# Голодные годы

Артемас Андреас Шеффер

Это история об Ольце, сына Грау Лесоруба. Череда событий ломает привычное течение его жизни, и молодому простолюдину предстоит пытаться выживать в стране, где жизнь низших сословий нельзя назвать сказочной, особенно, вне испокон веков определенной им роли в обществе. Сможет ли Ольц брать свое от судьбы, а не быть смиренной марионеткой в ее руках - и куда это его приведет?..Обновлено 04.01.19, глава пятая.

## Глава первая: пасторальный уголок


Начало вальмодера, 40 РД.

Королевство Малон, герцогство Лайуз, баронство Рэрф, деревня Хэкйах.


Меня зовут Ольц. Вот так просто - Ольц и всё. Ну или - "Ольц, сын Грау Лесоруба". Так записан я в списках Кондуктората. Большего сыну простолюдина из глухой деревеньки не полагается.

Родился я в 32 году от Разрушения Долескарии. Сейчас, в 40 год от РД, мне, соответственно, 8 лет. Это значит, что через год я буду признан взрослым*. Итак, ничем не примечательный сельский парубок. Коренастое, зато хоть сильное тельце, кривоватые короткие грубые пальцы, напоминающие высохшие сосиски, неприятное лицо со слегка косыми серыми туповатыми глазами, мутно-русые волосы, нос земляным яблоком. Н-да, красавчик. Сразу видно: дер-р-рёвня.

Скорее всего, я продолжу дело отца до того, как его забрили в солдаты: лес валить. Участь тянуть лямку не грозит: пусть крестьянской силушки и хватает, но статью уж не вышел. Перенесенная мною в детстве костеворотка не позволила мне вырасти достаточно крепким и справным. А жаль... Ведь через войну можно многого достичь. Вот, мой отец, уже стал пререкрут-кондуктором. Это нам сообщили возвращающиеся инвалиды** с последней окказией. Если повезет, то дальше - больше.

Но мне придется до смерти сидеть в Хэкйах, в нашей родной деревушке. А смерть у простого крестьянина - явление не такое далекое. Вот, если к тридцати зимам ты окружен сыновьями и внуками - уж и перед Отцом-Временем предстать не стыдно. Он-то оценивает всякого по труду его.

Ну а повезет, если не выпадет больших войн, моров да особо суровых зим - то, глядишь, и сожгут твое бренное тело в пятьдесят лет. А это - ого-го! Полвека назад был еще жив Бирн Великий в расцвете сил и вел он славные бои супротив Ферайна Жутковатого, Едропия*** его пожри!

Но, скорее всего, я сдохну раньше. От тяжкого труда, невыносимых оброков да барщин барона-батюшки, от болезней, от холода долгих зим да недородов коротких лет. Охо-хо-хонюшки-хо-хо. Тяжела жизнь простого смерда в Малонском Королевстве! Но надо нести груз своей жизни далее. Отец-Время не любит слабых духом и верой. И наказание таким лишь одно - забвение в небытие. Но я не хочу прожить жизнь простого крестьянина.


Наша деревня Хэкйах, что, по словам деда Плюфера, старого кондуктора, и значит с древнего малского языка - Тихое (ну, или же Забытое) Место, расположена на речушке Пупа. Все тот же кондуктор бает, что то название в честь обилия тварей насекомых в нею. Говорит-де в старые времена мужи ученые тут тварюшек этих и разглядывали. Не знаю, как высоколобые мудрецы, но славно мы с ребятками веселились в детстве: кидали в костер гусеничек, отдирали пару крыльев бабочкам - да смотрели как летят те на одной. Недолго, правда, и неуклюже. Чудное было время. Такого уже не будет. Детство кончилось стремительно.


В конце тарна мой старший брат, Вотас, слег от морового поветрия, скоропостижно, но мучительно скончавшись. За главного в семье был теперь Цейке, ему недавно исполнилось 10. Цейке был мерзким пареньком. Вотас сдерживал его скверный характер, но теперь Цейке развернулся во всю, особо неприятно подтрунивая надо мной. Конечно, я всегда давал отпор, но Цейке был банально старше - практически, взрослый мужчина. К сожалению, не по уму, но тот ему особо и не нужен.

Братец стремительно удалялся от семьи, ходя по пятам за Бальце (за глаза большинство деревенских называли его по-другому) Дуболомом - великовозрастным верзилой, сыном сельского старосты. Староста, стоит сказать, был редкостным ублюдком. Все об этом знали, но мирились: могло бы быть хуже. Я тоже воспринимал это как должное. Пока однажды староста не послал к нам Бальце с его братцем - таким же амбалом. Две мои сестры - Альн и Зорт забрали. В услужение к барону. Я знал, что это значит. Они знали, что это значит. Но что могла сделать семья без главного мужчины, без даже старшего брата? Цейке в тот момент куда-то исчез. Меня же хорошо отделали оглоблей за то, что пытался противостоять этим мерзавцам. Глупо было, да. Повезло еще, что отделался сломанным носом да выбитыми зубами, благо, что то детские зубы были, их не так жалко. Может, в тот момент, я понял Цейке. Когда у тебя нет грубой силы, остается лишь приспособиться. Но я презираю своего брата, ведь он унижается не ради далеко идущей цели, а для жалкой благодарности старосты.


С того момента жизнь стала отвратительной. От нас отвернулись старые друзья. Работать приходилось от рассвета до заката без отдыха. Над нами насмехались сторонники старосты. А сам он периодически приезжал к нам в дом.

"Долг платежом красен!" - заявлял он, довольный спускаясь с нашего крыльца. А мать в это время утирала слезы и поправляла одежду.

Мать Ольца, автор: vk.com/stoleshnitza


Все это не могло долго продолжаться. Я чувствовал, как день ото дня в моей душе медленно и торжественно, словно снег в долгие дни вальмодера, оседает ненависть. Пугающе тихо росли сугробы ярости. Я знал: однажды я убью старосту. Но, к сожаленью ли к счастью, этому не довелось случиться. Моим кровожданым планам помешало нечто куда как более зловещее и жестокое, чем затаенная обида одного деревенского паренька.


[*Год в мире Ззоэ в 1,75 больше земного, ибо, во-первых, сутки длятся 30 часов, во-вторых, существует 5 месяцев, длительностью, 100-105 дней, следовательно, Ольцу, примерно 14 лет, можно сказать, почти сформированный мужчина для средневековых времен]

[**Ветераны, не обязательно калеки. Использую устаревшее значение, чтобы не возникало путаницы со званием ветерана-кондуктора]

[***Искаженное простонародное "Энтропия", беспорядочная абстрактная сила, противовес богу Отцу-Времени, что олицетворяет порядок, среди малограмотного населения ассоциируется с загробным пространством для грешников, кондукторы распостраняют такое поверие, ибо им так удобнее]


***


То был обычный день ранней осени. Начало вальмодера. Привычное улучшение погоды. Но оно обманывает лишь путников из дальних стран: даже мелкий пацан знает, что после долгого периода дождей, за сухими и ясными деньками сбора предмрачника придет тяжелая зима. Мрак, холод и голод. Разбойники, беженцы и зимние вспышки лихорадки Поражения - здесь, в Малоне, за Щитом Бирна. Все это привычно. Но к этому не привыкаешь. К страху не привыкаешь. Боязни леденящей прожорливой Тьмы, что там, за хлипкими стенами избушки, защищающей оголодавших людишек от ночи и тех чудовищ, что повелевают ей...

Наступало время сбора урожая. Несколько пятерней есть, чтобы впопыхах собрать колосья предмрачника, подготовить землю, скотину и дом к зиме. Уплатить подати барону, налог королевству.

Однако... Это не для нас. У нашей семьи есть лишь небольшой приусадебный клочок земли-огород, еды от которого хватает нам. Зато, отказавшись от надела земли, прошлый барон дозволил еще прадеду, да храни его душу Отец-Время, поставить лесопилку. Хорошая лесопилка, с пилой от колесного привода, что вращаем Пупой. Не сказать, что мы жили припеваючи, но на нормальный ротцевый хлеб с маслом хваталом. Жрать пухлюш покамест почти что не приходилось. Батя, а потом и брат возили доски в Цэдракд - недалече, полдня пути. Мелкий городишко, скорее, немного разросшаяся деревенька, но бревна да грубые доски всегда было, кому там продать. В крайнем случае, договаривались с углежогами. В общем, главное - не лениться - тогда и от голода не скопытишься.

Но то было раньше. Сейчас же... Мне приходится работать на лесоповале за троих: за Грау, батю моего; за Вотаса. И за засранца Цейке! Тот оправдывает свое безделье важными работами у старосты. Шныряет по деревне да юбки девкам задирает. Бает, якобы, без него мы бы загнулись. Пока мы загибаемся лишь с его помощью: Цейке договорился со старостой - тот теперь скупает продукцию лесопилки прямо в Хэкйахе. Всего... за треть цены! Переть же в город на телеге - у меня нет сил и времени. Да и страшно оставлять мать и младшеньких без присмотра.

Вот так и живем: утром я шел на лесоповал, Цейке сваливал к старосте проворачивать мутные делишки, а мать с мелкими - ковырять огород.

Скотина у нас была. Еще одна причина нелюбви к нам от соседей. Как же: целая слизевикница! Такая штука, в виде здоровенного блина, размером с сарай, что жрет всякую хрень. А от нее можно корявым старым ножиком кусочки отрезать да зажаривать. Как грибы на вкус. Сытно и вкусно. Главное - не попасть под ее тело: враз переварит! Ну и куры были у нас, но то нередкость - они у всех есть почти, кроме уж совсем голытьбы. И чего нам завидуют? Вроде и не кулаки - хозяйство скромное, упорным трудом добытое, а не скупкой и торгашеством продуктов в городе да прочим мироедством?..

Так бы все еще и продолжалось до гробового огня. Но тот день стал, как говорил наш ученый кондуктор, водоразделом между старой и новой жизнью.

Утром, как только петух исполнил свою обыденную утреннюю песнь, я наскоро закусил ротцевой кашей да мицаем - горячим напитком, готовящемся из слизи слизевикницы. Захватив корзину с обедом - лепешки да похлебка в крынке, взяв старый, весь в зазубринах, топор из бронзы - ведь она куда как дешевле железа стоит у нас - я вышел через сени наружу. Хильда, младшая сестренка семи лет, уже вывела из сарайчика нашего Гордеца - старого ослика, впряженного в телегу, куда я бросил топор с едой. Помахав на прощание родне, я двинулся к приречному лесу. Мать, как обычно, стояла и бесстрастно взирала вдаль, сквозь меня. Она прохладно относилась ко мне, особенно, в последние годы.

Я шел по дороге через поле, здороваясь с вышедшими на жатву предмрачника мужиками. Кто-то отвечал приветливо, кто-то - не очень. Последних было больше. "Брат холуя", "Сын подстилки старосты" - слышалось мне вслед. Солнце поднималось навстречу, ослепляя меня и освещая мир Отчий. Под его первыми лучами колосья предмрачника, серые в темноте, словно вспыхнули ярким белым. Последняя вспышка света перед долгим мраком зимы. Предмрачник - растение надежды. Надежды стиснувших зубы и приготовившихся непоколебимо стоять перед ударами судьбы, невзирая на потери. Как это похоже на нас, простолюдинов Малона...

Шелестит трава, а в ней стрекочут различные насекомые. Вот, стремительно промелькнула славка, трусливо исчезнув в рощице. Скрипела и потрескивала повозка. Шаркал копытами старый Гордец. Близилось журчание Пупы.

Река. Речка, речонка, речушка. Почти ручей. Тем не менее, Пупа крайне важна для Хэкйах. Она связывает поселок с городом Цэдракд. И если дорога размывается весной, то быстрее добраться по реке. Течение достаточно сильное, чтобы работали механизмы от водяных колес.

Хлипкий мостик. Гордец недовольно фыркает, осторожно ступая на прогнившие дощечки. Каждое утро, за исключением проповедей кондуктора по апракшам и дней, когда я придаю доскам товарный вид дома, мы с Гордецом проходили здесь.

Ладно, нужно идти дальше.

Через полчаса я добрался до места лесозаготовки. Просека изобиловала старыми рассохшимися или сгнившими пнями и мелким хворостом. Вот и заготовленные под лесоповал пикоиды*. Эх, размахнись рука, раззудись плечо!


[*Пикоид - древесное плауновидное растение, растет до 120 локтей (локоть = 0,45 м, до 54 м).

Sigillaria sp.

Напоминает вымершую Сигиллярию, однако холодоустойчиво, к теплому северу количество их уменьшается, а затем они и вовсе исчезают в угоду обычным покрытосемянным и голосемянным деревьям, на юг же распространены вплоть до Глухого Фульмаара]


***


Вечерело. В брюхе приятно булькала похлебка с лепешками. Потянувшись, я встал, затушив костерок, подошел к Гордецу. В повозке лежали грубо напиленные неошкуренные доски. Тронулись неспешным темпом домой. Эх, не успею до темноты, а там в потемках черт ногу сломит.

Дорога убаюкивала. Кажется, все крестьяне умеют спать на ходу, ибо очнулся я уже недалеко от деревни, мистическим образом перейдя через мост.


***


Что-то было не так. Со стороны деревни тянуло густой гарью. Зарево вдалеке не предвещало ничего хорошего. Или лес горит, или... О последнем думать даже не хотелось, Отец упаси. Налет разбойников или барона какого - впрочем, разницы между ними почти и нет - значит только то, что выживших будут единицы.

Я оставил повозку с Гордецом подальше на лесной тропинке, а сам отправился посмотреть, что происходит, лучше подобраться со стороны поля - там густые заросли, меня возможные разбойники не увидят, зато передо мной будет вся деревня.


***

Баронство Рэрф, близ Прушана. Расположение Двенадцатой Сотни Фоер-баайона.


Гент-кондуктор Ланмар Мельц-эспе обвел взглядом готовых к отправлению подчиненных ему карателей. Да иначе и нельзя было назвать тех, чье предназначение - выжигать ересь. Впрочем, Ланмар даже бравировал своей принадлежностью к Фоер-баайону, чем вызывал раздражение у других аристократов, относившихся к этому подразделению Войск Кондуктората с презрением, мол, тупые мясники, цепные псы Следящих.

Но, во-первых, Мельц-эспе было наплевать на мнение прочих, во-вторых, он видел, что за презрением те прячут страх, а, в-третьих, Фоер-баайон часто встречается с таким, что заурядный дуболомный дворянин-офицерчик и представить не может даже в кошмарных снах, вызванных употреблением эссенции взвеси. И уже это позволяет гент-кондуктору смотреть с пренебрежением на прочих. Наконец, будучи младшим сыном пусть и не самого бедного аристократа, Ланмар не получил практически никакого имущества и протекции, все, чего он добился, он достиг собственным трудом, пусть и ремесло это пахло гарью, кровью и болью живых и мертвых.

Ну и, конечно, сама униформа фоерцев была Ланмару по душе. Опять же, многие аристократишки морщили носы и презрительно поправляли накрахмаленные парики, ох уже это убогое модное поветрие, сдували невидимые пылинки с украшенными неуставными элементами, вроде всяких жабо, эполетов и лент мундиров. Но Ланмару нравилась строгая красота тяжелых черных кожаных шинелей воинов Фоер-баайона. Шинели были пропитаны особым составом, который защищал бойца от воздействия высоких температур, они даже могли некоторое время сопротивляться прямому воздействию колдовского огня. Поверх фоерцы надевали к бою вороненую кирасу. Сапоги также были обработаны устойчивым к огню веществом.

И шлем у солдат был особенным: вороненый салад с огнеупорнорным подшлемником и дыхательной маской-личиной. Вот последняя и завершала образ потустороннего безликого выжигателя инакомыслящих врагов Малона вместе с магическим пламеметом, впрочем, оные были лишь у части солдат, остальные были вооружены пневматами и холодным оружием.


- Бойцы! Поражение пришло в земли королевства нашего любимого Тольма, да продлит Отец правление его! Эмиссары Старшего Следящего дали нам приказ выполнить Четвертый Постулат! Мы должны выжечь гнездо отдавших душу Ферайну безумцев, иначе зараза проникнет дальше в благословленные земли Малона! Сожги одного, чтобы выжила тысяча праведных! Сожги тысячу, чтобы выжил миллион! Никакой пощады еретикам! Вперед, Фоер-баайон! Мы отправляемся на юг баронства!


Ланмар, не слушая фанатичных воплей солдат, надел личину - пусть она и затрудняла обзор и дыхание, но редкие прохожие не должны видеть лиц Фоер-баайона. Таков порядок, и Мельц-эспе он устраивал. Тронув поводья, гент-кондуктор направил коня в сторону маленьких мирных деревушек, в которые пришла тьма, о чем еще и не знали жители этих поселков. Но храбрые солдаты Войск Кондуктората вскоре пламенно поведают им о том, как нужно защищать родину от нечисти...


***

Хэкйах.


Деревня горела. Это стало очевидно для меня еще до того момента, как она оказалась в прямой видимости. Высунувшись из-под кустов на краю поля мне оставалось только утвердиться в этом мнении. Хэкйах был объят пламенем. А кто же устроил это? Я вижу их - всадники в черном на вороных конях. Это значит, что смерть пришла в мою деревню. И нет разницы - ледяная ли это нечисть или огненные каратели. Я смотрел, как рушатся дома, как с грохотом рассыпается мельница, как тлеет поле. Мне казалось, что до меня доносились крики скотины и горящих заживо людей, и среди них я слышал вопли своей семьи. Наверное, показалось. Так я пытался убедить себя в дальнейшем.

