# Теплее огня, нежнее слёз

Андрей Станиславович Шанурин

Невероятно темная ночь тяжелой портьерой повисла над уставшим Манхэттеном. Она застигла остров в тот вечерний час, когда обычно было еще светло. Россыпи звезд, подобно огромным сверкающим гобеленам, украшали собою безбрежный океан ночного неба. Глядя на них могло показаться, будто эти светильники ночи хранили какую-то молчаливую, ушедшую в себя тайну, которую нам никогда не суждено раскрыть... Море, бережно отражавшее нежные лунные блики, неторопливо гнало на берег свои теплые воды. Там равномерность водяной глади бесцеремонно нарушали обросшие ракушками валуны, что вальяжно, с некоей литургической возвышенностью возлежали на песке. Между тем, им было чем гордиться: испытав на себе миллионы лет водяного воздействия, они приобрели почти идеальные округлые формы. Ночное море, подобно неудачливому полководцу, снова и снова наступало на влажный прибрежный песок, неизбежно отступая назад. На широкой ленте суши каждый раз оставалось немного морской пены, чье воздушное непостоянство так завораживало взгляд. Волны, изящно поглаживая длинный песчаный берег, издавали чуть заметный шум, который, впрочем, затихал так же быстро, как и появлялся. Было в этом водяном движении нечто романтическое, такое, что можно заметить лишь тогда, когда тихо сидишь на берегу, неспешно размышляя о судьбах Вселенной. Бескрайнее море, чьи спокойные, величественные воды чернеют вплоть до далекой ресницы горизонта, внушают своему очарованному созерцателю всепоглощающие мысли о невероятной древности этого многоликого мира. Постепенно начинаешь забывать о времени, ибо думы твои растягиваются в эфире расслабленного и одновременно возбужденного разума, словно длинные нити оплавленной карамели. Кажется, уже ничто не способно отвлечь юного романтика от его мыслей, что незримо покидают одурманенную ночной тишиной голову и, подобно облакам густого пара, уносятся ввысь, навстречу далеким звездам. Вдруг легкий морской бриз холодными прикосновениями овевает вас со всех сторон, отвлекая от вечерних раздумий и заставляя невольно вздрогнуть... Именно в этот момент начинает казаться, будто волны улыбаются тебе, а горизонт представляется загадочной и таинственной линией, ведущей в бесконечный мир сумрачных, но сладких фантазий.

Впрочем, не фантазиями, крыльями обреченных, был терзаем мой разум в последние часы уходящего дня. Лирические мотивы, достойные, быть может, искушенных пиитов, в последнее время не часто играли на струнах моей души, ибо мысли мои были всецело поглощены неотступной тревогой. И мне воистину было о чем беспокоиться, ибо задуманное мною дело было куда фантастичнее любой выдумки, на которую способна творческая мысль простого обывателя. Желая избавиться от гнетущего ощущения неопределенности, свой последний вечер в Нью-Йорке я решил полностью посвятить прогулке по городу. Смею заметить, что это решение оказалось весьма разумным - сладкий вечерний променад расслабляет рассудок, а теплый городской воздух, дух мегаполиса, своими ласковыми прикосновениями дарует успокоение телу. Добравшись неспешным паромом до Стейт Стрит, я отправился гулять вдоль беспокойного Бродвея. Овеянный томными воспоминаниями, словно эфирным одеянием, я и не заметил, как дошел до знаменитого Дома Рузвельта. Немного отдохнув и насладившись видом старого здания, скромно стоявшего в тени густых деревьев, я отправился дальше, по-прежнему погруженный в свои думы. Вокруг меня то и дело мелькали разные люди, вечно куда-то спешащие. Их походка более напоминала бег, а мысли, должно быть, были подобны брызгам великого водопада. Куда же спешат они, ведь жизнь и так столь коротка и мимолетна? Неужели нельзя просто насладиться дыханием постоянства, остановить бег времени, поймать момент, когда один миг становиться вечностью? Спокойное умиротворение, заключенное в каждой секунде, - именно о нем, кажется, шепчут мягкие часы с картины великого испанца... Впрочем, не его искал мой исчезнувший отец, которого я почти уже не помню. Не сладкие объятия покоя, но бурлящее, безумное наслаждение искал теперь и я. Наслаждение, которое не получишь нигде в этом мире. Да, таков был мой дерзкий план - обмануть старуху Судьбу, обменяв скуку и безысходность нашего бытия на нечто большее. Быть может, именно там я найду своего отца? Однако, не будем спешить... Немного поужинав в маленьком кафе, что на Пятой Авеню, я добрался до Центрального Парка. Этот зеленый остров, расположившийся в самом центре каменных джунглей, представляет собою легкие Манхэттена, дышащие и живые, существующие будто вопреки смраду и духоте городского смога. Миновав любимый Нью-Йоркской детворой зоопарк, я устало сел на деревянную скамейку возле Земляничной Поляны, где и провел оставшуюся часть вечера, мысленно прощаясь с родными местами.

