Шихарева Варвара Юрьевна: другие произведения.

Чертополох 3

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Творчество как воздух: VK, Telegram
Оценка: 8.01*163  Ваша оценка:
  • Аннотация:

    Третья и заключительная часть истории про Энейру Ирташ. Столкнувшись с превращенным в беркута Ставгаром, Эрка не только узнала его в новом обличии, но и помогла бежать, нарушив тем самым волю князя Арвигена. Олдер, решившийся спрятать у себя Лесовичку, становится на опасный путь, который приведет его к потере имени и изгнанию... Но Седобородый еще не сказал своего последнего слова.


  ЧЕРТОПОЛОХ ТОМ 3
  
  МЕРА ЗА МЕРУ
  
  Глава 1
  Осень Морида
  
  Энейра
  
  По велению Матери Римлона, Морида разместили в восточном крыле - поближе к Святилищу, но при этом как можно дальше от молодых жриц, у которых такой необычный сосед мог возбудить ненужное любопытство и неподобающие служительницам мысли. Эта предосторожность была, в общем то, излишней - одно упоминание о проклятье Аркоса отпугивало от 'карающего' любых возможных посетительниц лучше, чем самый грозный окрик Смиллы.
  Так что, когда я, ведя за руку Рудану, вошла в выделенную Мориду келию, компанию 'карающему' составляла лишь дремлющая в кресле пожилая жрица. Сиделка громко похрапывала, покрывало на её голове съехало на бок, но пальцы по-прежнему крепко сжимали покоящееся на коленях вязание. Зато 'карающий' хоть и лежал в кровати, вовсе не спал - увидев посетителей, он тут же выразительно покосился на жрицу и умоляюще сложил руки на груди - спасайте, мол!
  - Морид, а мы с Энейрой в саду ежа нашли! - тут же провозгласила Рудана на всю комнату. Я не успела даже рта раскрыть, а сиделка испуганно дернулась в кресле. Клубок шерсти упал с её коленей и покатился под кровать, и девчушка, ойкнув, тут же бросилась его подбирать. Жрица же, оглядываясь вокруг осоловелыми со сна глазами, начала судорожно поправлять съехавшую накидку.
   - Матерь Смилла прислала меня заменить вас, - втихую погрозив кулаком откровенно наслаждающемуся учинённым переполохом Мориду, я повернулась к уже пришедшей в себя служительнице, и та важно кивнула головой:
  - Это хорошо, но ребёнок может излишне растревожить больного.
  - Я прослежу за ней, не сомневайтесь, - моя покорно склоненная голова убедила жрицу в том, что она может оставить свой пост. Взяв поданный ей Руданой клубок, служительница оправила юбки и, пообещав молиться за душу Морида, важно выплыла из келии.
  - Такой храп Семерка наверняка услышит быстрее молитвы, - тихо проворчал 'карающий', когда дверь за почтенной служительницей закрылась. Я, немного передвинув кресло, тут же устроилась в нём - прогулка в этот раз получилась утомительной, а моя подопечная немедля взобралась на кровать к Мориду и вывалила на одеяло свою сегодняшнюю добычу - ёж был всего лишь первой жертвой ее любопытства.
  - Вот, я точно знаю, что они съедобные, а Эрка говорит, что их нельзя есть, - пожаловалась Рудана Мориду, тыча прямо ему под нос старый, насквозь червивый и потемневший гриб.
   - Она права, - тут же вступился за меня 'карающий', после чего грозно нахмурился и добавил, - если съешь такой вот грибочек, то живот наверняка заболит - тогда к тебе придёт почтенная жрица и станет храпеть прямо над ухом. Уяснила, малявка?
  - Я не малявка, - немедля возмутилась Рудана.
  - Малявка, даже коса еще не выросла, - фыркнув, Морид легко дернул девчушку за короткую косичку, а та ударила его кулачком в грудь.
  - Рудана! Как не стыдно!- заметив, как лицо 'карающего' перекосилось от боли, я тут же осадила не в меру расшалившуюся девчушку, а Морид прохрипел:
  - Ну, вот и дожились - меня побил ребенок! И какой после этого из меня глава?
  - Самый лучший, - тут же заверила я его, хотя от одного взгляда на вымученную улыбку 'карающего' под сердце точно шип заходил, - Смилла сказала, что уже отправила весть твоим родным - самое крайнее, послезавтра, они приедут тебя навестить.
   - Это хорошо - до этого времени я еще не превращусь в полную развалину, - Морид на мгновение смежил глаза и вздохнул, - А когда ты покидаешь Римлон?
  - Уже выгоняешь? - я насмешливо подняла бровь, готовясь к очередной пикировке, до которых Морид, когда чувствовал себя хоть немного лучше, был большой охотник. - А кто тогда станет защищать тебя от детей и храпящих жриц?
  - Сам справлюсь, - в этот раз 'карающий' мою шутку не поддержал, став убийственно серьёзным, - Послушай, Энейра. Скоро даже прокажённый рядом со мной будет смотреться настоящим красавцем - не хочу, чтоб ты видела всё это.
  - Тогда прогони. Скажи, что не нуждаешься во мне, и я уеду, - вскинув голову, я посмотрела Мориду прямо в глаза, и он ответил мне тяжелым и усталым взглядом. Несколько ударов сердца мы молчали, а потом 'карающий' смежил веки и вздохнул.
  - Видеть тебя рядом, Энейра - слишком большое искушение. Мне с ним не совладать. А здешние стены навевают тоску.
   - Вот и договорились. Расскажешь мне о своих братьях? - увидев, как оживился Морида при последних словах, я опустила голову, пряча взгляд. Матерь Смилла ошибалась в главном - покой и бездействие были для 'карающего' не менее губительны, чем наложенное демоном проклятие, а я собиралась побороться за Морида, несмотря на все пророчества.
  Надежды на исцеление почти не было - перед собою не солжёшь, но сдаться - опустить руки, положившись на волю Милостивой, и оставить Морида сам на сам с пожирающей тело болезнью и мыслями о безысходности было бы худшим предательством из всех возможных. Он ведь боролся за нас с Мирной до конца, не отступив даже тогда, когда схватка с демоном уже казалась проигранной!
  Конечно Морид, если б я всё же решила покинуть Римлон, не упрекнул бы меня даже взглядом. Более того - иногда он сам заводил речь о том, что мне стоит вернуться в Делькону до наступления настоящих холодов, но чутье подсказывало, что "карающий" говорит это не от сердца, а для порядка. Поступи я так, как советовали он и Матерь Смилла - и все ещё теплющийся в душе Морида огонь угаснет, рассыпется холодным пеплом, а его телесная смерть станет лишь делом времени.
   В итоге, я старалась бывать с "карающим", как можно чаще - когда он спал, тайком делилась с ним своими силами, в другое же время, устроившись у окна, я смешивала травы для зелий, готовила мази и бинты... Не только для Морида, но и для скромной лечебницы при храме: Старшая, уверившись, что я действительно смыслю во врачевании, тут же поручила мне целый ворох заданий, не забыв при этом сказать: 'О тебе же забочусь - чтоб на дурные мысли меньше времени оставалось. Больно ведь будет..." Я сделала вид, что не поняла намека, и продолжала навещать Морида при каждом удобном случае. Даже письмо в Делькону, в котором подробно излагались все мои злоключения в Мэлдине, я написала за столом в выделенной "карающему" келии.
   Морид, если только я не была занята нашёптыванием заговоров над лекарствами, неизменно втягивал меня в разговор, который мог длиться пару часов. За считанные дни мы с ним перебрали все возможные темы. Я, мешая собственные воспоминания с услышанными от Ставгара историями, рассказывала о Райгро и Ильйо, а Морид говорил о своей службе, делах небольшого имения, которое теперь переходило в управление к младшим братьям, о своей любви к лошадям и правилах выездки... "Карающий" оказался внимательным и интересным собеседником - с ним было легко говорить и обмениваться дружескими подначками, и лишь одной темы мы с Моридом никогда не касались - судьбу Мэлдина что он, что я обходили молчанием, хотя новости об осквернённом святилище не были для нас секретом.
  Вначале в Римлон пришли две послушницы с просьбой об убежище. На них, как и на Мирне, мэлдинские жрицы оттачивали владение ментальной магией. Смилла приняла их, перед этим, правда, проверив на чистоту от влияния Аркоса, а рассказ беглянок поставил точку в заочно вынесенном Мэлдину приговоре.
  Оказалось, что одна, самая отчаянная, послушница поспешила покинуть проклятое святилище той же ночью, что и мы с Моридом и Мирной. Поскольку девушка были довольно сильной Чующей, произошедшая в Нижнем Храме схватка с демоном произвела на неё тоже действие, какое ушат холодной воды оказывает на сцепившихся в схватке котов. Послушнице привиделся такой кошмар, что её крик перебудил всех, спящих в одной келии, сестёр.
  Когда же эмпатка перестала стучать зубами и смогла внятно говорить, то заявила, что всем им следует немедля покинуть Мэлдин. Поскольку к тому времени эхо коридоров уже доносило до келии дикие завывания обезумевших жриц, её порыв не встретил должной поддержки. Запереть дверь и отсидеться до рассвета большинству показалось более разумным, чем бежать в темноту - навстречу невидимой опасности.
   Чующая пыталась настоять на своём, но, увидев, что толку от уговоров не будет, ушла одна. Рассказчицы были бы и рады к ней присоединиться, но одна из них после очередного урока жриц была так слаба и разбита, что просто не могла встать на ноги, а вторая не захотела бросить подругу.
  Отсуствие Мирны и её сестры встревоженные послушницы обнаружили лишь после ухода Чуюшей, и, недолго думая, решили, что те незаметно покинули келию еще в самом начале спора.
  В полутёмной комнате - пусть даже и с накрепко заложенными дверями, сидеть было страшно - послушницы, разжегши огарки, оставшиеся от выдаваемых им свечей, посдвигали кровати, и, прижавшись одна к другой, стали с замиранием сердца ожидать рассвета.
   Час шел за часом - жуткие завывания и стоны постепенно стихали, и послушницы, решив, что все самое страшное позади, уснули. То, что все они ошибались, стало ясно этим же утром.
  На рассвете и разбудил сердитый голос Матери Ольжаны - перечить быстрой на расправу Старшей никто даже не подумал, и дверь поспешно открыли. Хозяйка Мэлдина вошла в келию в сопровождении двух жриц - они были, закутаны в покрывала по самые глаза, а двигались и вовсе, словно ярмарочные куклы, которых умельцы дёргают за нитки, да и сама Матерь выглядела не лучше. За одну ночь постаревшая, погрузневшая, с нездоровой кожей и зло поджатыми губами - сам её вид не сулил послушницам ничего доброго, а первые слова подтвердили самые плохие предчувствия.
   Обведя келию тяжелым взглядом, она заявила, что по вине Мирны и приехавшей из Дельконы жрицы на Мэлдин обрушился гнев Малики. И теперь придётся очень постараться, чтоб вернуть расположение Милостивой и снять со святилища наказание богини. А пока им всем следует заняться делом - завтрака не будет до тех пор, пока храм не окажется приведённым в порядок, а виновные в небрежении, из-за которого и произошло преступление - наказаны.
   Ясное дело, никто перечить не посмел - и из-за привычного страха, и из-за того, что сила Матери, не смотря на постигшее святилище наказание, осталась при ней. Решив, что в выражении лица одной из стоящих в углу послушниц не хватает покорности, Ольжана привычно сделала пас рукой, нахмурилась, неотрывно глядя в глаза девушке... Миг, другой, третий... Но когда в сердцах низших служительниц зародилась робкая надежда на то, что в этот раз все обойдётся - девушка, став белее полотна, со стоном сползла по стенке. Матерь же, глядя на тонкие ручейки крови, потёкшие из носа и ушей наказанной, удовлетворенно кивнула головой и покинула келию, оставив наблюдать за судорожными сборами послушниц одну из пришедших с нею жриц.
  То, что происходило далее, все более напоминало дурной и тяжёлый сон, который никак не желал заканчиваться. Поведавшей нам эту историю послушнице пришлось самолично вытаскивать из петли одну из Младших жриц - любимицу Матери Ольжаны. Красивую, с голосом, словно у малиновки, служительницу опознали лишь по серебряному символу жрицы, да и мудрено было признать в качаюшейся в петле измождённой старухе молодую девушку. Неведомая сила высушила её, за одну ночь превратив живого человека в древнюю мумию с морщинистой и тёмной кожей... Вот только Малика всегда даровала жизнь, а не забирала - вряд ли Милостивая, даже прогневавшись, стала бы пить силы и молодость своих служительниц!
  От этой страшной и крамольной мысли у послушницы даже закружилась голова - покачнувшись, она едва не упала с табурета, на котором стояла, распутывая узлы на верёвке. Вот только за этим неожиданным откровением немедля последовало ещё одно. Молодость и сладкий голос могли исчезнуть по воле Малики лишь в том случае, если были мороком, обманкой, призванной отводить всем глаза. Милостивая же просто сорвала лживую пелену!
  Подобная мысль была уже еретической - она ставила под сомнение праведность Матери и Старших, и послушница, исподлобья зыркнув на наблюдавшую за её скорбной работой служительницу, тут же опустила взгляд вниз.
  -Ну что ты там копаешься, - недовольная промедлением жрица сделала нетерпеливый жест рукой и тут же, охнув, отдернула задравшийся вверх рукав, но и этого мгновения хватило для того, чтобы послушница увидела заросшую странным белым лишаём полоску кожи на ее запястье.
  Одна Милостивая знает, какие усилия понадобились рассказчице для того, чтобы удержать готовый сорваться с губ крик и сохранить лицо. Свою внезапную бледность она пояснила головной болью и боязнью покойников, а жрица, удовлетворившись таким ответом, отпустила её с миром, бросив пару едких замечаний вдогонку.
  Впрочем, отдыхать послушнице все равно не довелось - матерью Ольжаной овладела настоящая мания по наведению чистоты, и младшие служительницы провели весь день, стоя на коленях. Они до блеска вымывали пол в святилище и примыкаюших к нему коридорах, но Хозяйка Мэлдина все равно была недовольна их работой, находя все новую и новую, видимую лишь ей грязь.
  Угомонилась Ольжана только к вечеру - работа прекратилась уже в сумерках. Именно тогда послушницы получили в трапезной скудный ужин, а за ним - 'щедрое' дозволение на отдых. Вот только, оказавшись в своей келии, младшие служительницы хоть и повалились на кровати, спать даже не думали. Смертельная усталость не могла совладать с заполнившими их сердца тревогами, а по мере того, как послушницы делились подмеченными ими странностями, их страхи множились всё больше и больше. Пророчество покинувшей их эмпатки обрело плоть и кровь - это пугало не на шутку, но последней каплей стал рассказ одной из девушек о том, что Старшие жрицы зачем-то перенесли все большие кувшины для хранения масла из кладовой в Нижний Храм. Она как раз мыла полы в коридоре - потому и заметила странную процессию.
  После этого замечания в келье на несколько мгновений повисла тишина, а потом послушницы вновь заговорили - все разом. Безумие Матери больше не вызывало сомнений. Не удовлетворившись водой и щёлоком, она решила добиться вожделённой чистоты с помощью огня... Потому как для чего ещё нужно столько масла, как не для гигантского костра!
  Конечно же, остаться, чтобы выяснить, верна ли догадка, никому не хотелось, и послушницы условились сбежать все вместе после полуночи. Краткий отдых и сборы заняли совсем немного времени, да и младшие служительницы не были обременены скарбом. Всего то и имущества - храмовый амулет, пара смен белья, платье, плащ и грубые башмаки... О походе в кладовую можно было забыть - заперто, да и лишний раз рисковать боязно.
  В итоге, натянув на себя всё, что можно, дабы было теплее, послушницы выскользнули из келии и прокрались к воротам.
  А далее им, видимо, помогла Малика - занявшая место привратницы жрица была занята не надзором, а тем, что стеная так, что это было слышно за пределами привратницкой, пыталась отмыть уродливый налёт с рук. Яростно, до крови скребя пемзой запястья и ладони, она не обращала внимания ни на что вокруг - и тихо приотворившая дверь, и следящие за нею взгляды прошли мимо сознания Старшей.
  Послушницы же, уверившись, что привратнице не до ворот, сдвинули засов и бесшумно выскользнули за пределы проклятого храма. А вот далее их пути разделились - если рассказчица с подругой решили следовать в Римлон, то остальные сочли, что это святилище находится слишком близко к Мэлдину и решили идти на юг - к другим храмам. Они не имели ни денег, ни провизии для такого путешествия, но все же надеялись, что встреченные на пути крестьяне не откажут Младшим служительницам Милостивой в помощи и скромном подаянии...
   Рассвет рассказчица с подругой встретили на перекрестке дорог - и тогда же, оглянувшись на пройденный ими путь, увидели, что за лесом разгорается второе зарево - Мэлдин был объят огнём, и отсветы пламени были видны далеко окрест! Вознеся Малике благодарственную молитву за столь своевременное избавление от смертельной опасности, послушницы немедля двинулись дальше - через пару часов им встретился купеческий обоз, к которому они и пристали, выдав себя за сестер одного из южных святилищ. Благо, никто из купцов не решился проверить у служительниц Малики наличие подорожной.
   ... Хотя рассказ послушницы был подтверждён рассказом других паломников - весть о неожиданном пожаре, за одну ночь уничтожившем одно из самых богатых и процветающих святилищ разошлась необычайно быстро, - ни меня, ни Морида такая новость не порадовала. И если беглянки из Мэлдина, оказавшись в Римлоне, успокоились, посчитав, что все их горести остались в прошлом и сгорели в огне, мне не давала покоя смутная тревога. Слишком уж мстительным нравом обладала Матерь Ольжана, слишком много она взяла у демона сил, чтобы теперь просто сгореть в храме вместе со следами своих деяний.
  Сходные мысли донимали, похоже, не только меня, но и Морида, и даже матерь Смиллу, велевшую привратницам быть повнимательнее к очередным паломникам... Но никто из нас троих так и не озвучил свои соображения вслух - мы точно боялись, что высказав эти страхи, невольно воплотим их в жизнь. Вот только подспудная тревога никуда не девалась - она давила на сердце тяжелым камнем и проникала в сны, отравляя ночной отдых. Из-за неё даже минуты нашего с Моридом молчания - когда разговор неожиданно прерывался на полуслове, становились невыносимы.
  И именно эта тревога и заставила меня уже на закате спуститься из своей келии к въездным воротам Римлона - для самой себя я оправдывала эту позднюю прогулку тем, что надеялась встретить вот-вот долженствующих прибыть в святилище братьев Морида.
   Увы, но среди последних, стремящихся попасть в Римлон до наступления ночи, паломников их не было. Я рассеяно скользнула взглядом по серым из-за быстро сгущающихся сумерек фигурам кутающихся в дорожные плащи людей, и уже совсем собралась было уходить, когда стоящая за пожилой четой горожан, закутанная по самые глаза в платок крестьянка склонилась к своей товарке, чтобы что-то поспешно шепнуть ей на ухо. Ничего необычного или зловещего в этом жесте не было, но я узнала этот подчеркнуто вежливый наклон головы, этот плавный жест рукой...
  - Лариния!- мой резкий окрик заставил лже-крестьянку вздрогнуть всем телом и оглянуться, а ещё через миг наши глаза встретились.
  - Опять ты! - словно бы стремясь защититься от преследующего её призрака, жрица выставила перед собой руку, а я шагнула вперёд, даже не сомневаясь, кто стоит рядом с ней.
  - Покажи лицо, Лариния. Негоже вступать на освящённую землю, пряча глаза.
  - Нет! - услышав мои слова, жрица вцепилась руками в край платка, и метнулась в сторону - она точно опасалась, что его могут с неё сорвать, зато остальные паломники и привратница замерли каменными истуканами. Они, похоже, ещё не сообразили, что происходит. Вторая лже-крестьянка, смекнув, что тоже раскрыта, медленно стянула с головы покрывало и устремила на меня безумный, полный ненависти взгляд.
  Прошедшие со дня нашего побега из Мэлдина дни обернулись для матери Ольжаны годами - теперь передо мною стояла не моложавая Хозяйка проклятого храма, а обрюзгшая, с расплывающимися чертами старуха, но хуже всего было то, что теперь её действия стало невозможно предугадать. То, что Ольжана пришла в Римлон отнюдь не с добрыми намерениями, было ясно, как летний день, но вот что именно она задумала?
   Едва я подумала об этом, как губы Ольжаны дрогнули, скривившись в хищном оскале, а затем она устремилась вперед - миг, и лезвие доселе скрытого складками одежды ножа едва не распороло мне плечо. Несмотря на больной и дряхлый вид, бывшая хозяйка Мэлдина двигалась с быстротой лесной кошки.
  Рядом заполошно закричала пожилая паломница, а Лариния, оставив свою Матерь, метнулась к воротам, но привратница захлопнула створку прямо перед её носом. Жалобно заскулив, жрица начала скрести пальцами гладко оструганные доски, а Ольжана, наградив товарку презрительным взглядом, вновь повернулась ко мне:
  - Ты!.. Клуши из Дельконы прислали тебя на погибель Мэлдину! - Неудачное нападение повергло Ольжану в настоящее бешенство. Глаза её налились кровью, на губах выступила пена, и она вновь бросилась на меня, размахивая ножом. К счастью, при всей своей одержимости, жрица не была воином - мне опять удалось увернуться от её удара, но цепкие пальцы Ольжаны уже ухватили мое покрывало.
  - Не уйдешь, - обезумевшая Матерь Мэлдина с силой дёрнула ткань на себя, и покрывало легко соскользнуло с моей головы. Ольжана пошатнулась, пытаясь удержать равновесие, и я, шагнув вперед, перехватила её руку с ножом и сжала пальцы жрицы со всей силы.
  - Хватит! Все кончено! - ответом на мое увещевание стал лишь исполненный нечеловеческой злобы взгляд. Нож, выскользнув из ладони Ольжаны, упал на камни, но это ненамного облегчило мое положение, ведь свободной рукой Хозяйка Мэлдина впилась мне в плечо, точно клещ.
  - Держи её! - голос Смиллы раздался совсем рядом, а ещё через мгновение мне под ноги полетела металлическая пластина. Она ударилась о брусчатку с едва слышным звоном, который почти сразу утонул в истошном, зверином вое Ольжаны. Матерь больше не держала меня - напротив, изо всех сил стремилась освободить своё, все ещё сжимаемое мною, запястье.
  - Семью тайными именами Хозяина Троп и Стража Путей приказываю! - эти слова старшая жрица Римлона почти что прокричала, и как только последний слог заклятия сорвался с ее губ, Ольжана, закатив глаза, захрипела и повалилась на колени, едва не увлёкши меня за собой. Бывшая Хозяйка Мэлдина осела на каменные плиты так, словно в её теле не осталось костей, а подоспевшая Смилла, взглянув на неё, покачала головой.
  - Одержимая... Но теперь она уже никому не сможет причинить зла.
  Вторя её голосу, рядом раздалось жалобное поскуливание - Лариния, смекнув, наконец, что попала в ловушку, осела на камни возле двери и, закрыв лицо руками, мерно раскачивалась из стороны в сторону. Платок сполз с её головы, обнажив полностью лысый череп с уродливыми пятнами белёсого лишая на коже.
  - Безумие - довольно частый итог сделок с Аркосом. Жаль только, что вспоминают об этом после рокового шага, а не до него, - взглянув на изуродованную жрицу, печально заметила Смилла, а после, повернувшись к замершим вокруг сёстрам, стала отдавать распоряжения привычным ей властным тоном.
   Снабдив уже не способных к сопротивлению одержимых дополнительными сдерживающими амулетами, жрицы под бдительным присмотром Смиллы препроводили бывших сестер по вере в одну из келий подле Нижнего Святилища. Сила Малики чувствовалась здесь особенно явно - она должна была свести на нет любые попытки одержимых чаровать, но Старшая, опасаясь влияния Аркоса, запечатала двери новоявленной темницы защитными рунами. Впрочем, ни матерь Ольжана, ни Лариния не обратили на её действия никакого внимания - оказавшись в келии, они не сделали ни единого жеста, замерев там, где их устроили бессловесными куклами. Вытянувшиеся на соломенных, брошенных прямо на пол тюфяках, с потухшими взглядами, они казались восковыми изваяниями, в которых нет, да и никогда не было жизни...
  - Остаётся надеяться, что они не сгниют заживо до суда, - бледное лицо Смиллы казалось непроницаемым, но я уловила в её голосе металлические, жестокие нотки. - Хотя и костёр для таких безумиц - слишком лёгкое наказание.
  Мы как раз шли со Старшей к верхнему храму - при последних словах Смиллы густой запах курений заставил меня закашляться, и жрица тут же повернулась ко мне.
  - Считаешь мои слова слишком жестокими?
  - Не считаю, - перед моими глазами вновь пронеслось видение осквернённого, заваленного мёртвыми телами алтаря, и я вздохнула, - но вряд ли людской суд что-то изменит или исправит.
  - Зато станет уроком для других любителей запретной магии, - жестко отрезала жрица. - Такое не должно повторяться. Никогда.
  На этом мы и расстались. Смилла ушла писать письма в другие храмы - вдруг Ольжана с Ларинией были не единственными, избежавшими огненной купели одержимыми, и меченные Аркосом жрицы могут наведаться и в другие святилища?
  Мне же, по возвращении в свою келию, пришлось долго успокаивать Мирну - послушница из-за произошедшего была сама не своя, а соседство под одной крышей с бывшей Хозяйкой Мэлдина пугало Мирну до такой степени, что она готова была, прихватив сестру, бежать из Римлона куда глаза глядят!
  Мне стоило немалых усилий убедить послушницу в том, что скованная амулетами Ольжана больше никому не причинит вреда своим колдовством и не выберется из заточения, словно упырь из сказки. Всё кончено, и более не повторится. Бежать же неведомо куда, подвергая себя и сестру дорожным опасностям - самая большая глупость, которую Мирна только может совершить.
  В конце-концов, мои доводы оказали на послушницу нужное действие, и она, уразумев, что известное зло под надёжным запором всяко лучше неведомых бед, решила остаться под защитой стен Римлона. А вот другое опасное заблуждение послушницы я так и не смогла поколебать - Мирна вбила себе в голову, что обитательниц Мэлдина привлекли к нашему убежищу ее собственные прегрешения. Оказалось, что девчушка до сих пор винит себя за то, что уступила притязаниям Ларинии, и считает себя "нечистой".
  Решив позже поговорить со Смиллой об овладевших Мирной настроениях - бесконечное самобичевание не могло пойти девчушке на пользу - я отправилась к Мориду, чтобы рассказать ему о сегодняшнем происшествии. Но едва переступив порог его комнаты поняла, что он уже знает о появлении в Римлоне Матери Ольжаны.
  Вопреки моим ожиданиям, сиделки в комнате не было, а "карающий" не дремал в своей постели, а стоял у окна. Босиком, в исподнем, одной рукой опираясь о спинку кресла. Услышав едва различимый скрип двери, Морид обернулся и сумрачно посмотрел на меня.
  - Смилла уже рассказала о твоём очередном подвиге, Энейра. Скажи, ты что - считаешь себя бессмертной?
  Взгляд "карающего" стал обвиняющим, а ещё через миг он треснул по спинке кресла кулаком и сказал:
  - Я ещё на заставе должен был понять, с кем связался. Ты не жрица. Ты - беда в юбке! Постоянно лезешь в любую заварушку, как будто тебе в них мёдом намазано! Дура!
  Последнее слово Морид прокричал прямо мне в лицо, после чего надсадно закашлялся, а я застыла на месте, точно меня к полу гвоздями приколотили. Слова "карающего" - обидные и несправедливые - жгли, как раскалённое железо, а глаза неожиданно защипало от подступивших слез.
  Пытаясь совладать с собою, я, что было силы, сжала кулаки и ответила так ровно, как только могла:
  - Не понимаю, что на тебя нашло, Морид, а потому лучше уйду. Мне нечего пояснять и не в чем оправдываться.
  Но едва я повернулась к двери, как "карающий" шагнул вперед и, схватив меня за плечо, с неожиданной для больного силой развернул к себе.
  - Постой... И прости... - Интонация Морида неуловимо изменилась, и я, подняв голову, замерла, встретившись с его лихорадочным, тёмным взглядом, - Испугался я - за тебя, за Смиллу. Как подумал, что вы там опять с этой дрянью столкнулись, а я здесь прохлаждался, колода бесполезная... Как представил...
  Так и не закончив предложения, Морид вздохнул и отвернулся, а меня при воспоминании о случившемся неожиданно продрал чудовищный озноб. Слабо отдавая себе отчёт в том, что делаю, я, стуча зубами, прижалась к Мориду и уткнулась лицом в перетягивающие его грудь бинты. "Карающий" не оттолкнул меня - напротив, обнял за плечи, прошептал встревожено:
  - Энри? - в один миг переиначив мое имя на амэнский лад, но я при всем желании не могла ему ответить. Сказались ли так напряжение и нескончаемая тревога последних дней или застарелый и тщательно подавляемый страх наконец-то вырвался на волю - не знаю, но ноги у меня стали ватными, голова закружилась, и я, дрожа всем телом, ухватилась за Морида так, как утопающий хватается за соломинку.
  - Энри, ну что же ты, - вновь прошептал "карающий", а его ладонь уже скользнула по моему головному покрывалу, сдвинула его, обнажив гладко заплетенную косу. Я глухо всхлипнула, еще плотнее вжимаясь лицом ему в грудь, вдыхая резкий травяной запах мазей... Нет, умом я понимала, что перешла все допустимые границы и нормы: жрица, обнимающаяся в келии с мужчиной - неслыханное дело для обители Малики, - но и отпустить сейчас свою единственную опору в утратившем строй и лад мире я не могла.
  Морид же, окончательно стянув с моей головы покрывало, гладил теперь открытые волосы и шептал что-то бессмысленное и успокоительное - он убаюкивал меня, точно ребенка, и его осторожная, бесхитростная ласка, его объятия постепенно, шаг за шагом, прогоняли охватившие меня дрожь и слабость.
  Не знаю, сколько мы так стояли - десяток вздохов или четверть часа: запас ласковых слов у Морида оказался небольшим, но и замолчав, он так и не выпустил меня из рук. Потому, когда озноб сошел на нет, "карающий" ощутил это мгновенно:
  - Полегчало?
  Я, отстранившись, подняла голову, но Морид вновь притянул меня к себе и поцеловал в растрепавшиеся от его же ласк волосы. Этот поцелуй ожег меня и окончательно отрезвил - чувствуя, как кровь бросилась в лицо, я вновь попыталась освободиться из кольца рук "карающего".
  - Я не должна была... - Не зная, как пояснить охватившую меня слабость, я закусила губу, а Морид, разомкнув объятия, спокойно заметил:
  - Люди сделаны не из железа, Энри. А я больше никогда и ничем тебя не упрекну.
  На последних словах он тяжело закашлялся, и, отвернувшись, поднёс обмотанную полотняными бинтами ладонь к губам.
  - Тебе необходимо лечь, Морид, - глядя, как "карающий" согнулся в приступе мучительного кашля, я еще больше устыдилась своей слабости. Он, больной, стоял босиком на каменном полу, успокаивал и утешал, хотя сам нуждался в отдыхе и лекарстве!
  Морид же, справившись с приступом, вновь взглянул на меня и отрицательно качнул головой.
  - Належался уже - успеется, - шагнув к креслу, он тяжело опустился на сидение, на миг прикрыл глаза. - А вот у тебя был действительно нелегкий день.
  - Все одно не сиди слишком долго, - смекнув, что настроение Морида вновь сменилось, и он хочет остаться один, я не стала противиться его желанию и направилась к выходу, но у самой двери "карающий" вновь остановил меня.
  - Я теперь, конечно, развалина, Энри, но ты всегда можешь на меня рассчитывать...
  От этих спокойных слов Морида к моему горлу вновь подкатил ком так и не выплаканных слез, но я нашла в себе силы повернуться и ответить:
  - Ты - лучший, - после чего покинула комнату. В коридоре царили полумрак и тишина, а огоньки настенных светильников трепетали от слабого сквозняка. На какой-то миг мне почудилось, что кто-то или что-то движется за моей спиной, но, обернувшись, я не увидела ничего, кроме теней. Тем не менее, неясная тревога не давала мне покоя до самого отхода ко сну.
  
