# Ветер восточный - фрагмент 6

Георгий Анатольевич Шатай

***


- Брат Бернар, - Ивар догнал приора уже на паперти, - ты не уделишь мне немного времени?

- Да, конечно, что тревожит тебя?

- Я хотел бы поговорить о ваших правилах. О тех из них, которые мне, как мирянину, следовало бы соблюдать.

- Похвальное устремление! Начнем с правила первого: проявлять смирение и послушание, сиречь слушаться во всем аббата или же, в его отсутствие, приора. Если, конечно, слова их не противоречит уставу нашего ордена.

- Понятно. А конкретнее?

- Пожалуй, начать стоило бы с правил поведения в трапезной, - улыбнулся приор. - Учитывая тот балаган, что вы устроили сегодня с братом Гилленом.

- С тем стариком-францисканцем? Прошу простить меня, я непреднамеренно. А что делает этот кордельер в вашем аббатстве?

- Брат Гиллен - гость нашего настоятеля. Но речь не о нем. Перво-наперво, нельзя опаздывать к трапезе. Ибо таковые нерадивцы пренебрегают предобеденной молитвой. Приступать к трапезе следует не ранее, чем закончат читать De verbo Dei. Во время вкушания пищи не должно заглядывать в чужие миски и зыркать по сторонам, но надлежит сидеть смиренно, опустив взор в свою миску. Разумеется, запрещено нарушать обеденную тишину какими-либо возгласами или суетой слов.

- А как быть, если разносчики обнесут тебя каким-то блюдом?

- Жаловаться нельзя. Но я расскажу тебе, как поступил однажды в подобном случае сам Святой Бенедикт. Так случилось, что в поданном ему супе Учитель обнаружил мертвого мыша. Как поступить? Ведь жаловаться запрещено. Но и употреблять в пищу тошнотворного зверька ему тоже не хотелось. Тогда Святой Бенедикт жестом подозвал к себе прислужника в трапезной, указал ему перстом сначала на мыша, затем на соседа по столу и шепотом спросил: "Брат, отчего ты выделил одного меня из всей братии? Разве остальные братья не заслужили права на мыша в похлебке?"

Приор негромко рассмеялся, затем продолжил:

- Пить монах должен исключительно сидя, удерживая кружку обеими руками, и не сёрбая при этом. После трапезы кружку надлежит перевернуть вверх дном и прикрыть ее, вместе с остатками хлеба, краем скатерти. Хлеб этот потом раздадут нуждающимся. Затем следует встать из-за стола, вознести благодарственную молитву, поклониться и в молчании покинуть трапезную. Ах да, и главное: запрещается вкушать пищу до полудня или вне стен трапезной, если на то нет специального разрешения настоятеля. Но таковое дается обычно лишь больным, старикам и тому подобным случаям.

- А вторая трапеза? - спросил Ивар.

- Если нет поста, то вторая трапеза, сиречь вечеря, накрывается после вечерни. Обычно в вечерю у нас подается микстум, то бишь фунт хлеба и пинта "бастардного"* вина. Монахам полагается вино получше, конверзам,** новициям*** и мирянам - похуже.

[*Разведенного]

[**Конверз - лицо, принадлежащее к монашескому ордену и живущее в монастыре, но принявшее на себя только часть монашеских обетов]

[***Послушникам]

- Фунт - это английский фунт? - уточнил Ивар.

- Нет, наш, бенедиктинский. Тот, который "славно весит", - хитро улыбнулся приор.

- И насчет служб, - продолжил Ивар. - Каковы здесь правила?

- Миряне не обязаны посещать наши службы, - ответил приор, - кроме полуденной, присутствие на которой желательно. Но если пожелаешь - приходи хоть на утреню, только не забудь предупредить братьев, чтобы разбудили тебя. Когда гость участвует в богослужении, он тем самым не только благодарит монахов за гостеприимство, но и показывает им, что аббатство для него - не просто постоялый двор.

- Брат Бернар, я спрашивал у разных духовных лиц, хочу спросить и у тебя. Насчет утрени, той, что служится в полночь. Зачем разрывать ночной сон, какой в этом смысл?

- Смысл большой. Я отвечу так. Однажды, когда король французский Филипп Август плыл ночью на корабле, разыгралась внезапно ужасная буря. Тогда король приказал своим людям молиться до наступления полуночного часа: "Нам нужно лишь продержаться до того времени, когда в монастырях воспоют утреню. Тогда монахи сменят нас в молитве, и мы будем спасены". Час ночной - се есть то время, когда некому, кроме монахов, защитить христианский мир молитвой, аки духовным щитом. Потому и любит Нечистый плесть свои козни в подлунном мире, когда сила его велика.

