Шерман Елена Михайловна: другие произведения.

Цветы, утонувшие в реке времени (Из цикла "Истории Сергея Рыжова")

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Печальная история о любви (1985 -1989 - 1999)


ЦВЕТЫ, УТОНУВШИЕ В РЕКЕ ВРЕМЕНИ

(Из цикла "Истории Сергея Рыжова")

   Вы спрашиваете, почему я не женат? Да нет, ничего, я привык к этому вопросу. Раньше, правда, его задавали чаще, а теперь сослуживцы, знакомые и приятели привыкли к моему одиночеству - или утратили интерес. А друзья и прежде не спрашивали. Потому что знали причину.
  
    О нет, ничего банального, никакой девушки, не дождавшейся из армии; никакого предательства первых чистых чувств, никакого мужа, отказавшегося дать развод и тому подобных рядовых житейских трагедий. Как заметила еще в третьем классе моя первая учительница Оксана Петровна: "У тебя все не как у людей, Рыжов".  Сказано было абсолютно верно, но тогда я еще не знал, сколь угрожающ прогноз при подобном диагнозе; не знал, как странно, неправдоподобно и обреченно преподнесет мне судьба то, о чем я безнадежно много мечтал много лет, и какую изберет развязку. 
     История, впрочем, совсем короткая. Это деревце не успело вырасти.
     Началось все там, где все начинается - то есть в детстве; только я не знал, что это начало; я просто обрадовался, что на нашей стороне объявился еще один боец. Это была краснощекая девчонка с черной челкой, в белой шапке и красной куртке. Между нашей компанией и пацанами с соседнего двора шла битва снежками не на жизнь, а на смерть; мы укрывались за снежной баррикадой, обладая позиционным преимуществом; но враг превосходил живой силой и агрессивностью. Они были рослые, здоровые лбы, шестиклассники; а у нас только я учился в шестом классе, Сашка был на год младше, а Витька и вовсе малек-третьеклассник. Мы уже начали изнемогать в борьбе, как вдруг подошло подкрепление и решило исход сражения. Она атаковала врагов с такой яростью, что они были ошарашены, и с такой меткостью, что один из них покинул поле боя, то есть попросту сбежал с разбитым носом. 
  
    Мы победили в бою только благодаря девчонке, но Сашка не захотел это признать. Вместо того, чтобы праздновать победу, он обиделся и ушел - в нем заговорило ложное мужское самолюбие. А мы с Витькой остались и познакомились с девчонкой. Ее звали Вита, она недавно переехала в наш район, потому что ее родители поругались и теперь она живет у бабушки, а в свою прежнюю школу ездит на автобусе. Вита рассказывала все это вроде бы нам двоим, но смотрела только на меня, и я заметил, что у нее серо-голубые глаза - редкое явление при черных волосах. А потом начался снегопад, и мы расстались, и я не успел спросить ее - почему она ввязалась в битву именно на нашей стороне? 
  
    Примечательно, что вопрос, зачем она вообще ввязалась в битву, не пришел мне в голову. 
  
     Вернувшись домой, я смотрел из окна, как крупный снег заметает нашу баррикаду и поле боя, превращая еще не остывшее событие в прошлое, и думал, что Вита, наверно, хорошая, и хорошо бы с ней подружиться. Я никогда не стеснялся дружиться с девчонками. Но из моих планов ничего не вышло - в нашем дворе Вита больше не появлялась. 
    Судьба в первый раз примерилась к нам, но, увидев мою детскую рожицу и Викины руки в цыпках, решила: рано, слишком рано - и развела в разные стороны.
  
     Не буду лгать, что долгие годы я жил ожиданьем новой встречи: в одиннадцать лет память короткая, и через неделю... ну через две я забыл новую знакомую. И если бы мы не встретились снова, никогда бы не вспомнил. Если быть совсем точным, то я ее не узнал ни с первого, ни со второго взгляда; это она вспомнила меня, и подошла, улыбаясь, с бокалом в руке:
- А ведь мы знакомы.
   - Э... Как? - изумился я, глядя на высокую девушку, пришедшую на проводы Фимы вместе с Олегом Кнежевичем и отрекомендованную им "моя хорошая знакомая".
- Ты жил на Научной?
   - Я там и теперь живу...
   - Возле магазина "Продукты"? Детская площадка во дворе?
   - Да, - кивал я, все более изумляясь и готовясь поверить в ясновидение. 
   - Я жила там полгода у бабушки. Помнишь драку снежками?
        И тут меня осенило. 
   - Вика?
   - Ну!
  