Ведь я ничего не мог изменить.

Поджигатели покинули деревню через час. Под утро, набравшись смелости, я подошел на догорающее пепелище. Хэкйах был уничтожен. За что?!

Среди прогоревших бревен я обнаружил обугленные кости. Дети, мужчины и женщины - все они лежали кучей. Я увидел куски опаленной веревки. Их связали, как скот перед забоем, загнали в дома и сожгли. За что?!

Всё погибло. Все погибли. На выходе из деревни стоял свежеприбитый столб, на котором висел черный деревянный щит с изображением двух белых, объятых пламенем, часов, в которых вместо песка сыпались капли крови. Под ним висела каменная табличка с выбитой надписью. Кое-как мне удалось прочесть ее - Плюфер немного научил меня разбирать буквы и некоторые слова:


БОГОМЕРЗКАЯ ДЕРЕВНЯ ХЭКЙАХ ОЧИЩЕНА СВЯЩЕННЫМ ОГНЕМ ОТ ДУРНЫХ ПРОРОСТКОВ НЕЧИСТИ


Я знал этот штандарт. Кондуктор Плюфер упоминал, что так выглядит знак Фоер-баайона. Старик ненавидел этих карателей и считал их учреждение ересью против веры в Отца, против Дела и Слова Его. Видимо, поэтому Плюфер, старый и уважаемый ветеран-кондуктор оказался на должности проповедника в глухом селе. Но, видимо, заслуги его позволили ему не отправиться на плаху за инакомыслие. По крайней мере, тогда. Сейчас, он мертв. В этом я уверен. Ведь на главной площади деревни я увидел обугленное тело в котте с мельницей, в отрубленной и закатившейся под какие-то доски руке мертвеца был меч. Фоерцы не носили котты, да и среди нынешних кондукторов, насколько я знаю, они считались устаревшей одеждой. А вот Плюфер бережно хранил старую накидку. Да меч в деревне мог иметь только он. У прочих не было ни денег, ни прав. Простолюдинам не полагается.

Я смотрел на выжженную землю - и душа моя была выгоревшей. А место огня занимал лед. Я еще не знал, что в дальнейшем это будет не просто метафора...


***


Я потерял счет времени, не знаю, сколько я бездумно и безумно бродил по окрестностями. Ни жажда, ни голод не мучили меня. А на мелочи, вроде удовлетворения нужды, я не обращал внимания. Наверное, собственная вонь отрезвила мой помутненный рассудок, и я пришел в себя. Чувств не было. Равнодушие зияло вместо горечи и ненависти, которую я должен был испытывать.

Оглядевшись по сторонам, я понял, что нахожусь на лесопилке. Может, все это лишь мне почудилось?

Но нет, покрытый копотью клинок, который я взял из почерневшей от пламени руки Плюфера, увы, убеждал меня в грустной яви происходящего. Деревни больше нет, и нужно думать, что делать дальше. С другой стороны, раз деревни и ее жителей для мира нет, то и меня нет для мира и, главное, барона, я больше не серв... Но и места нет в жизни. Я никто. В тот момент я ощутил тревогу и трепет. На мне больше не было цепей, как тогда наивно мне казалось, весь мир был открыт для меня. Впрочем, последующие размышления остудили мечты о том, как я становлюсь, например, купцом, а затем богатею, вольным фермером, а затем богатым землевладельцем. Нет, реальность напомнила о себе банально: я вышел на дорогу и увидел виселицу с бродягами. Их тела уже прогнили, а ноги были обгрызены собаками, до куда подлые твари смогли дотянуться. Все же, приняв решение двигаться в сторону Прушана. Никому не нужному отроку-простолюдину можно выжить и сохранить относительную свободу только в таком крупном городе, в столице баронства. Тем более, что зима уже начинается, а, значит, грядут тяжелые времена. Еще и эти каратели. Явно все не просто так.

Итак, принято решение. Двигаться к Прушану. Идти по Бешиссенберг-Прушанскому Тракту небезопасно. Рискую на солдат напороться или бандитов. Впрочем, одни не сильно отличаются от других по отношению к бродягам. Идти ночью, а днем сидеть в лесах и питаться, чем Отец послал? Пожалуй. Выживу, сдюжу. Недороды прошлых лет закалили.


***

Где-то на юге баронства Рэрф.


Вот уже четвертые сутки длится их поход. Они не зря выжигали деревни: сведения о мертвецах больше, чем просто слухи. В одном селе они застали Пораженных, пожирающих пейзан. Разумеется, и первых, и вторых упокоили огнем. Одни отправились во Всепожирающую Энтропию, куда им и дорога, а последние к Отцу-Времени, что воздаст им по делам их, да будет он милостив к их очищенным огнем душам!

Эта деревня, название которой Ланмар не потрудился запомнить, сразу ему не понравилась. Жители, вместо того, чтобы смотреть на всадников в черном со страхом готовых к забою овец, дерзко исчезли.


- Фоер-баайон! Слушай мою команду! Спешиться! Боевая готовность! Первый, второй десятки - оружие ближнего боя на изготовку, третий, четвертый, пятый - пневматы на изготовку! В центр строя! Бойцы шестого десятка! Рассредоточиться, пламеметы к бою! Седьмой десяток! Сторожите коней здесь!

Остальные - за мной!


Деревня была пуста. Ланмар подошел к самому добротному дому, очевидно, жилищу старосты, толкнул дверь окованным сапогом. Та послушно распахнулась. Внутрь Мельц-эспе заглядывать не стал. Он все понял и так по имеющимся следам резни. Пораженные были здесь, и совсем недавно!


- Кондукторы! К бою!!! - Заорал Ланмар во всю мощь легких.


Вовремя. Толпы мертвецов атаковали их, выбегая из-за домов, вылезая из-под свежевыпавшего снега, выпрыгивая из соломенных крыш. Словно ждали их.

Десятники оперативно раздавали команды, Ланмару нужно было лишь следить за общим ходом внезапного сражения. Раздавались слитные хлопки залпов пневматов, чавканье фальшионов, взрезающих мертвую плоть, шипение пламеметов. Мертвецы, однако, молча перли лавиной. Омерзительно воняло паленой плотью, впрочем, Фоер-баайон давно пропитался этим запахом.


"Люблю запах прожаренного мяса поутру", - резко понял Мельц-эспе.


Неожиданно, рисунок боя поменялся. Нежить перестала бездарно погибать, а отступила за начавшие пылать дома - в пылу боя досталось и им.


- Назад! - Рыкнул Ланмар бросившимся было преследовать десяткам.


И очень кстати. Возникшее между крестьянскими хибарами черное облако пожрало лишь шестерых солдат, на мгновение превратив их в жутко вопящие обрубки, а затем окончательно перемолов.


"Мясорубка" - незамысловатое и меткое название сего жестокого, но крайне эффективного колдовства. Значит, где-то притаился чернокнижник. "Мясорубка" требует его близкого присутствия.

Ланмар сунул руку в кармашек на груди, вынув оттуда небольшую шкатулочку. Откинув крышку, Мельц-эспе зашептал слова молитвы. Это было необязательно, Отцу-Времени не нужна вся эта шелуха, но человеческому разуму так проще сосредточиться. Стрелка прибора воссияла нестерпимым светом и стала показывать направление от наиболее мощного источника Поражения - чернокнижника. Значит, им в противоположную сторону.


- Бергенц - остаешься за старшего. Лорг, Мьяанц, Вольм, Девой - за мной!


Ланмар извлек из ножен большой фальшион, а в левую руку взял тяжелый четырехствольный пневмат-пистоль, характерное оружие всех Следящих кондукторов, к коим он все же принадлежал. С собой он взял двух пламеметчиков и двух фузилеров, неплохо обученных и ближнему бою. Впрочем, выучка всех бойцов Фоер-баайона была на высоте, это же опытные кондукторы, а не вчерашние смерды из Ауксиларных Полков.

Следуя показаниям прибора, маленький отряд подошел к внешне невыделяющейся на фоне других избушек халупе. Молча переглянувшись друг с другом, бойцы вломились в дом.

Мысли Ланмара и его солдат на мгновение совпали, ибо состояли из одной ругани. Находившегося в трансе колдуна охранял мерзлец. Опасная тварь, не душепивец, конечно, но справиться с ним непросто. Мерзлец представлял собой скелета-голема, кости которого выполнены из проклятого льда, маневренный и крепкий противник. Мельц-эспе порадовался, что взял двух бойцов с пламеметами, хотя это и ослабило основной отряд, но сейчас дает им шанс уцелеть и сразить черного мага.

Воинам не потребовалась команда. Щелчок, свист-шипение огненного облака, вырывающегося из трубы хитрого устройства. Фузилеры тем временем выстрелили в мерзлеца и спешно перезаряжали оружие: холодное оружие, более уместное в бою в не самом крупном помещении, было малоэффективного против твари из проклятого льда. Ланмар без особой спешки стрелял уродцу в черепушку, стараясь попадать в одну область. Несмотря на то, что тварь среагировала быстро, Мельц-эспе попал всеми выстрелами в носовую область, повредив ледяной череп, что на несколько мгновений оглушило мерзлеца.

Священный огонь пламеметчиков - не совсем простое пламя, а нечто, созданное с помощью алхимических преобразований и пропитанное верой адептов Отца-Времени. И поэтому его действие уже стало проявляться на големе: проклятый лед медленно таял, превращаясь сразу в кроваво-красный, очень токсичный газ. Некоторые вещи лучше не знать. Ланмар знал как делают долескарийцы проклятый лед, в общих чертах, и даже это знание страшило его. Личины фоерцев с дыхательными фильтрами защищали от газа, недавнее их улучшение поспособствовало этому. Хотя вдыхать дрянь все равно не стоило.

Колдун открыл глаза. Жуткие глаза, с полопавшимися сосудами, посеревшей склерой, белеющей радужкой. Так выглядит любой живой, затронутый типичным Поражением. Есть еще и атипичные варианты, выявить их сложнее, но бывалые кондукторы сумеют. Если этого мерзавца не пришить сейчас, то он трансформируется под действием проклятия Поражения в опасного колдуна-мертвеца - ледяного лича, убить которого гораздо сложнее.

Маг посмотрел на фоерцев. Самодовольно ухмыльнулся обожженным пламеметом лицом. Без всяких слов и жестов загорелись свечи, стоящие на столе, за которым сидел чародей. Запахло... ладаном и розами.


- Люблю ароматы чистоты и святости. - Зачем-то пояснил чернокнижник фоерцам. Однако тотчас же его голос стал иным, наполнившись демоническим льдом и силой. - Эланусах каельцод вонхо зоброех.


Поняв, что маг стал читать заклинание, бойцы усилили нажим на голема, который мешал добраться до колдуна, а огонь не причинял тому существенного вреда, на обгоревшую одежду и лопающуюся кожу тот внимания не обращал.


- Оболех герехзамех цазарм. Йот зоргех елаехап зирдо ноехо.


Наконец, ледяная гадина разломилась на куски и затихла. Ланмар стремглав бросился к колдуну, пока тот не создал заклинание.


- Химель далетох. Ферайн хоатхахе.


Последними мыслями Ланмара было осознание, что слишком поздно. Ему не доставало до уязвимого тела буквально шага, когда органы гент-кондуктора и четырех его людей обратились в прах.

Черный маг улыбнулся. Он снова ускользнул от Всепожирающей Энтропии. Ведь он, в качестве колдуна из Республики Долескарии, знал об этой силе куда как больше, чем ханжи-святоши из Кондуктората.


"Надо будет, наконец, научиться колдовать без этих глупых фраз, но, стылые легионеры, как же трудно напрямую направлять энергию волей, без костылей-заклинаний".


Но чернокнижник рано радовался. Может, Отец-Время соизволил обратить ничтожнейшую часть своего внимания на гибель своего адепта от рук приверженца приписываемого ему главного врага, может, просто случай. Но пламеметный аппарат Вольма оказался неисправным. Выброс черной магии сложно объяснимым образом воздействовал на остатки пламегенного порошка в коробе на спине пламеметчика. И прогремел взрыв. Взорвался и аппарат второго фоерца. Маг не успел удивиться, как и почувствовать предсмертную досаду из-за отсутствия противоогненной защиты, которую он снял, чтобы вложить все силы и концентрацию в атакующее заклятье.

Избушка с чернокнижником отправилась прямиком в Энтропию, исчезнув в могучем взрыве.

Дек-кондуктор Бергенц призвал подчиненных в атаку, увидев, что нечисть смешалась и ослабилась, превратившись в разрозненно действующих зверей. Злая воля колдуна не держала их, не давала им дополнительной ярости и сил. Перебить их было несложно. Но сколько таких отрядов бродит еще по лесам юга Малона? Вряд ли это была единственная группировка сил тьмы...


01.01.2018


## Глава вторая: оживленный тракт


Баронство Рэрф, где-то на Бешиссенберг-Прушанском тракте.


Жрать хотелось немилосердно. Как наивно было думать, что по дороге я легко найду что-нибудь съестное. Заходить в ближайшие деревни я опасался - казалось, и оттуда шел запах гари. Никогда не забуду его.

Наконец, мне стали попадаться деревеньки прямо по обе стороны тракта. Все они выглядели издалека пустыми. Голод придал мне отчаянной смелости, и я решил глянуть, есть ли кто живой, кто-нибудь, кто мог дать мне перекусить. Но дома оставались безлюдными и мертвыми. Я заходил в каждую хибару - и везде царила атмосфера покинутости и беспорядка. Во многих избах я видел широкие рваные борозды на стенах - словно огромные когти, каждый с мою руку, оставили следы - от этих мыслей пробегал холодок по спине. Густые красно-коричневые пятна и брызги на полу, стенах и скудной обстановке домишек намекали на судьбу хозяев. Ища провиант в одном из домов, разоренных, по всей видимостью, нечистью, я наткнулся на простую девичью игрушку - деревянную куклу в паричке из соломы. Тряпичный сарафанчик безделушки весь был в мелких кровавых пятнышках-брызгах.

Почему-то это потрясло меня сильнее, чем увиденные ранее картины разрушения и бегства, видимо, малочисленных выживших. Я вспомнил родню, вспомнил вопли сжигаемых людей и глухих к их молитвам палачам в черном. Не знаю, сколько так просидел.

Очнувшись, я стал действовать решительнее. Подобрал во дворе одной халупы колун, разломать старую рассохшуюся дверцу в кладовую было несложно. Мне, конечно, не предстала Пещера Искушений, которой пытались силы зла отвратить Вл. Айнхеля с праведного пути, но увиденное заставило меня даже ощутить отголосок эмоций - радость голодного человека. Набросав в простенький очаг лежавших рядом с ним сучьев и палок, раздул костерок, воодрузив сверху глиняный котелок с водой, высыпав на радостях туда значительную часть большого мешка с ротцевой крупой.

Пока нехитрая кашка варилась, я быстренько облазил соседние дома. Раз уж начал мародерствовать, то чего уж теперь отступаться? Не я - так другие обворуют. Или все погибнет в огне этих ферайновых карателей! Даже нашел добротную одежду вместо моего старья, окончательно утратившего хоть относительно приличный вид после безумного хождения через леса.

И, о чудо, в одном из домов, мною были обнаружены даже сапоги мне почти по размеру! Одежду нужно было немного ушить, но это потом, благо в том же богатом доме я взял солидную бронзовую иглу. Кстати, о бронзе. Там же я нашел кубышку с тридцатью бронзами и, настоящее богатство, одним серебряным ронцем! Нужно облазить остальные дома поселка, глядишь, и там чего завалялось, но это уже после обеда!

Каша получилась так себе, но для меня, не евшего толком несколько дней, и она показалась даром Отца. Может, Энтропия отвернула свое злое внимание от меня, наконец? Позже я понял, что это было только начало проблем, но то было позже. Пока я наслаждался сытой жизнью, лениво подшив присвоенную одежу, а из большого куска кожи соорудил ножны для меча Плюфера. Хоть я и не умел им толком пользоваться, но ощущение приятной тяжести на боку вселяло уверенность и спокойствие. Жаль только, что перед Прушаном придется спрятать его где-то. Иначе могут и повесить: без грамоты о знатном происхождении тебя посчитают за простолюдина, присвоившего оружие благородного, поэтому перед казнью будут еще и пытать, выясняя, у кого был меч изъят. А могут и за дезертира посчитать, у этих смерть еще более лютая - от тысяч ударов шпицрутенов, а то и кое-что похуже... А до города можно спокойно носить: если уж поймают патрульные солдаты, то и так убьют или зотируют за бродяжничество.

Клинок, однако, как и все, принадлежавшее Плюферу, был архаичным. Сейчас таких уже не делают и даже не носят: прямой обоюдоострый меч устарел, среди большинства солдат сейчас популярны вариации на тему рубящих фальшионов, как я заметил, такое оружие эффективно против врага без тяжелой брони, а хорошо защищенного латного воина ты и полуторником не одолеешь.

А в качестве основного оружия лучше использую простой топор, вот здесь как раз замечательный бронзовый топор на длинной рукояти. Его и носить можно довольно безбоязненно - инструмент же, не оружие, и сноровка у меня есть с ним кое-какая.

Конечно, против солдата регулярной армии мне жить недолго, но если нападет одиночный разбойник из крестьян, то есть шанс отбиться. Но лучше, разумеется, до такого не доводить - даже убив противника легко потом загнуться от полученных травм. Да и разбойники в одиночку редко ходят.

