  Ручаюсь.
  Другие мисты о том, что было в доме за три дня -
  ничего не слышали, не знают.
  Только Здорг всему, что здесь стряслось виной.
  Его друзьям уверенно скажите,
  что повредился он умом от сильного удара,
  от потери крови и увечий,
  и, может даже зараженье
  тронуло его рассудок здравый.
  
  Хотя... признаться честно
  я не понимаю как...
  Как так быстро зажили все раны на его лице?
  И он как будто помолодел...
  Белый, редкий волос стал чёрным и густым.
  И тело не иссохло в боли, без воды и пищи,
  ведь он не ел совсем.
  И тело будто силой, жизнью налилось.
  Он крепким раньше не казался.
  Брюшко и мягонькие пальцы...
  Такого преображенья прежде не видала,
  но может это мазь моя такая.
  Её я составляла к полнолунью в день Деметры
  и применила в первый раз.
  - Ах, женщина... Ах, мать... Мудра....
  Одна дрянная жизнь убийцы
  напротив ваших четырёх?...
  - Нет, не совсем.
  Здорг, думаю, поймать Саманди хочет.
  - Дитя? Такое, как моя Антея?
  - Да.
  Так вот, Кризес,
  коль тебе удастся на два дня свой гнев и месть сдержать -
  семья с ребёнком далеко уйдёт отсюда, навсегда.
  Когда же жрец глаза откроет и проснётся,
  ты сделаешь, что должен во имя жизни и любви.
  - Ему конец! Сгорит!
  - И от того за девочкой погони не случится.
  - Теперь я понял цену ярости моей.
  Её направлю точно в цель.
  - Скажи, её ты сдержишь, чтоб жизни нам спасти?
  - Сдержу.
  - И Зео юноше - ни слова не расскажешь?
  - Нет.
  - Достаточно он видел, и знает сам, что нужно,
  чтобы в глазах послушников и мистов храма Зевса
  быть искренним, правдивым.
  Кризес, ты мудр, ты старше, ты сильней.
  - Согласен.
  Благо дарю, Аврора, за правдивые и мудрые слова.
  Что ж?
  Быть тому, о чём с тобой договорились, мать!
  Два дня ему я подарю. Живите долго. В мире.
  И пусть дитя счастливое с семьёй спасётся.
  Что, в путь?
  - Да, да, пора, Кризес. Поторопитесь.
  Я Зео помогу прийти в сознание сейчас.
  От забытья очнутся мисты скоро
  может быть в дороге,
  и ваш рассказ охране сами подтвердят.
  - Я понял. Торопиться надо.
  Такое чувство, мать...
  - Аврора.
  - Да, Аврора...
  ...что чрез тебя со мною боги говорят.
  Я слышу рассудительность моей Антеи.
  
  
  Аврора и Кризес в подвал спустились.
  Работа закипела.
  Втроём всех мистов на повозку погрузили и она,
  скрипя и плача,
  потащилась по ухабам и камням в Афины.
  Зеофанес ехал сзади,
  Кризес - повозкой безмолвно управлял.
  Накинув капюшон, он снова стал безликим, мрачным.
  Аврора их тревожною улыбкой у порога проводила.
  "Пусть выстилает путь вам Всевышний Гелиос.
  Секвестра, доченька, вернись домой скорее и живой".
  - Ахилл, сынок, с обедом помоги!
  Зажги огонь в печи. Я отдохну немного.
  - Иду, несу поленья.
  
  Шатаясь, со двора ушла Аврора,
  присела у дверей на лавке,
  к стене спиною прислонилась измождёно,
  глубоко вздохнула раз, другой.
  На миг глаза закрыла и уснула сидя,
  в забытьи проспав так крепко два часа.
  Ахилл прикрыл ей ноги шкурой овна
  и тихо удалился закопать умерших коз.
  
   * * *
  За полдень два часа прошло иль пролетело с облаками.
  Широкими шагами летит по небу Гелиос.
  А лошадей небыстрый бег по лесу
  приближает маленький отряд с собакой рыжей
  к пещере горной на ночной ночлег.
  На горке Террий оглянулся и заметил
  как за Уилом,
  ковыляя лапами, волочится Рубин.
  "Привал". - Решил.
  - Привал? - Спросил.
  Марк подтвердил:
  - Привал.
  