Домой я вернулся поздним вечером, взяв такси аккурат у входа в Музей Естественной Истории. Это внушительное здание было средоточием величия самого Времени, а экспонаты, что хранились в его недрах, всегда внушали мне почтение. Его белокаменные врата, украшенные ионическими колоннами на античный манер, напоминали проходящим мимо зевакам о триумфальных арках римских императоров. Раньше я частенько ходил в Музей, ибо любил погружаться в таинственную пучину истории. Однако сейчас я знаю куда больше, чем могут рассказать его безмолвные экспонаты - призраки прошлого, что видели Землю до начала времен... Обратно в Джерси-Сити я добрался довольно быстро, попросив таксиста ехать через тоннель Линкольна. Выбравшись из подземного коридора, мы поехали прямо к бывшему Парку Свободы, превращенного теперь в пляжную зону. Именно там и располагалось мое скромное жилище. Устроившись поудобнее на заднем сиденье, я безмолвно наблюдал за проносящимися мимо машинами, домами, улицами. И, хотя в голове моей роились самые различные мысли, я обратил внимание на то, что ночь опустилась на город слишком быстро. Водитель машины, как мне показалось, не обратил внимания на эту странность. Однако на этом чудеса не закончились. Когда мы подъезжали к Спайн Билдинг, город внезапно погрузился в кромешную тьму. Пробубнив что-то про сбой на электростанции, таксист высадил меня у самого входа в здание. Когда ехал в такси, до моих ушей еще доносился шум гудков автомобилей, прозябавших в бесконечных пробках, но теперь автомобильное движение прекратилось, и наступила тишина. Странное дело. Последний раз подобный "блэк-аут" накрыл Калифорнию в 90 году прошлого века. Никогда не думал, что на моих глазах повторится нечто подобное... Но жизнь имеет свойство преподносить сюрпризы, порой приятные, а порою и нет. Да и люди, как известно, нечасто учатся на своих ошибках. Мысленно пожалев таксиста, я направился к входу. Заходя внутрь парадной, я бросил быстрый взгляд на длинный песчаный пляж, где обычно плескалось множество беспечных купальщиков...

Однако сейчас на берегу было необыкновенно пусто. Ни одна тень не гуляла по этим пустынным местам. Не буду рассказывать о том, какая бурная жизнь обычно начиналась в гордом Манхэттене с наступлением звенящей ночи, ибо вы это знаете сами. Люди гуляют по его ярким улицам, изящные кабриолеты рассекают многочисленные проспекты, освещенные завлекающими огнями реклам, а шикарные рестораны, каковые считаются лучшими в штате Нью-Йорк, принимают своих именитых посетителей. Место Мечты - да, именно так называют сей невероятный остров те счастливчики, коим удалось побывать в нем и поучаствовать в его ночной жизни. На улицах Манхэттена частенько можно встретить тех самых звезд, что являются нам на больших экранах, и даже поговорить с ними. Правда и то, что здесь же можно запросто стать жертвой многочисленных преступников, которые промышляют своим нехитрым ремеслом на улицах этого современного Вавилона. Жизнь исторического центра Нью-Йорк Сити кипит и днем и ночью, услаждая своим шикарным лоском как местных жителей, так и восторженных гостей, приехавших сюда ради того, чтобы проникнуться местным колоритом и познать вкус жизни в одной из жемчужин Америки. Трудно даже представить, сколько сладостных впечатлений увозят с собой эти люди! Ночная жизнь Манхэттена в своей авантюристичной сущности мало чем отличалась от дневной... Арогантный мегаполис жил в режиме 24\7, и ничто не мешало его жителям резвиться в своей кипучей радости.

Так было всегда. Но этой ночью сей многолюдный остров, точно огромная скалистая гряда, застыл в неизъяснимой неподвижности. Он как будто бы замер, словно предчувствуя те грандиозные, невероятные в своей мистической значимости события, которые должны были вот-вот произойти. Забыв о безудержной полуночной оживленности, улицы и улочки Нью-Йоркского боро погрузились во мрак и безмолвие, и только плескание волн да легкий шум ночного ветерка нарушали эту мрачную тишину. Изредка откуда-нибудь доносились слабые отзвуки чьих-то тихих разговоров - атавизмы обыденной экзальтации. Наблюдая со своего балкона эту неестественную в своей палитре картину, я проникся чувством некоей особенной драматичности, грозно возвысившейся над затихшим Манхэттеном. В данном состоянии чувствовалось что-то в высшей степени театральное, словно весь мир замер в антракте, нервно ожидая следующего акта. Действия, которое должен был совершить я... Нечто подобное я чувствовал тогда, в сердце Каирского Музея, совершая свое темное дело. И тогда, когда я сидел в глубоких катакомбах пирамиды Хуфу, ожидая наступления ночи, что спасла бы меня от лишних свидетелей. Не могу не рассказать о том, что большую часть своей жизни я израсходовал на то, к чему меня побуждало любопытство. Именно оно манипулировало мною в тот ночной час, когда я в нерешительности стоял перед витриной знаменитого египетского музея, витриной, за стеклом которой находились древние папирусные свитки. Иступленно глядел я на них, не в силах совершить требуемое действие, перемещая свой взгляд с предмета моего вожделения на заостренный алмаз, холодно лежавший в моей напряженной руке. Но врожденная пытливость ума всегда брала свое... Надо отметить, что те самые свитки, добытые мной с таким трудом, действительно оказались весьма полезными и немало помогли мне в моих происках. Ибо никто, кроме меня, не ведал их истинного предназначения. Не могу не упомянуть и того, что вид родного города, погруженного в тревожное безмолвие, показался мне неким предзнаменованием чего-то неизвестного, зловещего. Знамение, посланное самою Судьбой с целью остановить меня..? Сия мысль слегка напугала меня, и я почувствовал, как по спине моей пробежали ледяные мурашки...