  
  Братья Морида постучались в ворота Римлона на рассвете, и были сразу же препровождены к матери Смилле. Без её дозволения пустить сразу двух мужчин во внутренний храм жрицы просто не решились. Впрочем, слишком долго томиться ожиданием родичам 'карающего' тоже не довелось - утренняя служба уже подходила к концу, а после её завершения Старшая сама проводила их к Мориду, что было неудивительно - самые молодые обитательницы римлонского святилища смотрели на братьев с неприкрытым интересом. И если на среднем - пошедшем в Морида во всём, кроме роста, их взгляды долго не задерживались, то младший просто приковал к себе всеобщее внимание, что было неудивительно. Едва перешагнувший восемнадцатилетние, с чистыми, точёными чертами лица, выразительными тёмными глазами и соболиными бровями вразлёт - он был не просто хорош собой, а действительно красив.
  И если сам он, казалось, не замечал устремлённых на него взглядов, то от Матери Смиллы не укрылись настроения её подопечных, и она поспешила увести братьев из молельни под едва слышное перешёптывание и разочарованные вздохи самых молоденьких жриц.
  Я тоже не стала задерживаться в молельне, а, прихватив с собою изнывающую от долгого бездействия Рудану, отправилась с ней в сад. Пока я неспешно прогуливались по узким дорожкам меж оголившихся деревьев и аккуратно подрезанных, укрытых опилками и укутанных мешковиной кустов роз, неугомонная девчушка то забегала вперед по тропинке, то возвращалась ко мне, немедля засыпая ворохом вопросов, на которые я едва успевала давать ответы. Дело осложнялось еще и тем, что мысли мои на самом деле были далеко - я вновь, и вновь думала о Мориде и о том, что происходило между нами.
  После вчерашнего я более не могла лгать самой себе, что отношусь к 'карающему' как к доброму знакомому или так, как добросовестная сиделка относится к больному. Второй поцелуй Морида окончательно развеял иллюзии, которыми я тешилась, но при этом не вызвал ни отторжения, ни возмущения. Он казался совершенно естественным, словно само собой разумеющимся, и это то и пугало меня не на шутку. Незаметно, шаг за шагом я действительно привязалась к амэнцу - и ни его шутливые предостережения, ни суровые намеки Матери Смиллы не смогли этому помешать.
  Более того - я сама сделала всё, чтобы распалить этот костер. Чувствуя, что небезразлична Мориду, решила сыграть на этом, отвлекая "карающего" от снедающей тело болезни и побуждая жить дальше, не смотря ни на что. Задумка удалась, вот только и сама я угодила в собственную ловушку. А если вспомнить, что вдовесок ко всему я, когда Морид имел неосторожность дремать в моем присутствии, тайком вливала в "карающего" собственные силы, тем самым раз за разом нарушая данное ему же слово, список моих грехов за последние дни заметно удлинился.
  ...От размышлений меня вновь отвлекла Рудана - заглянув во все уголки небольшого сада, она, пресытившись беготнёй, жаждала одной из тех сказок, что когда-то, ещё в прошлой и кажущейся теперь такой далекой жизни, я рассказывала своей Мали. В другое время я бы с удовольствием потешила бы и девчушку, и себя, вновь вспомнив одну из этих бесконечных историй, но сейчас нужного настроя не было, и я откупилась от Руданы маленьким, сшитым из кусков разноцветной кожи мячом.
  Новая игрушка пришлась малышке по вкусу, а я, получив передышку, поплотнее запахнула тёплый плащ и, устроившись на скамье под сливовым деревом, вновь погрузилась в размышления, не забывая при этом приглядывать за резвящейся, точно жеребёнок, Руданой.
   Именно поэтому появление в саду младшего моридовского родственника не осталось мною незамеченным. Кирк же, оглядевшись, тряхнул головой и решительно направился ко мне - молча наблюдающей за его приближением. Остановился он лишь тогда, когда подошел к скамье едва ли не вплотную, после чего спросил:
  - Ты ведь Эне-ейра?
  Я, не став отрицать очевидное, утвердительно кивнула головой. Лицо Кирка осветилось едва заметной улыбкой:
  - Я так и по-одумал. Брат нам все рассказа-ал. Сказал, что вместо Ки-иреи Семерка послала на-ам трех сестер. Я при-ишел познакомиться.
  Речь парня оказалась беглой и достаточно внятной - глухоту Кирка выдавали лишь манера растягивать гласные и слишком пристальный, изучающий лицо собеседника взгляд. Немалое достижение, между прочим!
   А вот заявление моридовского брата меня несколько ошеломило, но я попыталась скрыть свою растерянность за вежливостью.
  - Это честь для всех нас. Я позову Рудану.
  Малышка, услышав оклик, подлетела к нам быстрее ветра, а узнав, что Кирк хочет называться её родичем, немедля решила познакомиться с ним поближе и узнать, какие выгоды несёт такое родство.
  - Брат будет часто приезжать в храм? А много ли сказок он знает? А покатает ли её на лошади, если матушка Смилла позволит?
  Вопросы посыпались на беднягу Кирка градом, а, поскольку маленькая егоза, непрерывно тараторя, вертелась в разные стороны, парень едва ли мог уловить движение её губ.
  Рудана, не получив ответов на большую часть вопросов, уже начала хмуриться, но моё вмешательство предупредил сам парень: присев перед девчушкой на корточки, он осторожно развернул Рудану к себе и произнес.
  - Я - глу-ухой. Что-обы понимать чужу-ую речь, я должен ви-идеть лицо.
  Губы девчушки сочувственно дрогнули:
  - Глухой?.. И ты совсем ничего не слышишь?
  Кирк утвердительно кивнул, и Рудана, прижавшись к нему, обняла парня за плечи, а потом отстранилась, и, глядя ему в лицо, с недетской серьезностью произнесла.
  - Если я услышу, что кто-то говорит о тебе плохо, я его побью.
  Кирк с не менее серьезным видом отрицательно качнул головой в ответ:
  - Не надо. Я са-ам его побью. Де-евочки не должны драться.
  - За братьев - должны, - немедля заверила его Рудана, после чего вновь прижалась к плечу новоявленного брата, а потому не увидела, как он улыбается.
  Эта улыбка - удивительно похожая на моридовскую, совершенно преобразила парня: от его лица теперь словно бы исходил тот особенный, внутренний свет, который видишь так редко, и к которому тянешься всей душою.
   А еще, вспомнив, с какой тихой гордостью говорил 'карающий' о своём младшем брате, я подумала, что зря так поспешно обвинила сестру Морида в честолюбии за её желание во чтобы то ни стало развить в себе магию. Еще в Дельконе матерь Вериника, рассказывая о различных заболеваниях, как-то раз упомянула, что глухота, настигшая ребёнка в раннем возрасте, почти неизбежно ведёт за собою и немоту. А потому Кирк, даже будучи трижды талантливым, не смог бы сам сохранить и развить навык речи, если бы с ним не занимались - неустанно и терпеливо. Не шпыняли за каждую ошибку, не стыдились его недостатка, сделав изгоем, но, напротив, гордились успехами и воспитывали как равного среди равных...
  Но, несмотря на всё сделанное, за младшего душа у старших членов семьи болела всё равно - и если Морид признался в том, что за возвращение слуха Кирку готов был заплатить чем угодно, то, возможно, и сестра думала так же. Понадеялась, что в Мэлдине смогут раскрыть её слабый дар, что с помощью колдовства она сможет помочь брату!
  Вот только вышло все совершенно иначе, и благие намерения Киреи привели её к тому, что она под влиянием Хозяйки Мэлдина отреклась от родных, а потом оказалась в осквернённом Нижнем Храме...
  Пытаясь отогнать вновь нахлынувшие жуткие воспоминания о твари, я тряхнула головой и вновь поправила плащ. Кирк и Рудана по-прежнему были заняты друг другом - девчушка, завладев вниманием парня, теперь спешила поведать ему свои бесхитростные секреты, а тот слушал её со всем возможным вниманием. Чувствовалось, что малышка пришлась ему по сердцу. Глядя на них, я и сама невольно улыбнулась - камень, лежащий на душе, неожиданно стал легче, но потом моё внимание привлекла спешащая к нашей компании Мирна. Послушница едва не бежала по узким дорожкам с самым озабоченным видом - тёплый плащ распахнулся и развернулся за её спиной, точно крылья. Заметив, что её приближение не осталось незамеченным, Мирна еще более ускорила шаг, совершенно позабыв при этом смотреть себе под ноги, и, в итоге, оступившись, упала на колени.
  Я немедленно встала со скамьи, но Кирк, пусть и с опозданием заметивший, что рядом происходит что-то неладное, все равно меня опередил - в мгновение ока очутившись около послушницы, он попытался помочь ей встать, но Мирна, залившись краской, шарахнулась от его руки, точно испуганный зверёк.
  - Ну что ты, в самом деле. Это всего лишь младший брат Морида, и они с Руданой уже чудно поладили, - я подоспела буквально через мгновение. Мирна, вцепившись мне в плечо, точно утопающий за соломинку, искоса взглянула на тоже ставшего алым, как маков цвет Кирка, раскраснелась ещё больше, но тут же отвела взгляд и прошептала:
  - Тебя хочет видеть Матерь Смилла, и она очень и очень зла... Я бы на твоем месте спряталась, Энейра.
  - Чтобы озлить Хозяйку Римлона еще больше? - я знала, что Мирна по сей день слишком опасается громкоголосой Старшей и даже прячется от неё, точно зайчонок. Но и потворствовать приобретенным послушницей в результате житья в Мэлдине привычкам не собиралась. - К тому же, ты ведь не знаешь наверняка, чем вызвано ее недовольство?
  - Не знаю,- покладисто согласилась Мирна, и тут же добавила, - Но она действительно разгневана.
  - Значит, стоит выяснить причину ее недовольства, а не дрожать, как осиновый лист, - я усадила Мирну на скамью, и, наскоро представив их с Кирком друг другу, направилась в покои хозяйки Римлона.
  
   Матерь Смилла встретила меня молчанием - лишь сухо кивнула и, указав на одно из кресел, немедля отошла к окну. Некоторое время в келье царила тишина - Хозяйка Римлона с нарочитым вниманием изучала оконный переплет, а я - фреску на противоположной стене, лишь изредка поглядывая в сторону Старшей. А та, в свою очередь, была действительно разгневана - об этом свидетельствовали и поджатые в нитку губы, и резко обозначившиеся в углах рта морщины...
  Наконец она отвернулась от окна, и, подойдя к своему креслу за заваленным свитками столом, устало вздохнула:
  - Я ведь предупреждала тебя, Энейра, что ваши игры с Моридом ничем хорошим не закончатся. Так оно и вышло.
  - Это не игры, - короткое замечание матери ударило точно в цель, попав в самое болезненное место. Кровь тут же кинулась к лицу, окрасив щёки жарким румянцем, и неотрывно смотрящая на меня Смилла покачала головой.
  - Тем хуже для тебя, Энейра, потому что теперь я просто вынуждена запретить тебе видеться с Моридом наедине. Отныне ты можешь появляться в его келии лишь в сопровождении другой жрицы или одного из его братьев. Кроме того, отныне тебе разрешено оставаться подле Морида не дольше, чем того требует наложение мазей и перевязки.
  При последних словах в голосе Хозяйки Римлона послышалась сталь - её воля, как и приказы полководца на поле боя, не подлежала сомнению, но я, что было силы вцепившись в подлокотники кресла, все равно осмелилась возразить:
  - Нет, Матерь. Я не могу его оставить! Морид нуждается во мне.
  - Энейра!!! - теперь в голосе жрицы прозвучали такие громовые перекаты, каким позавидовала бы даже моя прабабка, но после этого окрика гнев Смиллы неожиданно сошёл на нет, и она тихо заметила.
  - Я все прекрасно понимаю и вижу, Энейра. Но если для Морида ты - словно последний луч солнца в окне, то тебе такое увлечение не принесёт ничего, кроме боли. Тем не менее, если б дело было только в этом, я не запретила бы вам видеться - ты не пятнадцатилетняя дурочка, сама понимаешь, что к чему.
   Вот только сейчас речь идет уже не о сердечных делах, а о добром имени и чести жрицы. Вчера вечером тебя видели в объятиях Морида - вы были настолько заняты друг другом, что даже не заметили, что уже не одни!
   При последнем замечании Старшей мне вновь припомнился вчерашний вечер - едва уловимое движение во тьме коридора, которое я списала на расшалившееся воображение... А перед этим - чуть слышный скрип двери, которому ни я, ни 'карающий' тогда не придали никакого значения... Теперь этот тихий звук в моём воображении превратился в сулящий беду набат. Скверное дело - и в первую очередь для Морида. Неведомой сплетнице, очевидно, совсем безразлично то, что он болен - достаточно того, что мужчина. С неё станется обвинить его в посягательстве на честь жрицы, а за такое преступление наказание хорошо известно - оскопление...
  Я выпрямилась в кресле, сжав руки в кулаки, посмотрела в глаза безмолвствующей Смилле.
  - Если бы Морид собирался совершить что-то запретное, то, наверное, додумался бы перед этим запереть дверь на задвижку. И он никогда бы не запятнал себя насилием. То, что произошло - только моя вина, и...
  - Хватит, - так и не дослушав меня до конца, Старшая предупреждающе подняла руку, - мне ли не знать Морида, Энейра, но сейчас речь идет о тебе, и только о тебе.
   Рифане ты сразу пришлась не по вкусу - она изначально считала твое поведение неприемлемым как для женщины, так и для жрицы. В её глазах твое путешествие в одиночку из одного храма в другой - уже серьёзный проступок, а уж то, что ты общалась с Моридом, точно с родным братом, и вовсе нарушение всех возможных запретов. Она уже приходила ко мне с жалобой на тебя - Рифана считала, что снедаемому проклятьем человеку теперь следует думать лишь о своей душе, а ты сбиваешь его с толку. Тогда моей власти хватило на то, чтобы она держала свою неприязнь при себе, но теперь у Рифаны появился повод. Понимаешь?
  - Понимаю, - честно говоря, я и сама не питала особых симпатий ко второй, приставленной к Мориду, сиделке. Её чопорность, её поджатые в нитку губы и вечное вязание вызывали во мне отторжение - тут мы с Рифаной были квиты, но я не думала о том, что её чувства ко мне заставят пойти жрицу намного дальше.
  Смилла же, услышав мой ответ, кивнула головой и продолжила.
  - Застав вас обнимающимися, она, памятуя прошлый отказ, пошла не ко мне, а стала делиться увиденным с другими жрицами. Думаю, мне не надо пояснять тебе, как быстро распространяются подобные сплетни, и какими подробностями обрастают. А подобная грязь пятнает не только тебя, но и Делькону, ведь вина за недостойное поведение жрицы ложится на храм, в котором она приняла посвящение.
  - И что теперь? - как злые языки могут довести до беды, я знала не понаслышке. Так же, как и то, сколь трудно отмыться от поклёпа. Тем не менее, я по-прежнему более страшилась за Морида. Если под давлением сплетен Матерь откажет ему в убежище, проклятье убьет 'карающего' за считанные дни... Смилла же, словно прочитав мои мысли, встала со своего кресла, и вновь подошла к окну, провела рукою по частому переплету.
  - Если я просто отстраню тебя от помощи Мориду, сплетня Рифаны получит подтверждение, ведь дыма без огня, как известно, не бывает. Поэтому я лишь ограничу ваше общение. Не подкреплённая новой пищей, эта сплетня забудется, тем более, что с появлением родичей и у жриц, и послушниц появились новые темы для разговоров. Если ты будешь соблюдать осторожность в словах и делах, всё со временем образуется, и мне не придется ни изгонять тебя, как оступившуюся, ни отказывать Мориду в убежище.
  Что мне оставалось делать? Только согласиться...
  
   Матерь Смилла решила не тревожить покой больного храмовыми сплетнями, так что, когда на следующее утро я появилась у Морида в сопровождении одной из Старших жриц, он, поначалу, лишь удивлённо поднял брови. Но когда служительница сообщила ему, что Хозяйка Римлона нашла применение моим травническим талантам в другом месте, на лицо 'карающего' тут же упала тень, но спросил он лишь о том, будут ли к нему по-прежнему пускать неугомонную Рудану. Старшая, очевидно, уже слышавшая рассказ Рифаны и теперь ожидающая от Морида совсем иных слов, растерялась и пробормотала, что если девчушка не слишком утомляет своею болтовней больного, то никаких препятствий её визитам чинить не будут. На том мы и расстались.
   А вечером, когда я прогуливалась по дорожкам храмового сада, ко мне подошел Дирк за руку c Руданой, и, глядя мне прямо в глаза, спросил, что Морид хочет знать - не в нём ли причина всех перемен?
  -Нет. Причина - в слишком длинных языках некоторых обитательниц Римлона, - горечь сделала ответ слишком резким. На короткое мгновение я даже порадовалось тому, что Кирк не может слышать мой голос, но он и так понял всё. Брови парня на мгновение сошлись к переносице, губы сурово поджались, а потом он, по привычке тряхнув головой, сказал:
  - Е-если тебе надо, что либо пе-ередать Мориду на словах, скажи мне. Я не подве-еду.
  - Не сомневаюсь, - оперевшись о подставленную Кирком руку, я вновь продолжила свою прогулку меж приготовленных к зиме яблонь и слив. Было видно, что парень предложил мне помощь от всего сердца, но воспользоваться ею я пока не могла. И не потому, что это означало бы косвенное нарушение запрета матери Смиллы, а потому, что просто не могла найти подходящих слов. Мои чувства к Мориду еще не вылились в определённую форму, и потому все определения, все формулы вежливости казались лживыми, не отражающими правды. Но и просто промолчать, сославшись на запрет, было бы нечестно.
  ... Кирк, безошибочно угадав мои настроения, молча шёл рядом - он более ни о чем не спрашивал, но, взглянув на него украдкой, я отметила, что лицо парня осталось таким же напряженным и хмурым - похоже, ожидая ответа, он сам погрузился в какие-то думы. Тем не менее - его твердая рука, его незаметная, но такая нужная поддержка помогли мне найти нужные слова. Мы как раз достигли огораживающей сад стены, когда я остановилась, и, посмотрев в глаза Кирку, произнесла.
  - Передай Мориду, что он был и остаётся лучшим. Что мыслями я всегда с ним.
  Парень согласно кивнул:
  - Я все ска-ажу, - а потом, смутившись, тихо добавил, - Бы-ыло бы совсем хоро-ошо, если б мне передали что-то... Что-о-то в подтвержде-ение слов.
  - И что, например? - по мгновенно вспыхнувшему на скулах парня румянцу, я поняла, что этого-то как раз от него никто и не требовал, но Кирк, видимо, решив, что для успокоения и ободрения брата одних слов будет мало, намерился заручиться чем-то более вещественным.
  - Твой ло-окон, - румянец Кирка почти сразу уступил место бледности, а я вздохнула. Предложение парня было хорошо для баллад и сказаний, полных благородных Владетелей и прекрасных, добросердечных дев, вот только мы с 'карающим' всяко не вписывались в созданные стихотворцами образы.
  - Мы с Моридом уже давно не дети. Вряд ли твой брат ожидает от меня подобного, - я попыталась втолковать парню всю нелепость и высокопарность такого подарка, но Кирк лишь снова тряхнул головой и твердо заявил.
  - Морида это обрадует. Я знаю.
  - Ну, раз обрадует, - сдвинув с головы покрывало, я освободила из косы волнистую из-за тугого плетения прядку и отхватила локон травническим ножом. Хотя просьба Кирка казалась мне излишне наивной, касательно Морида мы с ним были союзниками. Парень хотел того же, что и я - не дать 'карающему' сдаться снедающей его тело болезни, а кому, как не Кирку, знать, что именно найдет отклик в душе его старшего брата!
  - Вот, - я передала парню локон, и он, завернув его в платок, тут же спрятал свой трофей за пазуху, вот только мелькнувшая на его губах улыбка тут же пропала, когда он вновь посмотрел на меня.
  - Эне-ейра. Я хотел спро-сить... Мирна тоже пла-ачет из-за спле-тен?
  - Плачет? О чём ты?- внезапный порыв уже по-зимнему стылого ветра заставил меня вновь поспешно натянуть на голову покрывало, а Кирк, поняв, что я готова его слушать, вновь говорил. На этот раз много медленней, и сильнее растягивая слова.
   - Я ска-азал ей, что она хо-о-роша-ая, а она-а за-аплакала-а и убежа-ала.
   - Дело не в сплетнях, - я закусила губу, обдумывая, как бы лучше разъяснить парню самобичевание Мирны, но Кирк уже сделал выводы:
  - Дело во-о-о мне? - на последнем слоге губы парня дрогнули, он торопливо развернулся, намереваясь уйти, но я успела схватить его за руку.
  - Нет! Конечно же, нет, - Кирк взглянул мне в глаза, точно не веря, и я торопливо продолжила, - В Мэлдине с Мирной случилась скверная история, в которой она теперь винит только себя. Мирна считает, что виновата перед Маликой, недостойна.
  Кирк, напряженно следящий за моим лицом, немедля запротестовал:
  - Но она же хороша-ая!
  - Вот и заставь её в это поверить, но учти - если Мирна для тебя - всего лишь забава... - закончить фразу я так и не успела, потому что парень отчаянно замотал головой.
  - Нет... Я ни за что её не-е обижу-у.
  - Вот и хорошо. Потому что если будете сидеть каждый в своём углу и травить себе душу сомнениями, ничего путного не выйдет. Не трать время попусту.
  Сглотнув подступивший к горлу комок, я поспешно направилась обратно к храму. Возможно, Кирку не следовало намекать, что Мирне он пришелся по сердцу, но смотреть, как эти двое мучаются попусту, было выше моих сил... В конце концов, пусть хоть кто-то будет счастлив!
  