- Кстати, о ночи. Когда я работал в Великой Шартрезе,* - заметил Ивар, - гостям, и тем более монахам, запрещалось не спать по ночам. У вас тоже строго с ночными бдениями?

[*Картезианский монастырь на востоке Франции, севернее Гренобля]

- Разумеется. После повечерия наши монахи, а также конверзы, облаты* и послушники должны разойтись по своим кельям. После чего им запрещается бродить по аббатству без нужды, перешептываться друг с другом или бодрствовать без особого разрешения настоятеля. Наш аббат также не приветствует чрезмерное усердие в умерщвлении плоти, особенно в неурочный час. Я прошу тебя, любезный брат, придерживаться наших правил, пока ты живешь в нашей обители. Наш монашеский долг велит безвозмездно предоставлять тебе кров и пищу в течение трех дней. Если пожелаешь остаться и далее жить в нашем странноприимном доме - мы будем только рады, но это уже пойдет в счет оплаты твоей работы. Кстати, скрипторием у нас, а также библиотекой и книгохранилищем, заведует наш старший певчий, брат Ремигий. Ты наверняка сможешь найти его сейчас в клауструме,** средоточии нашего общежительного бытия...

[*Люди, пожертвовавшие свое имущество монастырю и живущие в нем]

[**Внутреннем дворике монастыря]

- Брат Бернар! - из главных ворот аббатства, расположенных справа от входа в церковь Сент-Круа, появился незнакомый монах и чуть прихрамывающим шагом поспешил в сторону паперти. - Брат Бернар, пергаментщик опять отказывается работать! Утверждает дерзновенно, что мы задолжали ему аж с самого Рождества.

- Ох уж эти лихоимные горожане! - тяжело вздохнул приор. - Как будто не понимают, во что нам обошлись войны прошедших двух лет. Прости, дорогой брат, что вынужден оставить тебя: vanitas vanitatum et omnia vanitas...* - приор наспех перекрестил Ивара и направился в монастырь вместе с хромым монахом.

[*Лат. "Суета сует и всяческая суета"]


***


Небо то хмурилось, то прояснялось вновь, наполняя городской воздух сонным послеобеденным маревом. На небольшой паперти перед церковью Сент-Круа расселось на земле с десяток нищих, без особой надежды поглядывавших на Ивара и его поношенную котту. Чуть поодаль шелестел листвой небольшой плодовый сад, в тенях которого укрылись редкие торговцы рыбой и мелкой скобянкой.

От нечего делать Ивар принялся разглядывать фигурную лепнину на арке ворот: змею, кусающую женщину за грудь, псов, бегущих вереницей неведомо куда. Внезапно из-за угла церкви, со стороны ворот Сент-Круа, послышались оживленные голоса. Повернув за угол, Ивар увидел, как на небольшой площади перед городскими воротами понемногу собирается толпа зевак. Что привлекло их внимание и о чем они говорили, было не разобрать, до Ивара доносилось лишь то и дело звучавшее слово "каготы".

Он подошел ближе. В центре толпы зевак стояли трое парней и девушка. Судя по всему, они поджидали кого-то, то и дело бросая взгляды в сторону ворот Сент-Круа. Вокруг столпилось десятка три горожан: торговок, носильщиков и обычных бездельников, бурно обсуждавших что-то между собой. Ивар прислушался. Один из горожан, плешивый косоглазый носильщик, произнес нараспев издевательским гундосым голосом:

- Куда ты дел свое ухо, Жан-Пьер? Продал его по кусочкам? Или скормил бродячим собакам?

Собравшиеся зеваки гоготнули, но без особого задора. Видно было, что шутку эту они слышали не в первый раз. Косоглазый, явно рассчитывавший на больший успех у публики, не унимался. Все с той же гундосой издевкой он принялся изображать диалог, сам же себе и отвечая:

- Куда идете вы, любезные каготы? - На свадьбу. - А кого пригласили вы к себе на свадьбу? - О, мы пригласили многих почтенных гостей! У нас будет мессир Плюгав де Мюра, наш великий жюра,* Матаграб де Гангрен, знатный наш сюзерен, Упивон де Блево, справедливый прево** и Пессо де Плюи, достославный бальи.***

[*Жюра, или жюрат - член городского совета, выборная административно-судебная должность; то же, что "эшевен" в северной Франции]

[**Должностное лицо с широкими полномочиями]

[***Представитель короля или сеньора в области, называемой бальяжем; в южной Франции ему соответствовала должность сенешаля]

На этот раз горожане смеялись как умалишенные. "Упивон де Блево, ха-ха-ха, ты слышал?!" спрашивали они друг друга сквозь смех. "Надо же выдумать такое!"