  Все спешились.
  Расставили посты, и начеку охрана.
  Тагарт и Минка ослабив лошадям подпругу,
  поят их влагой у хрустального ручья.
  Саманди и Сатир тихонько говорят
  и будто вспоминают, узнают друг друга,
  но именно об этом и молчат.
  Вдвоём Аресу дали хлеба из овса, поили у ручья,
  прошлись чуть-чуть, размяли ноги.
  Мэхдохт позвала к себе Саманди съесть кусочек сыра.
  Дала обоим равно.
  Рубин едва дыша, воды напился рядом с лошадьми
  по горной тропке еле ковыляя, пришёл к Саманди,
  и рухнул рядом, хвост повесив и выбросив язык.
  Адонис:
  - Ещё немного и закат начнётся.
  Зимний день недолог.
  Марк:
  - Да. Уж слишком краток.
  Скажи, далеко ль стоянка на ночной привал?
  Чтобы женщинам согреться огонь ведь нужен.
  - Ещё далёко.
  К звезде второй иль третей и придём.
  Здесь по ночам в лесу шныряют стаей волки.
  Охота зимняя у них и скоро гон.
  В пещере старой с узким входом заночуем.
  Надёжный кров.
  Там скроем лошадей,
  и ужин нам горячий будет у костра.
  Аврора собрала.
  Марк, ведь Рубин не молод?
  - Девятый год ему.
  - Осилит он ещё полдня дороги?
  Сатир услышал, подошёл:
  - Марк, если позволите, скажу.
  - Ну, говори, Сатир. Чего ты хочешь?
  Посадите впереди себя Саманди, господин.
  Я на Ареса впереди себя Рубина положу.
  
  Саманди Сатиру улыбнулась, чуть кивнула,
  Не открывая рта, сказала:
  "Благо дарю".
  Он услыхал
  и чуть смущённый, повернулся к Марку.
  Марк:
  - Пусть будет так.
  Хороший ход, юнец.
  Но я не господин.
  Свободен ты и привыкай быть правым.
  А почему ты красный плащ свой не надел?
  Его ты заслужил.
  - Чтоб целью красной стать для стрел?
  Нас издали б с дороги увидали.
  Марк:
  - Хм. Всё верно.
  Совсем не глуп мальчишка.
  Я сам тебя мечом махать бы научил, но...
  я немного занят, - пошутил, -
  и у легата нет ведь больше срочных дел...
  Да... уносить скорее ноги?
  Так это не по мне...
  Но очень верно в этот раз.
  Дети, дети... - капли жизни нашей, идущей впереди.
  Так Александр Великий мне б сказал, наверно.
  Уил! Как там дорога?
  Есть признаки погони?
  Уил взглянул на Паки, тот головой качнул.
  - Нет, Марк, всё хорошо пока.
  Адонис:
  - Я думаю, Аврора очень постаралась.
  Тагарт:
  - Она нам дарит драгоценность - время.
  Торопиться надо.
  Иа:
  - Да, она душою воин настоящий,
  хоть и скромна, добра.
  Менес:
  - Что вы сказали?! Где Аврора? Не расслышал.
  Она догнала нас?!
  Мэхдохт улыбнулась:
  - Нет, нет, Менес.
  Аврора дома с сыном
  - держит крепкий тыл для нас.
  Наш каждый час - её заслуга.
  Минка:
  - Точно!
  Да хранят её святые небеса и Персефона!
  Иа:
  - Они здесь говорят: Хвала Деметре.
  А мы в Египте славим кто-кого.
  Мэхдохт:
  - Хвала Деметре произносят только в этот праздник.
  Иа:
  - Ясно.
  Адонис:
  - Пора. Продолжим путь?
  Я думаю, что к ночи будет дождь.
  Марк поглядел на небо:
  - Похоже, так и будет.
  Краснеют небеса и облака всё гуще.
  Мэхдохт, ты отдохнула?
  - Да.
  Марк:
  - Саманди, садись со мною впереди.
  - Иду, отец. Подай мне руку.
  - Держись покрепче.
  
  Легко поднял, к себе прижал дитя, укрыл плащом.
  - Тепло?
  - Конечно, Марк.
  Сатир:
  - Тагарт, Иа, поможете Рубина приподнять к седлу?
  На одеяло впереди меня его кладите.
  - Да, да. Держи-ка рыжего, Сатир. Осторожно.
  Сатир:
  - Сейчас его немного привяжу к себе,
  чтоб было нам удобней на коне.
  
  Рубин на Тагарта руках повис,
  Иа крепко пса держал и подавал в седло.
  Он чуть-чуть на них рычал, но никого не тронул.
  Оскал устало показал
  и на ногах Сатира в одеяле сразу же притих.
  