Между тем, усталость и сытость сделала свое дело: мне захотелось спать. Положив присвоенный себе тулуп на лавку, я прилег и смежил веки. Последней мыслью перед сном было, что, наверное, разумнее было спать в другом доме, а не в том, из трубы которого шел дым...


***

Фольгеляунд, Столица Королевства Малон, королевский замок.


В скромно обставленном кабинете за столом сидел высокий лысый мужчина со светло-карими, даже рыжими, глазами. Выбритую голову его украшала татуировка в виде песочных часов. Под нижними веками у него были уродливые сизые шрамы. Ходили слухи, что Король-кондуктор Тольм Луд-фам, а это был именно он, еще до того, как получил престол, был болен Хладью Фарштанговой, и только появившиеся гнойники под глазами собственными руками вырезал с Пораженной плотью, что позволило ему относительно легко перенести страшную болезнь. Его Величество был в оранжевом мундире без знаков отличия. Оранжевый - королевский цвет, так повелось со времен Бирна, эту традицию продолжил Тольм.

Собеседником короля был, определенно, воин - и хотя голова того была украшена сединами, но холодные голубые глаза на изрезанном шрамами лице были умными и живыми, несмотря на солидный возраст. Этот человек был в бело-красной форме Следящих, а звали его Роммт Фышуцш Регель-фам, и занимал он должность Старшего Следящего. Роммт обладал огромной властью, сопоставимой с королевской, но был всецело предан Его Величеству, ведь тот сам возвысил представителя знатного, но обедневшего рода.


- Государь, исполнение Вашего замысла осуществляется по плану. Жители большинства деревень центральных южных баронств эвакуированы в города, часть под этим предлогом зотирована на нужды государства и распределена на наши новые мануфактуры и строящиеся участки тротра. К сожалению, некоторые южные и находящиеся в непосредственной близости от места прорыва Щита Бирна поселки пришлось ликвидировать по Четвертому Постулату...Да-с, шесть деревень сожжено. Отец-Время да примет их души! Но мы не должны позволить Пораженным увеличивать свои орды за счет Ваших подданных.


Король слегка недовольно покачал головой, а затем произнес густым басом:


- Однако даже из этого мы извлечем выгоду, Роммт. Южные бароны хоть и недовольны таким исходом, но в данный момент их возможности подорваны экономически. И, значит, нам удастся осуществить план их молниеносного разгрома, дабы установить Отцеугодную власть вместо этих дерзких феодальчиков. Пора уже кончать с этой вольницей. Мы просто оставим там войска, которые борются с нежитью, а под шумок избавимся от этих самодовольных эспе-раубриттеров.


Регель-фам согласно закивал.


- Конечно, мой король. Все по Замыслу Онма, иначе нас ждет судьба Малана.


Король встал и подошел к окну, повернувшись к Следящему спиной.


- Знаете, Роммт, иногда мне кажется, что потомки проклянут меня за это. Мы ведем нашу державу к жестокому будущему. К миру, где нет справедливости... - Тольм посмотрел на расположенную вдали новейшую гигантскую мануфактуру, из труб которой исторгались столбы черного дыма, - К миру Стали и Крови. Мне кажется, что Ферайн Жутковатый в своей беспощадной тирании лишь на мгновение заглянул в этот безжалостный мир будущего, что узрел и осознал Оннмэ Шезушфоргшко Рунтштушунтой.


Казалось, что Старший Следящий смотрел куда-то вдаль. Взгляд его похолодел, лицо окаменело, словно он оказался во главе строя в бою. После нескольких минут молчания он бросил каркающим голосом:


- Да, государь. Мы закладываем фундамент такой чудовищной тирании, по сравнению с которой Республика Долескария окажется детским баловством, умерщлевением старой собаки на фоне жестокой бойни детей. Но Вы не имеете прав на сомнения. Господь наш, Отец-Время, возложил на Вас и слуг Ваших сию ношу. И мы должны выполнить его наказ, установить над этим миром Его диктат. Отец ценит механизмы, находящиеся в порядке. И упорядоченное насилие ведет к победе над Энтропией в нашем мире куда успешнее, чем хаотическая вольница, пример чему Малан, растаскиваемый феодальчиками. Справный мастер заменит деталь, когда та придет в негодность. Вырвет ее, пускай у шестерни испортится только один зубец, но из-за нее испортится вся махина. Ваши дети будут строителями Державы, Тольм, с большой буквы. И пусть содрогнутся враги рода человеческого и выродки в наших рядах! Мы, медленно, шаг за шагом, в течение столетий, сокрушим ксеносов, сокрушим еретиков. И пусть наша Сталь обагрится Кровью, своей и чужой, но Дело и Слово Отца восторжествует! Цель всегда оправдывает средство! А мир, он никогда не станет дружелюбнее. Я воевал вместе с Бирном. Я помню зверства долескарийцев. Я, Энтропия возьми, помню Великое Брольгское Вымирание, когда альвы планомерно, словно тараканов, давили миллионы людей. Онм был прав. Жестокость не искоренить. Ее можно лишь возглавить и направить в единое русло, дабы меньше невинных страдало. А смерти отступников лишь во благо. Малон или станет великой державой, и установит диктат единственно верного Знания в этом мире, объединит людей, ведь только наш вид способен понять вся простоту и сложность Отца, или разрозненное человечество обречено на закат, мучительный, кровавый и неотвратимый. И я говорю не о наших непримиримых врагах - альвах-праккайа, есть вещи куда более страшные, чем звездные вырожденцы. Древние свитки не лгут, Оннмэ провел их анализ, обобщил. Владыка Шош за время своих путешествий нашел подтверждение им. И вы прекрасно знаете, какой ужас ждет многострадальный мир Ззоэ очень скоро, возможно, даже в конце этого миллениума. И это не мифический конец света ложных верований. Наши знания об Отце и его Деле и Слове есть непреложная истина, базирующаяся на достоверных источниках. Так не лучше ли пожертвовать слабыми и врагами-ксеносами, дабы к нужному моменту все ресурсы мира позволили нам выдержать Ужас?! Мой король, труд нашей жизни, труд Оннмэ и Бирна, труд ваших потомков ведут к этому! В тот раз лишь чудо позволило людям - и, к сожалению, многим видам ксеносов, пережить Ночь Последних Звезд. Но события этого катаклизма сокрушили легендарную державу Мал. Уровень развития которой нам сложно представить... Что же будет с осколком осколка былого величия? Поэтому нам надо не просто воссоздать уровень развития Мала, нам нужно учесть их ошибки. А время наше ограничено. И за это мы будем платить кровью, нашей и нашего народа... Но только так наши потомки смогут выжить!


Луд-фам вздрогнул. Ночь Последних Звезд... То, что для черни было всего лишь страшилкой, полузабытой легендой... Правитель Малона и некоторые его приближенные знали, что это правда. И что это вновь произойдет с миром, грозя обрушить его в хаос и холодную смерть в пустоте. Ферайн был лишь глашатаем Ночи.


- Впрочем, - Сбавил тон Старший Следящий, - все это легенды и философия, пусть и имеющие однозначные подтверждения. Но то дела далекого будущего. А ныне нам важно установить абсолютную власть короля и Кондуктората, что всегда верный проводник Вашего Величества в деле претворения Слова и Дела Его; форсировать индустриализацию.


Тольм устало потер виски. Он прекрасно понимал правдивость слов Следящего, несмотря на пафосность его речи.


- Друг мой, я знаю и понимаю это. Но я чувствую себя тираном...


- Оставьте сомнения, государь. Вы не Он, чтобы судить о правильности своих поступков, ведь Вы верный приверженец Его, как и я, мы не ищем выгоды себе, а поэтому любое наше дело ведет к становлению Воли Его!

Рыжеватые глаза Короля-кондуктора долго сверлили безмятежный взгляд Регель-фам. Наконец, Тольм Луд-фам решился и капнул воском на довольно пухлую папку. Вдавил перстнем, оставляя знак песочных часов. "Сталь и Кровь" - значилось на папке.


Поставив печать, король продекларировал стихи из трактата "О судьбах сущного":


- И скажет владыка стальной державы, что истребит врагов богоизбранных существ, врагов людей:


"Мы избавление, обещанное всему человечеству.

Мы вскидываем меч, славя единый народ людей.

Мы шагаем под удары единого сердца.

Мир болен, а мы лекари!"


- И содрогнутся страны Ззоэ, и падут они ниц перед Стальным Владыкой,

но будет он безжалостной карающей десницей, что несет возмездие от Отца и Человечества.

Падут низшие, и восславят верные великого Господа нашего, сотворителя мира -

единственного бога - Отца-Время! - Ответил ему Роммт.


- Вы можете быть свободны, Старший Следящий. Следующее наше совещание состоится через пентаду. Мы проконтролируем вопрос постройки флота. Ведь Малон должен быть морским владыкой.


Регель-фам поклонился и, пятясь, покинул кабинет короля.

Правитель маленькой, но амбициозной державы, в которой зрела внутренняя сила, нажал на кнопку и проговорил в бронзовый раструб:


- Фольк, любезный, прикажите подать обед ко мне в кабинет. И передайте мануфактур-раадереру Грананце, что я желаю обсудить с ним после трапезы скорейший ввод в эксплуатацию Второй Кристаллоделательной Холёнгской Мануфактуры!


***

Неизвестная деревня на Бешиссенберг-Прушанском тракте.


Проснулся я от холода. Дрова в очаге давно прогорели и потухли. Мелькнула мысль остаться здесь, жить на имеющихся запасах еды... Мелькнула и исчезла. Зима наступает, и оставаться одному в заброшенной деревне - совсем не умный поступок. В городе можно выжить. А здесь проще простого стать жертвой разбойников. Или ужасного Фоер-баайона.

Наконец, все это явно неспроста. Благородным, конечно, плевать на крестьян, но кто станет убивать здоровую скотину? Так сделают только, чтобы она не досталась кому-то. Кому? Вторгся враг? Начался страшнейший мор - и вырезают всех в очаге распространения, просто на всякий случай? Еретики устроили восстание на юге Малона и приносят народ в жертвы Энтропии? Вопросы-вопросы - и ответы на них можно будет узнать только в Прушане.

Кое-как позавтракав остатками холодной каши и побросав к присвоенным вещам еще хлеба в дорогу, я отодвинул засов, закинул мешок на плечо и пнул ногой дверь, чтобы пораженно замереть.

Зима уже была здесь. Раньше срока. Еще вчера зеленеющая травой земля сегодня медленно, но неумолимо скрывалась под беззвучно падающим снежинками. Первый снег - особое событие.

Но то, что снегопад начался так рано - это дурная примета. Старики говорили, что зимы в таких случаях были лютые и страшные. И страшные отнюдь не из-за нечеловеческой холодины, когда человек в теплой одежде может обморозиться на смерть за пару часов нахождения на улице. Пораженные - вот имя этому Страху. И их всегда сопровождает холод.

Холодок тревоги пробежал по моей спине. Фоер-баайон, выжженные и покинутые деревни, ранняя зима... Дело дрянь. Надо поспешать в сторону города и надеяться на то, что Отец предоставит мне шанс прожить подольше, а не кануть в ничто раньше срока.

А что же там у моего бати? Он же солдат на Щите Бирна! Надеюсь, Господин Времени смилуется над ним...

На всякий случай я вытащил меч Плюфера.

Это было глупо. Владел я им на уровне мальчишки с палкой. Но мальчишка с палкой может дать отпор злой собаке, если будет достаточно собран. Поэтому мое действие оказалось своевременным.

Злая собака... О Отец Всемогущий!

Я уже покидал деревню, когда увидел Это. Это стояло на четырех отвратительно тонких лапах. Когда-то Это было похоже на собаку, ныне лишь очертания тела напоминали о славном прошлом Этого. Чудовище было и размером с крупную собаку. Мех его свалялся, посерел. Кожа на морде истончилась и сморщилась, оставляя отвратительную, полную узких острых, асимметрично расположенных, многочисленных зубов - явно больше, чем у нормальной собаки, пасть постоянно оскаленной. Тварь смотрела бездушными белыми глазами прямо на меня. Неистовый страх сковал меня: казалось, само небытие, сама Энтропия глядела на меня глазами этого существа. Оно просто стояло. А я был заморожен ужасом.

Оно сорвалось с места. Абсолютно бесшумно, не меняя бесстрастно-жесткого выражения морды. Тварь отвратительно быстро приближалась ко мне - между нами изначально было около полусотни шагов, но теперь ей оставалось их всего десяток. Его движения были омерзительно-неестественны: словно мальчишка привязал к паучку волосинки и, дергая за них, неумело изображал движение марионетки. Похоже, в эти мгновения я осознал, насколько Поражение действительно далеко от истинной жизни, сотворенной Отцом.

Если движение немертвой собаки, как казалось мне, продолжалось вечность, то вот ее атака заняла секунды. По наитию я успел поднять меч на уровень своей шеи. Уродливая псина прыгнула, метя мне в горло. И банально напоролась грудью на меч, который тотчас же вырвало у меня из рук. Я почти успел увернуться от твари - не считать же за тяжелое ранение неприятную холодящую царапину, которая осталась от когтей уродца? Не помню как, но мгновенно успел вытащить топор из мешка.

Вовремя! Пораженный пес вновь приготовился к атаке, но я, неожиданно для самого себя, сделал резкий выпад, обрушивая топор прямо на плешивый череп чудовища. Брызнуло чем-то серым и липким. Тварь исдохла тотчас же, без какой-либо агонии завалившись на бок. Нервно дервно плечом, я стер с лица содержимое головы уродца. Холодная, отвратительная каша, в которой копошились какие-то бесцветные ленты.

Я парень не брезгливый, но в этот момент меня вывернуло завтраком.

А потом затрясло дрожью. Навалилось осознание, что близко была не просто смерть, а нечто более страшное.


- Собака-мерзляка... Ха-ха. Ха-ха-ха!!! - Истерическое безумие захлестнуло меня. - Черви вместо мозгов - вот и бросилась на меч, хе-хе.


Мысль о том, что где одно Пораженное создание, там могут быть и другие, заставила меня мгновенно умолкнуть. Минуту я вслушивался в воздух, видимо, опасаясь различить скрип снега. Наконец, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов свежего и слегка морозного воздуха, я успокоился. Нужно рвать когти отсюда. Кое-как вытащил меч из грудины уродца, брезгливо вытер его о смерзшийся труп. Однако, от меча нужно будет избавиться. Но бросать жалко, за такое оружие можно выручить несколько ронцев. Топор же я с помощью веревочек закрепил на спине, теперь вытащить его дело секунды, не мешается.

Покидая эту безымянную деревеньку, я ощущал себя повзрослевшим. А еще мне казалось, что сквозь мою спину смотрит немигающий взгляд белых немертвых глаз...


***


Чем ближе я оказывался к цели моего путешествия, тем большую тревогу навевала местность. Теперь мне встречались уже не просто брошенные деревни, но и натурально разграбленные. Очевидно, что здесь прошлись разбойники, солдаты и уцелевшие беженцы, подобные мне. Снег стал слабее, воздух теплее, здесь земля уже не была покрыта сплошным белым ковром. Это значит, что я выбрался из зоны Поражения. Но это не значит, что Поражение не придет в более теплые северные земли...

Мрачные мысли посещали мою голову.

И не мудрено: их мне наводили колья с посаженными на них преступниками. Так могут казнить только дезертиров и мародеров в одном лице. Мне вдруг стало очень неуютно, когда я смотрел на скрюченные окоченевшие тела, у которых из спины выходили заостренные окровавленные столбы, а на груди у них было клеймом выжженно "НИЧТО". Поправшие Дело и Слово Отца-Времени...

На мгновение мне показалось, что присвоенные в покинутой деревне хлеб стал тянуть меня к земле, а монетки вдруг раскалились и жгут мне спину, словно воровской знак.

В очередной раз сказав себе, что это не грех против замысла Господина Времени, а насущная необходимость для живого бедняка, я успокоился и с наигранной бодростью зашагал дальше.

Местами мне встречались следы сражений. Похоже, солдаты с кем-то сцепились, возможно, с организованной шайкой разбойников, возможно, с дружиной феодала, а, может, они отогнали здесь авангард Пораженных...

На ночлег я остановился в очередной брошеной деревушке, даже не деревня, а так, хутор. Был он полностью ограбленным, ничего не удалось найти. Огонь разводить не хотелось, несмотря на то, что я несколько замерз. Завтра еще до полудня, по своим расчетам, я должен выйти к Прушану.

Уже собираясь спать, я обратил внимание, что царапина от когтя твари не болит, но распространяет какой-то неприятный холодок.


***

Гробовск-Прушанский тракт, на границе между баронство Рэрфским и маркграфством Флёггёре.