Ничего не понимая, Ивар посмотрел на стоявших в центре круга. Особенно привлекла его внимание девушка. Лет двадцати на вид, темноволосая, в дорогом синем платье, к которому, слева от выреза, зачем-то был пришит нелепый кусок красной ткани в форме гусиной лапки. Бледное лицо девушки, как будто никогда не видевшее солнца, от испуга и волнения приобрело едва ли не синюшный оттенок. Слегка сутулясь, словно в ожидании удара под дых, она то и дело оглядывалась в сторону городских ворот. Рядом с девушкой, широко расставив ноги, стоял молодой парень, лобастый, с высокими залысинами, чуть ниже ее ростом, с глазами как у затравленного зверя. Только сейчас Ивар заметил, что и у парня, и у двоих его друзей, застывших неподалеку с каменными лицами, также были пришиты к груди красные гусиные лапки. "Может, какой-то новый орден?" подумал Ивар. "Но они совсем не похожи на монахов".

Сзади к нему притиснулась немолодая уже торговка, пахнущая рыбой, луком и прокисшим потом. Окинув Ивара оценивающим взглядом, она без обиняков спросила:

- Наваррец?

Ивар неопределенно кивнул.

- Я Пейрона, - представилась женщина.

- Ивар. Что тут происходит?

- Где? А, это... Вонючки пришли венчаться - как будто у них своей церкви нет.

- В смысле "вонючки"? - не понял Ивар.

- Вонючки и есть вонючки. Ну ладры, каготы, прокаженные. Ни разу не слышал, что ли?

- Слышал, конечно. Но они вроде не похожи на прокаженных.

- Господу виднее. Сегодня не похожи, завтра похожи.

- А при чем тут "ухо скормил собакам"?

- А ты сам присмотрись к ним повнимательнее и увидишь, что у них уши-то - без мочек.

Ивар посмотрел на девушку в синем платье, потом на ее спутников: вроде уши как уши.

- А что за красные тряпки у них на одежде? - спросил Ивар торговку.

- Так положено. Каготам разрешено заходить в город только по понедельникам и с нашитой гусиной лапкой, чтобы все их видели и не заразились.

- Почему гусиной?

- Почем я знаю? - пожала плечами женщина. - Может, оттого, что они как сарацины: моются то и дело. Как гуси.

- А почему "каготы"?

- Да потому что воняют дерьмом. Изо рта смердит и от тела вонь страшная, особенно когда дует ветер с юга.

Стоявший рядом молодой монах-доминиканец, с интересом прислушивавшийся к их разговору, не выдержал:

- Вот что ты глупости городишь, безумная женщина? Не потому "каготы", что воняют - хоть они и вправду воняют - а потому, что canes Gothi, сиречь готские псы. То бишь отродье нечестивых готов, разносчиков арианской ереси.

- Мы, конечно, книжек ваших мудреных не читали, - обиженно ответила торговка, - но кое-что знаем и без книжек.

- И что ты знаешь, о несчастная? - закатил глаза монах.

- А то, что они происходят не от готов твоих, а от сарацин и жидов. За это их Господь и проклял. Поэтому и трава вянет там, куда ступает их нога, и любой плод, что возьмут в свои руки, червивеет и гнилью поражается. А еще люди говорят, что они, на самом деле, родятся от басахонов и басандер, поэтому у них и перепонки между пальцев как у жаб.

- Тьфу ты, глупая женщина! Рассказать бы настоятелю про твои языческие бредни, да жаль на тебя время тратить.

- А то, что они все ворожеи и колдуны, тоже бредни? - не унималась торговка. - Говорю тебе: горит во нутре их дьявольский огонь похоти, оттого и пышет от них жаром как от печки.