     Мы начали смеяться почти одновременно и неожиданно для себя, подхваченные легкой и щекочущей волной бездумной радости - подогретой , разумеется, алкоголем. Наш хохот привлек внимание, и Олег поспешил к нам; но когда Вика поведала ему, в чем дело, присоединился к нашему дуэту. 
       Ну что смешного было, в сущности, в нашей встрече? Просто мы были молоды, полны сил, полны энергии, неиссякаемой веры в неизбежность победы над жизнью, невзирая на смутное, ветреное и тревожное время перемен, на которое выпала наша юность. Кто-то, как Фима, предпочел отказаться от выпавшего на его долю божественного пира и сменить созерцание творящейся истории - и участие в ней - на гарантированную устойчивость окружающего мира и вещевое изобилие; кто-то, как Олег, ринулся в бурлящий поток, рассчитывая не просто вынырнуть, но выйти на берег обновленным душой и телом, заново создав себя; а кто-то, как я, наблюдал широко раскрытыми глазами происходящее, жадно вдыхая неистовый ветер. 
  
       На дворе стоял октябрь 89 года; весы истории уже склонились на одну сторону. Впереди были тектонические разломы и локальные войны, смена имен, смена знамен, смена кумиров; впереди были сожженные мосты и разрушенные города, расстрелянные парламенты и низвергнутые статуи, ярость толп и отчаянный вопль беженцев, чудом успевших на последний поезд, самолет, корабль; впереди были смерти детей - тех, кто только должен был родиться, тех, кто завтра придет в спокойный мир, чтоб никогда не дожить до совершеннолетия. Впереди были пули в висок и затылок, смертельные дозы в вену, бандитские войны и переделы чужого добра; всеобщая распродажа и перепутанные нити дорог, рассеявших наше поколение по лицу земли. Но мы, двадцатилетние, не знали этого - и смеялись.
  
    Конечно, я смотрел на Вику уже совершенно иными глазами - да и сама она стала другой. Румяная плотная девочка превратилась в стройную черноволосую красавицу, и только пристрастие к красному цвету (на ней было красное платье-свитер) и глаза остались неизменными - голубые, бездонные, то темнеющие, то светлеющие под влиянием освещения и настроения. И дело не в том, что у Вики были красивые глаза - мало ли красивых глаз? можно найти и лучше; но в том неуловимом, что жило в их взгляде, потому что там все не исчерпывалось внешним, и внешнее даже было не главным. Кажется, я начинаю выражаться невнятно. Вот есть умные глаза - посмотришь и видишь развитый мозг; есть добрые - заглянешь и согреешься душой; есть веселые - и ты невольно улыбаешься в ответ; а в ее глазах читалась бесконечность. В бесконечность можно вместить все, от ума до доброты, но нужно ли? ведь рядом с ней все теряет свою цену. 
  
     Влюбился ли я в Вику в тот вечер? Нет, как ни странно. Для меня она была девушкой друга и прежде всего девушкой друга, а дружба в ту пору была для меня священна. О, разумеется, она мне понравилась, впрочем, понравилась - не то слово! Я был очарован, околдован, восхищен; все на свете - и даже горечь расставания с другим другом - отошло на второй план; и если бы она пришла одна, я не то чтоб побежал, я помчался бы за ней, отринув привычную застенчивость. Но Вика пришла не одна, а с моим другом Олегом, и ушли они вместе. 
  
    Не желая растравлять царапину и превращать ее в рану, я никогда не спрашивал Олега о Вике. Потом оказалось, что зря. Их роман оказался из скоротечных: через две недели после памятных Фиминых проводов они рассорились - как сначала думалось, на время, но оказалось навсегда. Две недели, только две недели стояли между нами - и прояви я больше упорства, больше настойчивости, больше наглости, наконец - ведь я знал, где она училась - в Политехническом; найди я ее, выспроси через знакомых телефон... Все могло быть иначе, вся последующая жизнь.
  