  Прошло еще три дня - я виделась с Моридом лишь во время перевязок. Пока я смывала травяным настоем старую мазь и осторожно накладывала на пораженную кожу свежее лекарство, 'карающий', как ни в чём не бывало, развлекал меня разговорами и делился планами - его тревожило, что братья вскоре останутся без такого подспорья, как его жалование. Что же до пенсии, которую казна выплачивала ближайшим родственникам отслуживших полный срок воинов, то для неё не хватало буквально пары лет.
  - Возможно, мне следует подать прошение на имя своего главы, но я пока ума не приложу, как написать нашему тысячнику о своем приключении. Потому что фраза, вроде: 'Прошу войти в моё положение, так как во время отпуска я столкнулся с поселившемся в храме демоном' звучит как то не слишком убедительно. Боюсь, кривоплечий Остен примет это за дурацкую шутку и пропишет мне не пенсию, а плетей. Посмертно.
  Произнеся последние слова, Морид невесело хмыкнул, а я чуть не упустила из рук плошку со свежей мазью, ведь от одного упоминания о кривоплечем тысячнике у меня по коже мороз прошёл.
  - Еще раз заговоришь о своей гибели, и плети пропишу тебе я, - уняв предательскую дрожь в пальцах, я попыталась скрыть охватившее меня волнение за злостью, и в этот раз у меня вышло обмануть 'карающего' поскольку Морид тут же заметил:
  - Хорошо, молчу. Но с письмом то поможешь?
  Я лишь отрицательно качнула головой. Вряд ли Амэнский Коршун забыл устроенный безымянной лесовичкой переполох, а потому мне не хотелось испытывать судьбу, давая Остену кончик нити, которая могла бы привести его к цели. Конечно, кривоплечий вполне мог и не догадаться о том, кто составлял прошение, но его колдовские навыки я уже испытала на себе и не хотела столкнуться с Коршуном ещё раз.
  - Я сама не мастер слова. Почему бы тебе не попросить помощи у братьев?- отложив мазь, я взялась за бинты, а Морид невесело хмыкнул:
  - Потому что они будут против такого ходатайства. У нас ведь после смерти родителей тяжба с соседом из-за поля вышла, а они хоть и были совсем сопляками, все одно запомнили, как мне помыкаться пришлось - вот с тех самых пор мои младшие против любых просьб и ходатайств.
  - Тогда, может, Матерь Смилла что-то присоветует, - предложила я очередной вариант, и Морид, нахмурившись, сказал, что подумает. Но письма он так и не написал, потому что последовавший за этим разговором визит служителей из Милеста положил конец всем нашим ожиданиям.
  Они приехали настоящим отрядом, основу которого составляли младшие служители Мечника, долженствующие заботится о безопасности Старших жрецов, которые принадлежали Водителю Ратей и Хозяину Грома. Была с ними и служительница Малики, но она совершенно терялась на фоне мужчин-служителей, да и сил в ней не чувствовалось - ни колдовских, ни душевных. Поверх полагающегося строго одеяния столичная жрица куталась в сшитый из соболиных шкурок плащ и поминутно прижимала к лицу надушенный платок - ни дать, ни взять, знатная Владетельница, ради непонятной забавы решившая прикинуться жрицей.
  Матерь Смилла, завидев их, скривилась так, точно у неё заболели все зубы разом, но не сказала и слова поперек, когда Милестская жрица, едва спешившись, тут же заявила о снедающей её головной боли и потребовала комнату для отдыха и горячую воду.
  Мужчины оказались настроены более решительно, и первым делом захотели посмотреть на оступившихся жриц. Уж не знаю, что они хотели увидеть, но спелёнутые заклятьями, лежащие на своих кроватях, словно восковые куклы одержимые явно не пришлись им по вкусу. Хозяйке Римлона попеняли одновременно и за слишком мягкое, по мнению жрецов, содержание оступившихся, и за то, что Ольжана с Ларинией из-за пожирающей их заразы Аркоса превратились в столетних старух. Дескать, как перевозить такие мумии - они же от малейшего толчка на куски развалятся!
  Смилла на такое замечание с заметным холодком ответила, что изложила в письмах всё весьма подробно, и если совет, получив тревожные известия, слишком медлил в принятии решений, то это его, а неё вина. Увы, это замечание не сбило спесь со служителей - пропустив тираду Матери мимо ушей, они надменно заявили, что вечером хотят ещё раз допросить свидетелей сами, после чего удалились в отведенные им гостевые покои.
  - Мирна не выдержит, - мой голос был едва слышен, но Смилла все равно услышала эти, обращенные в спину уходящих жрецов слова и тут же развернулась ко мне.
  - Я могу защитить её от разбирательств, сказать, что пережитый ей в храме ужас сказался на её здоровье не лучшим образом, но тогда тебе достанется в два раза больше яда от этих, так называемых, судей. Глядя на них, я понимаю, что зря упрекала тебя и Морида в самонадеянности - у вас просто не было иного выхода, - тяжело вздохнув, Матерь на несколько мгновений замолчала, беззвучно шевеля губами, а потом, тряхнув головой, продолжила. - Иринга никогда не испытывала тяги к служению и приняла полный обет жрицы согласно воле князя Арвигена, когда её род впал в немилость. Земли, пожертвованные храму, обеспечили ей место Старшей и безбедное существование, но она до сих пор более изнеженная Высокая, чем жрица. Ни помощи, ни разумных суждений от Иринги ждать не стоит.
  Что же до жрецов, то они оба весьма благосклонно относились к хозяйке Мэлдина, и то, что теперь дело попало именно к ним, означает одно. Громкого суда не будет, а бывшие друзья Ольжаны приехали сюда спасать свою шкуру, - в последних словах Смиллы прозвучала горечь, и я, взглянув в алые, полные тревоги глаза служительницы, спросила первое, что пришло на ум.
  - Они попытаются обвинить в запретном колдовстве нас?
  Матерь невесело фыркнула.
  - Они не настолько безумны. А вот запугать и заставить молчать попытаются наверняка. Падение Ольжаны ударило и по ним, а если дело окажется громким, то назначенным советом судьям уже самим придется отвечать на вопрос - почему они не заметили, что в Мэлдине нечисто.
  Так что тебя и Морида ждет строгий допрос, и я не смогу ему воспрепятствовать. Напраслину на вас я возводить не позволю, но перетерпеть придется немало. Мужайся.
  
  Все вышло так, как и предсказала Смилла - милестские судьи собрались с мыслями к вечеру и возжелали видеть свидетелей произошедшего в Мэлдине святотатства аккурат после ужина, сказав, что разбирательство будет проходить в Западной молельне при согласии и присутствии Матери Римлона. Эта формулировка обозначала лишь одно - обычных жриц не подпустят даже к дверям судилища, дабы они не услышали ничего лишнего.
  Я ожидала этого вызова весь день и не стала медлить, пришедши в назначенное место не намного позднее судей - когда я переступила порог молельни, Иринга, устроившись в принеёенном кресле, ещё оправляла складки платья. Смилла, поглядывая на неё, неодобрительно хмурилась, но молчала; жрецы же, склонившись друг к другу, что-то тихо обсуждали. Мое появление судьи словно бы не заметили, но и я ничего не стала говорить первой. Прижавшись спиной к колонне, обвела приехавших взглядом, с каждым мгновением чувствуя себя точь-в-точь как на сельской площади в тот день, когда убили Ирко. И пусть здесь не было краснорожих, задыхающихся от злости и страха братьев Гордеков, пусть не цедил сквозь зубы свои обвинения Радко, суть происходящего от этого не менялась.
  Сжав кулаки, я подняла голову вверх, дабы взглянуть в спокойное лицо статуи Малики, и краем глаза уловила какое-то копошение за ажурной, из белого камня решёткой, опоясывающей верх молельни широким поясом. Резные цветы узора походили на те, что раскрошил Морид, чтобы попасть в Нижний храм Мэлдина. Он тогда обмолвился про известняк, проявляя странную для 'карающего' осведомленность в таких вещах, и я предположила, что его братья знакомы с устройством храма тоже не понаслышке - уж кто-кто, а они точно не останутся в стороне и сделают все, чтобы увидеть суд своими глазами.
  В следующее мгновение я уверилась в своей правоте. К решётке с той стороны прижалось молодое, безусое лицо - ещё миг, и Кирк, одарив меня ободряющей улыбкой, снова нырнул в сгустившуюся за отдушиной тьму. Рассмотреть наверняка прятавшегося там второго брата я не успела - судьи решили все же вспомнить о своих обязанностях.
  После ритуальной фразы о справедливости и непогрешимости суда, творимого по воле Семёрки её верными служителями, с меня потребовали клятву говорить перед ликом Малики лишь правду. После же немедля приступили к допросу, который тут же едва не перерос в обвинение во лжи и подлоге вверительных писем. Дескать, матерь Дельконы известна своей строгостью и замкнутостью - не стала бы она посылать в далёкий Амэн жриц для дальнейшего обучения!
  Всё это возглавляющий судилище служитель Хозяина Грома цедил сквозь зубы, даже не удостаивая меня взгляда, но всю его игру сломала матерь Смилла. Вытащив из рукава платок, она неожиданно громко высморкалась, и спокойно заявила недоуменно воззрившемуся на неё мужчине:
  - Прежде, чем обвинять эту жрицу в подлоге писем, вы могли бы спросить об их подлинности меня. Я состою в весьма обширной переписке с Хозяйками иных святилищ, а потому почерк и печать Матери Вериники знаю хорошо.
  - Зато вы не слишком жаловали Мэлдин! - немедля огрызнулся тот, но тут же осёкся после сердитого шипения второго жреца.
  - Прекрати, Крестон! Ты не на базаре.
  - Жрицы из Дельконы - самые лучшие травницы. Лишь изготовленное ими средство может унять мою мигрень, - рассеяно заметила теребящая край головного покрывала Иринга. Оба мужчины посмотрели на неё с плохо скрытым раздражением, а Смилла спокойно заметила:
  - Думаю, вопрос о возможном подлоге можно считать закрытым. Что ещё вы хотели знать?
  Знать, как оказалось, жрецы желали всё и в подробностях, но особенно их интересовало то, как я догадалась о том, что в храме происходит запретная волшба, и, самое главное, почему, узнав о святотатстве, я не стала писать в Милест, а решила вызвать Седобородого. Этот мой призыв, да ещё то, что я провела в Нижний храм Мэлдина мужчину, были, по словам Старших, едва ли не худшим преступлением, чем сама Аркосская ворожба. Осознаю ли я, что совершила, пойдя против освящённых веками правил, понимаю ли, какое наказание грозит мне теперь за эти, в высшей мере безумные поступки?
  Я не осознавала, и, более того, упорно отказывалась признать свою вину, постоянно упирая на то, что времени было в обрез - я не могла расходовать его на долгую переписку и судебную волокиту. Судьи кивали головами, и все начиналось по новой. Жеманные вздохи Иринги, обвиняющие взгляды Крестона и суровые возгласы второго жреца, имя которого для меня так и осталось загадкой.
  Смилла больше не вмешивалась в допрос - она застыла в своем кресле, словно статуя, но когда во время очередного круга расспросов я встретилась с Хозяйкой Римлона глазами, она одобрительно мне кивнула, чтоб уже в следующее мгновение вновь застыть эдаким суровым изваянием.
  Эта молчаливая поддержка вкупе с улыбкой затаившегося в отдушине Дирка и помогли мне продержаться до конца. Страха я, как бы не старались милестские судьи, не испытывала - в моём сердце была лишь злость на лицемерных служителей, которые с завидным упрямством пытались поменять чёрное и белое местами. Не раз и не два я с трудом удерживала себя от того, чтобы не ответить на их вопрос какой либо дерзостью - гнев судей мог навредить и Мориду, и даже самой Смилле.
  
  Наконец, убедившись, что ничего нового они от меня не услышат, судьи вынесли свой вердикт. За то, что я, пусть и по нужде, нарушила законы святилища, на меня налагался запрет на посещение большого храма Малики в Милесте сроком на три года и ждало искупление вины в виде дополнительных утренних и вечерних молитв.
  Устранив таким образом ненужного свидетеля, который мог сболтнуть в столице лишнего, судьи оставили меня в покое и велели привести Морида. У меня же при этих словах сердце сжалось во сто крат сильнее, чем во время допроса - я видела, что приехавшие жрецы раздосадованы и злы разговором со мною, и, значит, попробуют отыграться на 'карающем'. Так оно вышло.
  Морид не заставил себя долго ждать - он ступил в молельню всего через несколько вздохов после требования жрецов. Наверное, ожидал своей очереди за дверью. Я же, глядя на него, закусила губу - тщательно вычищенная куртка теперь болталась на 'карающем' так, словно была снята с чужого плеча, на стягивающем её поясе можно было смело проделать ещё пару дырок, а на свежих полотняных бинтах, которые укутывали ладони и пальцы 'карающего' уже проступила сукровица.
  Каждый шаг давался Мориду с видимым усилием, но спину он держал прямо, зло суженные глаза 'карающего' ясно указывали на то, что он не будет оправдываться. Уж скорее постарается укусить в ответ.
  Несколько мгновений судьи молчали, но, не дождавшись ни низкого поклона, ни раболепного приветствия, заговорили, начав с угрозы.
  - Понимаешь ли ты, воин, что ступив в Нижнее святилище Малики, совершил святотатство и осквернил своим присутствием храм? - Крестон обвиняюще ткнул пальцем в стоящего перед ним Морида. - Знаешь, сколько тебе будет стоить искупление подобной вины?
  - Я полагаю, что трудно осквернить то, что уже и так было отравлено присутствием демона. Куда мне до подобной твари, - говоря это, 'карающий' неотрывно смотрел в глаза жрецу, и подобное поведение озлило судью ещё больше.
  -Насколько мне известно, на тебя уже налагался штраф за непочтительность и оскорбительные речи касательно служителей Семёрки. Вижу, взыскание было слишком мягким, - теперь в голосе жреца чувствовалась нешуточная угроза, - Возможно, повторное взыскание всё же научит тебя почтительности.
  На скулах Морида выступил лихорадочный румянец - ещё более заметный на посерелой, покрытой струпьями коже. Одно, нестерпимое долгое мгновение он колебался - наверняка думал о братьях, о безденежье, о том, как тяжко им придётся... Но потом 'карающий' тряхнул головой и сказал.
  - Я - воин, и не силён в долгих речах. Если моя вина состоит в том, что я не прошёл мимо врага и остался верен присяге... Налагайте свой штраф. Что уж там.
  - Да как ты смеешь??? - Крестон, бледный от негодования, вскочил из кресла так, точно его змея укусила, - Как ты, неотёсанный вояка смеешь рассуждать...
  - Святотатец!- возопил со своего места второй жрец, и я не выдержала.
  - Он пришёл в храм по моей просьбе. Я сама провела его в святилище - значит, и весь спрос с меня!
  - Тихо!- Смилла, внезапно перестав изображать из себя ледяную статую, поднялась из кресла, - Хотя бы перед ликом Малики ведите себя достойно.- Осадив таким образом нас, она повернулась к жрецам.
  - Вам не хуже меня известно, что при некоторых объстоятельствах соблюдение буквы закона возможно далеко не всегда, и это как раз такой случай. К тому же, какие бы отношения не связывали меня с хозяйкой Мэлдина, меньше всего я хочу, чтоб её имя чернь трепала на площадях, ведь проступок Ольжаны бросает тень и на всех нас.
  Смилла говорила ровно и словно бы даже слегка небрежно, но я поняла, что скрывается за её словами. Она уверяла жрецов, что тоже будет молчать - следствие по Мэлдинским делам закончится, даже толком не начавшись, и все, причастные к нему, будут держать язык за зубами.
  - Вот именно. Но я полагаю, что человек, уже уличённый в злоязычии, не станет молчать, но напротив - сделает всё, чтобы раздуть мерзкую сплетню. - Немного успокоенный заверениями Матери, Крестон вновь опустился в кресло, бросив при этом неприязненный взгляд на Морида.
  'Карающий' ни сказал в ответ ни слова - лишь катнул желваками, и тогда вновь заговорила Смилла.
  - Семью Морида хорошо знают в этом святилище - никто из них не был святотатцем. Что же до резких слов, сказанных им против Ольжаны, вы бы поняли их причину, если б выслушали его до конца.
  - Опять слушать эти ужасы? - Иринге, очевидно, надоело судилище, и она неожиданно решила вмешаться в ход беседы, - Он ведь все равно скажет тоже самое, что и жрица.
  - Искать несоответствия в показаниях, отделяя зерна от плевел - это и есть наша обязанность, - кисло ответил на это замечание другой жрец, после чего развернулся к Крестону, - С другой стороны, картина произошедшего вполне ясна, и если Матерь Смилла готова поручиться за этих двоих, то разбирательство можно считать завершенным.
  - Но штраф за злоязычие это не отменяет - дерзость касательно служителей Семерки должна пресекаться сразу, - тут же процедил Крестон, и остальные судьи согласно склонили головы. На том судилище и закончилось - после завершающей фразы о том, что дело было решено верно, и обжалованию не подлежит, нам с Моридом было позволено удалиться восвояси.
  
  
  После того, как двери Западной молельни закрылись за нашими спинами, 'карающий' смог сделать всего несколько шагов, после чего его повело в сторону, и он тяжело, надсадно дыша, прислонился к одной из колонн.
  - Морид! - я кинулась к нему, прижалась щекою к грубому сукну его куртки - сердце в груди 'карающего' билось часто и неровно. Тем не менее, его ладонь тут же огладила мои, скрытые под покровом косы, а сам он хрипло прошептал:
  - Помоги мне, Энри... Я не дойду... Сам.
  - Конечно, - я немедля поднырнула ему под руку, и через несколько мгновений мы вновь шли по прямому как, стрела, коридору. 'Карающий' то наваливался на меня едва ли не всем своим весом, то пытался идти сам, но ноги его то и дело заплетались, а дыхание оставалось таким же тяжелым и хриплым. Я же, ведя его прочь от молельни, молила Малику лишь об одном - чтоб судьи ещё немного задержались и не увидели, что допрашиваемый ими 'карающий' едва переставляет ноги. Такого унижения он бы не вынес.
  Наконец, казавшийся мне бесконечным коридор сделал крутой поворот и мы, миновав развилку, оказались скрыты от судейский глаз. Морид отпустил моё плечо и привалился к стене, закрыв глаза, но тут же вздрогнул, услышав шорох. Странный, скребущийся звук повторился, а потом часть стены рядом с нами резко ушла в сторону - в открывшейся нише стояли братья Морида.
  Кирк первым бросился к 'карающему' и, схватив его за руку, вопросительно посмотрел в глаза, но Морид отвернулся и тихо сказал.
  - Подвёл я вас. Теперь ещё и штраф платить придётся.
  - Да пусть они им подавятся, - средний брат сделал шаг вперед, и я увидела, что его губы дрожат от едва сдерживаемого гнева, - Я им в лицо эти деньги швырну, крысам эдаким.
  - Было бы ещё что швырять, - невесело хмыкнул Морид, но, так и не закончив предложения, согнулся в приступе жестокого, выворачивающего нутро кашля. Когда же приступ прошёл и 'карающий' поднял голову, я увидела на его губах кровь. Последний час стоил ему слишком дорого, отняв и так уже ничтожный запас жизненных сил.
  - Я пока к себе - соберу лекарства. А до кельи тебя братья доведут, - я коснулась ладонью щеки Морида, а он в своей обычной манере тряхнул головой.
  - Не бери в голову, - и вновь зашелся кашлем.
  Я же, не тратя больше драгоценное время на слова, со всех ног поспешила в отведенную мне келью.
  Устроившаяся на сундуке Мирна, заметив меня, только руками всплеснула, а увидев, как я поспешно собираю лекарства и, услышав, что Мориду после допроса стало совсем худо, вскочила с насиженного места и стрелою умчалась за горячей водой и полотном.
  Собрались мы действительно быстро, но, войдя в келью 'карающего', я поняла, что наша с ней помощь всё равно безнадёжно запоздала. Кирк стоял возле окна, сжимая в руках небольшой медный таз для умывания - плавающие в нем сгустки крови были такого цвета, словно Морид во время очередного приступа кашля просто выплюнул собственные лёгкие. Но ещё хуже был исходящий от них запах разложения - несмотря на все усилия, проклятье продолжало работать, а суд еще и ускорил неизбежное. Всё кончено.
  Я судорожно вздохнула, и произнесла, глядя на Кирка:
  - Унеси это. Подальше, - собственный голос показался мне чужим и до странности ломким, но я лишь крепче сжала ремень лекарской сумки. Хор плакальщиц, состоящий из меня и братьев, совсем не то, что нужно сейчас Мориду.
  Подавив готовое сорваться с губ рыдание, я подошла к постели, на которой вытянулся 'карающий'. Он лежал без сознания - глаза обвели черные тени, нос заострился, на лице проступили невидимые прежде морщины. Нет, он не казался постаревшим - скорее, бесконечно усталым, но смерть вскоре должна была освободить его от ставшей непосильной ноши.
  - Он умирает, - средний брат, которому вот-вот предстояло стать главою семьи, уже тоже не строил иллюзий - он стоял у изголовья кровати, скрестив руки на груди и, казалось, сам готов был превратиться в каменное изваяние. - Скажи, ты можешь сделать так, чтоб Морид больше не мучился? Хотя бы сейчас?
  - Могу, - это простое слово далось мне с трудом, а парень, внезапно утратив всю свою закаменелость, шагнул вперед и, схватив мою ладонь, крепко сжал в своей.
  - Тогда сделай это... Пообещай, что его последние часы пройдут спокойно.
  Сильные пальцы сжали мои руки едва ли не до хруста, и этот жест был красноречивее любых слов, но говорить я уже просто не могла, и потому просто кивнула.
  
  ...Морид пришел в себя глухой ночью - к тому времени решившие остаться вместе со мною на это нелегкое дежурство Кирк и Мирна уже крепко спали, а я, глядя, на то, как голова девчушки покоится на плече уснувшего сидя парня, решила, что не стану будить их без нужды.
  Начавшую терзать Морида лихорадку удалось унять с помощью одного из дельконских зелий - входящие в его состав травы хоть и обладали сильными дурманящими свойствами, зато хорошо снимали боль и жар, так что теперь 'карающий' не метался в беспамятстве, исходя кровавым потом, а просто спал на наскоро сменённой постели. Я же сидела подле и сторожила его сон, совершенно не рассчитывая на то, что он придет в себя - отмеренного мною зелья могло хватить на сутки забвенья.
  Тем не менее, когда я перевела взгляд со спящих Кирка и Мирны на Морида, то увидела, что его глаза широко раскрыты.
  - Энри, который час?- этот, едва слышный вопрос подтвердил то, что хотя зрачки 'карающего' под влиянием зелья были сильно расширены - они почти поглотили радужку глаза - его сознание оставалось незамутненным.
  - Полночь давно миновала, а точнее, прости, не скажу, - я осторожно коснулась его руки, но, увидев, как 'карающий' облизывает растрескавшиеся, покрытые чёрными корками губы, спросила, - Хочешь пить?
  - До одури, - хрипло признался Морид и тут же усмехнулся, - только принеси мне чистой воды. Без этих своих зелий.
  - Почему ты решил, что я буду поить тебя отваром?- подойдя к столу, я налила из глиняного кувшина воды в небольшую чашу, и тут же вернулась к постели 'Карающего'
  - Потому что почти не чувствую собственного тела - его словно пухом набили. Я даже решил, что уже умер.
  - И что же убедило тебя в обратном? - понимая, что у Морида вряд ли хватит сил на то, чтобы удержать чашу, я, присев на постели, осторожно приподняла голову 'карающего' и поднесла край посудины к его губам.
  - Твой плаксивый вид, Энри.
  Я невольно улыбнулась на эту его подначку, а Морид, напившись, лукаво взглянул на меня.
  - Вот. Так уже лучше. Теперь я узнаю крейговскую жрицу, которая может не только дать отпор разбойникам, но и накрутить хвост демону.
  'Карающий' явно пытался подбодрить или хотя бы поддразнить меня, но сейчас я не хотела вступать с ним в очередную шутливую перепалку.
  - Не стоит, Морид. Если бы могла - забыла бы Мэлдин, как страшный сон, - я привстала со своего места, намереваясь поставить на стол опустевшую чашу, но 'карающий' перехватил меня за руку и, хотя вызволить запястье из его ослабевших пальцев теперь не составило бы никакого труда, я не стала этого делать. Вновь присев на край постели, я поставила чашку прямо на пол и посмотрела на разом осунувшееся и ставшее на диво серьёзным лицо Морида. Он же, перехватив мой взгляд, сказал:
  - Будь у меня ещё хоть капля времени, я бы поступил иначе, но сейчас скажу прямо. Ты - беглянка, Энри, а твоя дорожка в Делькону была отнюдь не прямой.
  - С чего ты это взял? - я не отвела взгляда и не отняла руки, хотя слова 'карающего' были словно гром с ясного неба. Прошлое казалось надежно погребённым, преследователи - далёкими, и вдруг, в один миг, всё изменилось.
  Морид же, помолчав немного, продолжил тихим, хриплым голосом:
  - Ты не лжешь, но при этом многое не договариваешь, а твою волю закалили отнюдь не посты и молитвы. И ещё - тебя выдают глаза. Когда ты смотришь на куртки 'карающих'.
  Это, самое последнее откровение, всё же заставило меня отвернуться. Малика и Седобородый, ну как я могла забыть, с кем имею дело! После событий в Мэлдине я воспринимала Морида как соратника и товарища, а потом, когда эта внезапная дружба стала перерастать в нечто иное, не стала противиться росткам нового чувства... И вот теперь всё закончилось в один миг - сейчас со мною говорил глава пограничной заставы. Умный и хладнокровный. Натасканный чувствовать людскую ложь и страх, точно собака - звериный след.
  Едва я об этом подумала, как пальцы 'карающего' сильнее сжали мое запястье.
  - Наши княжества враждуют не один десяток лет, Энри. На войне случается всякое, а вдов и сирот не счесть ни у нас, ни у вас. В Дельконе ты искала защиты, но я вижу, что в стенах святилища тебе тесно и душно. Выживать же в одиночку вне храмовых стен всегда нелегко, а молодой женщине тяжелей вдвойне, поэтому я хочу предложить тебе защиту и имя.
  - Что? - думая, что ослышалась, я повернулась к Мориду, а он ответил на мой ошеломленной взгляд кривой усмешкой.
  - Вернее, я могу дать лишь имя и положение вдовы с причитающейся долей. А вот мои братья станут тебе и защитой, и опорой, а наше имение - домом. Я говорил с ними.
  - Морид, - все, подходящие к такому случаю слова, разом вылетели у меня из головы. После того, что 'карающий' понял обо мне и моём прошлом, его предложение и вовсе звучало невероятно, но, тем не менее, он, так и не дождавшись от меня внятного ответа, сказал:
  - У нашего рода нет ни особой знатности, ни денег, но братья в обиду тебя не дадут, а тебе не нужно будет более скрываться. Если ты согласна, то разбуди Мирну - ей легче будет достучаться до Смиллы, ведь до утра я вряд ли дотяну.
  Столь долгие речи отняли у 'карающего' последние силы. Он вновь надрывно закашлялся, но, не смотря на приступ, все одно попытался продолжить свою речь, но я прикрыла его губы ладонью и торопливо произнесла.
  -Не надо, Морид. Не мучь ни себя, ни меня.
  'Карающий' на мгновение смежил веки, точно обещая быть осторожным, но едва я отвела руку от его лица, тут же хрипло прошептал:
  - Ты согласна?
  - Нет, - этот отказ дался мне тяжело, но по-иному я поступить не могла, что тут же, вздохнув, и попыталась пояснить Мориду:
  - Для меня было бы честью войти в такую семью, но я не хочу взваливать на плечи твоих братьев свои беды и становиться им обузой. К тому же я не думаю, что Кирк оставит здесь Мирну с сестрой, и это делает моё присутствие в твоём имении и вовсе нежелательным. Ты только представь, что может прийти в головы нашим сегодняшним судьям, если они узнают, что все участники истории с демоном живут под одной крышей.
  Губы 'карающего' горько скривились:
  - Представил... Это и есть причина твоего отказа?
  - Не совсем, - очередное признание далось мне ещё тяжелее, но и солгать теперь я не могла, а потому, взяв руку Морида, сжала её в своих ладонях и тихо произнесла.
  - Мне нужен ты сам. А если тебя не будет, то и всё остальное ни к чему.
  - Это... Неразумно, Энри, - рука 'карающего' слабо дёрнулась - и я, угадав, что он хотел меня привлечь к себе, подчинилась этому едва заметному движению. Прильнула к его груди; закрыла глаза, чтоб не показать готовых пролиться слёз, и тихо прошептала:
  - А когда мы с тобой поступали разумно?
  Морид хмыкнул что-то неразборчивое, а потом его правая рука осторожно легла мне на затылок - прямо под тяжёлый узел из кос.
  - Ты останешься, Энри?- теперь шёпот 'карающего' было едва уловим, а я вместо ответа лишь крепче прижалась к нему. Слезы таки нашли себе дорожку - намочив ресницы, они катились по щекам, а в горле стоял горький комок, не позволяющий мне сказать больше не единого слова.
  Вслушиваясь в неровный, ослабевающий стук сердца Морида, я пыталась передать ему часть своих сил и вдохнуть жизнь в постепенно угасающую искру. Разумом понимала всю тщетность этих попыток, но, тем не менее, отчаянно пыталась удержать истаивающую, растворяющуюся в безмолвной черноте жизнь. 'Карающий' же просто молча оглаживал мою шею, и это простая, слабая ласка отдавалась болью у меня под сердцем...
  А потом пальцы Морида замерли и он тихо прошептал:
  - Ты слышишь? - И через несколько мгновений вновь добавил. - Вот, опять они.
  Я вскинула голову, вслушиваясь в окружающую тишину. Ничего...Лишь треск фитиля свечи, да дыхание спящих. Но едва я собиралась сказать об этом Мориду, как услышала это.
  Далёкое конское ржание и вторящее ему карканье ворона... Шум ветра, в котором чудится неясный, но такой притягательный призыв... И вновь тишина.
  - Я слышу это уже несколько ночей, - хрипло прошептал Морид, - Вначале решил, что просто брежу из-за настоек, но потом я стал различать слова. Такого мне при всем желании не придумать.
  - И ты молчал, - упрекнула его я, с замиранием сердца слушая теперь явно различимый конский топот. Казалось, к обители приближался целый отряд всадников. Подковы гремят, ударяясь о мёрзлую землю, позвякивают удила и вооружение, а голоса неведомых пришельцев сливаются в один призывный клич!
  Морид при последних звуках весь напрягся, а я обернулась к Кирку и Мирне. И не зря - невзирая на всё возрастающий шум, они продолжали спать. Причём сковавший их сон казался вдвое крепче прежнего... Догадка, ещё не ясная, но страшная, заставила меня вздрогнуть и, обернувшись, к Мориду, спросить:
  - Что ты разобрал из услышанного?
  'Карающий' помрачнел:
  - Не так уж и много. Что-то об охоте, о погоне, о бешенной скачке. Но главное не это, а то, что меня тянет к этим голосам.
  Словно в ответ на его слова за окном вновь раздалось конское ржание. Теперь оно звучало совсем близко - казалось, что всадники каким-то немыслимым образом перемахнули через высокую храмовую стену, и теперь гарцуют прямо в саду святилища. Неожиданный порыв ветра заставил задрожать оконные рамы, а последовавшее за этим карканье ворона окончательно пояснило природу ночных пришельцев. Сжав что было силы руку 'карающего', я обреченно выдохнула.
  - Это Ярые Ловчие, Морид.
   А в следующий миг сильный удар снаружи разбил оконный переплет, и сотни осколков из раскуроченной рамы посыпались на пол настоящим дождем.
  