  Минка Сатиру:
  - Ты славный парень.
  Я за обучение твоё возьмусь
  и научу владеть мечом.
  
  Тагарт с улыбкой:
  - Где добрый меч возьмёте?
  - Так смастерим, иль купит сам.
  Сатир ведь при деньгах?
  Адонис:
  - Держитесь ровно, по одному.
  И не спешите.
  С горы спускайтесь осторожно шагом.
  
  Марк на жену взглянул,
  она кивнула, что готова,
  и легат спросил:
  - Готовы все?
  Держите строй, Уил.
  Вперёд...
  Уил обратился к другу от того,
  что тот в село сесть не спешил:
  - Паки...
  - Поезжайте,
  я ещё немного за дорогой присмотрю.
  
   * * *
  Закат горит
  и, догорая быстро, гаснет в тучах тёмных грозовых.
  Эол трёхликий сменил к заходу солнца милость на тревогу,
  переменился лёгкий бриз на дерзкий ветер с гор
  и навевал холодный дождь и сумрак.
  Он колыхал упругие стволы и кроны,
  трепал кусты, деревья, травы не щадя.
  Они скрипели, ныли и трещали где-то.
  Не унимаясь,
  мокрой взвесью Эол колол глаза непрошеным гостям
  и леденил им щёки, руки, спины.
  Так неугомонный хладный ветер
  хлёстал людей и лошадей ветвями,
  торопил быстрее вниз спуститься
  и укрыться где-то.
  А путники - как раз наоборот -
  невзирая на непогоду, рваный ветер,
  поднимались снова в гору, вверх.
  
  Адонис обернулся:
  - Саманди, Мэхдохт, потерпите.
  Уже недалеко.
  Вон в том ущелье, просторная пещера.
  Надеюсь, что до дождя успеем подойти.
  
  Мать кивнула и, в плащ теплее завернувшись,
  пришпорила чуть-чуть коня,
  с Марком поравнялась и дочь спросила:
  - Ты замёрзла, звёздочка моя?
  - Нет, мам. Всё хорошо.
  Успеть бы до дождя войти в пещеру...
  
  Адонис Террий:
  - Да, да. Всё так и будет.
  Тагарт:
  - А пусть и будет дождь!
  Раз боги так решили,
  приму как благословение его.
  Какой бы ни был следопыт-охотник,
  а разыскать в горах не сможет нас в такую непогоду.
  Уил - Тагарту:
  - Что ты сказал? Не слышал!
  Ветер в уши дышит.
  - Сказал я - благо, если будет дождь, Уил!
  Пусть будет ливень до утра.
  Уил:
  - Пусть будет. Нам не страшно!
  Там вдалеке уже грохочет, слышу.
  Паки:
  - За нами дождь уж начался!
  Как будто по пятам идёт и льёт, как из кувшина!
   Адонис:
  - Поторопиться надо, не то размоет всю тропу, - и,
  коня легонечко пришпорив, поскакал вперёд.
  Марк - дочери:
  - Держись покрепче за седло, - и за ним пустился вскачь.
  И Мэхдохт пришпорила коня.
  Так сделал весь отряд.
  Адонис, как обещал, привёл к стене в ущелье,
  и вдоль неё
  по можжевеловой тропе, почти наощупь, в мгле
  пешком прошёл к укрытию в горе.
  Кусты и ветви отодвинул, вошёл с конём под свод,
  зажёг огнивом сразу факел, огляделся, вышел.
  - Быстрее заходите, - пригласил, -
  Здесь нет сегодня никого.
  Потом кустами заслоните вход
  и вот, в сторонке камни - возьмите их
  и стеною сплошной сложите, сколько хватит.
  
  У стойла старого
  коня поставил, привязал.
  