    Впрочем, имелся ли у меня, тощего, долговязого очкарика, помешанного на Камю и немецких романтиках (ничего себе сочетание) хоть какой-то шанс? Девчонки не баловали меня вниманием, успеха я не имел, и уж если Олегу не удалось покорить такую красавицу, то мои попытки, возможно, и вовсе выглядели б жалко. Непобедимая Виктория... Возможно, я проиграл бы. Но только возможно. Как гласит еврейская пословица: "Только Бог знает о дорогах, по которым мы не пошли". И почему-то вопреки очевидности мне кажется, что у нас могло получиться. 
       Ведь получилось спустя столько лет... 
  
       Но я не решился, перетерпел, перемечтал в одиночестве, и все заглохло. Оставалось воспоминание о прекрасной девушке, некоем эталоне красоты и обаяния. Когда по телевизору впервые показали сериал "Твин Пикс" и вся страна прильнула к экранам, у меня имелась дополнительная причина смотреть каждую серию: Шерилин Фенн, игравшая Одри, удивительно походила на Вику, только Вика была выше ростом - и красивее. 
      Прошло десять лет. Как морские приливы, приходили любови, заполняли душу и уходили обратно, к горизонту, оставляя на мокром песке водоросли и мелкие камни. Ни одна любовь не осталась надолго, и ни одна не оказалась настолько сильной, чтобы унести меня с собой. Не буду вдаваться в подробности - это совсем другие истории, и тут им не место; скажу лишь, что настал день, когда я перестал верить в возможность любить и быть любимым одновременно.
  
    Не так страшны неудачи в любви,  не так разрушительны ураганы и землетрясения чувств, как губительно постепенное высыхание сердца, когда ты сначала приучаешься жить без любви, а потом обнаруживаешь, что любви тебе и вовсе не нужно. Ведь так намного проще и удобнее, не замечали? Экономится время, экономятся силы, экономятся деньги, наконец; а регулярный секс можно обеспечить без особых душевных затрат, особенно мужчине. На смену восторженному слюнявому романтизму приходит цинизм, принимаемый за особо глубинное знание жизни - хотя одна крайность свидетельствует о степени близорукости, другая - о масштабах неудач, и обе - о незрелости человека. И я стал погружаться в омут мелкого себялюбия и обыденщины, черстветь, как брошенный в хлебнице хлеб,  постепенно теряя способность любить и вместе с нею - свою душу. Спасти меня могло лишь чудо.
  
     Много раз расцветала земля, но все те весны прошли мимо меня, бесплодно, напрасно; и вот настала предпоследняя весна 20 века, памятная многим. Снова, как в 41-м, бомбили Белград; и вместе с югославскими городами и мостами сгорала детская вера в общий мир, в общие цели с западным миром; сгорали иллюзии относительно завтрашнего дня и необходимости перековки мечей на орала. Той весной стали видны - слишком видны - начатые 10 лет тому глубоко под землей разрушительные процессы: последний уцелевший кусок могущественнейшего государства на Балканах в прямом эфире разрывали  на части. И ничего нельзя было изменить: оставалось смотреть на экран и сжимать в бессильной злобе кулаки. Погано было мне на душе, и меньше всего хотелось участвовать в каких-либо пьянках - но так вышло в начале апреля, что я не смог отказаться. 
  
     Отмечали юбилей нашего завкафедрой, и, поскольку ректор издал приказ, строжайше запрещавший все виды пьянок на рабочем месте, торжество перенесли в кафе, причем организаторы даже не потрудились заказать банкетный зал - мы так и сидели в общем зале за сдвинутыми в ряд столами в обществе других посетителей. Застолье - с неизменными шуточками кафедральных остроумцев, застольными речами, тонкими намеками, салатом "Оливье", селедкой под шубой и дешевой водкой подходило к концу; уже принесли сладкое, уже наименее стойкие товарищи и молодые матери попрощались с коллективом, уже я подумывал, как бы и мне удалиться восвояси и посматривал на двери - и в этот момент в зал вошли новые посетители: мужчина в кожаном пиджаке и высокая черноволосая дама. 
  
     Медленно пройдя меж столиками, они вышли на ярко освещенную середину зала, и у меня перехватило дыхание: в черноволосой даме я узнал ее - забытую и незабвенную, вечно чужую и неизменно желанную, ставшую необыкновенно прекрасной. Ибо у каждой женщины свой период расцвета и своя весна. 
  