  Глава 2
  Перекрёсток судеб
  
   Звон разбитого стекла ещё не стих, а в келью через окно хлынула тьма - не обычная ночная мгла, а густая, словно смола, осязаемая чернота. В мгновение ока она растеклась по стенам и потолку, заполнив собою всю комнату и выстудив воздух.
  Тем не менее, свечи выстояли - слабые огненные язычки колебались и чадили, но всё же продолжали гореть. В их неровном, дрожащем свете всё вокруг утратило вещественность, обернувшись образами из горячечного сновидения: искажённое ужасом личико пробудившийся Мирны, пытающийся прикрыть её своим телом Дирк, с трудом приподнявшийся на постели, сцепивший зубы от напряжения Морид и упавшая передо мной и 'карающим' тень. Маслянисто-чёрная, вспухающая пузырями и тянущаяся вверх, она стремительно сгущалась, тяжелела и росла, обретая всё более чёткие очертания, пока не превратилась в высокого, закованного в воронёные латы воина. Бледное лицо, бескровные губы, выбившиеся из-под шлема седые волосы, точно клочья тумана, а накинутый на плечи Ловчего плащ внизу утрачивал очертания, превращаясь в клубящуюся мглу. Но больше всего пугали глаза незваного гостя - в оправе тёмных ресниц словно бы тускло светилось жидкое серебро, но взгляд этих слепых, не имеющих ни зрачков, ни радужки глаз был остёр, словно у сокола, и проникал, казалось, в самую душу.
  В течение одного удара сердца мы с Ловчим смотрели друг на друга, а потом его тонкие губы шевельнулись.
  - Перекрёсток. Не сейчас, но очень скоро. Две судьбы, две жизни - не ошибись...
  - Оставь её!- пальцы севшего на кровати Морида наконец-то нашли мою ладонь и сжали её изо всех сил, - тебе ведь я нужен?
  На лице Ловчего не дрогнул даже мускул, когда он перевёл свой страшный взгляд на 'карающего':
  - Пора. Я не могу долго находиться в чужом святилище.
  И в это мгновение Дирк, то ли угадав, то ли почувствовав, о чём идет речь, шагнул вперед:
  - Не-е-е тро-ошь бра-ата! - из-за волнения речь парня стала совсем невнятной, но сжатые кулаки говорили о том, что ему совершенно плевать, что представляет из себя появившийся из темноты пришелец.
  - Похвально, - произнес, даже не поворачиваясь к Дирку, Ловчий, а потом свечи потухли, тьма поглотила келию, а пальцы Морида, всё ещё сжимающие мою ладонь, внезапно разжались...
  Наверное, я закричала, но собственный голос остался для меня неслышим - вязкая мгла поглощала все звуки, а когда она неожиданно схлынула, о визите Ловчего напоминало лишь разбитое окно и вытянувшийся на постели, уже бездыханный Морид.
  
  
   Утром выяснилось, что визит слуг Седобородого в святилище имел и другие последствия: от содержащихся под замком мэлдинских жриц остались лишь две небольшие кучи серого пепла, а одного из приехавших в святилише жрецов нашли мёртвым - судя по распухшему, потемневшему от прилившей крови лицу, его хватил удар. Очевидно, потрясение из-за узнанных подробностей преступления Матери Ольжаны было слишком сильным.
  Во всяком случае, именно так указали в бумагах враз потерявший надменность Крестон и притихшая Иринга. В мэлдинское дело, хоть и запоздало, но всё же вмешались Ловчие, и теперь судьи спешили умыть руки. С Морида даже сняли штраф за злоязычие. Посмертно.
  Всё это мне с горькой улыбкой поведала Матерь Смилла, когда я на пару с Мирной, сидела у кровати Дирка. Крестьянская поговорка оказалась верной и в этот раз - беда действительно не ходит одна: парень слёг утром, с жаром и сильной головной болью, а к вечеру стал совсем плох. Я отпаивала его остатками дельконских зелий, прикладывала ко лбу мокрое полотно и старательно гнала от себя мысль о том, что к внезапной хвори Дирка причастен навестивший нас ночью Ловчий. Старые предания утверждали, что хотя слуги Седобородого и являются охотниками за нечистью, сторожа наш мир от аркосских тварей, людям встреча с ними тоже редко приносит что-либо доброе. А парень заступил Ловчему дорогу. И хотя слуга Седобородого вроде бы даже одобрил эту безумную смелость, кто может сказать о том, какие побуждения и желания двигают Ловчими на самом деле?
   Мирна разделила со мною все хлопоты о больном - толкла в ступке коренья, приносила чистое полотно и воду. А когда считала, что за ней не наблюдают, гладила лежащую поверх одеяла руку Дирка и шептала, что никогда его не оставит.
  Так мы провели два тревожных дня - беспокойство о парне не оставляло места ни сожалениям, ни тоске, а участь судей прошла как то мимо, ничего не затронув в наших с Мирной душах. Ну а к исходу вторых суток жар Дирка начал потихоньку спадать - он даже ненадолго пришёл в себя, пожаловался на донимавший его непонятный гул в голове, а потом, напоённый укрепляющими и снимающими лихорадку зельями, вновь уснул. Я через пару часов тоже задремала прямо в кресле - вначале мне казалось, что веки смежились не более чем на четверть часа, но на самом деле проснулась я на заре третьего дня от крика Мирны. Подскочила, словно ужаленная, ещё не вполне понимая, что происходит, а девчушка уже повисла у меня на шее, смеясь и плача.
  Взглянув поверх головы совершенно ополоумевшей Мирны, я встретилась глазами с лежащим на высоко взбитых подушках Дирком. Осунувшийся за время лихорадки, он теперь весь светился от переполнявшей его радости, а потом смущённо, точно извиняясь за устроенный переполох, улыбнулся и сказал:
  - Я, ка-ажется, слышу.
  - И что же ты слышишь? - я, потрясённая таким признанием не меньше Мирны, застыла столбом, не сумев вымолвить больше ни слова, а парень, приняв моё восклицание за вопрос, ответил:
  - Мирна сме-е-ётся, и себя я то-оже слышу, - а потом, помолчав немного, удивленно спросил, - Эне-ейра, почему ты плачешь?
  
  Неожиданное и невозможное в обычных обстоятельствах исцеление Дирка немного смягчило горечь от потери Морида для его семьи. Ловчие оказались справедливы, хоть и по-своему, но благодарности к ним я не испытывала.
  Меж тем время моего пребывания в Римлоне близилось к концу: Морид нашел своё последнее пристанище в Верхнем святилище - его могильная плита теперь смутно белела не более чем в двадцати шагах от алтаря. В такой близости от сердца храма всегда хоронили лишь Верховных служителей Семёрки и глав семейств, что своей знатностью и могуществом соперничали с самими Владыками ирийских княжеств. Неслыханная честь для лишённого длинный вереницы славных предков и обширных земель главы дальней заставы! Это решение Матери Смиллы не только отдавало должное совершенному Моридом в Мэлдине, но и молчаливо свидетельствовало о том, что память об отчаянном и отважном 'карающем' не будет забыта, что бы там не решили судьи из Милеста.
  Я же, как только были отслужены все заупокойные, стала собираться в дорогу - пополнила припасы, поправила свою зимнюю одежду и вытребовала новую подорожную у Хозяйки Римлона. Это оказалось нелёгким делом, поскольку моему отъезду противились все. Матерь Смилла указывала на близость суровых холодов и раз за разом повторяла, что пускаться в путь после предсказания Ловчих далеко не самое лучшее решение. Мирна обижалась на меня за то, что я не останусь на её обручение с Дирком, которое должно было состояться через три месяца - сразу же по истечении срока самого сурового траура для семьи Морида. Это время девчушка должна была провести в Римлоне, пока Дирк с братом будут улаживать дела имения. Рудана просто плакала в голос, а моридовские родичи звали к себе - погостить, а, может, и остаться, если мне так захочется.
  Я же на все эти уговоры твердила о том, что мне необходимо вернуться в Делькону, и таки добилась своего, выехав за ворота Римлона ранним утром следующего дня. Подо мною была подаренная Моридом кобыла, а я вновь носила привычную одежду - высокие сапоги, теплые плотные штаны, добротная куртка. О моей принадлежности к служительницам Малики свидетельствовал лишь притороченный к поясу травнический нож да врученный Матерью Смиллой плащ жрицы - на меху, с однотонной, но богатой вышивкой.
  Ночью зима полностью вступила в свои права - стылую землю покрывал тонкий слой снега, и солнечные лучи заставляли его искриться так, что глазам было больно. Но меня эта радостная, сверкающая девственной чистотой белизна лишь наводила на мысль о саване, укрывшем Морида... Как раз в этом, а не в стремлении вернуться в Делькону, и была главная причина моего отъезда из Римлона. Горе и душевную боль я привыкла глушить работой, но в Римлоне её было маловато, а сочувствие Мирны и Смиллы лишь ещё больше подтачивало те немногие душевные силы, которые мне ещё удалось сохранить.
   Трудная дорога заставит думать лишь о насущном, холодный ветер выстудит жалость к себе и сожаления о так и несбывшемся, и со временем я смогу вспоминать Морида с теплотой и нежностью, а не с болью под сердцем. Что же до пророчества Ловчего, то оно меня не пугало - лежащая впереди дорога казалась мне прямой, лишённой всяческих перекрестков... И до невозможности пустынной.
  
   Ставгар
  
   Прошло не более пяти дней с тех пор, как Олдер передал обращённого в беркута Владетеля посланцам князя Арвигена, как Бжестров понял, что ничего не знал о настоящей ненависти. Ненависть к амэнцу, обратившему молодого воина в безгласную птицу - живую игрушку для пресытившегося обычной жестокостью князя - вначале казалась неизбывной и глубокой, но теперь она превратилась в пересыхающий на солнце ручей по сравнению с той злобой, которую Ставгар питал к Ревинару с племянником. И для этой испепеляющей сердце и душу ненависти, конечно же, были причины.
  Хотя Арвиген запретил своим посланцам использовать для подчинения зачарованного беркута магию, ничто не мешало амэнцам делать жизнь пленника невыносимой другими способами. Птицу ведь можно не кормить и не поить, держать в тесноте и мраке, обернув дорожную клетку плотным плащом, а душу человека легко изранить словами и едкими насмешками.
   Но если Ревинар более всего заботился о том, чтобы птица никоим образом не удрала, и в первую очередь стремился усмирить, а не разозлить беркута, то его племянник не знал удержу ни в чём. Иногда казалось, что на лишённом речи и человеческого облика Владетеле Мелир просто отыгрывается за то, как Олдер отхлестал его словами при их недолгой встрече. А, может, молодой амэнец просто принадлежал к той породе людей, которые быстро пьянеют от безнаказанности и ощущения собственной власти.
  Как бы то ни было, именно Мелир додумался до того, как одновременно унизить и птицу, и заключенного в её теле человека. В одном из городов он уговорил Ревинара задержаться подольше, дабы заказать для беркута богато расшитый клобучек и нагрудник из алой кожи с вытесненным на нём гербом Амэна. Всем известно, что Владыка Арвиген любит украшать своих ловчих птиц самым изысканным образом, так что будет совсем неплохо, если они привезут перед очи князя не просто взъерошенного беркута в клетке, а немного его принарядят.
  У Ревинара же на погоду разболелась старая рана - он уже и так подумывал о том, что следует немного задержаться в тёплой и чистой корчме, дав отдых усталым костям, но при этом не хотел показывать слабость. Предложение же племянника давало отдыху вполне веский довод, да и сама идея показалось ему довольно неплохой. Ровно до тех пор, пока ему не довелось примерить принесённые мастером вещи на птицу. Беркут, увидев яркий нагрудник и клобучок с султаном из красных перьев впал в настоящее бешенство - от его протестующих криков звенело в ушах, а сам он с такой яростью бросался на прутья своей клетки, что они, казалось, вот-вот сломаются под его напором.
  Мелир, увидев, что таки нашел слабое место владетеля, уже собирался произнести очередную колкость. Но Ревинар, опасаясь, что беркут в таком состоянии может переломать маховые перья, а то и вовсе покалечиться, остановил племянника.
  - Не сейчас. Он и так беснуется. Боюсь, это всё же была не лучшая твоя идея.
  Но Мелир лишь предвкушающе улыбнулся:
  - Крейговцу пора учиться послушанию, дядя. А ещё крепко затвердить, кому он отныне принадлежит душой и телом. Я все же попробую довести этот урок до конца!
  С этими словами он подошёл к клетке и уже взялся было за щеколду, но уже в следующее мгновение отскочил в сторону, тряся рукой. Загнутый на конце, острый и сильный клюв беркута распорол молодому амэнцу палец не хуже, чем рыболовный крючок.
  - Малахольная тварь! Как ты посмел!- Мелир буквально взвыл от боли, а беркут немедля ответил ему торжествующим клёкотом и предупреждающе расправил крылья - уступать без боя он не собирался.
  Посмотрев на ухмыляющегося дядю, молодой амэнец попытался подступиться к владетелю еще раз и лишь чудом не заработал себе очередную рану. После чего уже не так уверено обернулся к Ревинару.
  - Может, накинуть на него сонные путы? Слабые и ненадолго?
  Но тот лишь отрицательно покачал головой.
  - Ни в коем случае. На магию Владыка наложил прямой запрет, а я никому не посоветую идти против воли Арвигена даже в малом. Займись пока рукой, а я уберу подальше с глаз клобучок и нагрудник - нам всем надо успокоиться, а завтра решим, что со всем этим делать.
  
  Этой же ночью томящийся в клетке без сна Владетель обнаружил, что задвижку одной из дверок его темницы можно открыть - то ли он сам расшатал её своими метаниями по клетке, то ли ненавистный Мелир не задвинул её до конца. Беркут, конечно же, не стал долго размышлять над тем, что стало причиной такой счастливой случайности, а немедля попытался сбежать. Его птичья суть жаждала неба и свободы, а человеческая натура просто сходила с ума от мысли о грядущем утром унижении.
  Около четверти часа беркут бился над отделяющим его от свободы запором - мощный клюв все же плохая замена человеческим рукам - но наконец дверца оказалась открытой, и встрёпанная, нахохленная птица бочком выбралась из опостылевшей клетки. Вцепившись кривыми когтями в край стола, внимательно осмотрелась - комната тонула во мгле, которую не мог разогнать даже слабый свет ночника, силуэты спящих на кроватях амэнцев были едва различимы, а тишину нарушало лишь человеческое посапывание да осторожное копошение мыши в дальнем углу.
   Тёмный квадрат окна удостоился наиболее долгого осматривания - крутя головой то так, то эдак, беркут внимательно разглядывал старую деревянную раму, свинцовый переплёт и плащ на подоконнике - им, очевидно, заткнули сквозящую щель. Хотя вожделенная свобода казалась близкой, как никогда, Ставгар медлил, ведь малейшая оплошность загубила бы на корню все его намерения.
  Наконец, не заметив ничего подозрительного и сочтя, что опасности нет, беркут оттолкнулся от стола и, тяжело взмахивая крыльями, перелетел к окну. Но как только когти беглеца коснулись оконных досок, как сверху на птицу упала тяжелая ткань, мгновенно опутавшая ее с ног до головы.
   - Ага, попался! - торжествующий возглас Ревинара слился воедино со злым клёкотом беркута - отчаянно пытаясь выбраться из ловушки, тот драл материю когтями и клювом, но амэнец споро накинул на птицу ещё один кусок мешковины, и, кликнув на помощь Мелира, с завидной ловкостью принялся спелёнывать бьющегося на полу пленника.
  Когда же беркут оказался полностью обездвижен и мог лишь грозно сверкать глазами на своих мучителей, Ревинар, небрежно похлопав птицу по покрытому тканью боку, обернулся к Мелиру.
  - Вот видишь - управились без всякой магии да и руки твои в этот раз остались целы. Надеюсь, ты вспомнишь об этом случае перед тем, как вновь решишь задирать кривоплечего Остена.
  Молодой амэнец нахмурился:
  - Я знаю, что ты всё ещё сердишься на меня за тот случай, дядя, но Олдер всё равно не имеет права так поступать с нами.
  - Эх, молодо-зелено... - Ревинар, прищурившись, пристально взглянул в лицо племяннику, - Я знаю Олдера много лет и потому с уверенностью могу сказать - в бою лицом к лицу ты ему не соперник, Мелир. Как и остальные. Остен - лучший - именно поэтому Арвиген и прощает ему всё. Но снисходительность нашего Владыки имеет свои пределы, а Кривоплечий рано или поздно ошибётся. Вот тогда его и можно будет ударить в спину, но, дожидаясь назначенного часа, даже в мыслях не смей переходить дорожку Олдеру. Уяснил?
  - Уяснил, - улыбка Мелира казалось одновременно и хищной, и предвкушающей. - Твои советы идут на вес золота, дядя. А теперь, может, закончим дело, из-за которого не спали почти целую ночь?
  ...Именно тогда, в тот миг, когда Ревинар, потряхивая в воздухе серебряными, весело позвякивающими бубенцами, заявил, что начнет птичью экипировку именно с них - дабы беркуту больше было неповадно сбегать, внутри Ставгара что-то сломалось. Нет, он не прекратил сопротивления - птица по-прежнему отчаянно билась в путах, грозно клекоча, но с каждым движением Бжестров понимал всю бесполезность и никчемность этих попыток. С неожиданной силой и горечью осознавал то, что все его потуги лишь веселят амэнцев. И то, что он действительно больше не человек, а лишь покрытая перьями живая игрушка... И что надеяться не на что...
  Когда принаряженная и вновь водворенная в клетку птица неожиданно притихла, Ревинар с племянником даже удивились, а после, решив, что таки усмирили гордеца, отправились досыпать. Беркут не мешал их сну - лишь привязанные к лапам бубенцы тихо позвякивали, когда дрожь пробегала по его телу.
  На следующий день ничего не изменилось - владетель словно бы больше не замечал того, что краткий отдых закончился, оставался совершенно безразличным к шуткам Мелира, не упустившего возможности расхвалить новый птичий наряд. Даже свежая зайчатина оставила беркута равнодушным, хоть его и не кормили уже несколько дней.
  Ревинар, наблюдая за такой покорностью, уже мысленно начал праздновать победу, даже не подозревая, что это - лишь затишье перед бурей. Оставив надежду на освобождение, Ставгар, одновременно, перестал противиться и приживлённой ему птичьей половине своей души - он больше не стремился отделить свой разум от диких стремлений беркута, а даже напротив - старался слиться с ними, превратиться в яростное, не сдерживаемое более человеческими понятиями существо. Раз амэнцы хотят видеть в нём лишь хищную птицу, они её получат!
   Ревинар с Мелиром и не подозревали, что творится в голове у пленника, а потому успели даже немного порадоваться присмиревшей и покорившейся их воле птице. Правда, радость эта оказалось преждевременной и очень недолгой - через два дня внезапно разбушевавшаяся непогода застала амэнцев вдалеке от людского жилья и загнала их в ближайший лесок, в котором они и просидели до самых сумерек. Хотя прошло несколько часов, ветер не утихал, а крупные хлопья мокрого снега слепили глаза так, что сбиться с дороги и пропустить указующие столбы на развилках было легче лёгкого. Потому небольшой отряд остался на месте днёвки - временный лагерь укрепили, натаскали еще больше хвороста и лапника, приготовили на костре нехитрый ужин.
  Устроенный под пушистой елью беркут наблюдал за людской суетой из-под накинутого на клетку плаща. Сегодня утром с него за примерное поведение сняли таки ненавистный клобучок. И теперь янтарные птичьи глаза следили за каждым движением амэнцев, не упуская ни малейшей детали, но сам беркут не издавал ни звука ровно до тех пор, пока утомленные непогодой люди не погрузились в сон около костров.
  Вот тогда то беркут и начал свою маленькую месть - он кричал на все лады, хлопал крыльями и звенел прикреплёнными к ногам бубенцами, словно каторжник - кандалами. Не прошло и восьмой доли часа, как он своими воплями перебудил весь лагерь. Злые спросонья амэнцы попытались унять птицу, но не тут то было - беркут продолжал шуметь и лишь потом - толи вняв людской ругани, толи просто притомившись, затих.
  Отнюдь не вдохновлённые такой проделкой амэнцы вновь разошлись досыпать, но и в этот раз их дрема продолжалась совсем недолго - переведя дух, Владетель с новыми силами принялся за старое. К делу он подошел вдохновенно и с выдумкой - к крикам и звону бубенчиков добавился стук клювом о деревянные планки клетки. Естественно, продолжать спать под такую колыбельную мог только совершенно глухой, так что лагерь оказался разбужен снова. Разбушевавшейся птице грозили, приказывали умолкнуть, проклинали её всеми, известными в Амэне ругательствами - ничего не помогало, а вопли беркута не могли приглушить даже несколько, наброшенных на клетку плащей. Вытащить же пленника из его тюрьмы не решался никто - весь вид беркута говорил о том, что он настроен более чем решительно, а остаться без пальцев или с расклёванной до кости рукой желающих не нашлось.
   В этот раз птица не успокаивалась долго, так что следующее утро выдалось для невыспавшихся амэнцев хмурым не только из-за затянутых тучами небес. Перед тем, как отряд тронулся в путь, Мелиру и Ревинару все же удалось закрыть клобучком глаза беркуту - они надеялись, что это опять сделает птицу более смирной, но просчитались. Пока отряд пробирался по раскисшей, мгновенно превращающейся под копытами коней в болото дороге, птица была занята тем, что старалась содрать с головы ненавистное украшение.
  Снять его, правда, не вышло - клобучок как раз и рассчитан на то, что прирученный беркут или сокол не сможет избавиться от него самостоятельно - но зато к вечеру Владетель истрепал и изломал украшающий клобучок алый султан так, что он потерял всякий вид.
  Ревинар наблюдал за проделками птицы скрипя зубами - лишь теперь он понял, что беркут не только объявил войну своим конвоирам, но и выиграл первое сражение. Но хуже всего то, что наказать его за это было нельзя - старые методы воздействия перестали действовать на птицу, а на пользование магией был наложен запрет самим Арвигеном. Они с Мелиром таки сломали зачарованного крейговца, вот только этим сами себе сделали хуже - как воздействовать на того, кто потерял всякий страх?
  Между тем, беркут продолжал доводить амэнцев до белого каления всеми доступными ему способами, и теперь в этом зачарованному Владетелю помогала, казалось, сама дорога. На этом участке пути постоялые дворы почти не встречались, а крестьянские домишки в деревнях были небольшими и бедными. Так что ночевать Мелиру с дядей приходилось в компании беркута - снести его на сеновал, под надзор прочих членов отряда и с глаз подальше, они опасались. Слишком ценный, хоть и обременительный груз. Ревинар, после очередной бессонной ночи, дошёл даже до того, что сняв с беркута вконец потерявший всякий вид клобучок и бубенцы, воззвал к человеческой сути пленника и его совести, но птица оказалась так же глуха к мольбам, как и к ругани.
  Так что, когда через несколько дней пути в вечерних сумерках перед отрядом замаячили потемневшие от времени стены большого постоялого двора, амэнцы восприняли его, как подарок от всех Семерых богов. Наконец-то их ждёт обильная пища, хорошая выпивка и возможность хоть как-то выспаться.
  Беркут же к отнесся к жилью c безразличием - и воодушевление амэнцев, и суета возле длинных, крытых соломой конюшен хоть и были ему понятны, но ничего более не бередили. Они означали лишь то, что амэнцы сегодня, скорее всего, обезопасят себя от его выходок, но завтра им снова предстоит дорога. Что ж, пусть отдыхают, ведь настоянная, выдержанная ненависть хлещет ещё больнее!
  Пока Ставгар занимал свой ум изысканием новых способов досадить конвоирам, дорожную клетку внесли внутрь полутёмной, уставленной столами и длинными лавками залы. Спёртый воздух, наполненный запахом капустной, щедро сдобренной чесноком похлёбки и ядрёным духом влажной, сохнущей в тепле жилья одежды немедля заполнил легкие беркута и показался ему отвратительным. Такими же мерзкими показались ему греющиеся у очага, пьющие и споро работающие ложками в глубоких мисках люди - словно и не был он совсем недавно одним из них... Сердито заклекотав, птица нахохлилась и отвернулась от весело потрескивающего в очаге огня, который теперь лишь раздражал её.
   Ревинар же, дождавшись когда клетку водрузят на стол и, узнав, что у хозяина постоялого двора в погребе есть не только крепкое, пряное вино, но даже немного лендовского, купленного по случаю у проезжих купцов, васкана, немедля заказал последний, чтобы выгнать засевший в костях холод.
  Рекомый напиток появился перед конвоирами Ставгара за считанные мгновения - служка с поклоном выставил перед ними васкан, блюдо с жареной курицей и, согнувшись в этот раз едва ли не пополам, поспешил к другим столам. За несколько лет работы он повидал всякое и научился безошибочно определять тех, от кого лучше держаться подальше, а от этих двоих знатных путников буквально несло раздражительностью и спесью, кою они с удовольствием выместят на низшем.
  Ревинар, проводив служку неприязненным взглядом, разлил васкан по стопкам и сразу же, без долгих предисловий, опрокинул в себя крепкую и злую настойку. Васкан почти до боли опалил ему язык и горло, ухнул огненным клубком в живот, но этого амэнцу показалось мало, и он тут же вновь наполнил стопки, выдав короткое:
  - Северяне, конечно, дикари, но выпивку делать умеют.
  Мелир, как раз нацелившейся на покрытую аппетитной, поджаристой корочкой куриную ногу, возразил дяде.
  - Я слышал, что лендовцы - неплохие воины.
  - Разве что пока рвут глотки таким же дикарям, как они сами, - губы Ревинара насмешливо искривились, - Всё, что они могут - это пыжиться, показывая свою важность, но лендовцам никогда не встать вровень с нами. Если бы в их землях не было столько железной руды, наш князь никогда бы не снизошёл до общения с этими северянами. - Он снова налил васкана себе и племяннику, тряхнул головой, - за Амэн!
  И Мелир немедленно поддержал этот тост. Тепло и васкан быстро делали своё дело - стянувшее нутро в тугой узел напряжение заметно ослабло, неприятности последних дней подёрнулись пеленой и отступили куда то назад. На душе у него с каждым вздохом становилось всё легче и веселее, и веселье это надо было на кого-то излить, так что после пятой стопки молодой амэнец не придумал ничего умнее, как прижаться лицом к стоящей на соседнем столе клетке и, глядя в жёлтые, немигающие глаза птицы, спросить:
  - Что, завидуешь, крейговец? Тебе то теперь васкана даже не нюхать!
  Беркут ударил сразу же - словно только этого и ждал, и если бы не Ревинар, что было силы отдёрнувший быстро захмелевшего племянника от клетки, тот бы наверняка лишился глаза.
  - Ублюдок! - обиженно взвыв, Мелир прижал ладонь к распоротой до крови щеке, но в этот раз дядя был не склонен ему сочувствовать. Вновь усевшись за стол, он оторвал от куриной тушки крылышко и заметил.
  - Не дури. Ешь лучше, чтоб не только васкан в желудке плескался.
  Мелир хоть и зашипел от злости напополам с болью, всё же послушался дядю - погрозив беркуту кулаком, он вновь принялся за еду, а Владетель демонстративно развернулся в своей клетке хвостом к амэнцам... И замер...
  В первое мгновение Ставгар не поверил собственным глазам - прямо на него смотрела сидящая за тонущем в полумраке столом Энейра. Надвинутый на лоб капюшон серого плаща служительницы Малики бросал густую тень на лицо дочери Мартиара Ирташа, но беркут все равно различил и тонкие, обострившиеся черты, и скорбную линию губ. Невероятно близкая и, вместе с тем, какая то чужая и далёкая - словно закованная в ледяной панцирь - на долю мига мир Бжестрова сузился до закутанной в плотный плащ Эрки, и беркут, не помня себя, с диким клёкотом бросился грудью на прутья клетки.
  От неожиданности Энейра вздрогнула и подалась назад - подальше от блёклого круга света и ни с того ни с сего взбесившейся птицы, а Ставгар, негодуя и трепеща от одной мысли, что та, которую он в мыслях и сердце почитал своей невестой, та, чьё лицо он уже даже не надеялся увидеть, вот-вот отвернётся и уйдёт - теперь уже навсегда - из его жизни, вновь бросился на разделяющую их преграду, непрестанно повторяя: 'Эрка! Эрка!'
  Чуда не произошло - из горла беркута по-прежнему рвался лишь пронзительный клёкот, даже отдалённо не напоминающий человеческую речь, а Энейра, вжавшись в стену, еще больше надвинула на лицо капюшон - теперь её черты лишь угадывались в полумраке, да и то с трудом. Но она не ушла прочь и не растворилась в воздухе, точно полуночная мара - Бжестров уже был готов окликнуть её снова, но замер на месте, смекнув, что своим поведением может привлечь к Эрке внимание амэнцев. При всей своей ненависти к Мелиру и Ревинару он признавал за ними и ум, и лисью хитрость. Его конвоиров вполне может заинтересовать жрица, что вызвала такое беспокойство у беркута, а их расспросы ни к чему хорошему не приведут. Значит надо отвести их возможные подозрения и сделать так, чтобы амэнцы посчитали его призыв всего лишь очередной выходкой.
  Все эти соображения пронеслись в голове Ставгара за пару мгновений, и дольше этого короткого отрезка беркут медлить не стал. Развернувшись, он, вновь пронзительно крича, кинулся на прутья с такой силой, что клетка дрогнула. Ревинар, как раз разливающий по стопкам остатки васкана, сбился из-за этого клёкота - часть выпивки пролилась на гладко выскобленный стол, и это не на шутку разгневало захмелевшего амэнца.
  - Ах ты, собачий корм! Что, опять неймётся?- Ревинар, обернувшись к клетке, смерил беркута полным злобы взглядом, - Ну уж нет, пташка, сегодня твои штучки не пройдут: проведёшь ночь в отдельной комнате под замком - можешь орать хоть до хрипоты, если горла не жаль. А потом, когда мы будем на месте, будь добр, доведи Арвигена до того, чтобы он собственными руками открутил тебе голову!
  - Много чести для крейговского ублюдка. Наш князь его, скорее, в отхожем месте утопит, - немедля поддакнул дяде Мелир, а после, неверным жестом подзывая служку, добавил, - А если б наш князь свернул после этого шею кривоплечему, получилось бы и вовсе славно!
  - Ты заговариваешься, - тут же отдёрнул племянника Ревинар, но повторный заказ выпивки одобрил, и Ставгар смекнул - обошлось. Но хотя амэнцы продолжали пить и говорить о своём, он всё равно ещё долго опасался посмотреть в сторону Энейры, хотя именно этого ему и хотелось сейчас больше всего. Вновь увидеть её лицо, её глаза, увериться, что она жива и здорова, а там и сам Арвиген не страшен! Но страх выдать дочь Ирташа амэнцам сделал Владетеля осторожным - он упрямо смотрел на постояльцев, на огонь в очаге, на расторопно снующих между столами служек до тех пор, пока едва ощутимое, прохладное дуновение не заставило его обернуться.
  Энейра всё так же сидела за столом - обхватив ладонями кружку и зябко кутаясь в плащ. И хотя взгляд её терялся под опушенными ресницами, а сама она, казалось, полностью ушла в свои мысли, Ставгара не покидало ощущение, что Эрка его узнала. Несмотря на птичий облик и невозможность речи! От этой мысли сразу становилось легче - словно с души убрали тяжёлый камень, ведь теперь он мог сознаться самому себе в том, чего боялся больше всего. Страшился так, что даже не смел озвучить в мыслях: если он всё же вырвется из клетки и доберётся до Крейга, все его усилия пропадут втуне, ведь ни одна живая душа его не признает. Ни мать, ни сестра, ни Эрка, ни Славрад... Так и летать ему беркутом в поднебесье до конца своих дней, тщетно окликая близких!
  Но теперь этот страх ушёл, и его место заняла надежда, пусть и слабая, робкая, словно пламя свечи... Тихо заклекотав, беркут вновь повернулся к огню - хотя амэнцы и были уже в подпитии, не следует забывать об осторожности. Ревинар уже один раз подловил его, соблазнив возможностью побега, но второго такого раза у амэнца не будет.
  