  За ним поочерёдно заходили египтяне с лошадьми,
  не торопясь, осматривали в кристаллах мелких своды.
  Увидали древние рисунки на стенах пониже
  о сражениях титанов и богов в небесных колесницах,
  и о диковинных летающих зверях, драконах, птицах,
  о древах, что поднимались кроной прямо к солнцу,
  которых прежде в жизни не видали.
  Сатир и Паки занесли Рубина
  в одеяле внутрь и отпустили.
  Он встрепенулся, потянулся, сразу лёг.
  Парнишка посмотрел на своды вверх и удивился:
  "Как странно. Таких крылатых я во снах не раз видал.
  И сам летал над кронами деревьев.
  А о войне богов-титанов чуть слыхал.
  Древа такие...
  Гляжу на них и будто слышу голос Праотца,
  которого ни разу не видал:
  "Проснись, восстань. - Сказал он мне.
  Ну, вот опять поёт в груди: проснись, восстань.
  - Но я же и не сплю".
  Саманди улыбнулась, восхитилась:
  - Как здесь красиво!
  Но пока темно, чтоб всё увидеть.
  Огня побольше б!
  Ну, а это очень страшно,
  когда горит земля и гибнут Роды в водах...
  Мам, мам! - за руку её взяла,
  к изображеньям драконов подвела, -
  Хочу тебе сказать я потихоньку.
  Там, на ступенях Парфенона
  я видела таких больших Богов с глазами голубыми
  и их друзей таких же.
  Вот они, живые! Посмотри...
  - Вот этих ты видала?
  - Да...
  - Господь Всевышний, Ра!
  Они страшны! Такие великаны!
  - Они прекрасны и сильны, мудры!
  Я их как будто знала прежде,
  И, может быть, летала с ними в облаках.
  Мне кажется...
  А, может быть, я помню?
  - Ты и сейчас летаешь в облаках.
  Проголодалась?
  - Нет, замёрзла.
  Мам, мам, смотри, а вот великий Ра Господь!
  Он в битве той Кощеев победил,
  хоть выжили не все, сгорели.
  Вот Крес его святой,
  сиянье солнца крепкая печать в руке, над головой.
  А вот Учителей небесная семья.
  Да, верно - их тринадцать.
  А вот Апоп и войско змееликикое его.
  Ограбил Землю-Рай.
  Невиданным ударом с неба древа жизни повалил
  и их украл, куда-то вывез.
  С тех пор повсюду мёртвые пустыни
  без жизни, без воды, без трав.
  Марк:
  - Саманди, бредишь снова?
  Нет таких повозок, и нет оружия такого.
  И нет таких дерев!
  - Да, нет, ты прав,
  но рос в Дарии великий сад.
  - При всей готовности поверить - не могу.
  - Не верь, отец. Я утром покажу.
  Мам, мам, смотри...
  Вот Солнце в середине круга, Посейдон,
  Юпитер - наш первый Дом, Марс, Венера.
  Ограблены, мертвы. А ведь когда-то были живы.
  Мы жили там, но в облике ином.
  А это Дом последний.
  Да-Ария - Священная Земля.
  А вот её луны четыре, как сёстры-близнецы.
  Она одна теперь осталась.
  Такие старые картинки
  видала я в Александрийской библиотеке
  в очень древних книгах.
  Они из камня, золотых пластин
  и из сияющих живых кристаллов,
  таких, как на пирамидах в Гизе были, знаешь?
  - Да, да. Я вижу, знаю. Живых, сказала? - прикоснулась к ним.
  - Живых. Ты их видала, мам? Читала?
  - Нет, Саманди, не читала.
  Руку отпусти немного. Устала я.
  Так долго ехали верхом.
  О небылицах говорить не надо, перестань.
  Пойдём скорей к огню.
  
  Адонис привычно разводил огонь и принимал гостей
  под сводом "дома детства" своего.
  - Саманди, Мэхдохт, я слыхал, устали?
  Здесь есть, где вам присесть.
  Поближе подходите.
  Вот и огонь, кг, кг, - раздул его, -
  Я мясо разогрею и скромный ужин с сыром
  в достатке будет всем
  благодаря Авроре.
  Питьё на травах быстро приготовлю сам,
  чтоб сил к утру прибавить вам.
  Марк - Адонису:
  - Ты здесь бывал не раз!
  Адонис обернулся, улыбнулся щедро:
  - Да, бывал. С отцом, давно.
  И прошлым летом тоже.
  Впервые здесь узнал я о Богах-Отцах Всевышних
  и о драконах.
  О войне богов-титанов не читал,
  но слышал о гигантах много, и о невиданных лесах,
  а вот о лунах-сёстрах слышу в первый раз,
  как впрочем всё, что дочь твоя сейчас сказала.
  Хотя, признаться честно,
  рисунки эти видел с детства много раз,
  но ничего такого в них не замечал.
  Похитители дерев, пустыни...
  Луны четыре...
  Я думал это просто новолунье, четверть,
  полная луна и чёрное безлунье.
  