Первый батальон седьмой ауксилярной тысячи маршировал по дороге. Это были воины из образцового полка-тысячи, поэтому вид они имели солидный и лощеный - мундиры были не неопределенно затертого серовато-розоватого оттенка, как у прочих ауксилариев, нет, их кафтаны были регламентированного бледно-алого цвета. Разумеется, все бойцы имели добротные полукирасы и шапели, приятно поблескивающие серой сталью. Да и воины были все как на подбор - рослые молодцы - больше двух с половиной шагов*, хорошо откормленные - не хилое голодное ополчение. Солдаты несут новенькие аркебузы на левом плече, причем, у наиболее опытных бойцов они модифицированы в более совершенное оружие - в пневмат. Пневмат-фузеи стреляют быстрее и мощнее, не нужны гранулы с Водой Ярости - вооружение стрелка весит меньше, не нужно возиться с нагаром, а выстрел теперь сопровождается не грохотом и дымом, словно сам Зэйн творит запретное искусство. Беда только в цене: пневмат-фузея стоит в десять раз дороже обычной аркебузы. 10 ёров против 20 ронцев! Ну и чрез каждые двадцать выстрелов нужно разбирать ружье, вытаскивать пневмомодуль и заряжать его у мага, что стоит тоже немало - целый ронц. И денег на такое Кригар-раад, понятное дело, выделять не будет. А поскольку благородные господа ауксилариями не становятся, то достаточно деньжат на такое может быть только у седоусых ветеранов, что не транжирили жалованье сверх меры и не спускали трофеи на толпы куртизанок и ведра выпивки. Все же пневмат стоил того. Хотя и за ту же цену можно было прикупить добротный дом в столице и открыть на первом этаже его свою лавку.

Батальон маршировал под задорный барабанный бой и гудение труб. Музыканты были славно выдрессированы шпицрутенами (впрочем, не только они), поэтому их музыка замечательно подходила для такого занятия как впечатывание своих сапог в слегка подмерзшую грязь дороги. Замечательно, что сапог. Вот солдатне из "простых" ауксилярных полков приходится довольствоваться башмаками с онучами.

Их направили к поселку Балярц, командование рассчитывало выбить нечисть оттуда, дабы локализовать прорыв. И потом уже Королевская Армия совместно с феодальными дружинами сможет отбить Гробовск, тем самым перекрыв тротра для промороженных поганцев. Да, останутся прорывы Щита Бирна в других точках, но имея под контролем хотя бы ту часть тротра, что находится ковнутри от укреплений, можно будет быстро перебрасывать войска и покончить с крупными скоплениями тварей.

Владыка-кондуктор, кригар-раадмейстер Альгельцу Лышш Гонш Борау-лассис, герцог Хо-Фэрмал, надеется разбить главные отряды Пораженных в Малоне еще до наступления морозов аронтотемара, а уж после зимовки устроить крупный поход в Зону Освоения. А уж если Король-кондуктор Тольм даст святейшее разрешение на организацию Похода Времени... Ледяные куски мяса тогда сильно пожалеют и надолго забудут о набегах!

По пути батальон должен уничтожать малые силы Пораженных, что сейчас хозяйничают здесь, на территории баронства Рэрфского.

Батальону в усиление придали десять легких семикорцевых пушек и две двадцатипятикорцевки, что будет весьма кстати при штурме захваченной деревни, которую долескарийцы, наверняка, превратили в укрепленный лагерь.

Расщедрилось командование и на конницу: им выделили полуэскадрон афрактов, во главе которого старый поручик Милинхадде-эспе. Кавалеристы пришлись очень кстати, проверять лежащие вдоль тракта деревеньки на наличие Пораженных и разбойников.

Командовал батальоном майор Маллеус Сорген-эспе. Маллеус был зол, в этой кампании у него были и личные мотивы: в начале Большого Набега Пораженные подчистую вырезали отряд кондукторов под Яснодорожным, а брат Маллеуса, Фец, был Следящим в той группе войск. Брата своего майор очень уважал. [*Два с половиной шага - около 177 см, очень даже неплохой рост для живущего впроголодь населения]


***

Гробовск, штаб V легиона Долескарийской Республиканской Армии.


Малый лидер Парш-Лосс нервничал. Все шло не по плану! Сумасшедшие малонцы превзошли в своей жестокости даже душепивцев, которых Парш, несмотря на то, что был довольно могущественным колдуном, побаивался. В его власти могущественная магия смерти, знания, что даровали ему в Воссиявшем Городе, в Кальтеннарме, там, где мудрые чародеи следуют заветам Хлад Несущего, где достойные побеждают смерть и получают власть и силу для покорения ничтожеств... Но как может он сделать Смерть союзником своим, если нет мертвецов? Если проклятые святоши сожгли своих же рабов, свое овечье стадо, лишь бы те людишки не достались Смерть Обращающим!

И, что пугало больше всего, скоро прибудет граф Фарштангам, сам главнокомандующий и консул! И он будет в ярости от того, что Парш-Лосс не применил заклинание господина Зиммераки, то, что порождает злое поветрие, преврающее неверных людишек в немертвых рабов Долескарии. То, что обращать было некого, это графа, известного своей жестокостью, сравнимой, пожалуй, с крутым нравом героя, отважного рыцаря Фоггера, что отрекся от ложного учения этого вонючего мужлана Бирна в пользу веры Хлад Несущего и до самого конца охранявшего Его, волновать не будет. Парш-Лосс вполне может превратиться в душепивца, когда Зиммераки Фарштангам придет в ярость...

Да, у малого лидера есть смешанный легион латников и арбалетчиков, есть кентавры, есть даже немного стылых пехотинцев-душепивцев. Это сила, но сколько он может взять городов? Парочку некрупных. Так это он уже сделал - да, они укрепились в Гробовске и в нескольких деревеньках. Но что дальше? Пораженного пушечного мяса осталось крайне мало, а запасы его пополнить по эту сторону Щита почти и не удалось. Маневр Хлад Несущего, что во время Великой Войны* пополнял ряды своей бесконечной армии за счет павших, не удался. Неотесанные варвары-малонцы сделали выводы-таки своими дерьмовыми мозгами и лишили армию Республики источника пополнения!

От досады с рук Парш-Лосса сорвался черный луч, угодивший прямиком в лицо какому-то легионеру, тот отвратительно заверещал, когда плоть его морды стала плавиться, обнажая облепленные кровавым мясом кости. Малый лидер поморщился. Раз уж тупица подыхает, придется использовать это с пользой. Закольцевав на солдата его же муки и отчаяние, чернокнижник стал готовить ритуал Малого Поражения. Чем больше боли и свежее покойник, тем лучше, а обращенные еще живыми существа так и вовсе сильны! Пожалуй, это даже хорошо, так от этого дурачка будет больше пользы.

Да, определенно, нужно преобразовать еще нескольких легионеров. Надо сходить к клеткам, где сидят наказанные за нарушение дисциплины, отобрать наиболее провинившихся, показательно превратить их в Пораженных перед строем. Это укрепит дисциплину в войске. И думается от такого намного лучше. А там уж он, Парш-Лосс, что-то придумает и сбережет свою шкуру от неудовольствия графа. Да, так он и поступит!

Малый лидер, предвкушающе потирая руки в ожидании колдовства - любил он это дело, направился к несчастным солдатам.

V легион стоял в Гробовске. А по тротра к нему на всех парах мчалось лязгающее и громыхающее чудовище изо льда, в чреве которого сидело множество безжалостных воинов, собранных со всей Республики Долескария, а во главе этих бойцов был сам консул.

Армия Республики готовилась к решительному наступлению. И Малон тоже собирался наступать. А когда два войска схлестываются меж собой во взаимном наступательном порыве, то Смерть всегда собирает щедрый урожай. Возможно, именно в этом расчет графа Фарштангама?..

[*Великая Война - принятое в Республике Долескария название Проклятой Войны]


27.01.2018


## Глава третья: Прушан


Баронство Рэрф, где-то на Бешиссенберг-Прушанском тракте.


Хорошо, что я по наитию решил идти не по центру дороги, а по обочине. Когда я услышал дробный стук копыт, опрометью сиганул в лес. Очень вовремя! Через полминуты мимо меня неспешно прошествовал конный отряд. Это не были черные всадники Фоер-баайона. Пятерка обычных патрульных афрактов, причем не лучшей части - лошадки не выглядят такими породистыми, броня - старая бригантина, на головах потрепанные шапели. Зато с гордым плюмажем . Из оружия - палаши да ненадежные химические пистоли*, у каждого кавалериста их по два.


-... и разбил ему его наглое испитое хайло! Ибо какого хера? Уплочено ж ронц и пять бронз, а он сует эту пыль!

- Мольм, ты слишком добр, за такое надо не кулак с его поганым хлебалом знакомить, ножиком поделать дырок новых, шоб ему дышалось легче! Во, помню...


Солдаты стали отдаляться, я смог дышать спокойнее. На всякий случай я решил подождать еще полчаса, а затем двинулся в путь. Дорога стала оживленнее. Я замечал уже не просто случайных людей с диким взглядом, целые караваны эвакуирующихся крестьян. Такому пареньку, как я, было несложно прибиться к этой толпе.

Рассветало. Придорожный трактир с маленькой деревушкой, дворов десять, оказался кстати. Я решил сделать остановку, прежде чем двигаться к Прушану. Наверняка, там будет досмотр. Меч легко обнаружат.

Хорошо, что сначала отец, а затем Вотас брали меня на ярмарки в Цэдракд. Сначала я просто наблюдал за ними, а затем и сам учился торговаться с купцами. Так, ничего серьезного, но опыт полезный. Тем более, что если батя или брат понимали, что я продешевил, я получал смачные оплеухи. Если ж они были довольны исходом моих махинаций, то могли оставить одну-другую железяку мне, чтоб я купил на них ротцевую сдобную булочку, медного солдатика или что-то в таком духе.

Эти навыки оказались мне весьма кстати. В этой деревеньке, Полехелле, сейчас остановилось немало торговцев, зашибающих деньгу на бегущих от напасти смердах. Мне пришлось немало попотеть, но в итоге я смог сторговать меч за 3 ронца, 17 бронзушек и 3 железки. Конечно, этот меч можно было бы продать дороже, но я был не в том положении - и купчины знали это. Это даже не новенький пехотный фальшион из мануфактур, за который берут 10 ронцев, это, пусть и не старинный меч, но добротный клинок времен Бирна, за такое оружие уже на основании его памятного значения можно просить чуть ли не 15 ронцев. Ну да ладно, и столько неплохо - торгаши вообще сначала не хотели давать больше полутора серебряных ронцев.

Денег у меня теперь было прилично. Я даже оторопел - что с таким богатством делать? Решил поступить, как мне тогда казалось, мудро - приберечь для лучших времен. Ронцы положил в сапоги, а мелочь распихал по мешочкам, которые нашил изнутри тулупа.

Помянув Отца-Время, я тронулся в путь. Уже скоро я доберусь до Прушана, этого огромного города. Ну, по крайней тогда он мне казался огромным центром - свыше двадцати тысяч жителей.


[*При нажатии спускового крючка запускается механизм, в результате действия которого стержень из огния вводится в затравочную полку, где вступает в реакцию с гранулами огненной воды, что приводит к воспламенению оных, оружие нестабильно, реакция может не произойти или пройти неправильно, тем не менее, такое оружие намного дешевле пневмат-пистолей, позволяет не возиться с аркебузными фитилями]


***


Незадолго до моего прибытия, я застал преинтересную картину. Меня и толпу таких же полубродяг-странников (впрочем, у нас были шляпы и одежды без рванины, поэтому повесить или зотировать нас просто так права не имели (тогда я еще не знал, что скоро будут иметь, благодаря некоторым новым законам)) вытеснили на обочину древками протазанов.


- Расступись, черный люд! Расступись.


Нас расталкивали кондукторы-Следящие. Их белая форма в красных разводах, по словам покойного Плюфера, символизирующая чистоту, но и готовность проливать кровь свою и нечестивцев, не давала усомниться в их принадлежности к кондукторату. Что-то интересное, для кого могут они освобождать дорогу?

Я вытягивал шею, пытаясь рассмотреть из-за согбенных и тщедушных крестьянских фигур происходящее. Ничего не было понятно до определенного момента, но тут, о Господь Времени, тут раздалась невероятно прекрасная музыка. Показалась головная колонна отряда. Это были разодетые в белоснежные шинели и объемистые белые же береты музыканты, они вертикально держали длинные трубы с отверстиями, которые они зажимали попеременно пальцами. Звук их был божественным. И мне казалось, что от музыкантов исходят волны света. От этого возникало просто невероятно ощущение. Сопричастность к великому Замыслу. Ты песчинка в водовороте времени, но без песчинок этого потока бы, что отмеряет само Время, не было бы.

Барабаны были великолепны! Словно Отец кует миры сталью и пламенем, словно он обращает в прах Небытия разочаровавшие его судьбы!

За музыкантами показались и солдаты. Как я услышал из востороженного шепота толпы, это были бойцы Корпуса Искупления. Раскаявшиеся за свои преступления пред королем и Отцом-Временем зоты, Высочайшей Милостью им была дарована возможность искупить свои преступления кровью и болью во славу Отца-Времени и богоизбранного рода людского королевства Малон! Я смотрел на их лица со следами тяжелой аскезы - сначала каторжной, ныне добровольной во имя Искупления, и во мне поднималось благоговение перед этими отбросами, ставшими на путь Дела и Слова. Их лица не были теперь отвратительными харями обычных зотов, напротив, взгляд их сиял - настолько сильна была их приверженность Ему, что в них происходили метаморфозы, подобно кондукторским, только не нужно было инициировать силу их извне - она сама просыпалась от невероятных по мощи молитв, убеждений, печать-клеймо в виде песочных часов от подбородка до выбритой макушки - между прочим, знак высочайшей чести, иметь обритую голову - горел неистовым красным светом. Воины были облачены в белые шинели с неравными бортами, поэтому на груди у них красовалась Мельница Времени, головы их были непокрыты всегда, даже в бой они шли без шлемов. оружие, на первый взгляд, у них было простым - аркебузы да мечи. Хотя мечи показались мне особенными - они были длинными и прямыми, не чета популярным фальшионам простых пехотинцев.

Когда показался штандарт, сверкающее бронзой перекрестие песочных часов, во мне вдруг поднялась такая волна восторга, что прошлая казалась по сравнению с ней лишь слабым всплеском.

Волны света от штандарта шли просто нестерпимые, они проникали прямо внутрь моей головы. Но помимо восторга приходила какая-то боль. Очень тяжело было не скривить лицо: Следящие кондукторы не только смотрели, чтобы никто не мешал процессии, они вглядывались в лица зевак.

Боль нарастала, словно мой разум разрывает нестерпимо яркая вспышка огненной воды.


Я не понимаю, почему? Недоумение, паника, растерянность.


- Слава Господу нашему! Слава Отцу-Времени! Слава Королю-кондуктору!!!


Этот крик стал спасением. Толпа исступленно орала восхваления, и я вместе с ней. Мне действительно хотелось это сделать. Уста сами складывали слова. И я вложил в них всю свою боль, превозмогая ее, свой страх, проходя через него. И пришло освобождение, ясность мысли, словно сам Господин Времени одарил меня доброй и понимающей отеческой улыбкой. Но, почему "словно"? Он со мной! Он с нами!


- Отец с нами! - Мой голос оказался неожиданно гулким и мощным, не вопль недоросля, а глас мужчины, он был наполнен тем самым нестерпимым светом веры.

- Отец с нами!!! - Радостно ответила мне толпа.

- Славьте Господа не пустыми словами, но делами творите Замысел Его, Малона люд! - Провозглашали вразнобой следящие Следящие, - Во имя Отца, назначенье свое воплощайте! Помните, кто вы по праву рождения. Все мы, дети Господина Времени, в общее тягло впряжены! Все творим мы единую суть! Так было и да будет так далее!


Колонна Искупляющих все маршировала мимо нас. Как красиво шли они нога в ногу! Я ощущал мрачное воодушевление, так замечательно совпадающее со словами ведущими на ходу проповедь офицерами-Следящими.


- Помните, люд черной и люд благой! Помните, дети Времени - наступает Перевал вальмодера, и зима уже грядет! Знайте, поданные Короля-кондуктора, то будет тяжелое время! Смерть заглянет в ваши дома. Холод пожрет ребенка. Голод - жену твою. Помни о зле, что на юге живет. Близко оно. Будешь сидеть - доберется оно до тебя. Дадим же отпор!

- Помни, Малона народ: близка Ночь Последних Звезд! Восстанут зловещие преданья забытых веков хлада и страха. Легенды о мраке, воцарившемся в Ззоэ...


Следящие передавали эстафету проповеди, каждый из кондукторов зачитывал свой отрывок, так что все люди могли слышать страшные слова Последнего Проклятья.


- И да продлится ночь сто одну звездопадение. И в тот самый миг, когда же затухнет Последняя Звезда, грядет вековечная тьма.

- И грядет Леденящий, ведущим демонов будет он, что обращают все в стыль чуждую люду. Падут племена и деревни. Погрузится мир в замерзающий ужас... И исчезнет Пламень на тысячелетья, а если проиграют люди Отца, то навсегда!

- Помните, люди Малона: близка Ночь Последних Звезд! Глашатай Аронтоте - отвратный Ферайн уже объявил о зла приближении. Он лишь разведчик зведного хлада. Он лишь открыл дверь для чудовищ безумных кошмаров забытых ночей.

- Помните, честный народ - смерть грядет! Но покарает Отец-Время тех, кто сдастся без боя! Каждый пусть делает дело свое. И тогда огнь надежды воссияет средь нас! Соберет Господь наш Войско свое Пламеносное. И возродит Великого Бирна Он, что в бой поведет наши души, и души детей наших!

- Знайте, братья мирские: недалек час последней расплаты. Битва грядет. Никто не отсидится. Каждый схлестнется со страхом своим. И с бесконечным ужасом звезд, что безразлично взирают на нас из глубин хаоса, смерти и жизни неведающего.

- Кто сей страх не одолеет, тот канет в Энтропию навсегда, без шанса спастись. А остальных же рассудит Отец, рассудит великая битва, что будет за Ночью Последних Падающих Звед!