        Они сели за соседний столик, и я мог без помех рассматривать ее. Густые черные волосы были убраны в высокую прическу, подчеркивавшую белизну и утонченность изваянного гениальным скульптором лица:  безукоризненный овал, высокий лоб, огромные глаза, которые от затенявших их длинных черных ресниц казались темно-голубыми. Слишком глубокое декольте, слишком облегающее платье на ней не казались смелыми, вызывающими: в ее совершенстве было нечто строгое, нечто тревожное, нечто, исключающее фривольные мысли. О, как она отличалась от всех присутствовавших в этом зале женщин! и как странно было думать, что это божественное существо одной породы со мной. Глядя на этот точеный профиль, на тонкие белые руки, я внезапно понял безумцев и рыцарей прежних веков, не признававших других форм любви, кроме служения Прекрасной Даме. 
  
    По невыносимому пафосу моих речей вы уже поняли, конечно, что я был пьян, и это чистейшая правда. Я уже был подшофе, когда они вошли, и, разумеется, добавил еще, выпив последовательно коньяк, шампанское и ликер. От этого дьявольского коктейля мое сознание поплыло, раздвоилось, оковы самоконтроля дрогнули, ослабели, а потом и вовсе упали: в это мгновение я мог все, что угодно. Мог громко запеть, мог сказать завкафедрой в лицо все, что я о нем думаю - но меньше всего меня интересовал почтенный юбиляр. Опрокинув стул, я встал и подошел к соседнему столику, с наслаждением ловя в расширявшихся, по мере того как подходил, глазах Вики изумление. Наконец-то она узнала меня; наконец-то она увидела меня.
  
- Можно? - спросил я - не у спутника дамы, как положено, а у нее самой. Плевать мне было на ее спутника; если б он полез драться - я ответил бы ударом в челюсть. Но он не полез, и не помню, если честно, что он ответил; помню, что Вика встала и протянула мне руку.
  
     Мы вышли на середину зала, и к хмелю алкоголя добавился другой сильнейший хмель - музыки. Со стороны, конечно, я танцевал ужасно (если вообще эти движения можно было назвать танцем), но я наслаждался свободой своего вечно зажатого тела и близостью Вики. Пусть на три минуты, но она была моей; пусть на глазах у всех, но я обнимал ее за талию. Даже если б стены охватило пламя, и пол задрожал под нашими ногами, я не разжал бы рук. И даже если б мне навеки заткнули рот, я все равно сказал бы то, что сказал:
  
- Вика, я пьян, я одинокий эгоист и неудачник, но я хочу, чтобы ты знала: я любил тебя. И теперь люблю. Делай что хочешь с этой любовью: захочешь посмеяться - я посмеюсь с тобой. Но это правда. 
  
    Первый раз в жизни я признался в любви женщине, хотя за полчаса перед тем и не думал о ней. Все это было так непохоже на мое обычное поведение, что если б я был трезв, то решил бы, что сошел с ума. Но я был пьян в стельку, и горько сознавать, что только в таком состоянии у меня хватило духу, хватило смелости сказать о своих чувствах. На месте Вики я б засмеялся; но она не смеялась. Видимо, мои слова поразили ее. 
  
     Танец закончился, мы должны были расстаться - и в другой ситуации я смиренно принял бы вечный приговор судьбы. Но в тот вечер я взбунтовался и потребовал у Вики визитку, повторяя "Я тебе позвоню"; и она вытащила из сумочки картонный прямоугольничек, который я с величайшей осторожностью спрятал во внутренний карман пиджака.
  
       Наши уже начали собираться, и не здравый смысл - а инстинкт - подсказал мне, что лучше уйти вместе со всеми. Не помню, как я распрощался с кафедральной публикой, да и какое это имеет значение? Я шел домой пешком через весь город, пьяный настолько, что не догадался взять такси или воспользоваться общественным транспортом, и над моей головой в темном влажном небе стояла огромная круглая луна. Та незабываемая ночь весеннего полнолуния! когда в последний раз ко мне вернулась моя юность, когда в последний раз я ощущал за спиной крылья и мог взлететь над темными домами, над серебряными лентами трамвайной колеи, над статуями и храмами, над всем этим городом, стоящим на семи холмах и подземной реке; городом, в котором я родился, вырос, познавал жизнь и так редко бывал счастлив. 
  