  Энейра
  
  Уже через пару дней после начала своего путешествия я убедилась в том, что в одном Матерь Смилла безусловно была права - погода стояла премерзкая. Это были не холода, которыми меня так пугали, а совсем напротив - неожиданно чередующиеся со снегопадами оттепели. Утром острый наст резал лошади ноги, днём дорога из-за подтаявшего снега превращалась в глинистое болото, а от промозглой сырости не спасал даже подаренный хозяйкой Римлона плащ на меху. Стылый холод пробирал до самых костей и застывал склизлым, тяжёлым комом внутри - он заставлял трястись в ознобе и лишал сил быстрее, чем честный, сухой мороз.
  Я же ещё и осложнила себе путь, решив сделать изрядный крюк - мне пришло в голову посетить место, где некогда стоял Реймет. Глупое желание, которое лишь ещё больше растравит душу, но я не стала ему противиться, ведь вряд ли получиться когда-либо ещё раз оказаться в тех местах. Со слов Матери Смиллы мне было известно, что город так и не был отстроен заново, что его давно покинули даже служительницы Малики, храм которых уцелел при пожаре не иначе, как чудом, и теперь среди развалин не сыскать ни одной живой души, но это меня не остановило. Я, конечно же, осознавала, что не смогу найти не то, что могилу отца, но даже развалины дома, в котором некогда жила наша семья, и, тем не менее, стремилась к поросшему чертополохом и укрытому снегом пепелищу с таким же упрямством, с каким бабочка летит на огонь. И задерживала меня лишь непогода.
  Последний переход дался мне особенно тяжело - из-за начавшейся метели я сбилась с пути, пропустив указующий столб на перекрёстке, и оказалась на боковой дороге, которая привела меня к давно сгоревшим выселкам на три двора. От человеческого жилья остались лишь пара обугленных до черноты, еле различимых под облепившим их снегом стен да покосившийся дощатый забор, а сразу за пожарищем тёмной громадою вставал лес.
  Пришлось поворачивать назад и возвращаться по собственным следам, которые уже почти полностью завалил снег. И я бы почти наверняка вновь пропустила хоженый тракт, если б не сидящий на ветви скрюченной липы ворон. Нахохленная птица, завидев меня, разразилась сердитым карканьем - точь-в-точь ворчливый старик, выказывающим молодым своё неудовольствие - и тяжело взлетел вверх, уронив на меня пушистые комки снега. После такого приветствия трудно остаться незамеченным - провожая взглядом мерно взмахивающего крыльями Вестника, я заметила просвет между деревьев, а в нём - облепленный снегом столб, и вскоре была на искомой мною дороге.
   Метель утихла вскоре после того, как я выбралась на тракт, но взамен снегу пришёл мороз, а лошадь шла с трудом, глубоко проваливаясь в свежие замёты, так что к тому времени, когда впереди замаячили стены постоялого двора, мы обе совершенно выбились из сил.
  Плащ служительницы Малики привлёк ко мне внимание, едва я оказалась во дворе - до того старательно рубивший поленья рыжий служка немедля оказался у моего стремени и помог спешиться, а после, перепоручив лошадь конюшему, взвалил на плечо седельные сумки и провёл вначале в залу, а после - и в снятую мною у хозяина комнатушку. Тут бы, по хорошему, парню следовало уйти, но вместо этого он застыл на пороге, переминаясь с ноги на ногу.
  Я, откинув капюшон, пригладила волосы и, уверившись, что служка так и не заговорит первым, спросила:
  - Вижу, у тебя ко мне дело. Не молчи - говори.
  - Дочка кухарки нашей, Рейны, заболела. Жар у неё и кашляет сильно, - немедля вскинулся парень и тут же добавил, - пожертвуем, сколько скажите.
  - Милостивой в храме жертвовать будете, а не мне, - присев на стоявший в углу ларь, я стала перебирать травы в своей сумке. - Простуда в такую погоду - дело нехитрое. Что ей мать давала? Или обычные средства не помогли?
  Служка на мой вопрос лишь вздохнул:
  - Молоком горячим поила и цветом липовым. Но Рейну сейчас от печей не оторвать - народу больно много прибыло. Она малявку под моим надзором оставила - я ей, как-никак, дядя. Только Милице сейчас хуже стало.
   Я ещё раз посмотрела на нескладного, служку, у которого на щеках еще и пух толком не пробился. Вполне возможно, что беспокоится он зря, а мои руки и ноги, немного отогревшись, теперь ныли от усталости, требуя отдыха, но я решила с ним немного повременить. Ведь уже не раз могла убедиться, чем может обернуться обычная на первый взгляд простуда.
  Заболевшая девчушка ютилась в крохотном, душном закутке - лежала, свернувшись калачиком, на сундуке, который, занимая большую часть комнатушки, служил ей постелью, а заботливо подоткнутый кожух исполнял для больной роль одеяла. Кроме жара и кашля малявка жаловалась на сильную боль в горле, которое было не просто красным, а малиновым. После нехитрых вопросов выяснилось, что заболела моя нечаянная подопечная после того, как ела снег - поспорила с другими детьми, кто больше снежков сгрызёт. Спор Милица выиграла, причём, по её словам, намного опередив своих приятелей мальчишек, вот только к вечеру разболелась.
  Пожурив не в меру азартную пациентку, я, подозвав маячившего у порога служку, сказала ему, что ничего страшного с его племянницей не случилось, а после велела приготовить мне кипятка и раздобыть на кухне козьего жира. Парень оказался расторопным - я и мигнуть не успела, как уже получив всё необходимое, смогла заняться лечением. Вначале заставила девчушку прополоскать горло отваром из ромашки, мяты и шалфея, а после растёрла ей грудь и пятки козьим жиром, укутала потеплее, переплела растрепавшиеся косицы, одновременно вливая в неё собственные силы - уж больно худой и тонкокостой она была. От такого лечения малявку разморило и потянуло в сон - когда я стала осторожно поить её тёплым отваром мать-и-мачехи, она даже глаза не захотела открывать. Когда же с целебным питьём было окончено, Милица вновь свернулась калачиком и окончательно уснула.
  Я же, уверившись, что с ней всё будет в порядке, собралась было уходить, но тут на пороге вновь возник давнишний служка. Выглядел он донельзя встрепанным и встревоженным, но, взглянув через моё плечо на спящую Милицу, разом успокоился. Вот только я его настроений не разделяла, и, выйдя в коридор, сердито прошептала:
  - Ты бы лучше за племянницей смотрел. Тогда и меня не пришлось бы звать.
  Парень покраснел и смущённо фыркнул:
  - Да я слежу, но со снежками промашка вышла. Я сам, как помладше был, на спор сосульки грыз, и хоть бы раз чихнул. Вот и решил, что вреда не будет.
  И что после такого я должна была ему ответить? Пожурив непутёвого дядю ещё немного, я дала ему травы, и, пояснив, как и что ему следует делать, чтобы Милица поскорее встала на ноги, направилась в зал. К усталости добавился голод, который вряд ли можно было унять сухими лепёшками и сушённым мясом. Чтобы восстановить силы, мне нужно было отведать чего-нибудь горячего.
  Впрочем, о своём решении я едва не пожалела - в зале было шумно и дымно, а уж чесноком, капустой и несвежей одеждой смердело так, что комок к горлу подкатывал. К тому же и большая часть столов оказалась занята. Поколебавшись, я всё же двинулась вперёд, выискивая себе местечко потише, и вскоре обнаружила пустующий в полутёмном углу стол. За ним то я и устроилась: на гладко выскобленных досках не было жирных пятен или крошек, оставленных прежними едоками, а укропная похлёбка на куриных потрохах и еще тёплый, серый хлеб быстро примирили меня с висящим под потолком залы чадом.
  Поев, я почувствовала себя лучше, и уже готова была пригубить подогретое с пряностями вино, как в зале появились новые посетители. В этот раз до постоялого двора снизошла амэнская знать - это легко было понять и по одежде, и по речи, и по сопровождающим их людям, но не показное богатство привлекло к высокородным всеобщее внимание. От амэнцев просто веяло спесью и едва сдерживаемой злобой. Причём, опаснее выглядел более молодой - было в его красивом, породистом лице что-то нехорошее, а на окружающих он смотрел так, словно только и выискивал, на ком сорвать гнев.
  Но самым злым в этой компании, без сомнения, был беркут - необычайно крупную, нахохленную птицу с ярко-янтарными глазами внесли в дорожной клетке сразу вслед за знатными господами. И хотя беркут сидел в своём узилище неподвижно, каждое его пёрышко, казалось, излучало бессильную ярость.
   Меж тем амэнцы устроились как раз напротив меня - на свету - и водрузили клетку с птицей на ближайший стол рядом с собою. Такое соседство было мне не по нраву, но уйти прочь я могла только мимо амэнцев, а оказаться рядом с этими людьми или, того хуже, привлечь их внимание мне не хотелось ещё больше. Потому я и выбрала меньшее из зол - надвинув на лицо капюшон плаща служительницы, осталась на своём месте.
  Амэнцы сразу же заказали выпивку и еду, и по мере того, как пустели стопки, голоса моих нежелательных соседей становились всё громче. Я же грела пальцы о кружку, медленно цедила своё вино и без всякого интереса слушала чужой застольный разговор... Пустая, на первый взгляд, болтовня - желчь мешается с надменностью - но потом более молодой и более пьяный амэнец ни с того ни с сего решил подразнить беркута. Закончилось это начинание вполне ожидаемо - кровь от удара клювом залила щёку глупого парня.
  Но меня зацепило не это, а слова, с которыми амэнец обратился к птице. Едва я успела сообразить, что же так резануло слух в речи и интонациях того, кому хмель уже крепко ударил в голову, как беркут повернулся в клетке и устремил на меня свои пронзительные янтарные глаза.
  Прошло мгновение или два - не больше - беркут замер в своей клетке, а я застыла в углу, крепко сжимая в руках кружку и не в силах отвести взгляд от налитых солнечным огнём радужек. А всё потому, что глазами птицы на меня, казалось, смотрел человек. Пристально, неверяще, а потом - с радостью узнавания и какой-то совершенно безумной надеждой!
  Сглотнув вставший в горле ком, я попыталась отвести взгляд в сторону и стряхнуть окутавший сознание морок, а беркут, словно угадав моё желание, с отчаянным клёкотом бросился грудью на прутья клетки. Я испуганно вжалась в стену, так и не отведя взгляда от ополоумевшей птицы, а та, заходясь криком, билась в своей деревянной темнице с такою силой, что казалось, толстые прутья не выдержат напора и разлетятся в щепки. А ещё...
  Клёкот несомненно принадлежал беркуту, но, одновременно, было в нём нечто иное, неприсущее птицам. Нечто трудноуловимое, то, что почти невозможно разобрать, но оно действительно было, и меня не морочили!
   Едва я пришла к этому выводу, с тоскою подумав о том, что теперь интерес амэнцев к моей особе - лишь вопрос времени, как беркут, издав ещё один крик, успокоился, а амэнцы начали бранить негодную птицу на чём свет стоит. Смекнув, что Милостивая таки отвела беду, я, пытаясь успокоиться, быстро допила содержимое своей кружки. Только теперь, вновь услышав голоса нежданных соседей, я стала понимать, что же меня так насторожило во всех их словах.
  Слух резануло не то, что амэнцы говорили с беркутом - в этом то как раз не было ничего удивительного. Ласково поговорить со скотиной, успокоив её не только рукою, но и голосом - обычное дело для деревенских жителей, а Высокие охотно хвалят охотничьих собак, сопровождая слова прикормом. Всё это так, но здесь важно не то, что ты сказал, а как. Тихо промурлыкал или громко, сердито окрикнул, похвалил или пожурил - во всех этих случаях важен именно голос.
  Амэнцы же делали упор на сами слова, на их смысл - именно так люди разговаривают друг с другом. Пустая блажь? Я вновь украдкой взглянула на притихшую птицу - чужие причуды не заразны, но ведь было во взгляде беркута нечто человеческое? Было. И мне не пригрезилось.
  Ещё раз присмотревшись к амэнцам, я уловила то, что оба они обладают даром. Не столь мощным, как у памятного мне до сих пор кривоплечего 'Карающего', но достаточно сильным. Тем более, что старший из этой пары будет, скорее всего, брать не силой, а умением, как тот же самый Кридич. Так что же за птицу везут с собою два не самых слабых колдуна, да не кому-нибудь, а самому Арвигену, как ясно следовало по их же словам?
  Прежде, когда дар был закрыт, чтобы ясно различить невидимое для обычного глаза или следы колдовства, мне следовало постараться - требовался заговор, приставленное к переносице лезвие и капля собственной крови. Такое в общем, пусть и тёмном, но наполненном людьми зале не провернёшь, но теперь, с открывшимся и подчинившимся даром собирать силу по капле не требовалось. Требовалось душевное спокойствие, а у меня даже пальцы дрожали.
  Вздохнув, я перевела взгляд на огромный зев очага у дальней стены и стала внимательно следить за отблесками огня. Дыхание постепенно выровнялось, а поток мыслей перестал напоминать взбесившийся ураган... Вот и хорошо, вот и славно... Наскоро начертив перед лицом необходимый знак (вот и сослужили мне добрую службу и чадной сумрак по углам, и густая тень под капюшоном плаща), я медленно и так, чтобы взгляд оставался рассеянным, перевела его на нахохлившегося в клетке беркута.
  И не увидела птицу. Вместо неё перед моими взглядами переливался и клубился туман, словно бы заключённый в сетку, сплетённую из алых и багровых, почти чёрных нитей. Нити заклятия, необычно толстые и до омерзения напоминающие непомерно исхудавших пиявок, явно указывали на то, что породившее их колдовство хоть и не имело отношения к Аркосу, было густо замешано на крови.
  Заключённая в сетку дымка, меж тем, постепенно меняла очертания - вначале приобретя форму птицы, почти сразу же стала расплываться, вытягиваться, и вот передо мною возникло видение человека. Он стоит на коленях, густо оплетённый багровыми нитями колдовства, что сковало его по рукам и ногам... И хотя обострившиеся черты лица зачарованного почти сразу стали искажаться и вытягиваться, обращаясь в загнутый клюв беркута, я узнала эти линии скул и подбородка, излом бровей и очертания губ.
  Да и как мне было их не узнать - обращённый в птицу человек оказался никем иным, как Ставгаром Бжестровым!
  Едва слышный стон сорвался с губ словно бы сам собой - шум в зале тут же поглотил его, а я, в полнейшем замешательстве, отвела взгляд от зачарованного Высокого. События в Мэлдине и смерть Морида почти изгладили из моей памяти гадание на кольце и сопутствующее ему беспокойство о судьбе Бжестрова, но теперь я словно вживую увидела перед собою явившуюся в золотом ободке сшибку двух конных воинов и тянущиеся к краям миски кровавые нити.
  Тогда я попыталась отвести беду, послав Ставгару письмо с предупреждением, но изменить пророчество оно, как теперь можно было убедиться, не смогло. Толи не получив весточки, толи не вняв содержащимся в письме словам Бжестров таки ввязался в губительную для него авантюру. И последствия её были много хуже того, что сулило гадание.
   До крови закусив нижнюю губу я вновь посмотрела на запертого в теле птицы Ставгара. Подобное колдовство было редкостью - мало кто из Знающих обладал достаточными для подобного ритуала силами, навыками и дерзостью, и ещё меньше было тех, кто мог бы похвастаться тем, что подвергшийся превращению человек остался жив. Впрочем, и выжившего вряд ли можно было назвать счастливцем - постепенно животная и человеческая душа зачарованного сливались, а память о прежней жизни утрачивалась. Закономерный итог и жестокое наказание для того, кто оказался слишком дерзок в своей самонадеянности, и не мне - недоученной служительнице Малики - спорить с решением колдунов, превосходящих меня и по силе, и по знаниям. От того же 'кривоплечего' я ускользнула лишь чудом - вряд ли Седобородый поможет мне ещё раз...
  Пытаясь дать хоть какой то лад пришедшим в смятение мыслям и чувствам, я тряхнула головой и, потупившись, стала изучать царапины на столешнице так, словно в них могла скрываться спасительная подсказка. Не изжитый до конца страх перед амэнцами всколыхнулся в душе с новой силой, разум твердил об осторожности, но в глубине сердца жило понимание того, что отвернуться сейчас от Ставгара, пройти мимо его беды, утешая себя тем, что помочь ему всё равно не в моих силах, будет самым худшим предательством, какое только можно себе представить. Я ведь сама видела ту отчаянную, безумную надежду, что вспыхнула в глазах зачарованного беркута: отнять её, растоптать - деяние сродни убийству.
   К тому же - в Мэлдине ни я, ни Морид не отступили перед Аркосской тварью, которая была куда как опаснее двух колдунов, а тогдашнее наше предприятие выглядело ещё хуже чем то, во что я собиралась ввязаться сейчас. Единственное - не будет рядом со мною ни Мирны, ни отчаянно смелого амэнца, разменявшего свою жизнь на наши. Вот только поставил бы Морид на кон свою душу, если бы узнал, какой трусихе прикрывает спину? Да Морид первым бы упрекнул меня за проявленное малодушие.
  ...Приняв решение, я оторвала взгляд от столешницы: Ставгар должен почувствовать, что узнан. Сосредоточившись, я представила Бжестрова таким, каким знала прежде, представила, как касаюсь его плеча, улыбаюсь ему, говорю, что он более не одинок. Что я его не оставлю и всё будет хорошо.
  Последнее утверждение было ложью, но зачарованный беркут, уловив направленное ему внушение, вновь обернулся в мою сторону, и я мысленно поклялась сама себе, что сделаю для Ставгара всё возможное.
  Амэнцы, к счастью, были слишком заняты едой и выпивкой, и потому не обратили внимания на то, что происходило прямо у них под носом. Впрочем, они и вели себя так, словно людей, кроме них самих, вокруг нет. Я же не смогла выудить что либо полезное из их разговора, кроме того, что направляются они прямиком в Милест, ведь зачарованная птица предназначалась в дар самому Владыке Амэна.
   Сложить внятный план того, как вызволить Бжестрова из их лап, у меня сходу так и не вышло,и я решила воспользоваться теми преимуществами, что давал мне плащ служительницы. Никого не удивит, если жрица Малики по такой погоде решит пристать к хорошо организованному отряду, дабы под защитой знатных спокойно добраться до города.
  А уж в дороге я смогу и лучше присмотреться к амэнским колдунам, да и подходящий случай обязательно подвернётся, если держать ухо востро.
  После того, как решение было принято, смысла дальше находиться в общем зале уже не было - мне настоятельно требовались отдых и тишина, дабы привести в порядок мысли, ну а амэнцы настолько увлеклись выпивкой и разговором, что не видели ничего вокруг себя. Поплотнее завернувшись в плащ, я прошла мимо них - серая ткань едва не задела рукав старшего из амэнцев, но тот даже головы не повернул. Оно и к лучшему.
  Поднявшись в комнату, я привела себя в порядок, переплела косу и скользнула под тонкое лоскутное одеяло. Сон пришёл сразу - навалился тяжёлой непроницаемой пеленой, как только я смежила веки, но пробуждение оказалось не лучше. Меня словно под бок толкнули - открыв глаза, я несколько мгновений напряжённо всматривалась в темноту, пытаясь сообразить, что происходит, а из-за дверей раздавались нестройные, пьяные голоса и тяжёлые шаги.
  Моя милка всё брыкалась,
  Но подол я ей задрал -
  Сразу ласковою стала...
  Непристойный куплет оборвался на полуслове, сменившись глухим бормотанием, а потом горе-певец заплетающимся языком обречённо произнёс:
  - Забыл. Как там дальше, дядюшка?
  - Молчи, Мелир, - язык второго амэнца (я всё же узнала эти голоса) заплетался не меньше, - Лучше молчи, или я решу что демонов Остен прав, и тебя следует выпороть.
  - Меня нельзя пороть, дядюшка! Я ведь твой родич!
  - Молчи! Иначе будешь ночевать в той же комнате, что и малохольный крейговец! И...
  Фраза так и осталась неоконченной, сменившись грохотом упавшего тела и руганью, а я, выбравшись из постели, на цыпочках прошмыгнула к двери и, щёлкнув замком, чуть-чуть приоткрыла её.
  Щель была узкой, но её хватало для того, чтобы увидеть полутёмный отрезок коридора, и амэнца, который безуспешно пытался встать с пола, опираясь на плечо своего не менее пьяного спутника под резкие и словно бы издевательские крики беркута. Клетку с зачарованным Ставгаром мне не было видно, но её, очевидно, несли за перебравшими хмельного колдунами.
  Наконец, амэнцу удалось встать и он, опираясь на стенку прошёл немного вперёд, а потом, остановившись у дверей соседствующей с моим убежищем комнатушки, трясущимися руками отпер дверь.
  - Заносите... Чтоб ты охрип, недоносок!
  Гулко тупая сапогами, слуги внесли в комнатушку дорожную клетку и тут же поспешно вышли, а амэнец, с силой захлопнув дверь, кое-как провернул ключ в замке и, начертив в воздухе охранный знак, медленно, всё так же опираясь о стену, побрёл куда-то вглубь коридора. Следом за ним слуги потащили на своих плечах второго. Я же так и стояла возле двери - не обращая внимания на то, что пол леденит босые ступни, а сквозняк пробирает до костей. Стояла, и не могла поверить нежданной удаче - амэнец хоть и возился с ключом, но дверь так и не запер - характерного сухого щелчка за поворотом ключа так и не последовало!
  Наконец, шаги амэнцев стихли в глубине коридора, а я, осторожно прикрыв двери вернулась к кровати. Меня бил самый настоящий озноб - не только от холода, но и от волнения. Неужели получится вызволить Ставгара, не набиваясь амэнцам в попутчики? Неужели они допустили оплошность? В такую удачу даже не верилось, но потом мне всё же удалось совладать с собой и подумать уже более здраво.
  Допустим, дверь действительно не заперта, и я могу выкрасть беркута из клетки - дальше что? К полудню амэнцы протрезвеют и обнаружат пропажу. Перетрясут постоялый двор от крыши и до подвалов, допросят даже мышей в подполе и поймут, что искать им следует срочно отбывшую с подворья служительницу Малики. Смогу ли я достаточно хорошо запутать следы и уйти от погони? И на какой из дорог амэнцы будут искать меня в последнюю очередь?
  Вопросов много, а ответов - ни одного. Вариант просто выпустить птицу из клетки, а самой остаться на месте я отвергла сразу, потому что не могла посчитать подобное помощью. Ну, улетит беркут - и что с ним будет, если он доберётся до Крейга? Это если зачарованная птица вообще умеет летать... Нет, просто открыть задвижку на клетке - это не помощь, а очистка совести. Хотя и уверенности в том, что мы с Бжестровом оба доберёмся до родных краёв по-прежнему не было. Но, запутав следы, я могу если и не уйти от погони, то выиграть время, за которое смогу разобраться в опутывающем Владетеля заклятии.
  Пока я раздумывала, в коридоре то и дело раздавались шаги и тихий говор постояльцев, но потом стихли и они. Выждав некоторое время, я вновь выскользнула из постели - натянула на себя одежду, обулась и вышла в коридор. Теперь он был почти полностью погружён в темноту - на ночь в нём оставили лишь два светильника - один в конце коридора, а другой - у лестницы. Чтобы никто не свернул на крутых ступенях шею.
  Я спустилась вниз, проверила чёрный ход и вернулась обратно, так и не встретив ни одной живой души. Задержавшись у дверей, за которыми находился зачарованный Владетель, провела кончиками пальцев по тёмным доскам - замок и вправду был открыт, а кроме того - пьяный колдун не смог толком наложить охранное заклятие.
   Легко толкнув дверь, я ступила в комнату. Пятно лунного света падало на грубо сколоченный стол и клетку. Я сделала ещё шаг вперёд и под моей ногою скрипнула половица. От этого звука беркут в клетке зашевелился, встопорщил перья, но не издал ни звука. Вот и славно.
  Медленно приблизившись к столу, осмотрела клетку и, не обнаружив охранных заклятий, открыла дверку. Заколдованный беркут неуклюже выбрался из своего узилища, а я, подхватив тяжёлую, нахохленную птицу на руки, прижала её, словно величайшее сокровище, к груди и тихо вышла из комнаты.
  Вернувшись к себе, я посадила беркута на стол и стала собирать так толком и не разобранные пожитки. Проверила сумки, застелила постель, нашептывая отвод на чары. Всё это время зачарованный Владетель неподвижно сидел на своём месте и пристально наблюдал за каждым моим движением. Янтарные глаза птицы казались необычайно яркими в полумраке комнаты - они словно бы светились изнутри, и от этого становилось не по себе. Мнилось, что передо мною не просто обращённый в беркута Бжестров, а что-то иное, отличное и от хищной птицы, и от человека, которого я знала прежде. Впрочем, о том, что действительно сотворили со Ставгаром, следовало думать позже - когда мы окажемся как можно дальше отсюда.
  Покончив со сборами, я подошла к столу, коснулась перьев на шее беркута самыми кончиками пальцев. Он тут же повернул голову, наградив меня тревожным и внимательным взглядом.
  - Тебя научили летать? Или это должен был сделать тот, к кому тебя везли?
  Зачарованный мигнул - это были явно не те слова, которые он ожидал услышать при встрече - потом посмотрел уже более сердито, но артачиться не стал. Переступив с лапы на лапу, беркут тяжело оттолкнулся от столешницы и перелетел комнату. Устроился на спинке кровати и вновь наградил меня сердитым взглядом.
  - Я спрашивала не из пустой прихоти.
  Подняв оконную раму, я впустила в комнатушку морозный воздух и махнула рукой в сторону утонувшего в намётах деревянного сруба.
  - Жди меня там - возле конюшни. Я скоро спущусь.
   Беркут гневно щёлкнул клювом - казалось, ещё мгновение, и ночную тишину разорвёт сердитый, протестующий птичий клёкот. Но человеческая натура пересилила. Беркут, так и не издав ни звука, перелетел к окну. Устроившись на подоконнике, вопросительно оглянулся, а после выбрался наружу и в несколько взмахов крыльев добрался до нужной крыши.
  Особой красоты, если честно, в его полёте не было - движения слишком резкие и тяжёлые для птицы, но главным было то, что держался на крыле он вполне уверенно.
  Закрыв окно, я задула огарок свечи. Погрузившаяся во тьму комната словно бы уменьшилась в размерах, и стала казаться выстуженной и затхлой - такой, словно бы в ней не ночевали месяца три. Если амэнцы будут отсыпаться после пьянки хотя бы до позднего утра, отвод скроет все следы моей ночёвки - накинуть на меня колдовскую узду, как в своё время сделал кривоплечий, у них уже не получится. Седой военачальник оказался неплохим учителем.
  Выйдя в коридор, я заперла двери у себя, а потом ненадолго задержалась у комнаты, которую амэнцы отвели беркуту. Ключ вошел в чужой замок лишь на две трети, но мне всё же удалось провернуть его до тихого, сухого щелчка и переломить так, чтобы шейка не торчала из скважины.
  Заклинивший замок, конечно, не являлся серьёзным препятствием для амэнцев, но мне любая их заминка и задержка могла бы пойти на пользу, так что выбирать не приходилось.
   От мысли, что вновь предстоит игра с амэнскими колдунами, в душе всколыхнулись недобрые предчувствия - спускаясь по лестнице, я всё ждала скрипа двери или гневного окрика, но всё прошло гладко. Незаметно спустившись вниз и прокравшись к чёрному ходу, тихо выскользнула во двор, ступила на белый, скрипнувший под подошвой снег... И пока наискось, через двор пробиралась к конюшне, живущая под сердцем тревога всё нарастала, хотя и нужно было сделать всего четыре десятка шагов. В эти мгновения я словно видела себя со стороны - тёмная фигура на белом снегу, мишень, в которую вот-вот вонзится стрела - но когда, наконец, зашла в стойло и провела рукой по густой гриве своей лошади, страх отступил.
  Я быстро взнуздала и оседлала кобылу, закрепила седельные сумки. Ласточка недовольно всхрапнула, ударила копытом - столь ранняя побудка пришлась ей не по нраву, но солёный сухарь вполне примирил лошадь с беспокойной ночью. Как только я вывела её из конюшни под уздцы, дежурящий на коньке крыше беркут немедля спикировал вниз - на спину лошади, и уцепился когтями в переднюю луку седла. Ласточка, к счастью, была не из пугливых - она лишь недовольно тряхнула головой и тихо фыркнула, так что за ворота постоялого двора мы выбрались без лишнего шума.
  Оказавшись на тракте, я взобралась в седло и направила лошадь к темнеющему впереди лесу. Беркут так и остался на выбранном им месте - днём, когда придётся проезжать через какое-нибудь поселение, нам наверняка нужно будет разделиться, чтоб не привлекать лишнего внимания, а пока пусть будет так, как есть.
   Неожиданный порыв ветра пронёсся меж деревьев, уронил с нависающей над дорогой ветки целые комья снега на мой плащ. Я собрала рукой пушистые хлопья, поднесла их к лицу и прошептала, переиначивая старый наговор:
  Снег впереди меня,
  Снег позади меня.
  Укрой, защити -
  Следы замети.
   После чего бросила снег через левое плечо и, не оглядываясь, послала лошадь вперёд.
  