- Крепите веру свою, дети Отца! Мужайтесь, зима наступает. Возможно, последняя. А может и нет. Но верный последователь Слова и Дела всегда меч своей отваги держит готовым.

- Помни о тьме, человек! Мрак уже близко. Забудешь о нем - канешь в Ничто...

- Время-Отец дозволил сим падшим людям сражаться со злом. Чем вы хуже? Встаньте в строй свободных людей, что разумеют о Великой Борьбе! Сразитесь со Тьмой - в себе, в других людях, на Юге. Всех, кто воюет со мраком Энтропии, привечает Время-Отец!

- Коли решите встать под знамена Его: помните - храбрые духом найдут путь в войска праведных! В каждом городе есть кондуктор пламеносный, он вас направит туда, где вам место, где польза от вас люду будет, где испытание, делающее вашу душу очищенной светом, найдете вы.

- Помни, Малона люд: делай, что должен, и будет так, как должно! Помни, борись! Истлеет во Времени тот, кто бездействует...


Процессия удалялась, оставив впечатление гнетущей решимости. Я никогда ранее не проникался фанатизмом в Дело и Слово, но ход Корпуса Искупления значительно затронул струны моей души, заставив задуматься о том, что нас ждет. Казалось, что эта вера давала мне цель. Увидь я этот ход пятерню назад, несомненно, я был стал яростным аполегетом, возжелал бы записаться в армию и пройти посвящение в кондукторы - такое желание возникло у большинства окружающих меня беженцев. Взрослые мужчины, старики, дети, даже женщины - все они оживленно обсуждали прошедшее, а в их глазах разгорался тот самый огонь, что я видел у Искупляющих. И хотя я испытывал схожий подъем, но что-то было не так, чувство единства пропало. Словно холодная стена росла меж мной и этими людьми. Что-то препятствовало тому, что бы я стал безумным фанатиком. Разум стремительно прояснялся. Впрочем, такое было не только у меня, я заметил, что некоторые из людей стали выглядеть более спокойно и задумчиво, и уже не изъявляли яркого желания по прибытии в Прушан отправиться в Дом Кондуктората. Похоже, мощь слов Следящих обращает в фанатиков только совсем уж слабомыслящих, а эффект от их чудес преходящ.

Но я чувствовал, что изменился. Впрочем, я не видел ничего плохого в этом. Разве можно сомневаться, что существует Отец-Время? Если бывают отвратительные чудовища - вроде той собаки-нежити, что я убил, то уж могучий Бог, породивший само Время, уж точно должен быть. Иначе жизнь будет совсем пустой, бессмысленной и пошлой.

Одно я знаю точно - в армию путь закрыт. А если прийти на вербовочный пункт, будучи болезным бродягой, то тебе прямиком дорога в зоты. Что точно не является моей целью.

Но что я хочу делать? Я не знал, как ответить на этот вопрос. Нужно добраться до Прушана, найти способ получать пропитание стабильно - хоть деньжат у меня сейчас и много, но крестьянская рачительная жилка не позволила бы мне просто проедать эти средства. Перекантоваться эту зиму, найти работенку. Если повезет, попытаться стать даже учеником ремесленника.

Я еще не знал, что это были поразительно наивные и приземленные планы, а судьба уготовила мне нечто большее, чего я тогда вовсе не желал...


***


Прушан. Я достиг цели своего путешествия. Большущий город Прушан, столица баронства Рэрф. Больше двадцати тысяч людей сгрудилось за могучими каменными стенами - у меня прямо захватило дух от такой цифры. Хотя и Плюфер рассказывал, что в блистательной столице Королевства, в далеком городе Фольгеляунд можно уместить двадцать раз все население Прушана. Это совсем не укладывалось в мою голову.

Очередь во врата была подстать огромности Прушана. Делать нечего, пришлось становиться и ждать своего череда. Довольно холодно было стоять. Осенняя грязь, казалось, хотела засосать меня, неохотно разбитая тысячей ног дорога отпускала мои сапоги, когда я делал очередной шажок при движении толпы. Люди угрюмо молчали. Слегка портила настроение вонь от раскачивающихся в петлях виселиц свежих трупов. Очередные разбойники, как же много их стало с началом Большого Набега, так уже окрестили нападение чудовищ, что уже и вешать некуда стало мерзавцев. Через каждые пятьдесят шагов стояли стражники, не самого опрятного вида мужики в блеклых аловатых кафтанчиках с грубого вида копьями - больше оружия у них не было.

Наконец-то я приблизился к распахнутым воротам. Тут уже были стражники видом солиднее: они были в кирасах, шлемах, на плече держали ружья, а на поясе у них висели фальшионы. Один же из них, опирающийся правой рукой на массивный двуручник, в левой руке держащий шлем-салад с красивым плюмажем, и вовсе был в качественном полудоспехе. На кирасе был отчеканен топор с двумя лезвиями в виде горизонтальных песочных часов. Я вздрогнул. Символика Следящего-Мыслечиста. Почему-то мне очень не хотелось, чтобы он проявил ко мне особое желание. И когда я подошел к стражникам, на меня нашло ледяное спокойствие. Взгляд Мыслечиста лениво скользнул по моему заурядному крестьянскому лицу, пробежался по одежде, на мгновение задержавшись на плече, где под одеждой у меня был шрам от когтей собаки. Но и это прошло, кондуктор вальяжно кивнул другим стражникам. Дальше пошла уже привычная мне по посещению Цэдракда простая процедура.


- Чё в мешке? Зачем в город?

- Жратва, господин стражник! Буханка хлеба, рубаха, водица в глиняной фляге...

- Плата.


Стражник даже не дослушал, что было только мне на руку. Конечно, в проносе топора нет ничего незаконного, но зачем лишний раз нервировать солдат, блестя бронзой, привлекая к себе внимания? Очень уж не хотелось, чтобы мной заинтересовался кондуктор. Да и деньгами светить не стоило, а то и лишиться их недолго под надуманным предлогом.

Сунув три бронзушки в раскрытую стражником суму, я смог войти в город.

Невероятный смрад был первым, что я ощутил. В памяти всплыли воспоминания, как гнида Цейке с Бальце загнали меня в выгребную яму. Впрочем, я отомстил потом, ну да ладно, это совсем другая история.

Прушан был настолько крупным, что был обнесен двумя рядами стен. Частокол вокруг бывшего пристенного посада заменили настоящими каменными укреплениями. Хотя король не любит феодалов и жестоко, как я слышал, наказывает их за разборки меж собой, стычки враждующих аристократов все еще случаются. А во время такой посад пожгут на раз. Мне идти во внутренние районы нужды нет. Да и попасть туда неизмеримо сложнее, особенно теперь, с наплывом беженцев. Там стража явно не будет смотреть спустя рукава. Да и вход, наверняка, стоит дороже. И цены там выше. Что я там забыл?

Стараюсь не глазеть как деревенщина по сторонам, на высокие трехэтажные дома из камня, но сложно не удержаться. Впрочем, я деревенщина, чего уж тут кривить нос - как вон та аляповато разодетая дамочка.

Чавк-чавк, хлюп-хлюп. Под сапогами издает неаппетитные звуки грязь, смешанная с конским и, похоже, человеческим навозом. Как я узнал об этом? А очень просто: на втором этаже одного из домов открылось окно, дедок с всклокоченной седой бородой и плешивой башкой два раза быстро крикнул "Па-а-бирихис-сь!!!", а затем он вылил ведро нечистот прямо на спешно образовавшееся после его криков пустое место на улице. Отвратительная жижка расплескалась с не менее отвратительным звуком. На мое лицо наползла гримаса омерзения. И я должен тут жить?

Я еще не знал, что центральная улица была одной из самых чистых в этом городе дерьма и порока.

Шел я с людским потоком дальше. Наконец дома расступились, шум и гомон стал еще сильнее. У меня с непривычки заболела голова.


- Свиньи хорошие, свиньи...

- Вкусно, недорого, по-домашнему!

-... не пожалеешь!

- Айда к Луншу Пеп! Лучший лагер у Пепа!

- Лойенне Гараренэ-эспе, великий чародей...

- Всего ронц за мешок отборнейшей взвеси! Подходи, налетай! Мозги себе прочищай!


Остальные голоса было и вовсе не разобрать в этом море людей, скотины и товаров. Ярмарки в Цэдракде по сравнению с такой торговлей казались сельским бартером, коими, впрочем, они и были. Мои глаза разбегались от обилия, что было представленно здесь. Позже мне было стыдно вспоминать, что я спустил полронца на мешочек с вкуснейшими булочками с якобы заморскими пряностями и зачем-то выторговал несуразный белый берет, который, к слову, у меня стащили прямо с головы в толпе, пришлось вновь доставать украденную из деревни широкополую крестьянскую шляпу из войлока. И крепко держать руками. Без шляпы легко могут схватить за бродяжничество.

Трактир "У кубка" оказался весьма приятным на мой непритязательный взгляд. Справная похлебка из слизекнивицы, тушеный брагегерарец** с жареным файя, хороший ломоть ротцевого хлеба, полукорц свинины! Запил я все это добро кружкой изготовленного здесь же ротцевым же пивом, очень недурственно вышло, моя смачная отрыжка была выше всяких похвал для хозяина. Хотя такой обед обошелся мне в 15 бронз, не так и дорого для такой отменной еды, я решил, что больше не буду так праздно жрать, а то денег хватит совсем ненадолго. Нужно экономить, переходить на пухлюш. Комнату я выбрал себе подешевле, меня подселили к какому-то молчаливому мужику, обошлось это удовольствие в бронзу в сутки. Дешево, но нужно искать место дешевле!

Спалось неплохо, было натоплено, сухо, даже воздух вентилировался неплохо - мужик тоже хорошо пожрал, это, хм, ощущалось. Да и запашок немытого тела, впрочем, я последний раз мылся еще до того, как все началось, купаясь в речке Пупе. Как давно это было, словно прошлая жизнь!

А утром все тело было в красную крапинку и зверски чесалось. Грюбе - так звали соседа - на мой недоуменный взгляд коротко бросил:


- Клопы.


Превеликий Владыка Айнхель, за что мне такое? Я слышал рассказы о клопах от батяни, когда он ему приходилось ночевать в больших городах, но нашу деревню такая беда обходила стороной. Я еще долго мучался от зуда.

Нужно было искать работу. Ненавязчиво решил узнать вопрос у Роленау, хозяина сего заведения. Он задумчиво покрутил черный ус, поскреб щетинистый подбородок.


- Работку, значица, паря? Ну ты сам видишь, город кишит понашедшими голодранцами, как ты, которые готовы впахивать от рассвета до заката по два с половиной децичаса за плошку похлебки и койку в ночлежке. Ты чё умеешь?


Что я, в сущности, умел? Чисто крестьянские навыки в городе не особо нужны. Я рассказал про то, чем занимался, будучи лесорубом, какие навыки приобрел.

- Плотником, значица, могёшь, паря? Не думаю, что они ща нужны кому в городе, да и рукастых мужиков прибыло до задницы. Да и работают они, небось, лучше тебя. Ты, значица, могёшь попробовать к Пранешорши сходить, переулок столяров, правдась, топать тебе придеца на другой конец Прушана. Могешь еще к Хармусу заглянуть, он гробовщик, живет у Мергесских Ворот, говорят, хе-хе, третьего дня ученичка в гроб он положил, златогнойка свела - с покойничками слишком много возился, вот и теперь с ним проводит все время.


Поблагодарив трактирщика за информацию, я отправился искать работу...


[**Также "мясные бобы", довольно новый сорт растений, сытная и вкусная пища]


***


Три дня шлялся я по городу в поисках работы. Мой бюджет оскудел еще на 10 бронз - я старался экономить, как мог, но деньги неуклонно таяли.

Все было бесплодно. Столярные мастерские не хотели брать очередного "рукастого" пришлого крестьянина - они не нуждались даже в подсобных рабочих, готовых работать за койку, еду или за несколько железок в день, все места были укомплектованы.

Существовал один вариант. Но соглашаться на него было смерти подобно.

Это была работа в расположенных довольно далеко лесопилках, пара пятиходок за городом, где еще имелся невырубленный лес. Хозяева даже предоставляли жилье и какую-то еду, даже платили на остаток. Это было бы замечательным вариантом. Но никто не стремился туда. Десятки "умников" сгинули в лесах Прушана за время с начала Набега. По городу ходили леденящие кровь истории уцелевших, они слышали треск разрываемой зубами пришедших чудовищ плоти несчастных работников. Нет, на лесопилку я не пойду. Оставался последний вменяемый вариант, если, конечно, не идти в золотари - хотя желающих было немало даже на такое занятие нынче - жрать захочешь - и дерьмо вычерпывать будешь.

Поэтому сейчас я стоял перед двухэтажным домиком, особо не выделявшимся из сотен других. Обычное такой фахверковый дом. Из-за добротной сосновой двери доносился стук. В гроб забивали нагели. Я постучал. Дверь медленно отворилась. На меня недовольно смотрел мужик с кустистыми черными бровями.


- Господин Хармус? Я слышал, что вы ищете себе помощника...


Гробовщик вперил в меня взгляд своих блеклых серых глаз. Было довольно неприятно. Как будто он смотрел на меня, как смотрит на содержимое своих ящиков - для бедняков делаются маленькие ящички для сердца, вместилища души, богачи же, как я знал, могут заказать и гробы в полный рост.

Он стоял и долго смотрел на меня испытывающим взглядом. Я глядел равнодушно. Хотя должен беспокоиться - чай, последняя надежда на нормальную работу.


- Сойдёт. - Безразлично бросил он. - На стене инструменты, доски в коробе. До обеда должен быть готов типовой ящик для сердца.


Он развернулся на каблуках своих тяжелых черных башмаков и проследовал к столу, на котором лежал каркал гроба, в который Хармус вбивал те самые нагели. Он был высоким человеком - около четырех локтей***, но тонким, как жердь. Узкая темно-серая котта с грязно-белой рубахой под ней лишь подчеркивала его вытянутость. Конечно, на его голове была растительность, помимо густых бровей - такие же черные волосы, присыпанные сединой, словно солью, плохо и давно остриженные, как у большинства простолюдинов - хоть Хармус и был горожанином, причем, важной профессии, но был он заурядным человеком, а не благородным.

Тем не менее, вид его был довольно жутковатым. Не знаю, поэтому ли он решил заняться изготовлением ящиков для сердец, или же его характерный внешний вид был следствием его работы.

Я легко нашел инструменты и дощечки, но дальше начались проблемы. Через десяток минут мне удалось отыскать готовые сердечные гробы, поскольку они были одинаковые, то, видимо, они являлись и типовыми. Их я и решил использовать как образцы. Работа закипела. Пила, молоточек, нагели, костяной клей.

Отложив инструменты, я только сейчас заметил, что Хармус беззвучно стоял у меня за спиной и пристально наблюдал за моими трудами. Надо сказать, он нервировал меня.

Взяв в крупные мозолистые руки ящичек, он придирчиво осмотрел его со всех сторон, пощелкал криво обломанными ногтями, поставил обратно на стол.


- Сойдёт. - Снова безразлично сказал он. - Убери вместе с другими туда, где взял. Я беру тебя в помощники. Иди, приготовь мне обед. Печь за дверью, в сундуке достанешь мешок с ротцем. И не вздумай воровать. Иначе в гроб, который я доделываю, заколотят тебя. - Он грузно навис надо мной, дыхание из его пасти с гнилыми зубами было отвратительно. - Хотя нет, жирно будет, чай, не аристократ ты, что б целиком тебя в смолу заливали. Лучше твое сердце засуну в тобой же сделанный короб. А твою глупую плоть пущу на Взвесь. Определенно!


Надо ли говорить, что такое внушение заставило меня проникнуться весьма почтительным и осторожным отношением к старому гробовщику?


[***Около 182 см]


***


Работа на Хармуса была довольно продуктивной. Я перестал проедать свои сбережения. У меня осталось ровно два серебряных ронца. Я не хотел их тратить, оставив на черный день. Да и даже такая, казавшаяся мне по временам жизни в деревне сумма невероятной, для города получилась не такой уж и великой. Здесь еда и жилье стоят совсем дорого. Поэтому и двух этих серебрушек хватит ненадолго, случись чего. Оставаться же и без гроша в кармане в такое смутное время - и вовсе безрассудно.

Старик платил мне около трех бронзушек в день, иногда больше, иногда меньше. Очень даже здорово, учитывая, что ел я часто его еду - Хармус порой дозволял. Ну а если он бывал в дурном настроении, то были еще мои запасы, которые я тоже экономно старался расходовать. Хлеб-то уже сожран, иначе б испортился, но крупы, вот можно хранить долго.

Я даже старался немного откладывать, получалось неважно, удалось отложить четыре бронзушки и пяток железок.

В принципе, это было золотое время для меня. Но ведь все когда-то заканчивается. Хорошее, в смысле. Плохое-то может тянуться долго, до самого ужасного конца.

Так и случилось через три пятерни моего пребывания в учениках Хармуса. Грянуло очередное, весьма неприятное, событие. Хм, я выразился мягко, начались огромные проблемы, беда добралась до стен этого грязного вонючего города, заполненного двуногим - и не только - мясом.

Вечер. Я стоял на крыльце дома Хармуса, глядя на то, как в Прушане выпадает первый снег. Он бережно укутывал грешную землю, а легкий морозец сковывал грязь. Я предчувствовал, что относительно спокойное существование города подходит к концу. А возможно вообще его существование. Холод и отреченное спокойствие заполнили мою душу.