- Осторожнее с такими речами, женщина! - предостерегающе поднял руку доминиканец. - Не то как бы тебе самой не оказаться на крюке. Или не знаешь, что Святой Престол постановил в булле Super illius specula? Поступать как с еретиками - сказано там - с теми, кто вступает в сговор с силами Ада, приносит жертвы демонам и поклоняется им, а такоже посредством магии изготовляет склянки и амулеты с заключенными в них злыми духами.

- А ведь когда-то, при Карле Великом и даже Грациане,* - услышал Ивар за спиной высокий насмешливый голос, - сама вера в ворожей и колдунов считалась ослеплением диавольским и каралась смертью.

[*Грациан - знаменитый юрист XII века, автор "Декрета Грациана", важнейшего свода западноевропейского канонического права]

Ивар обернулся. Высокий чуть подрагивающий голос принадлежал странному молодому человеку в темном балахоне, сильно повыцветшем на солнце и многократно перестиранном. На вид не старше Ивара, худой, болезненного вида, с тонзурой, наполовину заросшей редкими волосами серовато-каштанового цвета, с длинным заостренным носом и тонкими бескровными губами - во внешности незнакомца и его манере говорить было что-то неустойчивое, болезненно-нервическое.

- Как ты, возможно, помнишь, брат Адальгиз, - поспешно продолжил человек в балахоне, словно опасаясь, что его вот-вот перебьют, - Падерборнский закон предписывал карать смертью за сожжение ворожей. А Бурхард, епископ Вормский, в книге своей Corrector, sive Medicus* предписывал поститься в течение года тем, кто от некрепости души своей опускался до языческих верований в ведьм. Такоже можно вспомнить ad hoc** и прославленного Иоанна Солсберийского, отвергавшего веру в ведьмовство как нелепую игру воображения несчастных женщин и безграмотных мужчин, не обретших подлинной веры в Господа.

[*"Исправитель, или Врачеватель"]

[**Лат. "по этому случаю"]

- Ты бы еще вспомнил времена императора Веспасиана, - пробурчал в ответ доминиканец, махнул рукой и растворился в толпе.

- А по салическим законам времен того же Карла Великого, - повернулся знаток древних текстов к торговке, - тот, кто бездоказательно назовет свободную женщину колдуньей, присуждается к уплате двух с половиной тысяч денариев.

- Это каких денариев, наших, что ли, с леопардом? - испуганно захлопала глазами торговка.

Молодой человек что-то ответил ей, но Ивар не расслышал. Впереди, в центре толпы, явно что-то назревало. Рядом с окруженными каготами Ивар увидел шестерых парней, происходивших, судя по одежде, из семей зажиточных. Верховодил ими щуплый юноша, почти подросток, в черно-желтой котте и длинноносых пуленах.*

[*Пулены - кожаная обувь без каблуков с удлиненными носами]

- А правду ли говорят, что каготы никогда не сморкаются? - глумливо спрашивал он у лобастого кагота с приколотым к рубахе цветком флердоранжа. - Расскажи нам тогда, сколько фунтов соплей ты съедаешь за день.

Приятели его дружно загоготали, а за ними и зеваки вокруг. Лобастый же кагот едва сдерживался, чтобы не вцепиться в петушиную шею распоясавшегося недоросля. Точнее, сдерживала его девушка в синем платье. Одной рукой она крепко ухватила его за локоть, сжимая в другой какой-то сверток. Приглядевшись, Ивар увидел, что это была игрушка: тряпичный медвежонок или что-то навроде того.

- Послушай, Арро, - обратился к белобрысому задире тот худой длинноволосый незнакомец, что недавно щеголял знанием салических законов, - и не надоело тебе еще? Если она так тебе нравится, отчего ж не посватаешься? Или боишься, что папенька лишит наследства, если женишься на каготке? Ха, обязательно лишит! Ну так ты сам выбирай, что тебе дороже - а не бесись тут от бессилия.

Однако спокойный тон незнакомца лишь еще более раззадорил распалившегося паренька.

- Да ты кто тут такой, чтобы мне указывать?! Всякий приблудный прихлебатель будет мне советы раздавать свои сраные! Иди советуй чертям в Аду, как им жарить твоего еретического папашу! Или возвращайся к своему Буридану и занимайтесь там дальше своими богомерзкими науками! А у нас тут свои науки, правда, парни?

Приспешники Арро живо поддакнули.