  Ревинар и Мелир
  
  Ревинар проснулся поздно - с тяжёлой головой и мерзким, кислым привкусом во рту. Вначале он, всё ещё лёжа на кровати с закрытыми глазами, погрешил на хозяина постоялого двора, который поит благородных проезжих дешёвым пойлом для черни, но, припомнив вчерашнее, снял обвинение. В настигшем его, Ревинара, похмелье виновно не качество выпивки, а её количество. Да и, если уж начистоту, не стоило мешать лендовский васкан с амэнским тёмным, похожим на бычью кровь вином - они хороши порознь, но никак не вместе.
  Всё это Ревинар знал, но вчера позволил и себе, и племяннику и хмель, и отдых. Слишком уж утомили его и дорога, и отсутствие сна, и зачарованный Владетель... Ну почему треклятый Остен не лишил беркута голоса? А голос у бывшего крейговца между тем был омерзительный - он выучился не только пронзительно клекотать, но даже скрежетать, хотя, казалось бы, птичье горло не может издавать таких звуков. И кричал всегда подолгу, словно не ведая усталости!
  Сколько раз за последние дни Ревинар мечтал открутить взбесившейся птице голову, сколько раз его пальцы сами собой сжимались в кулак при одном взгляде на зачарованного крейговца. Но пленник принадлежал князю Арвигену, и бессильная, не способная излиться на виновника злость утомляла больше чем плохая погода, дальняя дорога и недосып. Стоит ли удивляться, что добравшись, наконец, до надёжного пристанища и возможности отдохнуть от причуд заколдованного Владетеля, посадив того под крепкий замок в дальней комнате, Ревинар отпустил вожжи, позволив и себе, и отряду пить столько, сколько захочется? Притом, что его люди всегда знали свою меру?
  Вот только мешать васкан с вином всё одно не следовало, да и Мелир, как оказалось, мгновенного хмелеет от крепкого лендовского пойла...
  Боль раскалённой спицей пронзила голову от уха до уха и открывший было глаза Ревинар глухо простонал. Боги, в какую же жалкую развалину превращает славного воина незаметно подкравшееся похмелье!
  Амэнец зло ругнулся, проклиная и свою беспечность, и коварные напитки, но довести затейливую тираду до конца не успел - откуда-то сбоку донеслись торопливые шаги, и ещё через миг перед Ревинаром появилась поднесённая вышколенным слугой крутобокая кружка с пивом.
  Приподнявшись на локте, амэнец жадно приник к глиняному краю - холодная хмельная горечь унимала жажду и заливала бушующий в груди пожар. Когда кружка была осушена до самого дна, Ревинар даже смог поднять голову и спросить:
  - Который сейчас час?
  - Уже полдень.
  Услышав ответ, Ревинар недовольно поморщился, но, узнав, что все люди его отряда уже давно собраны и готовы, сменил гнев на милость. Благодушное настроение не испортилось даже после взгляда на по-прежнему спящего Мелира. Умывшись и одевшись, Ревинар спустился вниз, чтобы съесть чего-нибудь горячего и придумать, как всё же унять беркута.
  В зале в этот час было намного меньше как чада, так и людей - обеденное время ещё не подошло, так что амэнец с удобством устроился у очага. Принёсший ароматную, щедро сдобренную перцем мясную похлёбку служка кланялся ещё ниже вчерашнего - так, что казалось вот-вот переломится пополам - и это поведение зародило у Ревинара подозрение, что он помнит далеко не все события вчерашнего вечера. Что ж они с племянничком учудили?
  Вспомнить удалось лишь после десятой ложки горячего и густого варева, когда взгляд амэнца упал на прошмыгнувшую к выходу из зала служанку с зарёванным, опухшим лицом. Это сегодня она кажется невзрачной, бледной молью, а вот вчера - в свете очага и хмельном тумане казалось очень даже хорошенькой. Крепкий стан, приятные округлости под платьем, разрумянившиеся от беготни между столами и кухней щёчки, прилипшие ко лбу и шее светлые, выбившиеся из косы кудряшки и молодость... Ревинар откровенно ею любовался и уже раздумывал было - не согреет ли девчонка этой ночью ему постель, но тут в дело вмешался Мелир.
  Племянника, увы, потянуло не на любовь, а на драку. Вот только достойных противников вокруг не было, и Мелир прицепился к принёсшему очередной кувшин с выпивкой служке. Дескать, смотрит дерзко, без подобающего почтения, а ещё своей смуглой мастью напоминает ему Остена.
   Смехотворное обвинение, но его хватило для того, чтобы Мелир ударил служку со всей силы - и добро бы кулаком, но племянник использовал отпущенный ему колдовской дар. Он вскинул левую руку, исступлённо выкрикнул заклятие - и служка повалился на пол, забился на досках, точно в припадке падучей.
  Белобрысая девчонка, что так приглянусь Ревинару, кинулась к нечаянной жертве Мелира, попыталась прикрыть его от рассерженного колдуна своим телом. Такое вмешательство пришлось племяннику не по нраву - схватив служанку за косу, он оттащил её прочь от корчащегося на полу парня и ударил ногою под дых. Один раз, второй... Третьего не случилось, потому что Ревинар нашёл в себе силы привстать из-за стола и заплетающимся языком окликнуть Мелира.
  Это помогло - племянник хоть и взбрыкивал бывало, точно молодой необъезженный жеребец, в основном всё же слушал дядю. Он оставил своих жертв и вернулся к столу. Парня унесли, девчонка убежала следом... А Ревинар, вместо того, чтобы отчитать, а то и наказать племянника за то, что тот попусту расходует колдовской дар, начал перемывать кости Остену.
   В самом конце их посиделок - когда они из зала поднялись наверх, он, правда, обещал отправить Мелира на ночёвку в комнату к беркуту, но это так и осталось пустым обещанием... Мда, отдохнули. От всей души.
   От таких воспоминаний аппетит у Ревинара как то сразу пропал - мясная похлёбка разом утратила всю свою прелесть, показавшись теперь слишком жирной и острой. Окликнув служку, амэнец велел принести себе холодного пива, и равнодушно спросил:
  - Что там с тем парнем, что рассердил моего племянника?
  Служка, услышав вопрос, согнулся в поклоне так, что чуть не коснулся лбом коленей.
  - Он уже пришёл в себя, господин. Ещё слаб, но в своём уме. Только язык отнялся...
  - Длинный язык приносит многие беды, - проворчал Ревинар, а потом, сняв с пояса кошель с серебром, бросил его служке. - Отдашь парню, чтобы зла не держал. Да смотри - не смей запускать в кошель свою загребущую лапу!.. И кстати - кто та девчонка, что за него вступилась?
  - Его невеста, господин.
  - Ясно, - ни с того, ни с сего Ревинар вновь ощутил на языке мерзкий кислый привкус. - Что стоишь? Неси пиво, да побыстрее!
   Кружка появилась на столешнице словно по волшебству, но хмель уже ничем не мог помочь Ревинару - мерзость на языке сменилась неприятным, ноющим чувством в груди. Словно сердце маялось в предчувствии неминуемой беды. Амэнец не торопясь, медленно допил кружку, встал... И стремглав кинулся вверх по лестнице. Как он мог забыть о малахольном крейговце? Беркут уже полдня без надзора!
  ...Когда вытащенный из кармана ключ попросту не вошёл в скважину замка, сердце в груди Ревинара сжалось так, что он несколько мгновений не мог даже вздохнуть. Амэнец тяжело привалился к двери, ещё раз, возвав и к богам, и к демонам, попытался совладать с замком, но ничего не изменилось. Всё ещё ощущая боль за грудиной, он сжал ключ в руке и завопил, что было силы:
  - Эрло! Негодник! Собери всех и притащи мне хозяина этого клоповника! Быстро!
  Ответом на приказ стал торопливый топот множества ног, обутых в тяжёлые сапоги - слуги, сжимая оружие, сгрудились в коридоре. Эрло, протащив хозяина постоялого двора по лестнице, точно куль с мукой, кинул насмерть испуганного человека под ноги Ревинару.
  Тот, все ещё с трудом переводя дыхание, с омерзением взглянул на розовую плешь простёртого перед ним человека и процедил:
  - Твои ключи никуда не годятся - замок заклинило.
  - У меня есть запасные... от всех комнат, - поняв, что онемевший служка был лишь началом свалившихся на него вместе со знатными господами бед, хозяин постоялого двора постарался распластаться на досках ещё больше, но этому его намерению помешал объёмный живот и новый приказ.
  - Раз так, открой дверь. Живо.
  Увы, запасной ключ тоже не подошёл. Плешь несчастного трактирщика из розовой стала бордовой, и он едва слышно прошептал.
  - В скважине что-то застряло, мой господин. Я не могу...
   - Ломайте! - Ревинар, скривившись, отвернулся от дрожащего, точно студень, человека, а дюжие слуги занялись непокорной дверью. На хозяина они старались не смотреть - потемневшее и разом постаревшее лицо Ревинара не сулило им ничего хорошего.
  После второго удара дверь поддалась - с грохотом провалилась внутрь комнаты, а колдун рванулся вовнутрь даже прежде, чем опустилась поднятая ударом пыль... И столбом застыл у стола, глядя на пустую птичью клетку.
   Беркут исчез. Треклятый зачарованный крейговец пропал из своей надёжной и крепкой тюрьмы словно по волшебству... Всё ещё не в силах оторвать взгляд от прутьев клетки, Ревинар почувствовал, как волосы на его затылке становятся дыбом. По шее словно провели куском льда - острым и холодным. Таким же беспощадным и мёртвым, как взгляд Владыки Арвигена, который не получит теперь новую живую игрушку.
  ' Я - мертвец'. Плечи Ревинара согнулись - он словно бы наяву ощутил тяжесть мраморной плиты, которая станет его надгробьем в семейном склепе... Если у него вообще будет могила - гнев Владыки не знает границ.
  А ещё - вряд ли Арвиген ограничится наказанием лишь одного человека - сполна достанется и Мелиру, а то и весь род получит опалу. А этого допустить нельзя. Никак нельзя.
  Глубоко вздохнув, Ревинар распрямился и внимательно оглядел и пустующую клетку, и комнату. Окно никто не открывал, клетку не сломали изнутри, а аккуратно отперли снаружи, и беркут охотно пошёл к этому неизвестному похитителю в руки. Последнее, правда, ещё ни о чём не говорит - зачарованный крейговец ради побега стакнулся бы и с самим порождением Аркоса.
   А вот кто осмелился прибрать к рукам зачарованную птицу?.. Увы, сходу узнать что-либо о похитителе не вышло - неизвестный находился в комнате совсем недолго, а потому следы его пребывания оказались очень слабыми и к обеденному времени практически распались. Если бы Ревинар зашёл проведать беркута с самого утра, он, возможно, ещё смог бы уловить след, но сейчас уже было слишком поздно. Но там, где не поможет колдовство, есть плеть в руках благородного и страх...
  Выйдя из комнаты, Ревинар сходу отвесил затрещину хозяину постоялого двора. От удара тот согнулся, но устоял на ногах - главным образом потому, что вышколенные слуги благородного не дали ему упасть. Тысячник же ударил ещё раз, а после, схватив несчастного за грудки, прорычал.
  - Вор! И собрал целое подворье ворья! Беркут предназначался самому Владыке - за такую покражу я с тебя кожу живьём сдеру. Освежую, как тушу на бойне!
   - Господин, - от такого обещания толстяк стал совершенно белым, а Ревинар отвесил ему смачную оплеуху и продолжил.
  - За воровство у самого князя я твой двор - кубло разбойничье - дотла сожгу, твоих родственников в неволю отдам. Смекнул? А теперь отвечай, да побыстрее - кто из твоих постояльцев съехал сегодня утром?
  - Так метель же... Почти никто и не съехал, разве что торговец один - ему к началу торгов в Истам надо поспеть.
   Ревинар презрительно фыркнул и, отпустив наконец толстяка, обернулся к слугам:
  - Вы - берёте подмогу и езжайте за торговцем. Догоните и обыщите. Остальные - перетряхните всех постояльцев этого клоповника... И разбудите Мелира, в конце концов. Сейчас не до отдыха.
  
   Встрёпанный со сна Мелир нашёл дядю внизу - потягивая пиво, тот наблюдал за тем, как часть его людей обыскивает надворные постройки. Другая часть была занята наверху - оттуда слышались голоса постояльцев, детский плач, торопливая скороговорка хозяина обыскиваемого подворья.
   Молодой аристократ с удовольствием выпустил бы самым крикливым кишки - голова после вчерашнего болела у него немилосердно - но сейчас ему было не до разборок с чернью. Потемневшее, с залёгшими у рта складками лицо Ревинара заставило Мелира поспешно, словно на княжеском смотре, отдёрнуть куртку и поправить пояс. Таким разгневанным он родственника ещё не видел.
   - Прости, что проспал, дядя.
  - Арвиген простит, - мрачно взглянув на племянника, Ревинар вновь отхлебнул из кружки и лишь после этого уточнил, - тебе уже сказали?
  - Да. Наш беркут исчез, - Мелир поспешно отвёл глаза. Под испытующим взглядом Ревинара он чувствовал себя виновным в произошедшем, и это совершенно ему не нравилось.
  - Его украли. И мне бы очень хотелось понять, кому понадобилась эта малахольная птица, - дядя недовольно повёл плечами и снова уткнулся носом в кружку.
  Мелир же оглядел полутёмный зал. Думалось тяжело, с усилием - он словно бы вращал тяжёлый мельничный жёрнов, но одну огреху в рассуждениях дяди он всё же нашёл.
  - А если не украли? Если просто отпустили? Чтобы отомстить, например... Тот служка с наглыми глазами...
  - Которого ты посчитал похожим на Остена? Вряд ли - после твоего колдовства он на ногах не стоит, - Ревинар презрительно фыркнул, намереваясь отвергнуть столь нелепое предложение, но вдруг весь подобрался, словно рысь перед прыжком. - Его подружка-служанка!.. Пойдём-ка побеседуем с этими голубками.
  Мелир, отчаянно мечтающий о кружке холодного и горького пива, перечить дяде не стал, но беседа всё равно не задалась. Едва только Ревинар, отловив белобрысую и зарёванную девчонку, намотал её светлую косу себе на кулак, как сверху примчался Эрло с сообщением. Они проверили всех постояльцев, кроме служительницы Малики. Она встала на постой вчера, и ещё не спускалась, на стук не отвечает, а трактирщик наотрез отказывается открывать её дверь запасным ключом. Дескать, служительница может посчитать такое вторжение оскорблением, и беды тогда не оберёшься...
  - Хммм... Как думаешь, Мелир - в таком шуме можно спать? - Ревинар нехотя, словно бы даже с сожалением отпустил служанку и направился на второй этаж. Выслушав торопливые пояснения трактирщика, подошёл к запертой двери, постучал, представился:
  - Не соблаговолит ли высокородная служительница Милостивой оторваться от молитв и уделить время тысячнику Ревинару?
  В ответ не раздалось ни скрипа, ни шороха, и Ревинар, повернувшись к толстяку, раздражённо велел:
  - Ключ. Гнев служительницы - моё дело.
  В этот раз проблем с замком не было - он открылся на диво легко, но когда тысячник ступил в комнату, то сразу нахмурился, а последовавший за дядей Мелир насторожился. Во временном обиталище жрицы что-то было не так, но вот странность эту молодой колдун никак не мог уловить до тех пор, пока дядя не направился к выходу, пробормотав:
  - Шкуру спущу с дурака - здесь вообще никто не ночевал! Даже воздух затхлый!
   - Погоди немного, - ухватившись за проскользнувшую было идею Мелир напряг своё колдовскоё чутьё и ещё раз начал осматривать крохотную комнатушку. Кровать, стол, стены, окно... Действительно - ни малейшего следа от присутствия людей. Словно бы они не только здесь не жили, но даже не убирались, да только комната чистая - ни пыли сверх меры, ни паутины. А это значит...
  Взволнованный неожиданным открытием Мелир повернулся к дяде:
  - Здесь отвод. Жрица или кто-то иной просто очень хорошо прибрали за собой.
  - Думаешь? - нахмурившись, Ревинар ещё раз осмотрелся и задумчиво покачал головой:
  - Похоже, ты прав. Но привычка не оставлять следы где попало свидетельствует лишь об осторожности, а не о преступном умысле. Да и зачем жрице Милостивой малохольный беркут? Что она будет с ним делать?
  Мелир, который в узком кругу частенько сравнивал служительниц Малики с мышами из-за серых платьев, нехорошо усмехнулся:
  - Возможно, крики беркута помешали старой грымзе спать, и она выпустила Владетеля из клетки? Чтобы нам насолить?
  - Чушь! Если бы жрице досаждал клёкот беркута, она бы высказала своё неудовольствие нам. Причём, в весьма цветистых выражениях, - Ревинар закусил губу, нахмурился пуще прежнего, - Что-то здесь не сходится, Мелир. Причин отпускать или воровать беркута здесь не было ни у кого, за исключением служанки. Да только она вроде как всю ночь заливалась слезами около своего жениха... Так что подождём, с чем вернутся посланные за съехавшим со двора торговцем люди да вызнаем побольше о служительнице и о белобрысой девчонке.
  
   Посланные вдогонку за торговцем слуги вернулись ни с чем как раз тогда, когда Мелир пил уже вторую кружку вожделённого пива, а дядя расспрашивал хватающегося за сердце трактирщика о жрице. Тот краснел, сопел, и был бы рад не отвечать ничего. Потому как если благородные что-то не поделили со служителями Семёрки - это их дело, а ему лучше держаться от этой свары подальше, но отмолчаться не вышло. После того, как Ревинар второй раз повторил угрозу сжечь постоялый двор, невезучий хозяин рассказал всё, что помнил. В подробностях расписал подбитый мехом плащ служительницы со сложной вышивкой, упомянул, что лошадь у неё была явно хороших кровей, а вот по поводу внешности жрицы так и не сказал ничего внятного. Очевидно, ему просто не могло прийти в голову, что на служительницу можно смотреть как на женщину.
   Поскольку торговец оказался непричастен к похищению, а то, что светловолосая служанка всю ночь дежурила у постели своего жениха, подтвердила вся обслуга постоялого двора, из подозреваемых у дяди с племянником осталась только неожиданно исчезнувшая служительница. Ревинар с самой кислой миной вновь взялся за расспросы, и, угробив без малого ещё один час, выяснил, что жрица Малики ещё молода и обладает подобающей её сану внешностью. Самым разговорчивым оказался один из служек, заявивший, что служительница по лицу очень схожа с крейговцами - их кровь без сомнений течёт у неё в жилах. Уставший от тщетных расспросов Ревинар уже был готов отмахнуться от этого свидетельства, как от надоедливой мухи, но тут в игру вступил уже изрядно истосковавшийся Мелир.
  - А, может, происхождение жрицы - это и есть повод?
  - К чему ты клонишь? - дядя недовольно покосился на племянника.
  - К тому, что одарённая жрица могла понять, что за птицу мы везём. Что, если она просто решила помочь тому, кто родственен ей по происхождению и крови?
  - И ради этого поставить на кон своё положение? - Ревинар недоверчиво качнул головой. Сам бы он никогда не стал подвергать себя риску из-за чужого человека, но женщины от природы склонны к сумасбродству. К тому же - если жрица происходила из крейговцев, то её действительно могло возмутить то, как обошлись с её соотечественником, а что до риска, то она могла рассудить, что плащ Служительницы послужит ей защитой.
   Хотя может статься и так, что все эти измышления - обычная пустышка, и у жрицы-крейговки были совсем иные, никак не связанные с похищением беркута, причины сняться с места...
  Но для того, чтобы понять, так ли это, ей следовало найти!
  Приняв решение, Ревинар встал из-за стола, и, взглянув на племянника, сказал:
  - Не знаю, прав ли ты, но сейчас мы действительно займёмся поисками этой жрицы. И не думаю, что это будет слишком сложно - служительницы Малики не часто путешествуют верхом, да ещё и в одиночку. Она наверняка запомнится селянам, у которых остановится, или служкам на очередном постоялом дворе.
  - Как будем искать? - Мелир в предвкушении погони весь напрягся - словно пёс.
  - На ближайшем перекрёстке разделим людей, пусть опрашивают всех встречных о жрице, - Ревинар задумчиво почесал переносицу, - а сами пойдём по пути, который покажется наиболее правдоподобным.
  