Утром я узнал, что теперь мы с Хармусом будем работать больше, но и заработок наш возрастет. Кажется, жадность тогда победила над разумом. Я немало пожалел, что не решился тогда бежать из Прушана, пока это можно было сделать безопасно.


Пораженные взяли столицу баронства в осаду.


01.03.2018


## Глава четвертая: пляска замерзающих


Баронство Рэрф, Прушан.


Истошные вопли еретика перешли в надорванное скуление. Хруст, наконец, прекратился: палач сломал отступнику все кости бронзовым ломом, распластав его на неправильном шестиграннике - по стороне для каждой конечности, отдельно - для переломленной спины.

Таково наказание для отступника от Дела и Слова. Для того, кто посмел смущать своими речами праведных подданных Короны.

Вокруг него на эшафоте разместились преклонившие колена связанные обезглавленные тела - казненные ранее ученики еретика. Сооруженный на скорую руку эшафот из старых отсыревших досок не хотел впитывать кровь, поэтому на замощенной площади уже растекались густые темные лужи.

Люди мрачно смотрели на расправу. Городской мыслечист еще мягко обошелся с ними - всего лишь окропил свой меч кровью недостойных да приказал пыточных дел мастеру не самым жестоким образом разобраться с предводителем безумцев.

Я вместе с особо ретивыми правоверными выкрикивал проклятья на головы еретика и его прихвостней. Я должен был поступить так: ведь меня и некоторых других людей застигли в таверне, где негодяй вел проповеди. И я должен очиститься от его мерзких речей. Младший мыслечист Прушана ведь проверит потом наше отношение ко всему это. Поэтому я накручивал себя на ненависть к предателям рода человеческого. И получалось неожиданно легко.

Ведь тот культист рассказывал о страшных вещах в трактире. О вещах, пугающих слабый человеческий разум, заставляя или сходить с ума, или фанатично погружаться в Дело и Слово. Вера давала хотя бы тень надежды, хотя бы не делала действительность такой ужасной.

В тот злосчастный промозглый вечер, что я проводил в таверне достопочтенного Кринца за кружечкой мраковухи, в тот вечер ничего не предвещало беды, но немолодой уже вагант, застрявший в Прушане из-за осады, решил поведать балладу. О, сказание было прекрасным и грустным, и надтреснутый голос певца как нельзя лучше погрузил слушателей в атмосферу счастливых времен былых, когда мир был молодым, а Пламень далеким, но теплым и ярким, когда существовало богоугодное царство Мал, где жили люди-творцы, подобные тем Отцу Времен, где не было зла и страданий, но их время прошло - как пройдет и наше, люди Мала угасли, пусть и породив нас, их далеких потомков...

Красивая песнь же взволновала группку неприметных посетителей в плащах, один из них вскочил на стол, капюшон слетел с его головы, обнажив безумное лицо с всклокоченной рыжеватой бороденкой. Безумец начал свою ужасную проповедь, кто-то побежал за стражой, кто-то затыкал уши руками - я тоже сделал так, но любопытство все же заставило меня прислушаться к речам сумасшедшего хулителя Дела и Слова.

Еретик по-своему толковал Ночь Последних Звезд. О Отец, сами мысли об этом грешны! Мерзавец указывал на то, что слова песни - не такая уж и легенда, а совсем недавняя действительность - его дед рассказывал ему, что раньше Пламень был другим - ослепительно-белым, даже синеватым, невероятно горячим. Что сейчас светило нашего мира стремительно умирает: оно уже не так греет, как раньше - когда-то в Малоне можно было растить ламмины и лёфи - сочные и сытные плоды, ныне же их привозят на кораблях из заморских стран по баснословным ценам.

"Отца-Времени, каким вы его понимаете, жалкие рабы, не существует". - визжал еретик. "Во мраке бытия есть лишь непознаваемые для жалкого человеческого разума силы, способные перемолоть мироздание в труху своей чуждой волей. Наивная вера учит вас, что есть защитник, Отец, что он защитит, жестоко, но защитит. Но я скажу вам: нет никакого Отца. Наш мир жил лишь волей случая, пока чуждые силы не обращали на него своего чудовищного внимания. Но Ферайн сделал свое дело. Он запустил машину смерти Ззоэ! Скоро Пламень разгорится в последний раз и затухнет навсегда, а в мире воцариться вечная тьма без надежд. Но и это будет лишь началом гибели нашего мира. Те, кто выживут в безжалостной Стыли, которое суть лишь частичка мощи Иных Богов, тех ждет медленное и неотвратимое угасание.

Они будут скитаться среди бескрайних льдов, дикими глазами взирая на руины городов, не имея осознания, что являются потомками строителей цивилизаций, но мучимые неясной тревогой и горьким сожалением.

Время, безличная пустая сила, будет лишь равнодушно взирать на гибель Ззоэ. Никто не спасет нас. Великим, повелевающим Вселенной, понадобилось лишь обратить мимолетный взор на наш мирок, чтобы сокрушить жизнь. Вечность была до нас - и вечность будет после нас.

Люди и нелюди - лишь краткий миг во Вселенной, лишь случайность. Вдумайтесь в это. Все ваши идеи не стоят ничего.

Спасенья нет... Ночь Падающих Звезд близка. Помните об этом. Наслаждайтесь своими пошлыми жизнями, пока можете...

Можете верить моим словам. Можете донести в Кондукторат - это не имеет смысла. Все мы мертвецы, миллионами смертями лишь развлекшие Великих на долю мгновения.

Ужасное угасание ждет нас. Воспевайте его. Великие оказали нам честь, прикоснувшись к гибели нашего мира. Не всякий удостаивается такого - говорят старые книги. Встретьте Пустоту не рабами. И пусть не прекрасная жизнь останется после людей, а покинутые руины - но то будет достойным нам надгробием. Да здравствует Ночь Последних Звезд! Убейте лжецов-кондукторов! Они порабощают вас в последние мгновения жизни! Умрите свободными!"


В тот момент я, представив ясно эти картины, вызывающие какой-то потусторонний ужас, швырнул в сотрясающуюся в конвульсиях голову еретика пустой кувшин из-под мраковухи - и тот упал навзничь, потеряв сознание. Похоже, это добавило мне шансов выжить и не попасть на допросы к мыслечистам, стражники даже не побили особо, а вот другим посетителям заведения влетело. Не знаю, какова судьба ваганта, будет чудом, если его оставили в живых.

***


С того веселого денька миновала пятерня. Настроение горожан стало еще мрачнее. Ходили слухи, что долескарийские войска и нечисть замыкает кольцо осады Прушана. Подтверждалось это те, что цены на продовольствие взлетело. На мне и Хармусе это особо не сказалось - нас загрузили работой: вокруг города шли интенсивные бои, куда, кстати, активно вербовали беженцев - за сносный рацион пищи они гибли в боях с Пораженными и легионерами как мухи, потому нужно было нам изготавливать гробы - полноразмерные для периодических испускающих дух аристократов, чьи родственники щедро платили за качественные изделия; ящички для сердец рядовых воинов - Дело и Слово ведь учит, что душа в сердце, поэтому главное - погрузить в изготавливаемую кондукторами смолу вечности сердце, остальное можно сжечь в крематории кондуктората; бедняки же, пачками дохнувшие от голода или в карантинах от разразившейся лихорадки рваножилья, скидывались толпами по железке на неказистые грубые ящики для сваленных вповалку сердец их отдавших Отцу душ собратьев. То еще зрелище!

Работали не меньше двух децичасов, зато были деньги на какую-никакую жратву и изготавливаемые кондукторами лампады, оберегающие от мора.


***


К чему было сложно привыкнуть - так это к периодически бьющему набату - когда разведчики сообщали о шедших на приступ ферайновых выпердышах. После такого начиналось форменное безумие: солдаты устремлялись к стенам, бабы начинали причитать и завывать еще больше, а сумасшедшие фанатики и приумножающиеся еретики, которых не успевали казнить, начинали зловеще бормотать о пришествии врагов и о закате всего сущего. Похоже, официальная власть махнула на них рукой, уничтожая только наиболее шумных и буйных.

В городе периодически вспыхивали беспорядки, жестоко подавляемые солдатами, чьи бледно-розовые мундиры и сияющие кирасы обагрялись кровью убиваемых бунтующих от голода безумцев. Веселые делишки творились в Прушане.

Однозначно, нужно было сваливать отсюда. Да вот как ты убежишь из практически осажденного города?


***


Тревожный звон набата и приглушенные стенами дома далекие крики вырвали меня из сна. Вскочив и одевшись, я вышел из своей коморки в общую комнату дома Хармуса, которая служила и мастерской, и кухней. Гробовщик стоял и поглядывал через зарешеченное маленькое окошко, прорезанное в двери. Через окна из мутного стекла все равно не было ничего видно ночью.


- Ольц! - Голос Хармуса был напряженным. - Иди-ка разузнай, что происходит!


Как пожелаете, мастер! - Недовольно кивнул я. Разумеется, он не увидел моего неудовольствия во тьме. Старый ворчун посылает меня на стремные ночные улочки, отлично. Опасение за свою жизнь в беспокойном Прушане сподвигло меня взять с собой тот самый бронзовый топор. Думал обменять его на нож, но, подумав, решил оставить себе - с топором я хотя бы терпимо управлюсь, а с ножом меня на лоскуты порежет даже хилый мальчонка из трущоб. Захватив и деньжат - конечно, могут спереть, но я надежно спрятал их под тулупом, да и всегда носил с собой - мало ли что?


***


Улицы были тревожными. На одних было мертвенно-пусто, другие же были заполнены мечущимися людьми. Никто толком ничего не знал, лишь слухи про мощный приступ Пораженных. Вдалеке слышались надсадные вопли, лязг металла о металл, гулкое бухание и редкие нестройные щелчки аркебуз.

Мимо промаршировал отряд латников, распинывая мешающихся под ногами и не выказывающих должного почтения нерасторопных горожан.


- Хэй! Дорогу панцирной пехоте!


***


Я толкнул двери таверны Кринца. Как ни странно, кормчая была открыта, несмотря на глубокую ночь. Заведение давно оправилось от разгрома, учиненного стражниками при захвате хулителя, а публика, казалось, забыла об этом. Сам Кринц сидел за одним из столов и нервно барабанил пальцами по нему.

Различив мой силуэт в неровном свете лучины, он устало кивнул. Я приблизился к нему.


- Вы что-нибудь знаете, господин Кринц?


- Ольц, говорят, что у долескарийцы штурмуют Фьюнкские ворота, мне тут шепнули, что туда направили самих латников из Королевской Гвардии, видно, дело принимает дрянной оборот...


Заказав горячий мицай и жареный пухлюш, я стал ждать дальнейших событий. Все же Кринц имеет многих знакомых, возможно, и мне удастся что узнать!

Спустя полчаса дверь распахнулась, в зал вбежал стражник в продранном и заляпанном кровью кафтане. Я узнал его, это был один из знакомых трактирщика, он частенько пропускал кружку чего горячительного после смены.

Совершенно не смущаясь присутствием немногочисленных посетителей, солдат истерично крикнул:


- Кринц! Латники погибли! Южные отродья взяли ворота! Солдаты бегут, спасая свои жизни! Кое-кто пытается сопротивляться, отстреливаться из домов, но таких мало. Чертовы легионеры лезут изо всех щелей, как из дыр их вонючих мамаш! Кринц! Пора тикать отсюда!


Они ушли в одну из комнат, я было сунулся к Кринцу, но тот с холодным выражением лица отпихнул меня.


- Каждый сам за себя, паря, проваливай!


Я не знал, что делать. Вернуться к Хармусу? Может, у него есть знакомые, которые позволят нам проникнуть во внутренний город или сбежать?

Суеты на улице поприбавилось. Я понял, что стоит поторапливаться, иначе город охватит паника и хаос, и тогда очень легко будет здесь сгинуть.

Гробовщик не сразу пустил меня в дом - опасался мародеров. Я рассказал ему о ситуации в городе. И так не отличающийся дружелюбным лицом, мастер посмурнел еще больше. Он посмотрел на меня. Кажется, он раздумывал в этот момент, оставить меня здесь и спасаться самому или все же взять. Похоже, я оказался ему полезнее.


- Мы уходим из города, Ольц.


***


Северо-западные ворота были, разумеется закрыты. Перед ними собралась немаленькая напуганная толпа. Мы были словно овцы в запертой овчарне, в которой оказались волки...

Жиденькая цепочка солдат в поблескивающих в свете факелов доспехах не пускала людей к выходу из города.


- По домам, чернь! Назад, уроды! - Орали стражи.


Но люди не собирались расходиться. Солдаты нервничали. В толпе зрел ропот.


- Город пал! Откройте ворота! Спасайся, кто может!


Толпа напирала. У кого-то из стражников сдали нервы. Хлопнула аркебуза. В последовавшей за этим гробовой тишине было слышно, как что-то с чавканьем шлепнулось на мостовую.

Толпа обезумела. Толпа взревела. Во мгновение ока солдаты были сметены, словно ненадежная плотина, прорванная горной рекой. Ворота распахнулись - и люди устремились вон из города, будто мыши из горящего дома.

Я потерял из виду Хармуса, бежал вместе со всеми, находясь в паническом страхе. Течение толпы разбивалось на отдельные ручейки - кто-то отставал, кто-то, напротив, обгонял общую массу. Я оказался в одной из отстающих групп, сместившейся в сторону.

Не знаю, сколько прошло времени, но мы добрались до какой-то полусожженной и пустой деревеньки. Стоило оглянуться - и я увидел, что позади пылал Прушан, разгоняя ночной мрак. Наша группка в десяток человек смотрела на это с благоговейным ужасом.

Вдруг я услышал конский топот, воинственные и панические крики. Совсем рядом, где была основная часть беглецов, происходило что-то страшное. Я слышал вопли боли, азартные восклицания, звуки, как будто что-то рубят. Остатки разума очень вовремя дали мне команду спрятаться в вонючей канаве на краю деревеньки.

Через несколько минут мимо меня прошло несколько странных существ. Сначала мне показалось, что это были всадники. Но очень быстро стало очевидно, что это отвратительные порождения запретной волшбы. Они выглядели, словно от коня отрезали голову, а на ее место пришили торс человека. Именно пришили - я явно увидел в отблесках горящего города толстые нити на гнилостного цвета телах, испещренных язвами. Морды чудовищ мало напоминали человеческие - здоровенные пасти, полные уродливых кривых зубов, остатки спутавшихся волос, белесые глаза. В руках они держали окровавленные пики. Их предводитель - а им, очевидно, было существо более крупного размера и в доспехах, проследовал сквозь деревню.

Судя по всему, они заметили беглецов из моей группы - я услышал вскрики, хруст и чавкающие звуки. Я лежал в канаве с дерьмом и грязью, молил Отца, чтобы твари не заметили меня.

Это было настолько страшно, что я даже не обращал внимание на свое нелицеприятное положение. Стараясь дышать редко и тихо, я продолжал неистово молиться.

В канаве я пробыл до того, как стало рассветать. Ползком выбравшись из этой клоаки, я трусливо огляделся по сторонам. Всюду валялись изуродованные тела моих недавних попутчиков. Точнее, то, что осталось от их тел. Каждое из них выглядело ужасно погрызенным, изуродованным множеством ран. Нетронутые лица выражали предсмертные страдания.

Позади тлели останки города, а я стремился на подрагивающих ногах поскорее убраться отсюда.


***


Где-то к полудню мой разум прояснился. В одном из ручейков кое-как отмыл себя от нечистот, в которых извозился в канаве. Мелькнула мысль вернуться назад - поискать интересные вещички среди убитых чудовищами беженцами основной группы. Как мелькнула - так и исчезла. Воспоминания о заваленном изувеченными телами поле, где произошла ночная резня, еще долго будут преследовать меня. Наверное, Хармус подох там же. Постаравшись отвлечься, я пошел вперед. Но избавиться от увиденных картин не выходило. К закату я достиг небольшого поселка. Похоже, до сюда не дотянулись завоеватели.

Здесь было немного людей, человек сорок, мужчин, женщин, стариков и детей. Они настороженно посмотрели на меня, но все же пропустили. Я поведал им леденящий душу рассказ о разгроме Прушана и окрестностей. Дослушав мою историю, люди стали оживленно обсуждать ее. Один из крестьян, широкоплечий мужик, предложил сниматься с места. Его поддержала едва ли половина жителей. Они собирались отправиться в Холёнг, крупный город, что лежал на северо-западе от Прушана. По словам Кранке, того самого широкоплечего мужика, путь до этого града занял бы у них где-то десять дней. Он говорил, что в том городе много мануфактур и мастерских, и всегда требуются рабочие руки. Кранке заверял, что один из его троюродных братьев смог неплохо там устроиться, став главным приказчиком какого-то промышленника, он поможет беженцам найти достойную работу. Я упросил Кранке взять меня с собой - ведь это я предупредил их об опасности. Поколебавшись, мужик согласился.

Забрав невеликие пожитки, навьючив что-то на парочку ослов, процессия двинулась в сторону Холёнга.

Я ощущал, насколько мы уязвимы - девятнадцать человек, из которых боеспособными мужчинами, включая меня, было лишь шестеро. Наше вооружение оставляло желать лучшего. Одна жалкая шайка разбойников или парочка Пораженных, вроде тех мертвых людоконей - и нам конец. Тем не менее, это лучше, чем путешествовать одному.