      Домой я пришел только к двум ночи, и до сих пор не могу понять, каким образом добрался благополучно. Захлопнув дверь и сбросив ботинки, я рухнул на кровать и тотчас уснул; но первая моя мысль по пробуждении была о вчерашнем. Голова дико болела - к похмелью присоединилась очередная мигрень, но еще сильнее было чувство стыда. В самом деле, я вел себя непотребно. Что подумает обо мне Вика? и, что не менее важно, подумают обо мне люди, с которыми мне еще работать вместе? Поскольку впечатления сотрудников ранее понедельника я узнать не мог, а звонить и выяснять было нелепо, оставалось позвонить Вике и извиниться. Что примечательно, про визитку я не забыл.
  
     После завтрака, состоявшего из крепчайшего кофе, я достал визитку и начал ее изучать. "Виктория Всеволодовна Волошина" - согласитесь, само  имя звучало как музыка, настолько красивы были его составляющие и настолько гармонично они сочетались. "Директор ЧП "Интерсервис" - стало быть, она занимается бизнесом? номер рабочий, номер мобильного, электронная почта - какая современная женщина (не забываем: на дворе стоял апрель 99-го года)! И как неудачно я выглядел вчера на ее фоне - как полный придурок. Но наскоро написанный в самом низу номер телефона давал шанс и надежду на индульгенцию: она написала свой домашний номер, стало быть, хотела, чтоб я позвонил. Честное слово, если б не это, я не решился бы.
  
- Алло! - раздался в трубке нежный голос, и сердце мое задрожало, как в 15 лет.
- Вика, это Серега Рыжов. Извини за вчерашнее.
   - За что? 
   - Я был пьян.
   - Значит, наврал по пьяни?
  
- Нет, - пробормотал я сдавленным голосом. - Сказал правду по пьяни. 
- Тогда за что извиняешься, джентльмен? Помнишь рассказ О'Генри?
- Какой? - в этот момент я не помнил, как меня зовут.
    
- А еще филолог. В кафе служили две девушки, красавица и дурнушка, которую никто не замечал. И вот однажды один парень поцеловал ее при всех и убежал. Дурнушка расцвела, начала прихорашиваться, на нее начали смотреть другими глазами. А через два дня парень пришел и сказал, что был пьян и попросил прощения. Дурнушка расстроилась, а красавица ее утешила: "Он не джентльмен! Будь он джентльмен, разве стал бы он извиняться!"
  
     Я понял, что надо рассмеяться, и издал соответствующие звуки.
   - Вот так и ты....
   - Но я тебя не целовал при всех.
   - Еще не все потеряно, - смеялась Вика. - А хочешь?
- Что?
- Поцеловать?
   "Ты играешь, а у меня сердце разрывается на части".
- Только поцеловать?
- А дальше от тебя зависит. 
- Ты разве не замужем?
- Уже нет. А почему ты вчера отрекомендовался одиноким неудачником? В тридцать лет мужчина не одинок, а свободен, да и на неудачника ты не похож.
- Спасибо. Долго рассказывать.
- Можем встретиться.
       Я слушал и не верил своим ушам. Зачем я этой блистательной красавице? Пофлиртовать, пококетничать? Но неужели без меня не с кем? Зачем я ей? 
- Давай встретимся. Когда и где?
- Во вторник после семи, а где - решай ты, ты мужчина.
      
   Мы встретились во вторник в пиццерии "Кастелляри" - ничего лучше я не смог придумать; и так началось не имеющее названия чудо - нежданное, позднее, небывалое. Конечно, первые встречи мы приглядывались друг к другу - точнее, приглядывалась Вика, а я просто любовался ею, упорно пытаясь понять, что стремятся разглядеть во мне ее голубые глаза, чего ищет во мне ее неукротимое сердце.
    
- Ты все понимаешь и  ничего не требуешь, - обмолвилась она однажды; но разве это те мужские качества, которые способны внушить любовь? 
  
     За десять лет, что мы не видели друг друга, Вика успела пожить в Москве, вернуться, выйти замуж, создать свою фирму и развестись. Начинала она, кстати, с обычной челночницы, а теперь ездила на "Хонде". Но вот что странно: бурный бизнес девяностых, переезды, разлуки, ночи в тамбуре и стамбульские базары, разочарования и злые слезы не оставили на ней никакого следа, точно эти десять лет Виктория прожила королевой во дворце. И по-прежнему за лазурью ее глаз стояла бесконечность. Но я не мог отделаться от мысли, что если б я был рядом с ней все эти годы, то большую часть тяжести взял бы на себя. 
  