  Глава 3 Бег
  Олдер
  
   Первый кордон встретился Олдеру аккурат после Риона - небольшого городка, лежащего на границе северных вотчин Амэна. Жёлто-чёрный, полосатый, словно оса, стяг был виден издалека, и Остен, почуяв новую беду, пришпорил коня, направляя его к закутанным в зимние плащи воинам. Перекрывший дорогу десятник, к сожалению, знал совсем немного - доложив, что далее по тракту в селениях бушует пошесть, он предложил поехать в объезд - к деревушке 'Три Ручья'. Там постоялый двор хоть и маленький, но чистый, и новостей будет поболе.
   Олдер, не меняясь в лице, поблагодарил за совет, и поворотил на запад. Ехать пришлось действительно недалеко - через утопающий в снегу сосновый бор, но тысячник, глядя на янтарные, тёплые отсветы в окнах показавшегося из-за деревьев постоялого двора, лишь нахмурился. Он уже давно понял, что, поджидая Бжестрова на дальней границе у Кержского леса, заметно отстал от жизни. За время своего пути тысячник уже не раз слышал и про то, что серая тля в этом году изрядно попортила виноградники, и про пожар, уничтоживший богатое Мэлдинское святилище Милостивой, и про язву, поразившую скот в Западной Алете, но вот про поветрие, поразившее север, ему до этого часа слышать не доводилось.
   Остен ещё крепче сжал поводья - отсутствие дурных новостей успокоило его, сделало слишком беспечным, а беда, меж тем, лишь дожидалась своего часа. И настигла его теперь - всего в нескольких днях пути от дома, от сына... При мысли о том, что 'Серебряные Тополя' могут обернуться для Дари не убежищем и защитой, а смертельной ловушкой, Остен едва не заскрипел зубами, но пороть горячку было нельзя. Даже при самых худших раскладах он всё равно доберётся до имения, и никакие кордоны его не остановят, но сперва следует вызнать, что за зараза посетила северные края, и уже потом - действовать.
   В этот раз Седобородый не стал слишком уж испытывать терпение тысячника - на постоялом дворе тот нашёл и горячую похлёбку, и приют на ночь, и нужного человека. Смурной полусотник 'Карающих' поведал Олдеру, что зараза начала распространяться недели три назад. Более всего она напоминала лесную лихорадку - тот же жар, те же зудящие пятна на коже и опухшее горло - но в отличие от рекомой болезни, косила взрослых наравне с детьми.
   Новое поветрие не на шутку напугало селян - несмотря на зимнюю пору, многие из них покинули свои дома в надежде убраться как можно дальше от смертельной заразы, но при этом, как водится, понесли болезнь на новые места. Выставленные кордоны если и не остановили, то основательно замедлили распространение поветрия - на земли самого Остена болезнь ещё не перекинулась, хоть и подошла к ним вплотную. Вот только добраться до своего родового гнезда напрямую тысячник уже не сможет - придётся делать солидный крюк.
   Олдер, сидя с полусотником за одним столом, согласно кивал, подливал тому подогретое, сдобренное специями вино, и почти не задавал вопросов. Зато когда узнал, что завтра не спавшему толком уже несколько дней воину предстоит рейд вдоль поражённых болезнью земель, тихо заметил:
  - Иди-ка ты спать. Всё одно нам по пути - и сам рано встану, и твоим залёживаться не дам.
  Воин упрямо мотнул головой:
  - Не положено, глава. Через три часа мне людей на ближайших кордонах поменять надо. Проверить...
   Договорить полусотник не успел, потому как Остен отрицательно качнул головой и произнёс:
  - Иди спать. Мне надо, чтоб ты завтра смотрел на мир ясными глазами, а не клевал носом в седле. За воинами я прослежу.
  Полусотник, смекнув наконец, что тысячник не собирается подловить его на слабости или небрежении службой, пробормотав слова благодарности, поспешил встать из-за стола и удалиться на покой. Остен же не торопясь допил вино и принялся за оставленных на его попечение 'Карающих'. Двоим попенял за нерасторопность, троих отругал, осмотрел лошадей, в нужный час наведался на кордоны... В итоге, спать тысячник лёг далеко за полночь, но всё одно провёл остаток ночи без сна, ворочаясь в постели с боку на бок. Смутная тревога не давала ему покоя, а вычленить этот неожиданный страх из целого клубка чувств никак не выходило. Возможно, делу бы помог Антар - уж кому, как не эмпату, разбираться в подобных тонкостях, но Остен сам отослал чующего с письмами в Милест. Как выяснилось, очень некстати.
   Недобрые предчувствия не покинули Олдера и на следующее утро. Он хмуро смотрел на засыпанные снегом поля и редкие, сиротливо тянущие ветви к небу деревья; слушал короткие пояснения полусотника и кутался в подбитый мехом плащ - на скорую смену погоды заныла оставленная Бжестровом рана на руке.
   Не добавляло хорошего настроения и запустение, пришедшее на эти земли. В ближайших селениях улочки были тихи и безлюдны - не лаяли собаки, не играла в снежки детвора. Большинство жилищ оказались покинутыми, и встречали воинов наглухо закрытыми ставнями, а те дома, из труб которых всё же вился дымок, более всего напоминали крепости во вражеской осаде. Люди всерьёз опасались того, что смертельная зараза протянет к ним свои костлявые руки через установленные властью кордоны, и потому старались уйти подальше от опасных мест. Те же, кто остался, боялись каждого чиха - двери открывали лишь после многочисленных окриков, отвечали неохотно и торопливо. Ну, а в одном из домов 'Карающим' и вовсе поведали, что в село приходили упыри - царапали двери, выли под окнами, а после разорвали и съели дворового пса. Полусотник, услышав такую историю, едва не разразился ругательствами на тупиц, которым со страху мерещится всякая аркосская муть, но Остен остановил его, а после, уже уходя со двора, указал рукою на двери в хлев. На гладко оструганных досках были чётко видны следы когтей...
   - Может, шатун? - тихо предположил полусотник, когда они с Олдером уже выезжали из поселения. - Больной или подраненный - жира не нагулял, спать не залёг?
   Но Остен его не поддержал:
  - В этих краях волки наперечёт, так откуда взяться медведю?
   Разговор оборвался, так толком и не начавшись, и далее они ехали молча. Путь выходил тягостным, потому как царивший в сёлах и хуторах страх, казалось, можно было намазывать на хлеб - настолько он был осязаемым...
   Более никаких странных следов воинам не встретилось, но к полудню лёгкий морозец сменился оттепелью - тяжёлая серая хмарь затянула всё небо до самого горизонта, а копыта коней теперь чавкали в каше из снега и грязи... В итоге, после того, как хмурый день сменился тяжёлыми, стылыми сумерками, было принято решение встать на ночлег. Отдыхать решили на заброшенном хуторе. Вламываться в дом и сносить с петель заколоченные двери никто не стал - у покинутого ныне хозяйства были очень добротные надворные постройки, да и сена сбежавшие от заразы хозяева припасли немало.
  На снегу, укрывшем землю, не было заметно никаких иных следов кроме птичьих, но Остен почему то ощущал в стылом воздухе сладковатый, едва уловимый привкус тлена. Причём смертью веяло не от дома - ею, казалось, дышали окрестные поля да едва видимый в сгустившихся сумерках овраг.
   Решив, что обязательно наведается к нему с утра, Олдер, после ужина, вызвался нести стражу первым, и, поймав на себе удивлённый взгляд полусотника, тихо пояснил ему, что из-за разнывшейся старой раны всё одно не сможет уснуть, так пусть от его бессонницы будет хоть какой-то толк.
   Полусотник если же и не поверил такому объяснению, то виду не показал - он прекрасно понимал, что Остен, будь на то его воля, мог спокойно взять на себя командование отрядом, отстранив теперешнего главу одним движением бровей. Но тысячник 'карающих' выбрал себя роль скромного попутчика, который не оспаривает приказов полусотника, а лишь ненавязчиво его страхует - так зачем докапываться до истинных побуждений намного более опытного и знающего главы? Который, как известно даже новобранцам, ещё и обладает колдовским даром - так стоит ли лезть ему под руку?
   В итоге, стража была распределена так, как того и желал Остен, и ещё через некоторое время тысячник, устроившись у надёжно запертых изнутри дверей, вслушивался в дыхание спящих да смотрел в волоковое оконце на засыпанный снегом двор.
  Первые часы прошли тихо - мир казалось, не просто уснул, а оцепенел в холодных объятиях зимней ночи. Ни одного лишнего скрипа, ни одного шороха или движения - разве что тучи на небе разошлись, открыв бледный лик ущербной луны. Её болезненный, тусклый свет исказил привычные очертания вещей, углубил, словно бы вычернив, тени, превратив ничем не примечательный двор в неясную грёзу...
   Олдер же, поймав себя на том, что уже несколько мгновений стоит с закрытыми глазами, но при этом продолжает каким то образом видеть опостылевший снег, тут же встрепенулся и даже ущипнул себя за запястье, прогоняя внезапный сон. И почти сразу заметил краем глаза, как мимо сеновала промелькнула тень. Сутулая, клонящаяся к земле, словно под бременем прожитых лет.
  Сонное оцепенение Остена как ветром сдуло - он привычно подобрался, ещё раз осторожно осмотрел двор, и почти сразу уловил какое-то копошение среди построек. Что там происходит, разобрать было нельзя - мешали падавшие от ограды и старого дерева тени, но кто-то там явно был.
  Олдер ещё раз осмотрел двор, после отошёл к спящим и растолкал долженствующего его сменить воина. Тот вначале лишь осоловело хлопал глазами и даже порывался что-то спросить, но увидев, что тысячник прижал палец к губам, в итоге не проронил ни звука. Остен же, пояснив воину знаками, что следует делать, вновь прокрался к выходу и осторожно выскользнул в чуть приоткрытую дверь. Покривился на слабый хруст тонкой снежной корочки под сапогом и, держа оружие наготове, начал пробираться вдоль стены, не выступая за границы скрывающей его тени.
  Меж тем копошение прекратилось, затем раздался тихий хруст ломаемой ветки, и вновь тишина. Напряжённая, тяжёлая - такая, что шум собственной крови в ушах кажется оглушительным... Остен, уловив новое движение, бросился незнакомому пришельцу наперерез, и в тот же миг понял, что совершил недопустимую глупость. Лезвие со свистом рассекло пустоту, а сам тысячник оказался посреди снежного пятачка в широкой полосе лунного света - лучшую мишень трудно даже вообразить... Вот только пришелец руководствовался вовсе не зрением!
   Олдер и сам сначала не понял, что заставило его развернуться влево - к тёмному срубу колодца с журавлём, ведь оттуда не доносилось ни звука, но в следующий миг, увидев, наконец, пришельца, тысячник понял, что это был тот самый запах тления, что не давал ему покоя вечером.
  На заиндевелых брёвнах стояло... Более всего существо походило на согнутого годами, дряхлого старика, вот только даже у самого древнего деда не будет такой морщинистой и дряблой, висящей складками кожи, длинных - до самых колен - рук с кривыми когтями и ушей с острыми кончиками. А ещё даже у самого уродливого человека никогда не будет такого лица - с по-совиному круглыми, затянутыми жемчужными бельмами глазами, провалами ноздрей вместо носа и необычайно мощными челюстями.
   Тварь, хоть и была вроде бы слепа, всё равно уловила, что на неё смотрят - она распрямилась, словно бы красуясь, предвкушающе провела по морщинистым губам узким, чёрным языком.
  В то же мгновение колдовское чутьё Остена просто взвыло об опасности - он резко обернулся и ударил мечом, не глядя. Лезвие вспороло плоть нападающего, и вторая тварь, жалобно заскулив, отскочила в сторону, пятная снег вонючей, тёмной кровью.
  А вот это было уже плохо. Раньше Олдер уже видел этих существ, но лишь издалека, ведь падальщики по праву считались хоть и не самыми опасными, но наиболее мерзкими и трусливыми тварями во всём Ирии. Питаясь любой мертвечиной, какую только могли найти, они, бывало разрывали свежие погребения на погостах или ворошили могильники скота, а порою появлялись даже на полях сражений - особенно, если тел было много, и их не успевали предать огню или земле. Мёртвого человека падальщики разрывали на части за считанные мгновения, но живых людей боялись панически, и, обычно, при встрече тут же бросались наутёк. Напасть твари могли лишь в одном случае - если объелись мертвечиной до такой степени, что совершенно потеряли страх.
   Не спуская глаз с тварей, тысячник перехватил оружие и сделал медленный шаг назад и в сторону. Стоящий на колодезном срубе падальщик немедля повернул уродливую морду вслед его движению и недовольно фыркнул. Остен предупреждению не внял, и сделал ещё один шаг - этого оказалось достаточно, чтобы обе твари - и раненная, и здоровая - бросились на него разом, словно по команде.
  Первый падальщик, оттолкнувшись от края колодца, прыгнул вперёд, широко разведя в стороны когтистые лапы - точно обняться хотел. По этим-то уродливым конечностям тысячник и ударил. Тварь с воем покатилась по земле - вторая заорала сразу вслед за ней, причём явно от боли. Мысленно отметив, что с этой стороны нападения опасаться больше не стоит, Олдер шагнул к раненному им падальщику. Тот, утратив всю смелость, больше не пытался напасть, а, поджав искалеченные ударом меча лапы, свернулся клубком и тихо скулил. Тысячник, глядя на эту картину, лишь брезгливо скривился и глубоко вогнал лезвие меча в спину твари. С усилием вытащил оружие, обернулся.
   Вторая тварь лежала скорчившись на снегу - из её левого бока торчал тяжёлый арбалетный болт, а сам стрелок уже спешил к Олдеру вместе с другими воинами.
  - Я бы и раньше выстрелил, - ещё совсем молодой парень заговорил прежде, чем тысячник обратился к нему. - Сразу бы выстрелил, но ты, глава, их собою закрывал - я не мог. А так бы сразу...
  - Ты всё сделал правильно, - видя, что воин сам не свой, Олдер не стал ему пенять за нарушение устава, а просто хлопнул по плечу, - И рука у тебя верная. Хорошая рука.
  От неожиданной похвалы юнец замолк на полуслове, а Остен обернулся к подоспевшему полусотнику, и, указывая на трупы падальщиков, произнёс:
  - А вот и наш медведь-шатун...
  - Лучше бы и в самом деле медведь оказался - он хотя бы заразу не разносит,- глава отряда посмотрел на падальщиков с нескрываемым омерзением, а после озадачился более насущным вопросом, - Вот только почему они в спячку не залегли? Не припомню, чтоб эти твари мороз любили...
  - Ну так настоящих морозов пока не было, - тысячник, зачерпнув горсть снега, оттёр лезвие меча. Прищурился, оценивая результат, - А ещё где-то неподалёку для них нашлось столько поживы, что падальщики забыли и о холоде, и об осторожности.
  