Но отступать от задуманного я не собирался. Не желая более наблюдать темную громаду уснувшего города, я перевел свой взволнованный взгляд на плескавшееся вдали ночное море, находившееся по правую руку от меня. Его трепещущая черная поверхность, скрывавшая под собой невыразимые человеческим словом глубины, показалась мне дышащей, живой. Океан, словно огромный хищный зверь, бесчисленные миллионы лет дремавший в туманном забытии, затаился для того, чтобы внезапно совершить смертельный прыжок... Быть может, легендарный Левиафан являлся по своей сути воплощением величественного духа океана? С тревожным содроганием я посмотрел еще дальше, туда, где бездонное небо соединялось с чернильным водяным массивом. На короткий момент мне показалось, что огромные черные тучи, тяжкой ношей повисшие над горизонтом, внезапно испарились, уступив место чему-то иному. Завеса повседневности приоткрылась предо мной, и неожиданно явила мне то, что всегда скрывалось за ней. И узрел я странные, колышущиеся образы, неясными тенями выросшие на почтительном расстоянии от меня. Я увидел темнеющие стены призрачной Атлантиды, что утонула в глубине столетий, сокрыв от человечества свои страшные тайны. Гигантские остроконечные глыбы, чьи кривые бока поигрывали огнями туманной луны, грозно темнели вдали, нарушая равномерность далекой густой дымки и сообщая гладкому океаническому пейзажу нечто анархическое, конвульсивное, свойственное лишь этим угольным скалам. Между тем волны, сверхъестественно плотные, с неукротимым упорством лизали своими ртутными языками скользкую кожу этих ужасающих великанов. Вместе с характерным шумом, что неизменно сопровождает бегущую на скалы волну, до моих ушей доносился еле слышимый шелест, самовольно снабжавший эту океаническую симфонию новыми оттенками. Нервно прислушавшись к этим шипящим в ночи звукам, я покрылся холодной испариной... Древние потрескавшиеся камни, словно сгорбленные седые старики, шептались друг с другом о своих секретах, обросших мхом тысячелетий, и мне чудилось, будто я могу услышать сухие звуки их старческого шепота. Однако спустя пару мгновений видение рассеялось, и передо мной снова чернела бескрайняя лунная гладь ночного моря, беззвучно катившего свои нежные волны на влажный песчаный берег. Искрящиеся на глубоком небосклоне звезды пронизывали меня своими холодными взглядами, нетерпеливо ожидая свершения грядущих событий. Они напоминали взволнованных зрителей римского Колизея, крепко вцепившихся пальцами в холодное дерево парапетов в ожидании долгожданных зрелищ. Им была безразлична судьба гладиаторов, они смотрели на сцену молча но напряженно, ибо нечто грандиозное и по своей сути драматическое должно было вот-вот произойти. И не смотря на все мое волнение, меня немного забавлял тот факт, что гладиатором на сей раз являлся я.

Ах, как же все таки загадочны эти ночные фонари, эти яркие глаза Вселенной! Точно оброненные неуклюжим ювелиром, эти россыпи драгоценных камней неизменно смотрят на нас со своей немыслимой высоты, невольно заставляя нас задуматься о таинственной красоте этого воистину сказочного мира. Звезды... Странно, что все они были видны. Ни обыкновенный для этого места городской смог, ни яркие огни рекламных щитов не заглушали сейчас их исполненный вселенской мудростью свет. Глубокое, словно страшная пропасть, небо напоминало ту бездонную глубину, что бесконечной занавесью расстилается над горячей аравийской пустыней, когда таинственные бедуины, призраки песчаных барханов, кидают изумленные взоры на мириады огненных точек, висящих на ней. Вздрогнув от прохладного прикосновения ночного бриза, я неровными, взволнованными шагами удалился с балкона. Надо было приступать к делу, и я прекрасно знал это. Сама Вселенная подталкивала меня к этому свершению, она ждала, ждала моих действий. Даже папирусные свитки и глиняные египетские статуэтки, дышавшие сухостью далеких лет, казалось, наблюдали за мной с нетерпением. Ох, меня словно ударило током, я совершенно почувствовал, как электрическая волна прошлась по моему возбужденному телу! Ибо один лишь только взгляд, метко брошенный на данные экспонаты, оживил в моей памяти огромное количество разнообразных событий, как радостных, так и печальных.