  Минка подошёл поближе и помогал с огнём:
  - Драконах, ты сказал?!
  - Сказал, сказал.
  Один такой убит был Аполлоном в Дельфах.
  Вон там, в углу всегда есть много сена.
  На нас всех хватит.
  На него набросить одеяла, шкуры,
  и будет для Саманди с Мэхдохт уютно и тепло.
  Здесь - пастухов ночлег укромный,
  и для овец надёжное укрытье от волков.
  А там, за поворотом, дальше вглубь пещеры,
  из-под камней течёт ручей - целебная горячая вода.
  Но пара нет -
  там в своде щель и он туда уходит.
  Из самоцветов разных стены.
  Гора зимой как будто дышит.
  Вода чуть-чуть горчит,
  но если пить - язык немного щиплет
  и исцеляет хвори в животе.
  И людям, и животным быстро помогает.
  За ней я прихожу, бывает, иногда.
  А дров сухих всегда немного,
  но, думаю, что хватит до утра.
  А утром соберём валежник и дрова
  для тех, кому пристанищем пещера станет
  в ночь холодную другую.
  
  Менес, Паки, Иа и Тагарт
  привязали лошадей у стойла,
  вернулись к входу
  и тут же дождь холодный их ноги промочил.
  Зашумел и зашуршал, напал на лес
  угрюмый ровный сильный ливень.
  Воины поторопились заложить камнями вход
  и, у огня собравшись, обсуждая, говорили:
  - Драконы... Ни разу не видал.
  - Так их, как я слыхал, давным-давно убили.
  - А я слыхал, что под водой они в морях живут
  и топят корабли большие.
  Огнём палят людей и их едят живыми.
  Тагарт:
  - А я о них ни слова не слыхал, и никогда не видел,
  Хотя... есть у меня одно предположение.
  Минка:
  - Какое? Говори.
  - С тех пор, как посох старого Саама у меня,
  бывает, слышу иногда,
  как будто надо мной шумят тугие крылья.
  И потому гляжу подолгу в небеса пустые.
  А там лишь облака, как росчерк их крыла.
  Я думаю - драконы есть живые.
  Минка:
  - Тагарт, да ты с ума сошёл!...
  
  Тагарт обернулся, строго посмотрел на друга, буркнул:
  - ...Сказал незрячий дед, что солнца в жизни не видал -
  ребёнку зрячему, что видит солнце десять лет подряд.
  Повторю: я слышу шелест!
  И будто бы во сне,
  счастливую семью драконов вижу с их детьми,
  и - будто девочки играют с ними в тёплых водах моря.
  Адонис:
  - Друзья, не спорьте!
  Вот мясо, сыр, оливы - ешьте.
  Тагарт, возможно, прав.
  Да... Однажды в этих землях было так заведено.
  Драконов было много. Играли дети те и эти.
  Здесь боги Арии повсюду жили и возводили города, дороги.
  Менес:
  - И где ж они тогда: дороги, города?
  Адонис:
  - Потопом смыло много лет назад
  и под водою скрыто.
  Менес:
  - Ну, да! Ну, да...
  Теперь-то их не видно.
  Так как сейчас узнать: те боги были?!
  Остались лишь слова пустые.
  Адонис повёл плечами:
  - Может, были, может, нет.
  Сейчас кто может подтвердить?
  Тагарт:
  - А я б спросил: кто может опровергнуть?
  Иа - Адонису:
  - Не лжёшь?!
  Минка:
  - Потоп и древа жизни?! Быть не может!
  Адонис:
  - Судить и спорить я не буду,
  о том легенды наши много говорят,
  рисунки на стенах пещер и пуп Земли в долине.
  Вы завтра всё решите сами:
  ложь все слова мои иль нет.
  Ведь вы к Оракулу спешите?
  Так это, говорят, дракон и есть!
  С тех давних пор, как он убит,
  его дыхание вдыхая в храме,
  пифии с богами говорят и видят то,
  что будет в жизни с каждым...
  Но я ж вам в первый день сказал, что
  в Дельфах храм сейчас пустует
  до дня рожденья Аполлона
  и пифии все до весны молчат.
  Кто сможет говорить с драконом раньше?
  