        Наверно, нужно подробнее рассказать о Вике - но что рассказать о женщине, в которой даже на паспортной фотографии ощущались вызов, сила и жажда жизни? Она вызывала судьбу на бой и упорно выигрывала сражение за сражением; но эти победы, столь значимые для окружающих, ничего не стоили для победительницы, потому что в глазах ее читалась бесконечность. И все, что было таким важным для меня, что искал я в других женщинах, внезапно обесценилось, более того, стало казаться смешным. Она не читала книг, которыми бредил я; она смотрела вместо фильмов жизнь, она не подхватывала с полуслова цитату - но что с того, если она сама была как стихотворение? Она великолепно водила машину, периодически пыталась бросить курить, могла матернуться, когда что-то упорно не поддавалось ей, мечтала построить огромный дом за городом в лесу - и каждый вечер возвращаться туда усталой, но довольной. И впервые в жизни мне было безразлично, кем я буду в этом доме и где будет мое место. Мы были настолько противоположны друг другу, что не могли не сблизиться.
  
      Ничего не было решено, ничего еще не случилось, но я знал: все будет. Я лишен дара предвидения; я чувствовал это по изменениям, которые произошли со мной. В первый - и в последний раз - я не ощущал привычной тяжести, был легок, остроумен, светел - и в то же время силен. Что бы я ни задумал - мне все удавалось; мрак отступил и растаял; наконец-то настал мой час. 
      В тот год стояла небывалая весна; я не помню такого раннего и неистового цветения деревьев, такого изобилия нежно-белого и нежно-розового цветов, такой безудержной щедрости природы. И хотелось жить одним днем, жить этим синим небом, южным и ласковым ветром, ощущать едва уловимое прикосновение белых лепестков к лицу, пить вдвоем кофе в уличных кафе, сплетая пальцы рук; мчаться по шоссе навстречу огромному закатному солнцу; расставаться, зная, что завтра непременно будет встреча. И все же я первый заговорил о том, что можно отменить расставания. 
  
- Давай попробуем съехаться. Хочешь?
   - Надо подумать. Не обижайся, Сереж, дело не в тебе. Я не знаю, готова ли я. 
     Я знал, о чем ты. Вкратце ты успела поведать мне историю своего неудачного брака, и я не решился настаивать, хотя внутри все заныло: ну неужели ты не видишь, что я совсем другой человек! не похожий на твоего кретина; неужели ты не видишь, что я никогда не смогу причинить тебе боль. 
  
      Зачем я смолчал? Зачем говорю все это теперь, а не тогда? Почему побоялся настоять на своем? 
   - Я буду ждать.
- Ждать придется недолго, - улыбнулась ты, смягчая горечь полуотказа. - Вот вернусь из Киева, и мы решим....
     От этого "мы" сердце снова заныло, на сей раз сладко, и я принял твои условия. Тряпка, интеллигент. Решать должен был я, и ты ждала другой реакции - теперь я это понимаю. Я должен был сказать: "Ты никуда не поедешь" или "Я не буду ждать"; я должен был что-нибудь сказать, что-нибудь сделать, чтобы наш разговор не окончился словами "Я позвоню тебе из Киева", чтобы ты не поднялась из-за столика кафе - такая красивая в своем алом платье, такая юная - и не пошла к припаркованной машине; чтобы, подойдя к ней, ты не оглянулась на меня - в последний раз; чтобы я не резал дважды вены, не в силах снова и снова видеть перед глазами этот прощальный взгляд.
    
     Асфальт был усыпан белыми лепестками, и твоя машина промчалась по ним. Май был на исходе, весна догорала. Ты уехала в Киев на два дня и должна была вернуться 30-го. 
     Неполных два месяца длился наш роман: 49 дней, с первой - третьей встречи до твоего позднего вечернего звонка 29 мая:
- Сережа!
- Да, Вика!
- Ты знаешь, я надумала. Вернусь, обсудим детали.
- Ура! Я тебя люблю.
- Я тебя тоже. Жди меня утром.
- Ты поедешь ночью?
- Не думай, - засмеялась она, - не от желания увидеть тебя поскорее. Куда ты денешься... 
   И верно - я никуда не делся. Сижу в той же квартире, в той же пижаме - уже старой и штопаной, и периодически чокаюсь с зеркалом. 
- Я всегда езжу ночью. Шоссе пустое, можно разогнаться...
  