Трудно представить, сколь много времени извел я на то, чтобы расшифровать те древние письмена, иероглифы, значение которых было до того сокрыто. Что мне пришлось вытерпеть, чтобы добыть те статуэтки из глины, что ныне гордо стояли на моей книжной полке... Нет, пожалуй, вы вряд ли сможете это вообразить, ибо мои поиски стоили мне воистину титанических усилий. Но я не сдавался. Я не убоялся гнилостной сырости гробниц и древних проклятий, что ужасающим монолитом висели над Долиной Царей, я не давал волю усталости и не позволял отчаянию овладеть мною. Я сохранял холоднокровие даже во время тщетных блужданий по затхлым катакомбам египетских храмов, когда в мыслях своих я уже не надеялся на спасение. Светлой эгидой сопровождало меня бесстрашие во всех моих начинаниях. Между тем... Смею заметить, я был странным человеком. Всю свою жизнь я посвятил решению вопросов столь загадочных, что объять их человеческим умом было практически невозможно. Вопросов, чья сущность была стара как мир. Я был истинным альваром орфических загадок. Однако за все нужно платить, все имеет свою цену. И в данном случае она была велика. Мне были незнакомы те радостные ощущения, играющие внутри человека тогда, когда он сидит в уютном баре, распивая свеженалитое пиво с дорогими друзьями. Ибо у меня никогда не было друзей. Детский смех вовек не наполнял мое мрачное жилище; темное, пустое, оно знавало лишь тихий шепот таинственных заклинаний, произносимых на древних языках, которые уже многие тысячелетия не звучали в ушах человека. Не ведал я и сладостных объятий любимой женщины, теплота и трепетность которых согревает и дарует бархатный покой; одинока и холодна была моя кровать, грубы были ее простыни... Но я не был одинок. Моей семьей были те самые папирусы, те глиняные статуэтки, что смотрели сейчас на меня. Мои незаменимые помощники, они были ценными проводниками в мир тайных сведений и сакраментальных представлений. Эти свитки, эти величественные фигурки я вырвал из мрачных объятий безвременья, что царило в жутких тоннелях глубоко внутри пирамид, дабы они служили мне. Подчинились наглому и пытливому смертному, раздвинувшему границы познания и открывшему для себя тайные искусства. Вынул, выцарапал я их из затхлых стен фараоновых усыпальниц, пугавших своими проклятиями тех любопытных, кто осмеливался войти в них. Извлек их из рассыпчатых барханов Великой Пустыни, заставив покориться моему разуму. И они действительно послужили мне, помогли достигнуть желаемого... Эти памятники давно ушедших времен явили мне ответы на вопросы, что возбуждали воображение мудрецов иссохшей древности, открыли мне тайны, заключенные в граните седой старины. Свидетелями скольких событий, давно смытых песками времени, были сии глиняные изображения! Ныне же эти статуэтки таинственных богов Древнего Египта и могучих покровителей Шумерского Царства смотрели на меня своими проницательными очами, смотрели, желая узнать, способен ли я исполнить ритуалы, давно забытые. И теперь, этой знаменательной ночью, я не хотел подвести их. Взглянув на изображение Анубиса, Последнего Судьи, а также на могущественный Анх, который тот сжимал в своей руке, я принялся осуществлять то, к чему издавна себя готовил.