- Вот все говорят, что каготы будто бы рождаются с хвостиками наподобие поросячьих. Кто-то верит в это, кто-то нет. А что говорит об этом наука? - Арро обвел взглядом толпу собравшихся. - Молчит наука? Ну так давайте же займемся подлинной наукой, наукой жизни! Давайте, парни, приспустим портки с этого вонючего кагота, чтобы все, наконец, убедились, есть у него хвост или нет!

Толпа возбужденно-одобрительно загудела. Пятеро молодчиков принялись окружать жениха-кагота, двое друзей последнего попытались преградить им путь. В образовавшейся толчее Ивар перестал видеть, что происходит, пока вдруг не услышал истошный вопль Арро:

- Все смотрите, смотрите все! У него с собой нож! У кагота нож!

Толпа снова загудела, на этот раз возмущенно, хаотично заерзала, словно облитый водою улей. Ивар попытался выбраться из давки. Кто-то пихнул его локтем в ребро, кто-то больно наступил на ногу, прямо на мизинец, деревянным патеном.*

[*Патены - обувь на деревянной подошве, напоминающая современные сандалии]

И тут вдруг раздался истошный женский вопль. Толпа замерла, охнула и принялась растекаться в разные стороны. За считанные мгновения на перекрестке не осталось почти никого. Ивар увидел, как незнакомец - тот, что пытался урезонить Арро - склонился над скрючившимся на земле женихом-каготом. Рядом на коленях стояла невеста в синем платье и как-то по-детски трясла лежавшего за руку, словно уговаривая его проснуться. По белой рубахе жениха медленно расползалось темно-красное пятно.

Незнакомец в балахоне разорвал на лежавшем рубаху и попытался перевязать рану. Но кровь не останавливались. Тогда они втроем, вместе с друзьями жениха, подхватили потерявшего сознание раненого и потащили его в церковь Сент-Круа. Вслед за ними побрела девушка в синем котарди да пара церковных нищих, вырванных скандальным происшествием из вечной полудремы.

Ивар остался на перекрестке один. Ничто здесь и не напомнило бы о произошедшем, если бы не лужица черной крови на пыльной земле. Да еще игрушка, втоптанная в землю. Иван нагнулся, поднял ее, отряхнул от пыли. Первой мыслью было догнать девушку и вернуть игрушку ей. Но вряд ли ей сейчас до несуразных безделушек. Краем глаза Ивар заметил приближающихся сзади городских стражников, которых вел за собой один из местных торговцев-скобянщиков. В эту минуту из ворот церкви выбежал ризничий, увидел Ивара и срывающимся голосом крикнул ему:

- С-срочно беги за братом Безианом! - Заметив недоумевающий взгляд Ивара, ризничий поспешно добавил: - Это наш л-лекарь. Он должен быть в лазарете, быстрее!

- Где у вас лазарет?

- С-сразу за странноприимным домом! Быстрее же!

Не теряя времени, Ивар что есть духу помчался к воротам аббатства.


***


В лазарете лекаря не оказалось. Один из отдыхавших там после кровопускания стариков предположил, что лекарь, должно быть, занят на травяных грядках. Прежде чем бежать туда, Ивар заскочил к себе в келью и бросил игрушку на матрац - чтобы не выглядеть нелепо в глазах монахов.

На выходе из странноприимного дома он носом к носу столкнулся с лекарем Безианом. Ивар рассказал ему вкратце о произошедшем: что на площади перед церковью ранили какого-то кагота, что раненого занесли в церковь и что ризничий послал Ивара за лекарем. Брат Безиан долго не раскачивался, лишь сбегал в лазарет за своей сумкой - и вскоре они с Иваром уже входили в притвор церкви Сент-Круа.

Раненый кагот лежал недвижно на каменном полу, прижав к животу неестественно выкрученные руки. Рядом с ним молча стояли ризничий и тот молодой горожанин с высоким насмешливым голосом. Ни друзей кагота, ни девушки в церкви уже не было.

- Поздно, - бесстрастным голосом обронил молодой горожанин. - Нож задел жизненные токи, его было не спасти.

- Кто знает, любезный Дамиан, - возразил лекарь, склоняясь над телом. - Все в руках Господа!

- Ну-ну, - скептически скривил тонкие губы тот, кого назвали Дамианом. - Чем попусту терять время, лучше бы сообщили своему аббату, что городские стражники опять нарушили ваше совте.

- Как?! - возмущенно поднял взгляд лекарь.