     Я хотел сказать "Не гони", но промолчал. Опять промолчал, и тем самым взял на себя долю вины. Хотя разве только в этом? Любовь изменила и Вику, сделав ее более нежной, более романтичной, более женственной - и более слабой, более уязвимой. Та Вика хвасталась "Три года за рулем, и ни одного талона, ни одного инцидента!", этой не стоило ночью выезжать на шоссе. Она могла шутить и смеяться, но торопилась ко мне, не стоившему ее мизинца. Я даже не удосужился спросить, какие дела у нее были в Киеве... Но ведь я верил ей, я боялся, что в любопытстве она уловит тень недоверия.
  
   Я все отложил на потом. 
- Ну, до завтра. 
- До завтра.
       Я положил трубку, лег на диван, подложив руки под голову, и принялся ждать завтрашний день, медленно погружаясь в сладкую дрему. Спал я в ту ночь на диво крепко. 
      Завтра не настало никогда. 
  
      Удар был таким сильным, что, по свидетельству очевидцев, "Хонда", кувыркаясь, метров сто летела по шоссе, прежде чем врезаться в бетонную опору и взвиться огненным вихрем. Никто не выжил: и заснувший водитель вынырнувшего на встречную полосу "Москвича", и Вика - погибли на месте. Не знаю, что осталось от того водителя, а Вику собирали по фрагментам, и наиболее сохранной из всех кусков тела выглядела правая рука с ее любимым кольцом - золотой змейкой; кисть почему-то не затронул огонь, и ее можно было опознать с первого взгляда. А от лица не осталось практически ничего.
  
      Дважды я пытался уйти следом, и оба раза так нелепо и убого, как умею только я. Первый раз я перерезал вены на обеих руках поперек, всадив в них обычное лезвие, причем на второй вене оно сломалось, и я даже не добрался до нее по-настоящему. Вместо того, чтобы умереть, я только заляпал темной кровью пол. Она была теплая, тяжелая, как густой томатный сок, и довольно быстро начала сворачиваться. Это был порыв, я не продумал детали. Второй раз, уже зимой, я взялся действовать наверняка, напустил в ванну воды, залез в нее, вскрыл обе вены, улегся поудобнее и стал ждать. Но вода быстро остыла - в квартире было нежарко -  и процесс затормозился. Я приподнялся, чтобы добавить горячей, однако из горячего крана раздалось шипение и более ничего. Из холодного крана капнули две капли ледяной воды. Мне ничего не оставалось, как с горем пополам выбраться из ванны и звонить в ЖЭК. Какой-то насморочный женский голос сообщил мне, что "на трассе авария и воды сегодня не будет". Тут мне стало нехорошо - не от новости, конечно, а от потери крови - и я вырубился, но лишь для того, чтобы очнуться часа через два. Никто меня не ждал даже на том свете.
  
      Здесь, конечно, надо сказать несколько добрых слов о друзьях - потому что только благодаря им не было третьей, четвертой и пятой попыток, одна из которых непременно увенчалась бы успехом. У меня настоящие друзья, и я горжусь ими, я был свидетелем на каждой свадьбе, хотя никогда не смогу пригласить их на свою. 
  
     Наверно, надо пояснить... Я не мальчик, я хоронил близких, я знаю, как заглядывают в глаза врачам и читают там безнадежность (и, значит, тот, самый родной человек обречен); я достаточно пережил за свои без малого сорок лет. И я знаю, что после самой большой утраты наступает - рано или поздно - примирение, и боль покидает тебя.  Так вот, беда моя не в том, что не я могу примириться - я не могу поверить. Если бы я смог перевернуть страницу, душу мою б отпустило: осталась бы светлая скорбь по несбывшимся мечтам и надеждам, по моим чувствам и краткости другого бытия; по снам, поцелуям, по цветам, утонувшим в реке времени. Но прошло восемь лет, а я по-прежнему не верю в Викину смерть, и это значит, что прошлого нет: все продолжается и будет продолжаться, пока я дышу. Из этого круга нет исхода. 
   .      Трижды мы встречались на Земле.
      В первый раз мы были детьми.
      Второй раз ты была с другим.
      А третий оказался последним.
      Но знаешь - я верю в четвертую встречу. 
.
         ...Прошлым летом в Будве (если кто не знает - это курортный городок в Черногории) я сидел под тентом пляжного кафе и вдруг увидел Вику. Клянусь, мне показалось, что я сошел с ума: но это были ее волосы, ее профиль, только глаза скрыты темными очками. Не помня себя, я подбежал к чужому столику и с криком "Вика!" схватил ее за руку. На меня оглянулась совсем молоденькая девочка; очки слетели, и я увидел маленькие, припухшие черные глазки, так не похожие на те бездонные голубые глаза. Но в профиль сходство было потрясающим! и те же черные волосы...
  