Безотчетно повинуясь терпкому чувству сакрального любопытства, что уже долгие годы наполняло все мое естество подобно тому, как выдержанное вино тонкой струей наполняет хрустальную чашу, я сделал все так, как было описано в этой дьявольской книге, доставшейся мне из холодных рук мертвеца. Обоими руками держа холодный сверкающий объект, коим являлась знаменитая Сфера Абисса, я создал Мысль и изобразил Символ, затем, заставив их воссоединиться, я придал им Значение, обремененное Смыслом. Благоговейный трепет штормовыми волнами сокрушал мое дрожащее тело, ибо в руках моих находилось Сердце Хаоса, чье второе имя звучало гордым языком латыни: Lacrimosa Insania, Слеза Безумия... Укрываемая католическими монахами в глубине грозных готических соборов, что охранялись внушающими ужас каменными горгульями, она ждала, когда придет ее время. Слеза Сумасшедших, упоминая которую мудрые арабские старцы закрывали глаза и тихо шептали: "АузубиЛлях!", а затем надолго замолкали, более не желая открывать рта. Застывшие от страха и вожделения пальцы, сотворившие на объекте сакральный Знак, отчетливо ощущали потоки леденящей безысходности, источаемые мерцающей призрачным светом Сферой. Когда вокруг меня образовались таинственные огни, а Слеза загорелась кроваво-красным ореолом, я понял, что, в отличие от моего отца, я всё сделал верно. В этом не могло быть сомнений, ибо я готовился к этому годами. В тот миг, когда побелевшее, искаженное ужасом лицо отца предстало перед моей памятью, Сфера извергнула из себя новую порцию мертвенного света. Вспоминая сумасшедшую улыбку, навеки застывшую на лице мертвеца, я почувствовал на себе зловещую тень ужаса, накрывшего меня своим черным крылом. Бестелесные светильники метались по всей комнате, словно ошалевшие, безумные призраки, озаряя черные стены эфемерным, таинственным светом. Явственно ощущая мерзкую паутину страха, опутавшую мой разум, я перевел свой взгляд на внушительного вида манускрипт, что лежал на письменном столе. Эта древняя книга, чей багровый переплет был изготовлен из человеческой кожи, знавала крепкие руки египетских фараонов, и даже легендарные маги Лемурии читали над ней свои таинственные заклинания. Сухою пылью тысячелетий дышала эта нетленная Библия, чьи молитвы обращались к сущностям столь древним, что возраст человечества показался бы им единым мгновением. Даже Властители Хаоса, Боги Седой Старины, казались детьми перед ними и опасались их. То были Боги Другие, в их глазах горело нескончаемое удовольствие, а в ладонях курились сигареты Тлеющих Душ. Именно к ним обращался сей фолиант своими древними, почти забытыми человечеством письменами. Они, Единые-В-Своем-Безумии, терпеливо ждали своего часа за стеною Слез, и только я мог приоткрыть окно в их мир, дабы получить от них озарение. Только я и Сфера, приросшая к моим рукам, Сфера-Ключ, она же Дверь. Сердце Хаоса, на мгновение убирающее завесу Слез... Мистические тени неразборчивыми движениями блуждали по моим стенам, одновременно пугая и возбуждая меня. Они прыгали, будто разноцветные кузнечики, плясали, как латинские танцоры, сошедшие с ума, кружились в нескончаемом хороводе, обливая мое темное жилище языками странного, дикого пламени. Мне даже показалось, будто вокруг меня летают отрывки какой-то неведомой музыки; легкие интонации ее, что периодически влетали в мою голову, воспламеняли во мне некое чувство восторга... Однако я не имел возможности разобрать ее мотивы, ибо те мелодии были слишком тихими для нормального восприятия. Окруженный всей этой фантасмагорией, я, тем не менее, смог услышать негромкий шелест, что внезапным движением прикоснулся до моего слуха. Желая понять его источник, я начал лихорадочно оглядываться по сторонам, и спустя пару мгновений обнаружил его; то была Книга Мертвых Законов, лежавшая на моем столе. Словно взбесившись, та самостоятельно перелистывала страницы и одновременно вертелась как волчок, заставляя письменный стол биться в конвульсиях. Вдруг она резко подпрыгнула, описав в воздухе замысловатый пируэт, и раскрылась на произвольном развороте. Самое странное заключалось в том, что страницу эту мой разум никак не мог припомнить, а ведь я изучил Книгу вдоль и поперек... Да и как мои глаза могли не заметить ее, если все ее пространство занимал огромный золотой глаз! Открывшись, подобно бутону сказочного цветка, он окатил меня безумным, сладострастным взглядом! Желтыми же огоньками зажглись и глаза глиняных статуэток, что стояли на полке для книг. Они словно ожили, они все смотрели на меня, повернув головы в мою сторону, некоторые из них вдруг кинулись в бешеный, струящийся танец, а другие же попытались спрыгнуть со своего места... Святые небеса, это было просто невероятно! Боги Египта и Шумера взялись за руки и совокупились в своих неистовых телодвижениях. И я почувствовал восторг истинный, не омраченный, и начал я свою молитву Тем-Что-Стонут-Во-Тьме, Повелителям Снов, что сжигают души, даруя между тем океан непостижимых удовольствий. Музыка стала играть громче, но я уже не обращал на нее внимания... Мои мысли, потеряв последние крупицы эстетичности, судорожно метались по спутанным закоулкам моего воспаленного сознания. И возопил я так громко, как мог: "О Боги, возьмите мой дар, огонек, что накормит вас в вашем извечном голоде и избавит от стенаний Ваших! Даруйте же мне озарение удовольствием, о Великие из Величайших! Поглотите меня в своих объятиях, откройте мне ваш мир, усладите меня своим вниманием!" Чувствуя нежные потоки безумия, я повторил свои молитвы сначала на египетском, затем на шумерском языке, после чего обратился к Богам речью погибшей во тьме Гипербореи, ибо Творцы Сновидений в своей непостижимой древности могли не знать дерзких звуков молодой английской речи. Я кричал, забыв обо всем, кричал, дабы меня услышали те, к кому я столь пламенно обращался.