- Увы, брат Безиан, - сокрушенно подтвердил ризничий. - Я пытался объяснить им, что площадь перед церковью относится к аббатскому совте, но все без толку. Эти остолопы лишь упрямо твердили, что у них приказ мэра. Какой мэр, какой приказ - когда у нас грамота от самого Гийома Великого?!

- И что сделали эти нечестивцы? - поднимаясь с колен, спросил лекарь.

- Забрали обвиняемую в убийстве к себе, в городскую тюрьму под мэрией.

- Обвиняемую? - вмешался Ивар. - И кто же эта обвиняемая?

- Тот торговец, что привел стражников, будто бы своими глазами видел, как каготка зарезала своего жениха, а двое других каготов покрывают ее, пытаются выгородить. - Ризничий с досадой смотрел на испачканный кровью пол притвора.

- Брат Безиан, а что за совте нарушили стражники? - спросил Ивар лекаря, неспешно собиравшего свою сумку.

- Это тебе пусть наш любезный Дамиан объяснит, - с неохотой ответил лекарь. - Он у нас тут вечный всезнайка.

Не обращая внимания на колкости в свой адрес, Дамиан, кивнув в сторону Ивара, спросил лекаря:

- А это кто такой?

- Наш новый скриптор из Англии, Иваром звать, - отозвался лекарь. - Увы, ты был прав, Дамиан: жизнь покинула это бренное тело. И вот что нам теперь с ним делать?

- Когда я стоял в толпе, - вмешался Ивар, - мне показалось, что те каготы как будто поджидали кого-то со стороны ворот Сент-Круа. Одна торговка еще сказала, что они будто бы пришли венчаться в нашу церковь. Может, подождать на площади, вдруг приедут их родственники?

- Разумно, - кивнул головой ризничий. - Только недолго, а то скоро к вечерне звонить.

- Так все же, что это за совте такое? - обратился Ивар к Дамиану.

- Если в двух словах - земля, находящаяся под защитой Церкви. На нее не распространяются законы города или сюзерена. Когда-то такие территории создавали, чтобы крестьяне охотнее отправлялись осваивать новые земли. Потом на их место пришли бастиды.

- А почему совте находится прямо внутри города?

- Изначально оно было в пригороде. Но когда построили третью стену, обхватив часть аббатских земель, тогда оно и оказалось внутри. Только жюраты с монахами до сих пор спорят о точных границах.

- Спорить тут не о чем, - решительно возразил ризничий. - Границы эти известны, и чужого нам не надо! Это горожане всё тянут свои алчные лапы к чужому. Мало им своих таверн да ремесленников, обязательно нужно еще да еще прихватить!

- Для чего это им? - поинтересовался Ивар.

- Жители совте, - менторским тоном принялся рассказывать Дамиан, - в том числе трактирщики, освобождены от пошлин на вино, а ремесленники не платят за патенты.* По крайней мере, так трактуют свои права клирики. Жюраты же считают, что совте - это не более чем место прибежища беглых преступников, откуда они могут писать свои прошения или вести переговоры с родственниками жертвы. Как бы то ни было, и те, и другие сходятся в том, что нельзя арестовывать преступников, укрывшихся на территории совте. Поэтому стражники, забравшие каготов, скорее всего, получат по шее. И хорошо, если просто отделаются публичным покаянием и небольшим штрафом.

[*Разрешения на право заниматься тем или иным ремеслом]

Лекарь Безиан и ризничий разошлись по своим делам, а Ивар и Дамиан встали на углу церкви, время от времени поглядывая в сторону ворот Сент-Круа. После небольшой паузы Ивар спросил:

- Быть может, вопрос мой неуместен, но все же: отчего наш лекарь назвал тебя всезнайкой?

- Да оттого, что ревнует, - рассмеялся Дамиан. - Брат Безиан с грехом пополам проучился пару лет на медикуса в Париже, причем давным-давно, а я скоро стану магистром медицины в Монпелье. А как ты понимаешь, медицинская школа в Монпелье - это тебе не тупые парижские костоломы. И это опричь того, что я учился свободным искусствам в Тулузе.

- Тогда ты наверняка знаешь, кто такие эти каготы, о которых мне уже успели наговорить всяких странностей?

- И что именно тебе понарассказывали?

- Что они прокаженные - хотя никаких видимых признаков лепры у тех четырех каготов я не заметил. Что они воняют, что у них уши без мочек, что они потомки готов и каких-то басахонов, что у них на ногах перепонки как у жаб - ну и все в таком роде.