***


Очевидно, что подобные мысли пришли в голову и Кранке. По дороге мы зашли в пару деревенек, наш "отряд" прирос еще полутора десятками людей, среди которых оказалось даже двое воинов-наемников, которые за небольшую сумму согласились нас прикрыть в пути.

Путешествие продолжалось, наш и так невысокий темп грозился упасть еще больше из-за зачинающейся непогоды. Хоть мы и шли на север, но раздуваемая Поражением зима обгоняла нас. Нам уже приходилось несколько раз петлять в метели, чтобы вернуться на дорогу. Все жутко устали, но никто особо не жаловался и не требовал привала. Словно душой мы понимали, что остановимся - умрем. И дело было не в страхе замерзнуть и лишиться запасов еды. Нет, нам казалось, словно само бытие перестает существовать за нами. И все те, кто остался южнее - мы были убеждены, что они обречены, что участь, на которую они сами себя оставили, хуже смерти.


***


Мне нездоровилось. Впрочем, не только мне. Поэтому Кранке принял тяжелое решение все же остановится и переждать усилившийся буран. Снегопад был настолько лютым, что даже вытянутую руку становилось видно плохо. Чтобы услышать друг друга на расстоянии десяти шагов сквозь завывание ледяного ветра, приходилось чуть ли кричать. Снежинки кололи лицо, словно тысячи злых маленьких стрел. И эта вьюга вызывала страх. Она была одновременно мертвой - но в ней кто-то был. Она замораживала надежду вместе с сердцами. Было сложно вспомнить - было ли когда- нибудь лето в этом мире - или же хлад был всегда? Я не мог твердо ответить на этот вопрос.

Я сидел у костерка, протягивая к нему руки, но не чувстовал тепла. Во мне горел только один огонь - то было пламя лихорадки. Зараза распространялась по телу. И мой одурманенный болезнью разум ощущал, что источником была та самая царапина от мерзкой твари.

Иногда я словно впадал в беспамятство. Мне казалось, что так проходили долгие часы, но когда спрашивал у сидевших рядом со мной людей - и они уже были раздражены, что я досаждаю их одинаковым вопросом каждые несколько минут.

Я замерзал. Но сил уже не было - даже зубы не стучали. При этом я не ощущал себя скверно. Напротив, мое настроение было замечательным. Я ощущал какую-то приятную холодность сознания, отрешенность.

Иногда возникало ощущение, что стужа зовет меня. В моменты болезненной дремы мне виделось, что я встаю и ухожу вглубь бурана, подальше от этого костра. Я уходил в царство мрака и снега, словно так и должно было быть. Я словно оказывался в своей родной стихии.

Когда видения прекращались, а я с трудом разлеплял глаза, чтобы вновь увидеть сгрудившихся у костерка крестьян и отпить остывшего бульона из глиняного стакана. И в этот момент понимание, что зов-то не прекращался не оставляло меня. Как хорошо, что не было сил даже встать, не то что всех бросить и уйти в сгущающиеся стылые сумерки.

Разум был слишком ослаблен, чтобы волноваться. Меня хватало лишь на то, чтобы кое-как сохранять понимание, какая реальность основная, а какая - лишь сон больного.

На ночь мы разместились под тентом. Моя память запечатлевала события урывками, словно это были лубочные картинки к каким-то побасенкам.

Ночь шла тяжело. Бред усиливался. Мне становилось плохо. Казалось, что я заживо коченею, я был как свежий мертвец. Холод проникал в самую душу, но я еще пытался бороться. Четкое осознание недопустимости смирения с болезнью преследовало меня. Я знал, что если сдамся, то умру. И не просто умру, со мной явно произойдет что-то похуже. Эти мысли я гнал от себя, стараясь не думать об этом. Но мне казалось, что с неуклонностью повозок тротра я обращался во что-то неестественное для этого мира.

Вялый страх, что крестьяне из каравана испугаются нетипичности моей болезни и добьют меня, не давал мне полноценно уснуть.

Я выходил по нужде, кое-как наша стоянка освещалась парочкой факелов дежурных. Пользы от вахтовых, наверное, было не особо много в такой буран, но воины-наемники настояли на том.

Мне показалось, что в начищенном бронзовом шлеме бойца я увидел два светлых отблеска на уровне середины отражения моего лица. Не было ни удивления, ни паники - никаких эмоций, кроме облегчения, что воин сидел ко мне спиной. Не уверен, но как будто я ощутил какой-то азарт и жестокость. Дежурный был так уязвим в тот момент. Я мог бы легко убить его. А затем, скрываясь в пучине бурана, расправиться со вторым. Мороз бы затушил пламя лучин - и лагерь бы остался совершенно беззащитным перед... Перед чем? О Отец-Время, исцели меня, что за ерунда лезет в голову, не так ли?

Я вернулся на свое место и почувствовал приближение сна. Не было сомнений, что вьюга не обидит и сохранит мой покой. Это была чудовищная сила, она пугала своей чуждостью и враждой к живым, но и вызывала какое-то потустороннее воодушевление.

Мои глаза закрылись, и тяжелый сон поглотил меня.


***


Последующие дни были отвратительными. Мировосприятие словно раздвоилось: вот я упрямо переставляю ноги в компании бегущих от ужасов разорения крестьян, дабы добраться, наконец, в этот проклятый самим Отцом-Временем Холёнг - а вот я незнамо зачем бреду в одиночестве, без вещей и факелов, окутанный вьюгой, что водит вечный хород вокруг меня. Сон и реальность менялись местами. Я чувствовал, что схожу с ума. А сил и так не было, болезнь уже доедала меня - я ощущал это. Скоро мне останется только упасть в сугроб, высотой в два локтя, где я и буду пребывать ледяной статуей во веки веков.

Наверняка, я выглядел паршиво - впрочем, остальные члены нашей "экспедиции" и ранее, будучи полуголодными (впрочем, как и я) простолюдинами, не отличались лощеностью, представляли собой ныне не менее печальное зрелище. С другой стороны, меня не прибили - это значит, что моя лихорадка никак не проявляла свою необычность. Я был преисполнен надежд, что весь тот мистический и чужеродный вздор мне все же причудился в бреду.

Вскоре же мне стало настолько плохо, что я-таки завалился в снег. По счастью, моим попутчикам было известно очень странное чувство жалости - меня не оставили подыхать среди вьюги - хотя нечто во мне было не против такого развития событий - но погрузили мое и ранее небогатырское, а теперь и вовсе отощавшее тельце на кое-как сделанные прямо в дороге грубые волокуши.

Остаток путешествия я проделывал во все больше пожирающем меня сумасшествии. Кажется, в действительности, меня поили какой-то ядреной настойкой, надеюсь, то была не моча осла, что тащил убогие сани за собой.

Безумие было великолепно. Жуткий, но невероятно красивый и мертвый мир манил меня. Да, в нем было место лишь заснеженному полю, неразличимому из-за снежинок свинцово- серому небу, а из всех видов деятельности я мог заниматься лишь продвижением в невнятном направлении, причем, я не осознавал, иду ли я по какому-либо конкретному маршруту либо же мой путь представляет собой замкнутый круг. Но это приносило мне просто невероятное удовольствие. Пусть даже я в эти моменты не мог ощущать и осознавать эмоции, но то самое холодное равнодушие и отчужденность от мирского - о, то было поистине прекрасно.

Но все когда-то заканчивается. В этом сне я неожиданно резко наткнулся на разрушенный заснеженный город. Его было не охватить взглядом, а крепостная стена, по всей видимости, простиралась очень далеко - хотя и из-за бушевавшего бурана судить было затруднительно. Но мне так казалось, неведанное ощущение знания, что это-то укрепление раскинулось на множество пятиходок.

Я вошел в пустой зев давно выбитых и истлевших ворот. И как только я это сделал, жар лихорадки миновал, я словно провалился под лед весенней речки - и затем спасительное небытие поглотило мой истерзанный болезнью разум.

Я очнулся в реальности и почувствовал себя намного лучше. Снегопад почти прекратился. Вдалеке виднелись заставы промышленного города Холёнга. Мой взгляд поднялся дальше к горизонту - и от изумления я даже забыл о необходимости дышать. Далеко-далеко, там, где по всей видимости, лежал город - в небо поднимались дымы, словно огромные, размером, наверное, со среднюю деревню, кучи сена сжигали.


- Холёнг горит?


Мой голос был каркающим и хриплым после болезни и многодневного молчания.

Кранке лишь рассмеялся и устало ухмыльнулся.


- Горит? Город Холёнг?! Кто ж его осмелится поджигать! Нет, хлопец, это всего лишь мануфактуры города. Но я погляжу, тебе стало лучше? Тогда живо поднимай свой промерзший зад с волокуш - этот тупой осел и так чуть кони не двинул в дороге, а еще твои кости тащить пришлось!


08.08.2018


## Глава пятая: фабрики мерзости


Герцогство Лайуз, предместья Холёнга.

Уже на подступах к городу было необычно. Я не видел ни высокой крепостной стены, ни ворот. Холёнг просто был беззащитен - и даже более того, он построен был будто без умысла защитаться стенами цитадели. Это выглядело диким для столицы герцогства и такого крупного города.

Символическая кирпичная ограда в человеческий рост с постом стражников да странная полосатая перекладина, которую они поднимали вверх, когда пропускали очередную повозку или группку прибывающих в град людей.

Стражники тоже выглядели необыкновенно. Форменные кафтаны их были не грязного-розового цвета, как было у пехотинцев, что встречались мне ранее, нет, их одежда приковывала к себе взгляд яркой алой кровью. Шлемы, поножи и угловатые кирасы выглядели хищно, браво и единобразно, внушая трепет. То же касалось и вооружения: у всех фальшионы одинакового размера и формы в ножнах, ружья были тоже одной модели - и они отличались от ранее мной виденных солдатских аркебуз.

"Пневматы!" - завистливо прошептал один из сопровождавших нас воинов-наемников.

Стражник, видимо, офицер - его шлем был украшен белым плюмажем из лишайника - презрительно бросил на нас взгляд, скривив губы при виде такой компании оборванцев, замызганных крестьян и нищих наемников с потрепанным дрянным вооружением. Его надменность можно было понять - должно быть, ему уже опостылело стоять здесь, морозить плоть, да и промерзшие насквозь стальные доспехи явно не способствовали теплу и радости, так еще и взирать на поток авантюрно настроенных сомнительных личностей.


- Вот и новое мясо приковыляло на бойню, вот и новая смазка для мануфактур и кузен Его Светлости, эхе-хе-хе! Эй, слизневики, что встали, к шлагбауму шевелите выростами! - Бормотал другой воин, стоя на вытяжку с пневматом и провожая нас злым взглядом.


Холодный ветер заставлял очередь к заставе слегка подрагивать. К счастью, мы прошли через эту процедуру довольно быстро, один из стражников надавил на короткое плечо перекладины, а длинное от такого взмыло ввысь, открывая нам путь.

Холёнг был очень странен...


***


Мы шли по холодным и непривычным улицам города. Если в Прушане ощущал себе деревенщиной, то здесь же вовсе мне казалось, будто я дикарь какой-то из леса выбравшийся.

Сначала шли во множестве большущие длинные домища с высокими чадящими трубами и решетчатыми мутными оконцами - мануфактуры, как сказал Кранке. Они были сделаны из красного кирпича, впрочем, здесь все здания были из него построены. Удивительно, но мостовая всюду была как следует замощена - в Прушане такое было лишь на парочке крупных площадей, да и то не спасало от непролазной грязи. Здесь же улицы были отдраены, и даже конские яблоки не валялись зловонными кучами. Что уж говорить о прочих нечистотах, которых не было вовсе. Кранке предостерег меня и сельчан, что мусорить в городе строжайше запрещено. Мне казалось это диким, но кто я такой, чтобы лезть со своими порядками в чужой дом? Да и чистота и практически отсутствие вони не могло не радовать - все это напоминало мне о родном Хэкйахе. Эх, наверное, снег уже давно засыпал руины деревеньки или демонические твари устроили на пепелище какой-нибудь гнусный ритуал.

Наемники, получив остаток своей платы, как-то незаметно растворились в проулках города.

По улицам шли люди в одинаковой серой одежде - и что-то не видел я на их бледных лицах ничего, кроме печати усталости. Лишь изредка они задумчиво и грустно улыбались, когда нечастые уличные музыканты отвлекали их. Кто-то бросал артистам железку, а иные даже грошик бронза.

Один из музыкальных инструментов сильно заинтересовал меня. Человек крутил ручку на боковой части какого-то короба, и оттуда доносились красивые звуки. Никогда такого не слышал. Казалось, будто в ящике сидели маленькие человечки и творили сказочную музыку.


- Это называется "шарманка". Прекрасная музыка, не так ли, Ольц? И изделия, порождающие его просто великолепны и сложны. Не нашим с тобой скудным умишкам вообразить их действия, мы ж с тобой люд простой, не эспе и не маги какие-нибудь, что в мяханике и часовых мяханизьмах разумеют. Говорят, что вродь мельницы штуковина та.


Да, это действительно было божественно. И я даже загорелся научиться таинству этой самой "мяханики", судя по всему, это не колдовство, но вещь мудреная. А вдруг получится, ведь тогда я смог бы делать такие же чудесные вещи?.. Хотя я даже читать умею с трудом - так, Плюфер поучил, кое-как, с грехом пополам указатели и щиты с объявлениями глашатаев прочесть смогу, да и только. Вот бы чтению нормальному научиться да писать, да в благородном древне-малском языке разбираться...

Мы шли дальше, и через некоторое время стали свидетелями неприятной сцены.


- Эй, отродье холопское, да ты берега попутал?! Ты на кого чихнуть посмел, червь?! На колени, пес, перед тобой сам Фроннанцап-эспе, маг-мейстер, первичный адъюнкт второго сечения Мануфактур-Раада! Моли о пощаде.


Расфуфырено разодетый человек со злым и надутым лицом кричал на какого-то сжавшегося рабочего. Воздух вокруг колдуна мерзко дрожал и искажался, то сгущался, то разрежался. И этот Фроннанцап-эспе уже не выглядел нелепым франтом и надутым индюком - становилось страшно.

Кранке скомандовал нам жестом не останавливаться , а скорее проходить мимо знатного волшебника и чем-то провинившегося перед ним простолюдина. Не стоит задерживаться и попадаться на глаза аристократам, тем более магам, тем более разгневанным.

Между тем скандал набирал обороты. Я зыркнул через плечо на происходящее. Слуга почтенного Фроннанцап-эспе избивал провинившегося рабочего. И вот уже кровь пропитала серую робу, а серая же кепочка слетела с дергающейся от отплеух головы несчастного. Наконец, маг отозвал слугу. Я уже подумал, что страдания едва шевелящегося и хрипящего мужчины прекратились, однако первичный адъюнкт с брезгливым выражением лица смахнул пылинку со своих роскошных одеяний, а затем - я толком не мог разглядеть, что происходит, затем он лениво совершил круговое движение пальцами. Мне не было видно, что происходит, но гул толпы резко затих. В следующий миг в случайный просвет в толпе я увидел неестественное и ужасающее зрелище: несчастный работяга уменьшался в размерах, его тело будто исчезало снизу вверх, а на мостовой растекалась грязно-бурая кашица расплавленной ужасной волшбой плоти. Вот это силища! Превратить человека в кучку дерьма щелчком пальцев. Я не так много видел в своей жизни магов, похоже, что те, кто встречались мне раньше, были больше шарлатанами - а теперь меня угораздило наткнуться на такого по-настоящему. Упаси Отец от таких встреч, лучше уж быть подальше от подобных существ - людьми их было называть непросто.

Уже поворачивая на перекрестке, я слышал пренебрежительный голос мага:


- И пусть я действовал в своем праве и по закону, но в знак глубочайшего уважения я возмещу Его Светлости сумму за пятилетнюю работу этого червя - это даже больше, чем он бы протянул на королевских мануфактурах, также уборка лужицы этого смердящего мусора осуществится за мой счет. Идем, Фроппиг, я преподал быдлу достойный урок и напомнил им их место, а теперь мне нужно зайти еще в казначейство.


Тогда меня впервые посетили мысли, что Холёнг не столь прекрасен, как его представляли беженцы в своих грезах. И я лишний раз вспомнил про суровые порядки земель короля Малонского. Особенно по отношению к подданным-простолюдинам.


***


Мы ждали у какого-то казенного дома, разумеется, тот тоже был из красного кирпича, но выглядел он куда как солиднее, чем общежития, в которых ютились здешние работяги. Окна были крупнее, выполнены из какого-то почти прозрачного стекла, их украшали наличники, а передняя часть здания могла похвастать великолепными белоснежными колоннами. И все то время, пока мы ждали, я жадно и с завистью разглядывал сие строение.

Прежде наше сборище нагрянуло в интересное место - общественные бани. Мне не понравилось. Пусть удалось соскребсти с себя грязь и подобие бараньего жиропота, но видеть столько людей оголенными - зрелище неприятное. Потому что люди эти, в большинстве своем, голодные до торщачих костей, со следами болезней - нынешними или отпустившими их, со шрамами от бития кнутом и с мертвым взглядом. Хотя, наверное, я не лучше. А еще тот зловонный пар... Хотя и помылся, но чувствовал себя мерзко. Но зато теперь смердела только пропитавшаяся потом одежда, а тело в ближайшие пару неделек вонять особо сильно не должно, так что сойдет.

Затем нам довелось отобедать в какой-то непритязательной кормчей. Впрочем, после долгого пути и помывки утроба с радостью поглотила и те харчи, что подавались за пару бронзов. Да и они были весьма хороши.