И вопли мои были услышаны... Золотой Глаз вспыхнул ярким светом и подмигнул мне; кажется, он одобрил мои действия, принял мой подарок. Сфера Абисса, возлежавшая в моих вспотевших от напряжения руках, стала увеличиваться в размерах. Очень скоро она заняла собою всю комнату, грозно сияя своим бесчеловечным величием. Вдруг меня поразил нестерпимый холод, ледяными оковами сковал он все мое тело, не позволяя пошевелить и пальцем. Со скоростью молнии проникал он все глубже в мое нутро, парализуя меня невыразимой болью. Тонкие, но очень цепкие щупальца незримыми нитями оплели меня, и чудовищный зев Бездны разверзся передо мной. Привычное окружение стремительно таяло, будто сливочное мороженое, оставленное лежать под лучами палящего солнца. Стены моей мрачной комнаты сменились гигантскими чертогами неведомого, величественного дворца, потолочные своды которого уходили в неизвестность. Контуры его были выполнены в стиле, несколько напоминающем барокко, хотя в нем было примешано нечто еще, неизвестное человеческой культуре. Кроме того, мое внимание привлек тот факт, что грандиозное сооружение сияло тем самым призрачным светом, который обычно источала Сфера. Возможно, при их создании был использован один и тот же материал. Бесчувственные руки леденящей стужи по-прежнему крепко сжимали меня в своих хладных объятиях. Но низкие температуры недолго мучили мою оледеневшую кожу. Холодный ветер потихоньку переставал тревожить меня, ибо мое тело уже почти привыкло к его морозному присутствию. Мое физическое воплощение поспешно трансформировалось, подготавливая себя к условиям нового мира. Когда мне удалось полностью пресечь навязчивые мысли о холоде, я сосредоточил свое внимание на окружающей меня обстановке. Мысленно собравшись, я огляделся с тем чувством, которое просто невозможно передать словами. Дворец был великолепен, его величие заставляло затаить дыхание, ибо его стены были выстроены не смертными, но Богами, древними, как сама Вселенная. Это было настоящее произведение чуждого искусства, своего рода "застывшая музыка", предназначавшаяся явно не для существ из нашего мира. Во дворце было несколько огромных окон, однако за ними чернела абсолютная пустота. Кажется, этот странный мир был замкнут сам на себя, и за его границами не было ровным счетом ничего. Между тем, дворец просто поражал воображение. Смею предположить, это был легендарный Аль-Фаин-Уль-Дар-Альса... Или, быть может, Илуни-аль-Марван? Я не мог подобрать слов, способных описать мое фантастическое, исключительное состояние, однако вскоре я перестал испытывать в этом необходимость. Мое сознание вдруг поплыло, уносимое куда-то в неизвестность потоками искрящейся энергии. "Что же это? - подумал я, тщетно пытаясь сопротивляться мощному течению разума, - я перестаю чувствовать собственное тело..." Вокруг меня воспылали мириады желтых ртов, они поглощали мое сознание подобно тому, как болотная трясина поглощает свою жертву. Я растекался, подобно разлитой на столе акварели, разделялся на множество разноцветных частей, рассыпался на миллионы осколков так, как рассыпается разбитое нескладным кварцеваром стекло. Множество золотых ложек черпало вожделенную амврозию из сладкой чаши моего сердца. Неведомые Сущности пили столь необходимую для их экзистенции ларву, ибо голод их был безграничен... И я рад был накормить их, гладных, алчущих, страдающих. В голове моей эхом разлетались тысячи Голосов, они звали, манили, приветствовали меня. Смертного, постигшего мистерии секретного искусства, добившегося безошибочного исполнения ритуалов, что совершались когда-то древними магами Лемурии и Раваны, властителями времени. Человека, открывшего для себя загадочные тонкие материи и вкусившего тайную мудрость великих фараонов, сошедших со звезд. Я перестал противиться, ибо понял, что сейчас получу то, о чем всегда мечтал. Повторив про себя заклинания, прочтенные мною из ветхих клинописей архаичной старины, я полностью отдал себя бурному течению уносившегося сознания. В следующий миг я соединился с Богами, стал частью их мира, огоньком их сладостных и безумных сновидений, находившихся за гранью привычной реальности...