  Легионеры замолчали.
  Тагарт:
  - Луны четыре?... Потоп...
  Юпитер - первый Дом...
  Тела другие...
  Все это детский бред и сказки.
  А как же бог Юпитер-Зевс Громовержец?!
  Паки:
  - Аж, волосы от слов твоих зашевелились
  и дыбом встали.
  Апоп всему виной? Я понял.
  Но не хотел б и половины этих слов слыхать,
  и знать, что так и было.
  Адонис:
  - Как мудрость эллинов гласит:
  В сияньи Гелиоса поутру
  видны все страхи тёмной ночи.
  Не беспокойтесь, други -
  эта ночь Гекаты - последняя из трёх.
  К утру всё станет лучше.
  И к вечеру над морем юный серп взойдёт.
  Марк:
  - Уж сколько видели мы в море в этот раз...
  Я б согласился сразу же принять,
  что эти твари жили и летали.
  Но... как здесь греки говорят: Хвала Деметре,
  я б не хотел сразиться с ними
  иль даже просто увидать.
  Саманди улыбнулась.
  - А полетать над облаками с ними?
  Тагарт:
  - На Аттаке драконы были как живые
  и с белой дивой телом и душой едины,
  как будто тот, кто резал изваянье -
  видал их прежде близко сам.
  
  Саманди, оглаживая по спине Рубина:
  - Зачем сражаться с ними, убивать?
  Как просто говорить и жить с друзьями,
  сохраняя равновесие, мир во всём.
  Они такие же, как мы.
  Любовь и нежность крылатой матери к ребёнку,
  как людские.
  За жизнь дитя сражаться насмерть станет мать
  дыханьем огненным дотла спалит врага любого.
  Иа:
  - Дракон?
  Огнями дышит?
  И летает выше облаков?
  Исчадье!
  - Откуда столько знаешь о драконах, лунах?
  Книги? - Спрашивала мать.
  Саманди промолчала.
  "Просто знаю, мама".
  
  В пещере потеплело от дыхания огня.
  Похрустывали сеном кони.
  Горячий ужин размягчил мужчинам спины.
  От тёрпкого отвара трав целебных, мёда
  Саманди прямо на руках отца уснула.
  И Марк, на сене лёжа, глаза свои закрыл,
  Рубина и дитя прикрыл плащом,
  к себе плотней прижал, согрелся и забылся.
  Сомлела мать на шкурах, обнимая мужа рядом,
  Сатир дремал у ног коня и слушал треск поленьев.
  Легионеры, наполнив свой живот досыта,
  расположились кто, как смог, уснули.
  Адонис Террий поддерживал огонь и долго думал,
  на древние рисунки глазами девочки глядел.
  Они дрожали в отблеске огня, искрились,
  и в сонной тишине зашевелились и, задышав, ожили.
  Адонис, широко открытыми глазами глядел на них.
  Узрел сиянье синих солнц, и десяти планет.
  Одна в мерцании распалась на частицы и исчезла.
  И Террий точно осознал - там жизнь была
  такая, как и здесь сейчас, и вот теперь её не стало.
  Он плакал и жалел их всех, исчезнувших в огне,
  и вспоминал любимого отца, который в детстве
  ему об этом много часто говорил, читал
  и складывал из мелкой гальки летом те картинки,
  что уничтожены уже людьми, огнём, разбиты
  и в воинах кровавых потеряны навек.
  Адонис думал:
  "Почему об этом не помнит каждый человек?
  Почему забыли?
  Откуда ведал мой отец?
  Откуда знает это маленький ребёнок?
  Отдам ей джиразоль опал в кольце.
  Пусть оберегом станет,
  но только завтра, завтра...
  Сейчас уж поздно".
  Укрылся лучше одеялом,
  к огню спиною умостился, лёг,
  глаза закрыл, согрелся:
  "Береги себя, Аврора" прошептал
  и в царствие Морфея удалился.
   Продолжение следует в книге "Кто я?" часть 2.
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  К.Корр "Секретарь дьявола или черти танцуют ламбаду " (Приключенческое фэнтези) | | Н.Самсонова "Помолвка по расчету. Яд и шоколад" (Любовное фэнтези) | | С.Шавлюк "Начертательная магия" (Любовное фэнтези) | | И.Арьяр "Тирра. Невеста на удачу, или Попаданка против! " (Любовное фэнтези) | | Vera "Летняя подработка 2.0" (Короткий любовный роман) | | А.Хоуп "Мир Белого дракона" (Любовная фантастика) | | Д.Хант "Мидгард. Грани миров." (Любовная фантастика) | | М.Акулова "Вдох-выдох" (Любовные романы) | | Л.Антонова "Академия Демонов" (Любовное фэнтези) | | В.Крымова "Запасной жених" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"