- Да, все это было бы весело, если бы не было так печально, - покачал головой Дамиан. - Однако меня удивило, что тебе знакомо слово "лепра". Ты знаешь греческий?

- Немного, - сдержанно улыбнулся Ивар.

- Вот как? Редкий случай в нашем торгашеском городке. Однако разговор о различиях между лепрой и проказой заведет нас слишком далеко. Конечно же, у каготов нет никаких перепонок, поросячьих хвостиков, ушей без мочек, огромного зоба и всякого такого. А если и есть, то немногим больше, чем у обычных людей.

- Тогда почему про них говорят такое?

- Почему? Потому что людям нужны изгои. Ведь ничто так не возвышает тебя в собственных глазах, как унижение ближнего. Ничто так не подчеркнет белизну твоих одежд, как нечистоты на платье соседа. И правители совпадают в этом с простецами. Ибо если желаешь править - разделяй. Хочешь отвлечь и сплотить своих подданных - укажи им врага, кого-то, отличного от них. Нет врага - выдумай. Иначе они выплеснут свою слепую злобу на тебя самого.

- Так эти каготы действительно потомки сарацинов?

- Кто их знает. Да это и не столь важно. Я думаю, что нет. Кто-то из них, быть может, и носит в себе сарацинскую кровь - но сколько ее там? Есть те, кто считает, что они - потомки готов, когда-то изгнанных франками с этих земель. Я в это не очень-то верю. Скорее уж я поверю в то, что они правнуки лангедокских катаров, сбежавших от римской инквизиции более века тому назад. Или осколки каких-то других сект. Или перебежчики из-за Пиренеев, в том числе иудейских кровей. Большинство же, я думаю - просто потомки беглых сервов, младших сыновей, бродяг, нищих и прочего сброда. Всех тех, кому не нашлось достойного места в этой жизни. Наверняка среди них были и прокаженные: сбежавшие из лепрозориев, заразившиеся по пути в Компостелу или еще как. Но больные лепрой давно умерли, а стигма прокаженных - осталась. Ибо проказа - та, что именуется иудейским словом "царaaт" - есть не просто телесный недуг. Это грехи отцов, проклятие, наложенное Господом на предков. Так пишут авторитеты: Руф Эфесский, Авиценна, многие. Если, конечно, нам не соврали Герард Кремонский и прочие известные толмачи.

- И что же за грехи отцов ведут к прокажению рода?

- Возжелание зла другим и грех злословия. В том числе, злословия на Господа, сиречь еретические речи, как это любят трактовать наши клирики. Вспомним, как Мириам, сестра Моисея, за злословие о брате своем покрылась проказой аки снегом. Вместе с тем, в библейской истории про пророка Елисея и слугу его Гиезия мы не видим злословия, видим лишь алчность и лживость. А был еще Святой Иероним, утверждавший, что больные чешуйчатой или слоновьей болезнью рождаются от соития с женщиной во время регул, поелику плод впитывает в себя оскверненное семя. Все это очень... занятно.

- Но почему этих каготов называют вонючками?

- А почему называют вонючками еретиков, евреев, сарацин? Вонь, грязь, разложение, похоть, разврат - вот те отмычки, что ловчее всего вскрывают дверцы людской души, человеческой "психе". Про каготов я каких только нелепостей ни слышал: что они высокомерны, болтливы, необузданны - но разве это не портрет типичного гасконца? Что они скупы, вероломны и похотливы - но разве это не образ типичного иудея?

- Я слышал, им дозволено появляться в городе только по понедельникам. Где же они живут тогда?

- В небольших деревеньках под городом, в своих замкнутых крестианариях. Это от слова "крестиан". Так их обычно записывают в церковных книгах, вместо фамилий: Крестиан или Кагот. Даже когда крестят их новорожденных, во мраке ночи, церковные колокола молчат: кагот с пеленок должен знать, что в этом мире не рады его появлению.

- И чем они занимаются в этих своих крестианариях?