Огромный тоннель, разливающийся всеми цветами видимого спектра, подобно бездонному чреву неведомой твари, всасывал все мое естество в свои неведомые глубины. Судя по всему, у него не было конца, он был абсолютно бескрайним. Прекрасно осознавая, что это лишь сон, я был полностью уверен в его реальности. Я стремительно переставал чувствовать время... Но разве в мире сомнамбулических фантазий есть время? Невероятная, чарующая музыка окружала меня со всех сторон, казалось, она играла в самом центре моей отяжелевшей головы. Эти текучие мелодии, содержавшие в себе, как мне показалось, некие арабские мотивы, разливались в окружавшем меня пространстве, словно нежные волны восхитительного шоколадного водопада. Эти всплески пронизывали насквозь все мое существо, я мог отчетливо чувствовать их тяжелое присутствие, они проходили через меня, обнимая мой изнеженный разум и осторожно лаская его, подобно теплым рукам любящей женщины. Безуспешно пытаясь отвлечь свое сознание от окружившей меня музыки, я медленно шёл по длинному сверкающему коридору. С округлых сводов искрящегося тоннеля на меня смотрели бесчисленные двери и окна, горящие разноцветными вспышками света. Судя по всему, они вели в другие коридоры, аналогичные тому, в котором находился я. Они сильно привлекали меня, я постоянно боролся с желанием войти в них, однако мой путь был не менее интересен: неоновая дорога, по которой я шел, казалось, вела в бесконечность. Эти пылающие красными и золотыми огнями окна были неописуемо прекрасны. Словно витрины сказочных магазинов, они манили мое сознание, они желали, чтобы я приблизился к ним, взглянул на их прилавки, наполненные странными до невозможности склянками, в которых хранилось нечто, не подвластное человеческому сознанию... Казалось, эти сияющие отверстия были где-то там, очень далеко, и в то же самое время они были рядом, ибо я мог с необычайной легкостью разглядеть тончайшую филигрань фантастических сосудов, созданных, без сомнений, волшебными руками муранских мастеров. И тут я почувствовал, что они СМОТРЕЛИ на меня! Словно живые, они следили за моим передвижением своими спектральными глазами-склянками, заполненными не то светом, не то жидкостью. О небо, что же это? Я почти физически ощущал, как Удивление и Восторг боролись внутри меня за обладание моим возбужденным рассудком, боролись на фоне растекавшейся по эфиру Музыки. О да, эта музыка тоже была живой, она восторженно летала вокруг меня, ее нежные оттенки извивались, подобно змеям, очарованным игрой талантливого факира, ее искусные интонации сладостно играли тонкими лепестками моего подсознания. Эти звуки, эти изящные мелодии, текущие во мне, эти утонченные арабские мотивы отравляли мой разум, подобно густому яду, губительному, но такому сладкому... Мысли кружились в моей голове подобно суфийским дервишам, пляшущим танец Тануры под яростную игру музыкантов ордена Мелвеви. Таинственная латинская фраза всплыла вдруг в моем взволнованном сознании: delirium in mundi somniorum regnat, "безумие правит миром сновидений"... И все в этом сумасшедшем мире подтверждало эти загадочные слова. Я медленно шёл по длинному сверкающему коридору, задумчиво оглядываясь по сторонам. Моя походка была необычно легка, я словно плыл вперед, подобно тончайшему призраку. Это выглядело так, как будто я совсем не имел тела, а моё движение было лишь подсознательной иллюзией, создаваемой моим воспаленным разумом. Кто я... Или, быть может, что я? У меня не было ответа на этот вопрос... И вскоре он перестал меня интересовать, ибо окружавший меня спектральный калейдоскоп совершенно вскружил мне голову. Из горящих по бокам тоннеля окон, цвет которых был подобен цвету разлитого по асфальту бензина, выглядывали незнакомые мне существа, столь фантастичные, что ни одна человеческая фантазия при всем усердии не смогла бы породить их. Они заинтересованно смотрели мне вслед, а затем возвращались к свои непонятным делам. Некоторые из них стояли у тех самых прилавков, что были наполнены неведомой посудой. Эти существа, эти искрящиеся фантазмы, порожденные чьим-то безумным разумом, деловито открывали светящиеся склянки и пили, вдыхали их содержимое, пылая непередаваемым удовольствием. Кажется, что "продавцы", стоящие у прилавков, вовсе не пресекали эти действия, напротив, они всячески поощряли своих возбужденных клиентов. Недалеко от себя я заметил странного старца, сидевшего за небольшим деревянным столом, на котором была навалена куча серых камней. Старик был очень древним на вид, на его голове зияла огромная лысина, а его черная с проседью борода, казалось, доставала до самого пола. Самым странным было то, что седовласый незнакомец увлеченно беседовал со своими камнями, вольяжно лежавшими у него на столе. Подойдя к нему поближе, я понял, что его необычные собеседники отвечали ему... Поразившись этому факту, я и не заметил, как старик повернул ко мне свою лысую голову. Теперь он тоже заприметил меня, ибо его лицо расплылось в хитрой улыбке. Спустя пару секунд булыжники, последовав его примеру, тоже дружно улыбнулись мне своими зубастыми ртами... Мой бедный мозг отказывался воспринимать то, что наблюдали сейчас мои глаза. Такое впечатление, что все в этом странном мире было лишено здравого смысла. Но разве это важно, важно сейчас, когда я танцую под ласковые, нежные мелодии, наполняющие сладким нектаром все мое естество? Искрящиеся существа звали, завлекали, манили меня к себе, они желали, чтобы я разделил с ними их трапезу. Страстные, невероятно широкие улыбки растягивались по их искрящимся мордам, они тянули ко мне свои дрожащие от вожделения руки; странное, необыкновенно легкое чувство поглотило мой разум... Мне захотелось прилечь рядом с ними, позволить им ласково прикоснуться ко мне, подарить мне свою нежность. "Иди к нам, вкуси с нами удовольствие!" - шептали они, протягивая мне фантастические светящиеся склянки, произведения ирреального искусства. Я понял, что же содержалось в них: то были сладкие сновидения, капли наслаждения, эссенция страсти. Поглотив ее, ты становишься частью общих фантазий, огоньком, резвящимся в сладком пламени. Таинственные фантазмы завлекали меня все сильнее, я не мог противиться их притягательной силе. Они были прекрасны, их безумной страсти и привлекательности позавидовали бы любые земные торговцы, и даже великие купцы седой древности, жители Аккада и Кадингирра, не смогли бы сравниться с ними в мастерстве и знании своего дела. Я вежливо отказался от их прекрасных даров, ибо я знал, что мне нужно идти вперед, вперед, куда меня манили Голоса, сладкие, нежные, шепчущие во тьме Голоса... Их огромные золотые глаза смотрели на меня сверху, их улыбки, подобные горящим полумесяцам, светящим теплой ночью, нежно ласкали мой уставший взор. Я чувствовал, как мое тело начинает плясать под разливавшуюся вокруг арабскую музыку все быстрее и яростнее, меня полностью поглотил горячий восторг. Ноги сами несли меня вперед, туда, где горел красный закат и светились золотом божественные улыбки, мои губы пели неизвестные мне песни, чудесно сплавлявшиеся с окружавшими меня мелодиями сладостного безумия... Краем глаза я видел, как переливающиеся всеми цветами существа, пламенно танцующие по бокам искрящегося спектрального тоннеля, соединялись в сумасшедших оргиях, не виданных даже в таинственном Междуречье, где сливались вместе Уфрату и Идиклат, реки Раздора, образуя могучий Шатт-эль-Араб, что стремительно несет свои волны к заливу Кальи-ал-Фарс... Множество нечётких, дрожащих лиц звали меня, звали меня к себе, манили обеими руками. Борясь с всепоглощающим желанием присоединиться к ним, почувствовать их бьющуюся ключом энергию и проникнуться ею, я бежал на зов Безумных Богов, смотревших на меня и наслаждавшихся моим бешеным удовольствием. Стремительно теряя контроль над собственным телом, я бежал туда, куда звали меня Боги Сновидений, я желал узреть то, что они для меня приготовили. Наконец, я обнаружил себя стоящим перед огромной дверью, испещренной бесчисленными позолоченными узорами, витиеватость которых поражала мое воображение. По обоим сторонам двери гордо возвышались две золотые статуи неведомых мне существ, стоявших на сверкающих синих пьедесталах, подобных тем, что украшали скульптуры древнего Ашшура и Ниневии. Немного полюбовавшись их утонченной красотой, я, недолго думая, вошел внутрь.