     Разумеется, ко мне тут же подскочил ее парень, что-то гневно закричал, и я внезапно увидел ситуацию со стороны, глазами тех людей с соседних столиков, что уже повставали с мест, изумленно глядя на меня, и растерянно забормотал по-русски:
- Простите... простите пожалуйста... Но я принял вашу девушку за свою жену... она умерла, но мне показалось...
  
    И рука, уже сжатая в кулак, опустилась, и в глазах блеснуло понимание. Как похожи главные слова во всех славянских языках: жизнь, смерть, жена, любовь. Кажется, они и утешить меня были готовы, усадить за свой столик, но я быстро ушел, почти убежал. Через несколько дней битком набитый автобус вез меня по горному серпантину обратно, на родину, к самой дорогой могиле. Я помнил об этом, и в то же время не мог отделаться от бредовой идеи, что Вика может быть и жива. Кто может засвидетельствовать, что за рулем "Хонды" в ту злополучную ночь сидела именно она? Кольцо же не привинчено к пальцам; она могла надеть его и на чужую руку.
  
     Разве не было случаев, когда бизнесмены, которым угрожала расправа со стороны конкурентов, имитировали собственную смерть? Ведь я не был посвящен в ее тайны, ее деловые обороты. Возможно, у нее были серьезные проблемы; настолько серьезные, что она не решилась позвонить мне - вдруг телефоны прослушиваются. Все возможно в этом безумном мире, и моя версия имеет право на существование. 
  
      Мир огромен, и по улицам одного из его городов может ходить Вика - с новым именем, чужим паспортом, также безмерно тоскующая по мне в другой жизни, как я тоскую по ней. Она не смеет написать, она боится звонить - но она помнит обо мне; и когда-нибудь, когда враги ее отправятся к праотцам, она вернется. Вы будете смеяться... если сможете, конечно, но мою уверенность подкрепляют два обстоятельства. Первое - я никогда не вижу ее во сне, в отличие от других дорогих покойников. А это может означать, что она жива. А второе... когда я поставил свечу за упокой ее души, она немедленно погасла, хотя остальные свечи горели ровно, и сквозняка и близко не было. И это повторялось несколько раз в разных храмах - свечи, зажженные за упокой, не хотели гореть. Может быть, надобно ставить за здравие; может быть; я ничего уже не знаю, кроме одного: здесь или там, скоро или через годы, но однажды мы встретимся снова. 

Моя или чужая? Какая разница,
Слова не отражают, а лишь искажают.
Неразрывно, невидимо - и навечно
Мы связаны тем, что не имеет названия.
Мертвая или живая? Какая разница,
Между мирами есть двери.
Однажды жарким летним днем
Я буду сидеть за столиком кафе
В маленьком южном городе;
В чужом южном городе,
С кириллицей на вывесках.
Я буду ждать свой двойной кофе
А ты подойдешь, красивая,
Как в последний раз;
Немного загорелая, в легчайшем платье
И с серебряными браслетами на запястьях.
Ты улыбнешься и сядешь напротив
Такая спокойная, такая счастливая,
Будто бы не было жизни.
Будто бы не было смерти.
Как будто ничего не было.
И я спрошу: а как же вьюжная ночь
Осколки бутылки, вой скорой
И шрамы на венах?
А как же новости в телевизоре,
Горящий самолет и разбившаяся машина?
Как же цветы, утонувшие навеки
В мутной реке времени?
А ты ответишь, что это был сон,
И возьмешь у официанта мой кофе.

И я тебе поверю.

  

30 марта - 6 апреля 2007 г.

  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Гончаров "Поклониться свету. Стих в прозе"(Антиутопия) Е.Кариди "Одна ошибка"(Любовное фэнтези) Д.Деев "Я – другой 5"(ЛитРПГ) Л.Свадьбина "Секретарь старшего принца 4"(Любовное фэнтези) Anaptal "Я видел Магию"(Уся (Wuxia)) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) А.Гончаров "Образ на цепях"(Антиутопия) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) В.Соколов "Мажор 2: Обезбашенный спецназ "(Боевик) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"