- Считается, что дерево и железо не передают проказу. Поэтому каготы обычно работают плотниками, бондарями, дровосеками, углежогами, гробовщиками. Или палачами. Ставят виселицы, сколачивают позорные столбы, дыбы и прочую инфернальную параферналию. За это их "любят" особо. А еще за то, что они освобождены от некоторых податей и повинностей. Вместе с тем, они работают не только с деревом и железом: среди каготов нередко можно встретить костоправа или повитуху. Каким бы странным это ни казалось, но в данном случае никакая проказа горожан не пугает. Сдается мне, что уже не осталось почти никого, кто верил бы в заразность каготов - но это не мешает и дальше держать их в огороженном коррале,* как изгоев. Чтобы какой-то горожанин выдал свою дочь за кагота? Да пусть лучше она станет уличной девкой - всё меньше бесчестья. Да и самим каготам запрещено жениться на "обычных" людях. Им вообще много чего запрещено: носить оружие, даже ножи, входить в церковь через главные врата - для них сделаны низенькие боковые дверцы, а внутри церкви - отведены отдельные скамьи. Запрещено стирать белье и умываться в одном источнике со "здоровыми" - у каготов для этого имеются свои колодцы и ключи. Запрещено прикасаться к продуктам на рынке, входить в хлебные и мясные лавки, в таверны. Ну и, разумеется, хоронят их тоже на отдельных кладбищах.

[*Корраль - загон для скота]

Увлекшись разговором с Дамианом, Ивар не заметил, как сбоку к ним подошли двое: пожилой, чуть сгорбленный мужчина с остатками курчавых волос на бронзовой от загара голове и немолодая, уже начавшая седеть женщина с испуганно-встревоженным взглядом темно-карих глаз. Дождавшись, когда Дамиан закончит говорить, женщина слегка дрогнувшим голосом спросила:

- Вы... вы не видели здесь девушки, такой темноволосой, в синем котарди?


***


- Вы родители ей? - после затянувшейся паузы спросил Дамиан у подошедших - судя по красным нашивкам на одежде, каготов.

Женщина молча кивнула.

- Ее забрали городские стражники, - отводя взгляд, произнес Дамиан.

- Забрали?! Почему? - губы женщины едва заметно дрогнули.

- Будто бы она причастна к убийству своего жениха. Его зарезали в толпе, вот там, перед церковью...

В этот момент кто-то коснулся сзади плеча Ивара. Обернувшись, он увидел перед собой незнакомого монаха.

- Ты тут Ивар? - спросил монах и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Тебя разыскивает брат Гиллен. Он сейчас, наверное, в странноприимном доме или идет сюда.

- Брат Гиллен? Кто это?

- Наш наваррский гость-францисканец. Которого ты объел сегодня в трапезной, - хихикнул монах.

- А, этот, - вспомнил Ивар. - Так он из наваррцев? По виду так больше смахивает на гибернийца.*

[*Ирландца]

- Ты вон тоже не особо-то похож на англичанина, - пожал плечами монах.

Ивар собирался было ответить, что он и не англичанин вовсе, но монах опередил его, кивая головой в сторону аббатских ворот:

- А вон и он сам, легок на помине.

Со стороны ворот к ним приближался тот самый седой кордельер, чье место Ивар по ошибке занял в трапезной. Подойдя ближе, францисканец подозрительно покосился в сторону - туда, где Дамиан разговаривал с каготами, затем пробежался острым взглядом по Ивару, после чего негромким твердым голосом произнес:

- Я пришел, чтобы просить прощения, брат.

- Прощения?! За что? - удивился Ивар.

- Устав Святого Франциска велит нам не затевать ссор, ни словесных схваток, ни осуждать других, но быть миролюбивыми, покорными и кроткими, - по тону францисканца не вполне было понятно, говорит ли он всерьез или же втайне насмехается. - Такоже устав братьев-бенедиктинцев, гостеприимством которых я беззастенчиво пользуюсь, предписывает замириться до захода солнца с теми, с кем разделила тебя распря в этот день. Держишь ли ты на меня обиду, брат Ивар? - удлиненное веснушчатое лицо наваррца, казалось, еще более вытянулось в смиренном ожидании ответа.

- И в мыслях не было, брат Гиллен, таить на тебя обиду. Наоборот, это я должен просить извинить меня, что поневоле и не со зла занял твое место.

- Ну и прекрасно, - удовлетворенно кивнул францисканец. - В таком случае не смею более отвлекать тебя, брат, от твоих несомненно важных дел. - Отвесив легкий поклон, старик направился по своим делам, в сторону церкви Сен-Мишель.

Со стороны реки донесся резкий запах тухлятины. "И здесь эти проклятые дубильни!" подумал Ивар и обернулся. Ни Дамиана, ни каготов на площади перед церковью уже не было. Лишь тягучий звон аббатского колокола, созывавшего монахов к вечерне, нарушал тенистую тишину летнего вечера.


***