За дверью меня ждала внушительных размеров зала, по высоким стенам которой были развешаны ряды таинственных картин, обрамленных деревянными багетами цвета потемневшей умбры. Сами же стены были покрыты чем-то вроде плотного шелка, нежно игравшего огнями висящих на потолке светильников и имевшего темно-красные, багровые оттенки. Все картины почему-то горели, испуская теплое, яркое пламя. Я удивился этому, и уже хотел подойти к ним поближе, чтобы узнать, что же на них изображено, пока они все не сгорели. Однако все вышеперечисленное моментально потеряло для меня всякий интерес, как только я увидел то, что находилось прямо передо мной... Это было странное существо, походившее на большую, в человеческий рост, ящерку, покрытую фиолетово-синей шерстью. Ах, как же она была прекрасна! Ее узкая мордочка так и светилась удовольствием, ее статное, абсолютно нагое тело излучало животную страсть. Подхваченная золотыми волнами арабских и персидских мелодий, очаровательная, стройная хищница кружилась в бесконечном эротическом танце. Длинный хвост ее, сильный и мускулистый, следовал за ней в ее восхитительном кружении. Ее движения были столь плавны и точны, ее прекрасные лапки танцевали, завораживая мой взгляд, и каждый раз, когда они импульсивными ударами касались земли, она горела под ними эфемерным синем пламенем. Я почувствовал, как сладкое влечение горячим потоком наполняет мое нежно трепетавшее сердце. Эти лапки, эти стройные, горящие хищной страстью лапки просто сводили меня с ума, я возжелал их, я хотел лизать их теплые подушечки своим возбужденным языком. Подобно горячему источнику, бурлила во мне кипучая страсть, и не было ей предела. Я желал обнять это прекрасное существо, прильнуть к ее упругой груди... Мне хотелось танцевать, кружиться в безумном, наполненном страстью танце вместе с этой сильной, энергичной хищницей, что резвилась передо мной, испуская пламенное вожделение. Я подошел к ней ближе, и, превозмогая переполнявшее меня желание, выдохнул:

-Кто ты, о прекрасная?

-Меня зовут Иштар, и я здесь для тебя! - ответила хищница, и восхитительные глаза ее, подобные драгоценным рубинам, сверкнули хитрым огоньком.

-Ты очень красивая... - дрожащим голосом прошептал я, зачарованно поспевая глазами за ее танцем.

-Я знаю, - подмигнула мне она, подманив меня утонченным движением своей стройной руки.

И перед тем, как подойти к ней и соединиться с ней в страстном, безудержном танце, я наконец заметил, что было изображено на картинах. То были мои портреты, начиная с раннего детства и заканчивая тем, каким бы я стал в глубокой старости. Они горели, горели ярким, горячим, всепожирающим пламенем, горели и улыбались мне, улыбались так, как это делала танцующая ящерка... И я понял, что это место было подарено мне Богами, отдано мне за ту энергию, которой я накормил их. Нежные всплески радости разрывали меня на части, окружавшая меня музыка ласкала меня своими страстными мотивами, лелеяла и обнимала мой возбужденный разум, изливалась на мое сердце, словно сладкий карамельный ручеек. Это было прекрасно... Настоящее, чистое в своем совершенстве, непостижимое удовольствие... Я знал, что заслужил этот подарок. Мои поиски не прошли напрасно. И теперь, извиваясь под мощным течением чарующей музыки, я понял: это было теплее огня, нежнее слез... Кружись, моя Иштар, кружись! Гори, моя душа, гори!

*********************************************************


(2012)