О, вот и Кранке показался. С озабоченным видом подошел он к нашей толпе, разместившейся прямо на пожитках у стен присутственного места.


- Идите за мной, я обо всем договорился.


Он аккуратно и с некоторой почтительностью отворил тяжелые пикоидные двери, за которыми нас ожидала роскошная зала. Женщины, старики и дети остались снаружи с вещами. Здесь множество важных людей в серо-оранжевых тяжелых балахонах с глубокими капюшонами сновали туда-сюда, перетаскивая с собой пухлые папки, конверты и ящички, в которых что-то постукивало. Наш провожатый вел нас по стеночке, к которой жались просители-рабочие - их я узнавал по более забитому виду и по все тем же простым серым робам. Мы подобострастно пропускали каждого служащего, склоняли головы перед пышно одетыми чиновниками рангов постарше - те отличались тем, что были не в безликих и строгих балахонах, но в мундирах с эполетами и жабо. Разок мы даже бухнулись на колени перед, как потом выяснилось, достопочтенным заместителем заведующего данного отделения Коллегии труда Мануфактур-Раада, настоящим лассис-аристократом! Высокородный был окружен свитой из служащих рангом пониже, на ходу раздавал какие-то приказания, одной рукой подписывал бумаги, другой брал мешочки с ронцами - а может даже и с ёрами - и успевал их высыпать в большую мошну на поясе, находя еще и время для придерживания внушительного меча на другом боку. Процессия обратила на нас внимания не более, чем на дождевого червя под ногами в грязи.

В конце концов мы дошли до отдаленного закутка - обстановка здесь была уже не такая помпезная. Кранке обернулся и прижал палец к губам.


- Пока вас не спросят - ни звука. Говорить буду я. Но на вопросы отвечайте четко и кратко. К хозяину кабинета обращаться не иначе как "господин статс-праесекретарь Ротопц", никакого панибратства, иначе вылетите отсюда без работы от голода подыхать, а может еще и плетей получите! За мной. Молча.


Кранке постучал в дверь. Едва слышный старческий голос отдал нам разрешение войти.

Внутри было довольно тесно, особенно после того, как мы набились в кабинет. Не знаю, как выглядят аудитории знатных чиновников, но здесь было довольно скромно. Прямо скажу, комната размерами была не особо выдающейся. Да и обстановка тоже довольно скромная. Стены, обитые до половины шпоном, а выше просто оштукатуренные, шкаф, видимо, для документов да пошарпанный рабочий стол, за которым сидел тощий лысый старик во все том же оранжево-сером балахоне. Под глазами у него залегли тени, лоб прорезали морщины, но лицо, в целом, было довольным, и он взирал на нас, особенно на Кранке, с неким снисходительным превосходством.


- Что ж, нечего тут думать, родич. Тебя и племянников твоих я так и быть, смогу пропихнуть на внештатных помощников при нашей Коллегии. Служивших старцев возьмут в Коллегию стражей охранниками на второстепенные участки - на еду и койку зарабатывать смогут. Женщин, не обещаю, но удастся пристроить в мануфактурные кормчии, в ином случае в текстильные фабрики-то точно. А этого, - тут он ткнул пальцем в меня, - а этого я что-то не помню в нашей родной Прекетопрыве... Чужой, что ль? Ну тогда в металлургию всегда возьмут кочегаром ритуализатора... Хилый, конечно, но на время хватит. Что-то не так?

- Уважаемый родич Ротопц, кабы не хлопец сей, то подохли б мы в Прекетопрыве, как пить дать! Сжалуйся ты над ним, найди ему сносное местечко! - Взмолился Кранке.


Я лишь понял, что "металлургия" и "кочегар ритуализатора" - эти незнакомые слова явно указывают на что-то смертельно опасное.

Господин статс-праесекретарь между тем задумчиво пожевал губами и наконец еще раз посмотрел на меня.


- А чего ты можешь-то, простачок?


На что я с пылом и почтением поведал о своих умениях чиновнику. А он вновь задумался, встал со стула, подошел к шкафу, где долго рылся в каких-то гроссбухах, что-то бормоча под нос.


- С трупами, значит, работать не боишься? Есть одно местечко... В городском узле переработки трупов. Работенка не для брезгливых, но зато не сдохнешь от сажи, как на тяжелых производстве, грыжу не наживешь. А повезет, как там тебя, Остьц, глядишь, и дослужишься годам к тридцати, почти как я, пусть и не до праесекретаря, но хотя бы до третичного ассистента Тод-коллегии, получишь право на черно- оранжевую мантию, а детки твои смогут и до секретаря дослужиться, если повезет... Ты же согласен, сынок?


Разумеется, я не мог не согласиться. Это был лучший из вариантов, которого я мог сейчас достигнуть.


- Вот и славно! - Ротопц довольно хлопнул в ладоши, а затем застрочил по листу пергамента убористым почерком. - Подпишите здесь. Ну, можете крестик поставить.


- Замечательно, чудесно, сынки. Теперь проваливайте, а то весь кабинет провонял. Возьмите эти жетоны и дуйте в оформительную. Через пятерню заберете ваши контракты там. Ах да, пошлину давайте мне, с каждого по ронцу. - У меня аж глаза на лоб полезли от таких сумм, но делать нечего. - За срочность. У кого денег нет - будете ждать долго. Ну или можете взять на себя долговые обязательства, с жалованья расплатитесь. Советую второй вариант. Ведь аронтотемар близится - и безработным придется тяжко. А уж в Холёнге бездельников не любят! Ведь Отец завещал нам делать дело, а не предаваться праздности. В контрактах будет написано место работы и устав. А, хладодемоны, вы же тупые селюки и грамоте не обучены! Тогда уплатите еще по бронзе общему чтецу, в справочной спросите, он вам все разжует, бестолочам деревенским. Все, вон!


Довольные - в жизни все же появилась определенность и надежда на неплохое, как тогда казалось, будущее, мы, низко и благодарно кланяясь, чуть ли не пол собой вытирая, покинули кабинет праесекретаря. Впереди нас ждала бюрократическая возня...


***


Все что связывало меня и тех людей - это общее бегство, я даже толком не познакомился. Неудивительно, что я стал ощущать себя лишним. Все же они были из одной деревни, много лет знали друг друга. Да и я никогда не отличался особой привязчивостью. Так что мы просто распрощались и отправились своими путями в грядущее.

На прощание Кранке посоветовал мне пару ночлежек и столовых, где можно перекантоваться и перекусить. Пять дней я шнырял по Холёнгу, приглядывался к городу, где мне предстоит жить и работать, как надеялся я, довольно долго. Выполнял разную подсобную работенку за железки, грошики бронза иль ротцевую похлебку. Было довольно скучно. В ночлежке же тесно и грязно, зато койка стоила всего полубронз в пятерню.

Утром в апфраш, восемьдесят второго вальмодера, наконец, я заполучил свой контракт и его толкование в кабинете господина чтеца. Мои обязанности не были там указаны, просто содержалась угрозы всеми карами небесными - штрафами, бичеваниями и самым страшным - увольнением и клеймением при нарушении простых правил: не опаздывать, быть почтительным к старшим по рангу, не халтурить. Н-да, это не старичок Хармус, который всего лишь лупил палкой за проступки.

Я поспешил к городскому крематорию... Дорогу вызнавать было непросто - встречные рабочие не отличались дружелюбием. Я взглянул на небо - оно было ясным, если бы не пепельные дымы из труб фабрик. Было холоднее, чем несколькими днями ранее - было понятно, что время перешло через Перевал вальмодера, и теперь будет становится все холоднее, а дни же будут сокращаться все стремительнее.

К крематорию я выбрался по непередаваемому запаху, что напоминал мне ароматы ночи побега из Прушана. Несколько зданий, наиболее крупное из которых имело высокие трубы, почти как у мануфактур. Вот тебе и фабрика смерти... Комплекс был окружен кирпичной стеной пяток локтей высотой, у главных ворот стояло двое стражников с тем же вооружением, что и их товарищи на заставе. Один из них отпер калитку после того, как я продемонстрировал свой контракт. Мне было велено идти к ближайшей постройке, приказной палате, где мне и разъяснят мою дальнейшую судьбу.

Обстановка не вызывала восхищения, ничего интересного. Служка в оранжево-черном балахоне на входе вырвал у меня из рук контракт и приказал следовать за ним. "Господин вербовщик" - так он потребовал обращаться к нему, повел меня прочь из приказных палат, мы отправились к другому зданию. По дороге он объяснял суть дела и быстро указал на устройство крематория. Сейчас мы шли к основному рабочему дому - собственно узел переработки. Меня прикрепляли в подопечные к некоему Плабп Рофыну, тод-мастеру. Обязанности мои сводились просто к помощи Плабп - подай да принеси. Потом начальство будет думать. Платить обещали пока восемь бронз в пятерню - старый Хармус платил мне как бы не в два раза больше (хотя я могу ошибаться, все же считать - дело мудреное). Зато бесплатно выдавали одежду - черную робу рабочего, кепку, портки, башмаки. Замечательно. А еще обещали, что через пару-тройку пятернь меня возьмут уже не мальчиком на побегушках, а полноценным рабочим, жалованье подымут до двенадцати бронз в пятерню, будут даже выдавать пухлюшевую кашу в обед бесплатно.

Плабп оказался ничем не примечательным мужичком. Он равнодушно сказал, что я должен вместе с прочими "помогальщиками" выгружать трупы, которые подвозят на крематорий на телегах со всего города. В день подыхает в Холёнге где-то двадцать человек. Конечно, речь идет о всяком нищенском быдле, вроде меня, состоятельные горожане благополучно решают вопрос похорон с Домом кондуктората. Зато рабочей бедной семьей сдать отдавшего Отцу душу сюда - бесплатно. Итак, мы должны перегружать тела на тачки и доставлять их уже в узел переработки. Далее следует избавить трупы от одежды и предметов, сложив вещи на особый стол для описи и дальнейших этапов, не касающихся моего скудного умишки. Подготовить ящики для захоронения сердец. Тем временем кондуктор- гробовщик крематория извлечет сердца усопших и проведет обряд запечатывания их в освященную смолу. Затем нам нужно перетащить тела в ямы обработки, по мере их заполнения отчитаться перед мастером, который и запустит механизм. Пока идет сжигание тел - ящик нужно убрать в другую повозку, которая увезет их в Дом кондуктората. После этого нужно вычистить механизм от непереработанной плоти и сказать мастеру о том, что можно осуществлять повторную переработку. Потом нужно будет все убрать, а ящики с прахом перенести в другое здание. Ничего сложного. Просто следовать указаниям более опытных рабочих.

Так оно и вышло. Хотя я все же кое-что неправильно понял изначально - тела не сжигались, а пропускались через гигантскую и сложную магическую установку, делающую из людей какой-то тяжелый бурый песок. Как позже выяснилось, его замешивали с пухлюшем на других фабриках и полученное можно было употреблять в пищу. Несколько дней я ходил без аппетита, несмотря на голод. Однако вскоре кондукторы успокоили мой разум, просто сказав, что сердце-то вытащили и высвободили из него душу для Отца-Времени, так что никакой мерзости быть не может, равнять эти порошковые добавки в рационы питания с варварским людоедством душепивцев суть грех и ересь, за такие мысли и наказание можно получить. В конце концов, после извлечения сердца и молитв остается-то бесполезная плоть, которая иначе все равно б сгнила и обратилась в почву, из которой проросла бы пища... Так что разницы нет. Нелегко было принять, но я справился - не мне судить о таких вещах, все давно и так продумано. Поэтому пожав плечами, я усвоил урок, что делать булочки из растертого пухлюша и растертых людей можно, но при надзоре кондуктора, что Отцом дозволено. Служителям Дела и Слова его виднее. Ведь все для пользы дела - очень рачительно и правильно, чему мое крестьянское прошлое высказывало свое одобрение.

Дни шли, работа занимала по два децичаса в день, пусть и с перерывами, это, конечно, довольно выматывало. Первое жалованье порадовало меня. Плата была довольно неплохой, так еще и кормили - желающих работать в крематории было немного. Правда, поначалу мой аппетит несколько подпортился из-за того, что нас потчевали трупным пухлюшем, но алчность быстро отбила какое-то самокопание - скоро буду копить, с учетом перекусов по утрам и вечерам за свой счет и оплаты ночлежки по десятку бронз в пятерню! Если так пойдет, то, чем пораженный не шутит, смогу скопить деньжат на учителя чтения и грамоте. А потом...

Казалось бы, жизнь налаживается. Меня действительно назначили на должность младшего подмастерья и стали платить дюжину бронз в пятерню. При исполнительной работе через месяц, то есть всего через сто дней обещали повысить до подмастерья и платить пятнадцать бронзушек в пятерню, ну и работы стало бы на пару часов в день меньше, что очень здорово.


***


Но человек предполагает, а Отец-Время располагает и посылает нам испытания. Так случилось и на сей раз. Случилось шестьдесят седьмое аронтотемара, разгар дней тьмы и холода, проклятое и жестокое время.


- А, Ольц, это ты. Извини, но ты здесь больше не работаешь. Прибыли новые модели ритуализаторов, с ними меньше возни, тем самым нам нужно меньше неквалифицированного персонала. Ты ж знаешь, что производства в Холёнге самые лучшие и современные в мире. А для соответствия сему и должному обучению работы с оборудованием нужно быть образованным: уметь читать, писать, циферь знать. Так и быть, за неплоху работу за все время вещички можешь оставить себе. Бывай, Отец-Время в помощь. Вот завершенный контракт с печатью старшего секретаря Тод-коллегии.


С такими словами Плабп выставил меня из крематория вон. Так закончилась моя трудовая честная жизнь в большом упорядоченном городе и начались моя беды.

Работу в тот же день найти не удавалось. Идти на грязные производства мне не хотелось. Денег было не так и много, нужно было решать, что делать дальше.

Злобным и усталым я шел по темнеющим улицам, когда меня окликнули. День закончился ничем. Как и последующие.


***


Безработный я слонялся по городу. Застревал в кормчих, надеясь подслушать слушок о какой-нибудь работенке. Попивал с работягами, потихоньку спускал деньги в трёйотль. Эх, немало бронзов отняла у меня эта проклятая игра с дощечками и волчками. Опустошение моих запасов позволило мне сделать вывод, что я ощущаю дно не только моего кошеля. Все шло отвратительно, а эта гадкая зима была в самом разгаре. Так можно и кони двинуть.

Я уже подумывал об устройстве хоть кочегаром, но судьба свела меня с неким Фьерхом. Невзрачный заросший бородой мужичок с плутоватым взглядом. Когда у меня еще были денежки, мы вместе пили в какой-то рыгаловке. Он предложил некое дельце. Не то что бы я не догадывался, что дело пахнет чем-то не очень законным. На тот момент мне не было резона соглашаться на подобное. Теперь же, что называется, я дозрел. Фьерх обнаружился в том же кабачке. Понимающей усмешкой он поприветствовал меня.

Аккуратные распросы выявили, что дело просто - нужно всего-то постоять на стреме, пока так называемая "кумпания Фьерха Вежливого" аккуратно и, разумеется, крайне вежливо берет "беспроцентный и бессрочный дружеский займ у щедрых веселых людей". Понятно, обыкновенный грабеж перебравших одиноких и опускающихся на дно пьянчуг - вроде тех, образ жизни которых становился для меня вполне ощутимым будущим. Разумеется, я убедил себя, что грабить-то не я буду, вообще окажусь там случайно, просто постоять решил, а денежки из всяких пьянчуг, которые и не вспомнят о потерянном, выбивать будут другие. Да и алкаши те все равно бы все пропили и отправились бы в узел переработки на дешевую закусь своим вчерашним собутыльникам.

В конце концов, меня тоже не раз хотели избавить от лишних монеток, но все же прыть и предусмотрительная осторожность позволяла мне выпутываться из таких ситуаций. Так что не будет несправедливым, если я попытаю свое счастье в нечестном труде.

Стоит ли удивляться что так Ольц, сын Грау Лесоруба, некогда честный и наивный паренек стал самым заурядным негодяйчиком? После всего, что происходило на на протяжении последних двух месяцев едва ли такое превращение казалось мне неожиданным. Скорее, я лишь ощущал, что изменение и то что было бы названо чистоплюями скатыванием вниз лишь начиналось. Но я был уверен, что Отец-Время ведет меня, ведь я мог сдаться, спиться, пойти на быстро приводящую к смерти работу, но продолжаю бороться. Пускай и борьба моя с жизненными неурядицами идет против законов Малона, но что такое людские законы в сравнении с волей единственного и всеобъемлющего Бога? В конце концов я не собирался вредить слабым и обездоленным, лишь те станут моей добычей, что своими действием (или, скорее, трусливым бездействием?) позорят Отца. Забрать то, чего недостойные не заслуживают во благо сильных духом - это правильно. И так я буду поступать далее! Очевидная и ужасно крамольная мысль пронзила меня, заставив заволноваться: власть имущие вполне себе грабят народ веками - и ничего, попадают к Отцу-Времени, ведь не нарушают основных законов Его, больше созидают, нежели разрушают. А раз я не планирую всю жизнь заниматься такими делишками, это так, временно, вот, улучшиться ситуация в королевстве, появится работа - и покончу с этим...

Потом я со смехом вспоминал те наивные и пафосные юношеские размышления: какой дурак обменяет легкую наживу на тяжелый труд добровольно?


04.01.2019