   Трупы тварей спалили утром на соседнем поле. Падальщиков не скупясь обложили соломой и хворостом, добавили найденный на подворье бочонок смолы, и подожгли. Остен даже огню нашептал, чтоб тот горел сильнее и жарче, изводя заразу.
   Благодаря этому костёр вспыхнул сразу, но в путь воины выдвинулись лишь тогда, когда пламя стало потихоньку идти на убыль. Олдер предложил отклониться от первоначального маршрута и первым делом исследовать настороживший его ещё со вчерашнего вечера овраг, и полусотник охотно откликнулся на эту идею. Могила, способная насытить несколько трупоедов, должна быть отнюдь не маленькой, а это наводило на уж совсем нехорошие мысли.
   Овраг оказался глубокой балкой - её склоны густо заросли ивняком, а по дну струился так и не замёрзший ручей. По весне, напитанный талыми водами, он наверняка превращался в бурную речку, но и сейчас был довольно глубок на вид. А ещё чёрная вода меж покрытых наледью камней источала гнилостный, тяжёлый дух, который теперь заставил поморщиться весь отряд, а не одного Остена, как накануне.
  Двинувшись вдоль разрезающего поля оврага, воины постепенно стали находить всё новые и новые нехорошие приметы - взрытый когтями снег и отпечатки уродливо-плоских ступней свидетельствовали о том, что падальщики просто-напросто облюбовали эти места. А усиливающаяся вонь указывала, что впереди воинов ждёт гнездо этих тварей. И хотя и Остен, и едущие с ним люди примерно знали, что за зрелище их ждёт, действительность превзошла все их ожидания.
  Примерно через час пути исходящий из балки смрад стал невыносимым, а перед глазами воинов оказалось гниющие месиво из тел коров, овец и коз - часть склона сползла в ручей, обнажив нутро устроенного в балке могильника. Животных хоронили в спешке и закопали неглубоко - понадеялись, видимо, на грядущие морозы, но они так и не пришли, зато теперь среди раздутых от трупного яда тел и уже освободившихся от плоти костяков копошилось не меньше пяти падальщиков. Стая, которую в обычное время не увидишь даже в кошмарном сне.
  Одна из тварей, пытаясь добраться до мозга, яростно колотила по камню обглоданным ею же козьим черепом; две других, не поделив между собою особо лакомые на их взгляд куски, кружились по склону, скаля зубы и пытаясь задеть друг друга длинными передними лапами. Ещё один падальщик, устроившись возле раздутого, перемазанного грязью и гноем трупа овцы, выедал внутренности погибшего животного, громко урча и полностью погрузив уродливую голову в разорванное брюхо, а рядом с ним, развалившись меж обглоданных коровьих ребёр, блаженствовала мелкая, и, похоже, самая молодая тварь.
  Падальщики, заполучив невиданное ими доселе изобилие еды, опьянели и обнаглели до такой степени, что утратили всякую осторожность - в сторону приблизившихся людей они даже не повернулись. Лишь одна из тварей - та, что с козьим черепом, - в самый последний миг почуяла что-то: её уродливая, со слепыми глазами морда повернулась прямо к Остену. Она даже раззявила пасть, чтобы завизжать, предупреждая других, но этот крик немедля обернулся громким всхлипом, когда арбалетный болт вонзился ей в горло.
  Другие твари погибли через пару мгновений: расстрелять их - так вольготно расположившихся на склоне - было несложно.. А воинам хотелось расправиться с падальщиками как можно скорее. Когда же дело было сделано, перед Остеном и полусотником встал другой вопрос - что теперь делать с источником заразы. Оставлять его, как есть было нельзя - он привлёк бы к себе новых трупожёров, а уничтожить силами отряда невозможно - здесь нужны были ни костры и смола, а целые подводы извести. Но самым худшим было то, что моровая язва, приведшая к падежу скота, могла оставить после себя ещё не один такой могильник!
  А потому, как бы ни хотелось Остену как можно быстрее оказаться в 'Серебряных тополях', часть дня он, вернувшись с полусотником на хутор, потратил на письма, не поленившись скрепить их личной печатью, дабы не было проволочек. Одно из них предназначалось главе ближайшего гарнизона. Второе - управителю городка Карина, расположенного от заражённой местности буквально в дне пути, а третье - старинному знакомцу - тысячнику Лорису, всё ещё надзирающему за порядком в северных землях. И если в первых двух письмах Остен был краток и сух, то в третьем описал узнанное и увиденное во всех подробностях - тысячник должен был знать, какая крутая каша заварилась в округе из-за плохо захороненного скота!
  Ну, а когда письма были отправлены с верными людьми, а полусотник получил подробные указания от Олдера, тысячник смог, наконец-то, выдвинуться в путь. И теперь, не связанный ни долгом, ни обязательствами, Остен спешил изо всех сил. И хотя тысячник вполне осознавал то, что назначенный им управляющий Ирмир надёжен, как скала, мысль о том, что возле стен имения могут бродить обожравшиеся падали трупоеды, подстёгивала его не хуже кнута. В итоге, оставшийся до 'Серебряных тополей' путь возглавляемый тысячником отряд одолел за считанные часы - уже вечером следующего дня Олдер оказался возле изъеденного ветрами серого столба-указателя на развилке дорог, одна из которых была подъездной аллеей к его имению.
   Остен только и успел, что, склонив голову, прошептать краткую благодарность Хозяину Троп, когда в морозном воздухе зазвенел тонкий детский голос:
  - Папа!!!
  Вскинувшись, Олдер увидел, как от стройного ствола одного из окружающих дорогу тополей отделилась хрупкая детская фигурка, чтобы уже в следующий миг кинуться навстречу его отряду со всех ног.
  - Дари, - прошептал тысячник одними губами, а потом, одним махом спрыгнув из седла на землю, широко шагнул навстречу сыну.
  Пара вздохов, и Дари уже оказался возле отца, а Остен, не тратя слов, тут же подхватил его на руки и прижал к себе.
  - Сын... Как ты здесь оказался? И где Илар?
  Вместо ответа Дари лишь обнял отца за шею, прижавшись к нему ещё крепче, чем прежде, и тихо прошептал.
  - У Илара на погоду опять разболелись суставы, так что он не смог за мной угнаться, когда я сбежал от него на прогулке... Не наказывай его. Пожалуйста, - и Остен, мгновенно растеряв всю, появившуюся было весёлость, нахмурился. Но сердился он вовсе не на старого слугу или сына - его печалило совсем иное. Тысячник заметил, что хотя отстающий в росте от сверстников Дари за проведённые в разлуке время неожиданно вытянулся, крепости ему это не добавило. Он по-прежнему весил не больше пёрышка, и худ был так, что это чувствовалось даже через добротную зимнюю курточку с меховой подкладкой. Да и сердце у него билось слишком часто и неровно - точно у пойманной котом пичуги... А всё последствия проклятой хвори, которые даже спустя годы, всё ещё забирали у мальчика силы!
   Остен ласково потрепал сына по волосам, заглянул в тёмные и большие, точно у оленёнка глаза.
  - Ты не замёрз?
  - Нет, - Дари беспечно улыбнулся, но тут же с тревогой спросил, - ты ведь теперь надолго приехал? Правда?
  - Правда. Единственное - придётся выбраться в столицу на праздники. Таков приказ Владыки.
  - И он снова отправит тебя в поход? - теперь мальчик смотрел на отца с нескрываемой тревогой, но Остен ответил ему самой сияющей улыбкой, на какую только был способен.
  - Нет. Так что зиму мы переждём здесь, а летом отправимся в наше южное имение. Морской воздух пойдёт тебе на пользу.
  Вместо ответа Дари лишь счастливо вздохнул, а Остен, так и не выпустив сына из рук, подозвал взглядом слугу, сжимающему поводья коня. После чего, устроив Дари верхом, и сам одним махом вновь оказался в седле. Легко тронул поводья и направился к 'Серебряным тополям'.
  Тревога, так долго снедавшая тысячника, наконец-то отступила, и он, слушая болтовню Дари, который спешил пересказать отцу целый ворох скопившихся за время его отсутствия новостей, думал о том, что в этот раз успел вовремя, и теперь сможет защитить сына от опасности - как явной, так и призрачной. Дари же был просто счастлив. Его первое желание всё-таки сбылось - пусть и не с первого раза, но всё же вышло так, как он того желал! А, значит, вторая его просьба тоже будет выполнена. Надо просто ещё немного подождать...
  Меж тем устроившийся на тополиной ветке старый взъерошенный ворон, проследив за тем, как маленький отряд Остена движется к имению, довольно каркнул, а потом сорвался в полёт - впереди у него было ещё очень много дел.
  Энейра
  Старинный заговор сработал как нельзя лучше. Непрестанно сыплющиеся с неба хлопья снега заметали мои следы с рачительностью доброй хозяйки, но ветер при этом не был слишком сильным и не мучил ни меня, ни лошадь. К тому времени, когда действие заговора ослабело, и снегопад прекратился, солнце уже вошло в зенит, а я успела миновать уже три поселения. Ни в одно из них я не заехала, а возле очередного дорожного столба повернула на запад, ведь по северному тракту, который ведёт к границам Амэна, колдуны наверняка пустят погоню. А я стремилась лишь к одному - выгадать как можно больше времени, которое в моём положении было на вес золота.
  Вот только ещё через час стало ясно, что пора становиться на отдых - к этому времени ветер почти полностью затих, показавшееся из-за туч солнце светило почти по-весеннему, и под его лучами снег начал подтаивать. Ласточка, до того ни разу не изменившая своей плавной рыси, внезапно поскользнулась, шарахнулась и испуганно заржала. Беркут с клёкотом взмыл из седла вверх, и этим чуть не напугал лошадь ещё больше. Мне чудом удалось её успокоить, но когда я соскочила из седла, и сделала несколько шагов по тракту, ведя кобылу под уздцы, то сама едва не запнулась.
  Что ж, время я выгадала столько, сколько смогла, а гнать Ласточку без отдыха дальше было б не только жестоко, но и бессмысленно - амэнцы, если они уже пустились в погоню, по такому снегу тоже не пустят лошадей вскачь, а, значит, отдых не сильно усугубит моё положение. Осмотревшись, я, ведя в поводу Ласточку, направилась к чернеющему подле дороги лесу - беркут, увидев мой манёвр, немедля спустился вниз и занял так полюбившееся ему место на передней луке седла. Поскольку в этот раз зачарованный Владетель не издал ни звука, Ласточка на неожиданного наездника лишь сердито фыркнула, и вскоре мы оказались меж чёрных, заметённых снегом стволов.
  Через несколько перестрелов мне попалась небольшая поляна с парой упавших деревьев - со стороны дороги от посторонних глаз нас с Владетелем уже надёжно укрывал густой даже по зимнему времени подлесок, так что я решила, что не стану больше искать иного места для привала, и занялась сперва Ласточкой. Сняла с неё поклажу, ослабила подпруги, обтёрла и осмотрела копыта. После чего пристроила к морде лошади торбу овса, и, сметя с поваленного ствола снег, села подле перебравшегося на это места раньше беркута. Зачарованный Владетель немедля повернулся ко мне и вновь наградил тревожным взглядом янтарных глаз - ему явно было не по себе, да и мне, признаться, тоже.
  Я осторожно коснулась перьев на затылке птицы и легко их погладила. Беркут тут же прикрыл глаза и опустил голову, ещё больше поднырнув под мою ладонь, а я вздохнула:
  - Прости. Против чародейства, которое применили к тебе, мои обереги бесполезны. Даже теперь мне не создать защиты от подобного...
  Беркут, не дослушав моё признание, ответил возмущённым криком, а я убрала руку и занялась разбором припасов. Ласточка накормлена, а вот мне и Бжестрову стоило перекусить. Вот только из того, что могло бы подойти беркуту в качестве трапезы, у меня было лишь сушёное мясо. Обычный перекус для человека, но вот снизойдёт ли до такой снеди птица, в которой этот человек заперт?
  Расстелив на стволе чистую тряпицу, я выложила нехитрое угощение перед беркутом, но он, внимательно осмотрев пищу, даже не прикоснулся к мясу - похоже, его уже приучили к другой, более подходящей охотничьей птице, еде. Я вздохнула.
  - Ничего лучше у меня нет, Ставгар. Вместо ответа беркут мигнул, и, неуверенно переступив с лапы на лапу, неожиданно взлетел. Заложив несколько широких кругов над поляной, огласил окрестности громким клёкотом, после чего скрылся с глаз.
  Я же, хоть меня и взволновало его поведение, не стала звать его обратно, а достав из припасов лепёшку, принялась за нехитрый полдник. До сих пор беркут вёл себя так, что сомневаться в его человеческом разуме не приходилось. И вряд ли бы он улетел просто так. А, значит, мне следует подождать.
  И, надо заметить, моё ожидание не продлилось слишком долго. Я только-только доела лепёшку и обтёрла руки снегом, как сверху вновь раздался торжествующий птичий клёкот, а потом прямо к моим ногам упал крупный, с расклёванной шеей заяц. А в следующий миг на ствол подле меня опустился беркут. Весь его вид выражал крайнее довольство, а когти и клюв были перемазаны кровью.
  Я подняла со снега тушку и положила её перед птицей, но беркут ответил на это возмущённым клёкотом. Зачарованный владетель явно пытался мне что-то сказать, но вот понять его я никак не могла, а потому предостерегающе подняла руку.
  - Тише. Твой крик нам ничем не поможет.
  Клёкот немедленно стих, а беркут, задумчиво покрутив головой, клювом пододвинул заячью тушку ближе ко мне. Я нахмурилась:
  - Хочешь сказать, что принёс зайца для меня?
  В ответ беркут радостно заклекотал и даже крылья расправил - по всему выходило, что я угадала верно. Вот только подарок этот был не ко времени, о чём я тут же и сказала.
  - Сейчас не время разводить костёр, Бжестров - не хочу рисковать. Если эта еда подходит для тебя, то поешь сейчас, а с меня хватит и лепёшки. В этот раз на меня взглянули даже не сердито, а, скорее, обижено. А потом беркут наступил одной лапой на зайца, и, поколебавшись немного, начал его расклёвывать.
   Вначале он после каждого, оторванного от тушки куска, тревожно косился на меня, словно проверял, не испугала ли или не вызвала отвращения его трапеза, но сырое мясо быстро одурманило птицу, заставив забыть обо всём, кроме добычи. Человек уступил место беркуту, который жадно поглощал пищу, торопливо заглатывая каждый, вырванный из окровавленный тушки кусок. А я, глядя на него, думала, что ошибалась - времени у Бжестрова, похоже, осталось совсем немного. Птичьи привычки потихоньку, незаметно даже для самого Ставгара, уже брали верх над его разумом, и если он останется в таком виде ещё на несколько месяцев, то уже не сможет вернуться обратно. Вернее, уже не захочет, действительно став беркутом. Он, конечно, будет намного сильнее, умнее и хитрей сородичей, но его прошлая жизнь станет для него, в самом лучшем случае, сном.
   Да уж, не о такой судьбе мечтал молодой, похожий на Мечника, Владетель, переступивший когда то порог моего дома!.. А я даже не представляю, как можно было сотворить такое колдовство, и ничем не могу ему помочь. Как не смогла помочь Мориду, душу которого забрали Ярые Ловчие.
   Горечь от ещё не зажившей раны заставила сердце болезненно сжаться, а на глазах тут же выступили непрошенные слёзы. Я торопливо отвернулась от беркута, поспешно вытирая мгновенно ставшие мокрыми щёки тыльной стороной ладони. Что-то в последнее время я стала слишком плаксивой - непозволительная роскошь, что для лесовички Эрки, что для служительницы Малики Энейры. Тем более что от слёз этих никакого толку!
  С трудом подавив уже готовый сорваться с губ судорожный всхлип, я упрямо тряхнула головой и вновь повернулась к беркуту. И, первое, что увидела - встревоженный взгляд янтарных глаз зачарованного Владетеля.
  Позабыв о еде, он немедля подскочил ко мне - расправив крылья, тихо заклекотал, вглядываясь в лицо, и я, чтобы успокоить его, попыталась улыбнуться.
  - Ничего не случилось, Ставгар - просто вспомнилось старое. Позволь, я тебя осмотрю - мне надо понять, каким заклятием тебя сковали.
   Моя неловкая ложь не осталось незамеченной - беркут вновь издал сердитый крик, но в то же время не стал противиться, когда я, наскоро прочтя заклинания для того, чтобы видеть незримое, стала осторожно водить руками вдоль его головы и крыльев.
  И хотя даже в первую встречу я изумилась тем чарам, которые опутали Бжестрова, теперь я была смущена ещё больше. Они действительно напоминали рыболовную сеть с частым плетением и хитрыми узлами - нити, сплетённые из крови и силы колдуна, были необычайно прочными, а сами узлы заклятия - сложными. Такое мог сотворить только невероятно опытный и сильный Знающий, и, изучая его работу, я всё больше приходила в отчаяние - в ней не было ни одного слабого места или недостатка. Чародейство было просто-напросто идеально выверенным - точно построенный в столице главный храм. Такого бы никогда не могла сотворить даже матерь Ольжана со всеми, дарованными ей демоном силами!
  Хотя...
  Всё ещё не веря своей удаче, я осторожно коснулась единственной, незакреплённой нити, которая вела к 'обманному' узлу, и застыла, всё ещё не веря своей удаче. В чародействе не хватало самого последнего, завершающего действа - если говорить попросту, на Ставгаре не была начертана печать, которая включает условие возвращения нормального облика.
  Но возможно ли, чтобы талантливый и сильный колдун забыл о печати? Не ловушка ли эта, вроде бы оставленная случайно, крошечная лазейка?
  Я опустила руки и задумчиво посмотрела на покрывающие поляну сугробы. Распутать заклятие - узел за узлом, вне храмовых стен и силы Малики, было невозможно. Да и то понадобилась бы помощь других - более опытных в магии жриц. Вот только в округе действующих храмов Малики нет.
  Встревоженный клёкот беркута вывел меня из задумчивости, и я, покосившись на недовольно переступающую с лапы на лапу птицу, призналась:
  - Очень хитрое колдовство - я с таким раньше не сталкивалась. Дай мне ещё немного времени, Бжестров.
  Услышав своё имя, беркут замер, а я, достав нож, надрезала руку и окропила своей кровью заколдованного Ставгара. Нити заклятия немедленно вспыхнули ярче и вновь стали походить на огромных, пульсирующих пиявок, а я снова занялась ' обманным узлом' - мне надо было понять, является ли он на самом деле тем, чем кажется, или это действительная ловушка, призванная уничтожить зачарованную птицу, если кто-то попытается снять густо замешанное на крови колдовство.
  И не только на крови! Чем дольше я работала с чародейским плетением, тем больше ощущала запах чужого колдовства - яростный огонь, кровь, железо... И, неожиданно - солоноватый воздух, яркое летнее солнце, и вкус виноградного вина. Последние, не связанные с войною, отпечатки было трудно различить, но они молчаливо свидетельствовали о том, что сила колдуна может не только напоминать собою острый меч, но и казаться ласковым, пушистым котёнком. Или, если вернее, игривым и лёгким летним ветерком, чьё мимолётное прикосновение вдруг оборачивается прочной удавкой на твоей шее - и я уже ощущала её. Причём, не так давно!
  Видение накрыло меня в тот самый миг, когда я поняла, что условие для возвращения Ставгару человеческого облика так и не было выставлено, а, значит, у меня был шанс вплести в чужое заклинание своё.
  Но только я об этом подумала, как перед моим мысленным взором возник пусть и седой, но сейчас совершенно по-мальчишески ухмыляющийся Амэнский Коршун, и я словно наяву услышала ненавистный, хрипловатый голос: 'Кто владеет Беркутом, тот и ставит условие. Именем Семёрки'!
  - Малика Милостивая! - закрыв глаза, я затрясла головой, стремясь как можно скорее прогнать необычно яркое видение, а беркут, видя что со мной происходит что-то странное, встревожено заклекотал. Я же, дождавшись, когда перед глазами перестанут плясать яркие, напоминающие по цвету куртку 'карающего' круги, посмотрела на скованного колдовством Бжестрова и тихо спросила:
  - Тебя обратил в птицу кривоплечий Остен?
  Яростный, полный злобы и ненависти клёкот ястреба подтвердил, что моя догадка верна. Вот только ради чего амэнский тысячник пошёл на такую волшбу? Неужто по приказу Арвигена, которого поминали везущие беркута в Милест амэнцы? Но даже для кривоплечего, не обделённого ни силой, ни умениями, цена за подобное чародейство была высокой и вполне могла стоить пары отпущенных Коршуну лет... А он, сотворив подобное, ещё и отдал результат своих усилий в чужие руки. Но зачем? И, самое главное, почему амэнский колдун не завершил свой ритуал и оставил в нём лазейку? Наше с кривоплечим знакомство вышло хоть и коротким, но вполне достаточным для того, чтобы понять - подобное действо не оплошность или недосмотр - оно явно имеют какую-то скрытую цель!
  Вот только поразмыслю об этом я уже в дороге - Ласточка уже вполне отдохнула, беркут тоже сыт, а, значит, пора двигаться в путь. Амэнцы наверняка уже ищут меня по всей округе.
  К вечеру этого же дня погода вновь изменилась - поваливший с тяжёлого серого неба снег был мелким и колючим, а порывы гонящего позёмку ветра становились всё сильнее и безжалостней. Понимая, что ночью землю накроет настоящая снежная буря, я встала на ночлег в крошечной, но чистой корчме у малого каринского тракта. То есть, оказалась в самом центре земель, захваченных амэнцами после памятного мне уничтожения Реймета. Впрочем, это я могла бы понять и без пояснений хозяина этого скромного подворья - охранная резьба на потемневших от времени балках была памятна с детства.
  Может, именно поэтому предчувствие неминуемой беды навалилось на плечи с новой силой, хотя я и так подстраховалась, как могла - никем не замеченный беркут уже схоронился на конюшне, а на себя я кинула лёгкий отвод глаз - описать толком мою внешность или вспомнить, о чём его расспрашивали, хозяин харчевни не смог бы уже через косой час после моего отъезда. Что же до плаща жрицы, то одинокая всадница без сопровождения на зимнем тракте всё равно привлекла бы столько же внимания, что и служительница Малики. Но плащ жрицы давал хоть какую-то защиту, да и разговаривают со служительницей охотнее, так что я решила его оставить.
   И не зря. Первое, что у меня спросили - это, есть ли у меня зелье, которое могло бы помочь от хвори, внезапно охватившей этот край. Ну, а когда я стала расспрашивать о признаках болезни, то услышала и об опустевших деревнях, и о выставленных кордонах, и о падальщиках, бродящих около человеческого жилья в ожидании поживы. А ещё о том, что управитель городка Карина вызвал на подмогу тамошним лекарям служительниц Лучницы из крошечного местного храма. Они, в отличие от жриц Малики, считались лучшими не в лечении, а в толковании снов и гаданиях, но могли и поставить защиту от чёрного колдовства, и усилить наговором чужое лекарство.
  Рассказ корчмаря заставил меня серьёзно призадуматься о своих дальнейших действиях. С одной стороны, я могла бы укрыться от лишившихся беркута амэнцев в святилище Лучницы - как ни крути, Дева считалась дочерью Малики, а потому служительницы этих богинь охотно помогали друг-дружке. Возможно, мне бы даже помогли вплести в сковывающее Бжестрова заклятие условие, необходимое для возвращения ему человеческого облика. Оно, кстати, могло быть достаточно простым, главное было - аккуратно соединить его с основным плетением.
  С другой стороны, я уже была в Мэлдине, и на собственном опыте узнала, как видимость может отличаться от сути. Служительницы Лучницы, узнав о моём поступке, вполне могли отказать в убежище прогневавшей благородных амэнцев жрице. А то и выдать меня этим колдунам. Как-никак, я похитила беркута, предназначенного самому Владыке Арвигену. А в Амэне вряд ли кто-то рискнул бы вызвать на себя его гнев.
  Впрочем, я могла провести ритуал самостоятельно и вне святилища - благо, надо лишь изменить заклятие, а не разрушить. Загвоздка в том, что и в этом случае обряд полностью истощит меня, да ещё и станет для колдунов настоящим путеводным огнём, указывая где искать похитительницу их сокровища. А то, что они находятся где-то недалеко, я просто нутром чувствовала. Значит, ни в городе, ни в придорожных лесах мне не укрыться. Разве что, спрятаться средь огороженных кордонами земель - хозяин харчевни рассказал мне, что патрули 'Карающих' находятся на значительном расстоянии друг от друга, охраняя лишь развилки и перекрёстки, так что мне ничего не стоило свернуть на запрещённую территорию. Туда колдуны сунутся не сразу, и, возможно, я успею не только провести обряд, но и, проехав опустелый край напрямик, выбраться к другим трактам и затеряться в их паутине.
  Вот только от одной мысли об опустошённых болезнью селениях у меня шёл мороз по коже, так что я решила, что сверну на запретные земли только в том случае, если другие пути окажутся отрезаны. А пока мне следует попытать счастье в святилище Лучницы. Тем более, что до него всего три дня пути.
  На мою беду, амэнские колдуны думали примерно так же, как и я. Объехав Карин по широкой дуге, я успела проделать около половины пути до святилища, когда невидимая, но неотвратимо следующая по пятам угроза стала явной.
  В этот раз меня заставила сойти с дороги не скользкая наледь или лошадиная усталость, а тревожный крик беркута. Уже на второй день нашего путешествия, зачарованный Владетель взял за правило то и дело подниматься в небо и осматривать тракт с недоступной для человека высоты. Эти полёты, судя по всему, не доставляли ему особой радости - заложив несколько широких кругов в воздухе, беркут либо быстро возвращался на облюбованное им место в седле, либо, тревожно заклекотав, взлетал ещё выше, превращаясь в чёрную точку на тяжёлом сером небе. В этом случае спускался он лишь после того, как вызвавшие подозрение беркута люди благополучно проезжали мимо, не заметив прячущуюся в подлеске вдоль дороги беглянку-жрицу.
  Благодаря такому дозору Бжестрова, я уже избежала встречи и с парой обозов, и с разъездами 'карающих', так что, вновь услышав предупреждающий крик, тут же соскочила на землю и быстро осмотрелась в поисках подходящего укрытия. Увы, этот участок дороги окружали лишь одинокие деревца да редкий шиповник, и я, вздохнув, поспешила укрыться за колючими кустами. Споро наколдовала отвод глаз - за последние дни я весьма поднаторела в этом чародействе - и затаилась, придерживая недовольно пофыркивающую лошадь.
  Вскоре неподалёку раздался шум, человеческие голоса и конское ржание. Ласточка тревожно запрядала ушами и уже вскинула было голову, чтобы ответить, но я успела её успокоить, и теперь оглаживая лошадь меж ноздрей, смотрела на показавшийся на тракте обоз. Мелкие, мохнатые по зимней поре, лошадёнки, тащили разномастные телеги, в которых на нехитром деревенском скарбе восседали старики, женщины, и укутанная по самые глаза детвора. За некоторыми возами меланхолично топали привязанные коровы. А в одной повозке среди детворы важное место занимала коза со сломанным рогом. Путешествие ей явно не нравилось - она то и дело сердито мекала, но всё козье возмущение тонуло в громких причитаниях едущей на соседнем возу старухи.
  - Ох, Семёрка, всё хозяйство бросили, на потраву да разграбление, а всё из-за чего? Из-за того, что наш староста пугливый не в меру! Бежим теперь из-за его страхов, куды глаза глядят - холодные, голодные! Дома бросили, а, вернёмся, найдём ли те дома!
  - Замолчи уже, Явда! - не выдержала восседающая возле неё на целой горе узлов молодуха.- Сама же первая кричала, что спасаться надо, а теперь о разбитых крынках плачешься.
  - Так ведь не с неба мне те крынки упали, - проворчала старуха, но, тем не менее, замолчала, но тут громко замекала коза, и под её жалостливое 'Мее-ее-ее' обоз повернул на развилке на узкую, в одну колею, дорогу к храму Лучницы и вскоре скрылся из вида.
  Выждав, немного времени, я собралась было скидывать морок, но внутреннее чутьё просто кричало об опасности, да и беркут не спешил возвращаться. Значит, на дороге есть кто-то ещё!
   И только я об этом подумала, как по мёрзлой земле загремели лошадиные подковы, и через три вздоха мимо меня по тракту проскакали два всадника. И хотя неслись они во весь опор, я успела разглядеть их плащи - они были точь-в-точь, как у сопровождающей амэнских колдунов свиты. Всадники, меж тем, свернули туда же, куда и обоз перед ними, а это означало лишь одно - дорога в святилище Лучницы мне заказана. Теперь остался только один путь - через поражённые болезнью земли. Как бы мне этого не хотелось!
  Вздохнув, я скинула морок, и тут же на дерево подле моего укрытия с громким клёкотом опустился беркут. Зачарованный Владетель явно узнал всадников - он переминался на ветке с лапы на лапу, топорщил перья и разражался пронзительным криком в тщетной попытке заговорить. Но его страхи были понятны и так.
  - Я тоже узнала их, Ставгар. Планы меняются.
  Едва я сказала это, как беркут немедленно перелетел с ветки на спину лошади, а я, взяв Ласточку под уздцы, стала выбираться на дорогу. Трепещущий на ветке чёрно-жёлтый стяг я видела у небольшой развилки пару перестрелов тому назад. Теперь надо было вернуться к нему - и как можно скорее.
  На моё счастье, кордона на этом перекрёстке не было, да и дорога, ведущая в закрытые нынче земли, была узкой и, по виду, не особо хоженой даже в лучшие дни. Наверное, именно поэтому возле неё не стали оставлять воинов, а ограничились предупреждающим знаком. Увидев укутанный снежной шубой дорожный столб, я сошла с Ласточки, и, подойдя к указателю, коснулась ладонями холодного камня. Попросила мысленно Седобородого направить меня на верный путь, вернулась в седло, и вскоре въехала в густой ельник.
  Вначале моего пути ничто не указывало на постигшую край беду - привычные рощицы и распадки, торчащий из-под снега сухой бурьян, заросли терновника, и щеглы, лакомящиеся его подмороженными ягодами. Всё как всегда. Но потом дорога повернула к огороженным тыном домам крошечного поселения, которое встретило меня мёртвой, неестественной тишиной. Ни людских голосов, ни лая собак, ни мычания скотины. Только жалобно скрипел на ветру плохо закреплённый ставень. А на не запертых в спешке воротах красовались следы когтей. Причём и глубина проложенных в досках борозд, и расстояние между ними красноречиво говорили о том, что такой след не смог бы оставить даже медведь. А, значит, корчмарь даже ничего особо и не приукрашивал, рассказывая мне о потерявших всякий страх падальщиках!
  Ещё через некоторое время я смогла увидеть и самих обладателей чудовищных когтей. Вернее, лишь их тела - среди пустоши чернели угли огромного костра, в самом центре которого лежали останки сразу трёх тварей. Огонь обуглил тела так, что остатки плоти съёжились на костях, но из-за этого и острые зубы, и по паучьи длинные руки с длинными когтями казались ещё страшнее и омерзительнее. Нет, я помнила, что в обычное время эти твари довольно пугливы, и когти им в первую очередь нужны для рытья земли, но, глядя на скрюченные чёрные пальцы, всё равно не могла отделаться от ощущения, что они застыли в последней попытке вцепиться в чьё-то горло. И если падальщики действительно начали воспринимать людей, как добычу, страшно представить, сколько ещё бед могут принести эти твари.
  Мои невесёлые размышления подкрепили ещё два, встреченных по дороге пепелища с останками тварей - в одном было два тела, в другом - сразу четыре, но к вечеру пропали и такие следы. Теперь вокруг меня расстилался полностью обезлюдивший край, в котором казалось, не осталось ничего живого. И хотя эта безлюдность пугала намного больше, чем даже сами трупоеды, о том, чтобы повернуть назад я даже не думала. Хотя беркут и выглядел крайне обеспокоенным. Он то улетал, то возвращался, недовольно клекотал и топорщил перья, но я продолжала направлять Ласточку в самую глубь опустевших земель, остановившись лишь тогда, когда вокруг сгустились сумерки.
  Для ночлега я выбрала одно из покинутых селений. От небольшого, подобно натянутому луку огибающего южную часть деревеньки, ручья отчётливо тянуло гнилью, и я, взглянув на всё ещё не замёрзшую чёрную воду, направилась к расположенным на отшибе и от воды, и от других хозяйств домам. Они стояли на взгорке, обдуваемые ветром, и возле них нехорошего запаха не чувствовалось. Местом отдыха я выбрала хоть и небольшую - всего на пару лошадей, но добротную конюшню возле одного из этих домов. Её крепкие двери и стены вполне могли защитить меня от незваных гостей, да и нервничающий весь день Ласточке нужен был покой и отдых. Что же до беркута, то он хоть и посматривал недоверчиво на стены нашего временного приюта, другого недовольства ночлегом не изъявлял, и вполне охотно поужинал остатками пойманной им ранее добычи. А раз так, то и искать что-нибудь получше незачем.
  Странно это или нет, но ночь в опустелом поселении прошла на диво спокойно, вот только провела я её почти без сна. И виной тому были не падальщики или лихие люди, промышляющие грабежом опустелых домов. Завернувшись в плащ, я всю ночь размышляла о том, какое заклятье мне сплести, чтобы оно соединилось с колдовством кривоплечего. То, что основано оно будет на крови, сомнений не вызывало - ведь кровавым являлось и подножие выстроенного Остеном ритуала. Условие же возвращения Ставгару человеческого облика должно было быть простым, ясным, не имеющим двойных толкований и, самое главное, таким, чтобы его мог выполнить сам зачарованный Владетель.
  Лишившиеся беркута амэнцы не станут слишком долго ждать моего появления в святилище Лучницы или Карине, так что совсем скоро их взоры обратятся в сторону опустевших земель. Обряд я успею провести в любом случае, а вот всё остальное - вряд ли. Поэтому для блага Владетеля надо сделать так, чтобы наши пути разделились, вот только как убедить в этом Бжестрова?
   В таких нелёгких размышлениях я и провела ночь, и лишь на её исходе так долго ускользающее от меня решение пришло словно само собою. Вздохнув, я огладила через одежду много лет носимую мной ладанку с землёю из Райгро. Как бы это не было больно, пора признаться самой себе - земли, бывшие родными моему отцу, для меня самой - чужие. В Райгро не осталось ничего, что было бы дорогим для меня, а детские воспоминания хоть и бередят душу, но обрести кровь и плоть уже не смогут. Я не стану счастливее, вернувшись в Райгро, а память о близких живёт в моём сердце, а не в ладанке. Но хранимая в ней земля является родной и для Бжестрова, а потому именно она ему теперь и поможет.
  Разложив в уме все детали предстоящего ритуала, и, прикинув, что для него мне может понадобиться, утром я снова двинулась вглубь опустелых из-за болезни земель. Правда, то и дело озираясь по сторонам, я не столько следила за дорогой, сколько высматривала крепкое крестьянское хозяйство, в котором можно было бы найти необходимые мне для ритуала вещи. Иными словами, я собиралась мародёрствовать. Вот только нужны мне были не серебро, медь или припасы, а мелочь, которую среди пустоши так просто не достать.
  На первые, попавшиеся по дороге мызы я даже заезжать не стала - по одному их виду было ясно, что ничего существеннее клока соломы там не найти, но вскоре мне попалось небольшое, выстроенное согласно амэнским обычаям имение, и я, по достоинству оценив крепкие белённые стены, решила попытать удачи в его закромах.
  Сказано-сделано. С дверным засовом, правда, пришлось повозиться, но когда я, оставив беркута караулить снаружи, вошла в широкий, полутёмный коридор, в нос мне тут же ударил не запах сырости или покинутого в спешке жилья, а едва ощутимый запах выпечки. Похоже, хоть имение и было по виду и устройству амэнским, живущего за печкой Хозяина здесь привечали по обычаям Крейга толи сами владельцы дома, толи прислуга. И теперь он бережёт усадьбу даже в отсутствие людей, которые оставили его здесь. Может быть, в надежде на скорое возвращение? Вот только вернутся ли они?
  В любом случае, брать без спросу в доме, который Хозяин бережёт и охраняет, было бы верхом глупости. Надо попробовать договориться.
  Подумав немного, я отправилась туда, где, по моему разумению, могли бы находиться людская с кухней. И хоть шла я, не оглядываясь по сторонам, краем глаза мне всё же удалось различить, как лежащая на мозаичном полу серая пыль собралась в небольшую и даже на вид пушистую тень. Тень эта не осталась на месте, а тут же прошуршала вперёд, едва не задев край моего плаща. В следующий миг прямо передо мною разбился незнамо как выпавший из стенной ниши кувшин, а где-то вдалеке с сердитым треском хлопнула дверь. Хозяин явно показал своё неудовольствие незванному чужаку, но я не собиралась отступать просто так, и, миновав два поворота, оказалась, наконец, на искомой мною кухне.
  Поварня в имении была поистине огромной - высокие потолки, длинные, массивные столы, за которые можно было бы усадить по двадцать человек разом, и сразу две печи, в каждой из которых легко бы поместилась бычья туша. На стенах висела простая утварь, в углах громоздились корзины, у очагов сложены дрова. Если бы не осевшая повсюду пыль, можно было бы подумать, что люди покинули имение не более часа назад.
  Мои размышления прервало тихое шуршание - казалось, за очагом по левую руку от меня завозилась потревоженная мышь, но я, подойдя к печи, заметила на полу опустевшую плошку и мисочку с зачерствелыми остатками пирога.
  Мысленно посетовав на то, что у меня нет молока, я, убрав засохшие корки из миски, положила в неё пару лепешек и несколько шариков сыра, а в плошку налила из баклажки настоянную на плодах шиповнику воду - моё обычное питьё в последнее время. Тихо и нараспев попросила:
  - Хозяин Запечный, прими угощение. Сюда я пришла без злого умысла - не грабить и бесчинствовать, а за помощью. Надо с человека, тёмным колдовством запертого в птицу, заклятие снять. Нужен мне для чародейства чистый воск, клубок красной шерсти и железное кольцо. Помоги найти.
   Шуршание за печкой немедленно затихло. Некоторое время я вслушивалась, в воцарившуюся тишину, но Хозяин не подавал никакого знака, и я, распрямившись, уже собиралась было покинуть кухню, как моей ноги коснулось невидимая, но от этого не менее тёплая и лохматая рука, а потом у входа раздалось тихое, похожее на мышиную возню, шуршание.
  Сочтя это добрым знаком (было б много хуже, получись прикосновение Хозяина холодным или осклизлым), я вышла из кухни и, следуя за звуком, вскоре оказалась во внутреннем дворе имения, а после - поднялась на галерею. Шорох стих, как и появился, но на галерее меня уже поджидала чуть приоткрытая дверь. Войдя в расположенные за ней покои, я обнаружила, что Хозяин, скорее всего, привёл меня в комнаты владелицы имения. Когда-то, несомненно богато убранные, теперь они пребывали в полнейшем разоре - сборы здесь, в отличие от кухни, были суматошными и бестолковыми. И теперь я внимательно осматривала покои, больше похожие на поле после битвы, чем на уютное гнёздышко.
  Хотя у массивной тяжёлой кровати сняли полог, часть расшитых драпировок остались на стенах, и теперь узорчатая ткань трепетала от наполнивших комнату сквозняков. У стены стояли ящики с засохшими растениями, рядом с ними, прямо на полу, высился бронзовый светильник с только-только начавшими оплывать свечами. Массивный, расписной ларь перегородил собою середину комнаты - его, видно, хотели взять с собою, да потом передумали - слишком тяжёл. Опрокинутые навзничь резные напольные пяльцы сиротливо лежали у окна, а подле них валялась выроненная в спешке шкатулка для рукоделия - при падении от неё отлетела крышка и теперь бисер, нити, бляшки, иголки, пуговицы и крючки рассыпались по всему полу. Что ж, Запечный Хозяин привёл меня верно - где ещё сыскать нужные мне вещи, как не в чужом рукоделии.
  Присев на корточки, я стала рыться в вывалившихся на пол из шкатулки богатствах, и вскоре нашла искомое. Несколько железных и медных колечек, очевидно, должны были крепиться к поясу, а теперь соседствовали с резными пуговицами и булавками. Я выбрала из них одно - то, которое больше прочих подошло бы на лапу беркуту, и положила находку в сумку. Туда же отправились замеченные ранее свечи из ярого воску, а я, ещё раз оглядев комнату, решила , что необходимые мне красные нити скорее всего сыщутся в сундуке.
  Так оно и вышло - с трудом откинув тяжёлую крышку, я обнаружила в скрыне настоящий ворох тканей. Светло-зелёный и голубой лён, красная и синяя шерсть, отрез парчи с серебряной нитью, белоснежное крапивное полотно для нижних рубашек, узорчатая и золотая тесьма - всё это было, без сомнений, прекрасно, но не нужно. Искомая же мною нить обнаружилась лишь тогда, когда я добралась до дна сундука - там меня поджидало множество клубков всех цветов и оттенков. В том числе и так необходимого для задуманного чародейства алого.
  Раздобыв последнюю, необходимую мне вещь, я, поклонившись в пояс, поблагодарила Хозяина за оказанную мне услугу, а потом быстро покинула имение. Мне ещё следовало отыскать пригодное для колдовства место.
  Спустя ещё пару часов пути на глаза мне попался большой, явно сложенный для нескольких хозяйств, овин. И хотя его брёвна уже давно потемнели от времени, сама постройка выглядела крепкой и просторной.
  Спешившись с лошади, я, ведя Ласточку в поводу, подошла ближе к сушильне, но едва коснулась старых брёвен рукой, как восседающий на своём привычном месте беркут забеспокоился. Он не кричал и не клекотал, но топорщил перья и вопросительно поглядывал на меня, переминаясь с лапы на лапу. Наконец, отчаявшись быть понятым, вскрикнул и перелетел на ближайшую ветку. Я же хоть и смекнула, чего он добивается, ответила лишь тогда, когда внимательно осмотрела место будущего привала.
  - Дальше не поедем. Останемся здесь с ночёвкой.
  Услышав эти слова, беркут немедленно взмыл вверх, и, сделав круг в воздухе, отправился на охоту. Я же, решив, что всё объясню Владетелю после его возвращения, не стала звать птицу обратно, а занялась делами.
  Перво-наперво задобрив овинника, обиходила Ласточку, устроила место для отдыха и расчистила место для будущего вороженья. Расставила свечи, сняла с шеи ладанку и задумчиво взвесила её в ладони. Хотя всё было уже решено, что-то глубоко внутри противилось решению расстаться с последней, связующей меня с родным севером нитью. Так человек, уходя из дома, нерешительно останавливается на пороге, последний раз оглядываясь на привычный, ставший частью его самого уклад...
  Громкий крик вывел мня из задумчивости - беркут влетел в верхнее незакрытое окошко, в которое во время сушки снопов обычно выходит дым, и устроился на одной из многочисленных жердей. Его клюв и перья были перемазаны кровью, янтарные глаза стали совершенно шалыми, но, тем не менее, когда я позвала его по имени, он немедля перелетел ближе. Распустил крылья, подставил шею, чтоб его аккуратно почесали... А я с трудом проглотила вставший поперёк горла комок - видеть то, как человек с каждым днём всё больше уступает место ручной птице, было непереносимо.
  Тем не менее, я осторожно, чтобы не повредить тонкие пёрышки, приласкала беркута, и, дождавшись, когда его взгляд станет более осмысленным, произнесла.
  - Я уже говорила тебе, что просто снять чары Кривоплечего мне не по силам, но я могу сделать так, чтобы ты, выполнив условие, смог вернуть себе человеческий облик. Чары, которые я сплету, потребно будет соединить с нитями заклятия, которое сотворил Остен. Сделать это будет непросто, а потому, чтобы тебе не привиделось во время моего вороженья, ты не должен пытаться мне помешать. Ни одного лишнего движенья или звука. Понимаешь?
  Ответом мне был встревоженный клёкот.
  Бжестрову явно не понравилась моя затея, но на все его возражения я лишь покачала головой.
  - У нас мало времени, Ставгар. И я не могу его расходовать на то, чтобы рыскать по дорогам в поисках места, где нас примут и помогут. Да и есть ли такое место поблизости? Ты сам видел, что амэнцы зря время не теряют.
  В этот раз клёкот был тише, а сам беркут отвернулся от меня, склонив голову. Он был против моей затеи, вот только отступать было некуда. И я, оглаживая встопорщенные перья, ещё долго убеждала его в необходимости чародейства. Наконец, беркут повернулся ко мне и, переступив с лапы на лапу, совсем по-человечески прикрыл свои янтарные глаза. Вид у него бы по-прежнему недовольный, но стало ясно, что он, хоть и нехотя, но смирился с моими доводами. А это и было сейчас самым главным.
  Предстоящее чародейство было сродни плетению паутины: одно неловкое движение - и вся работа насмарку. А мне нужен был другой исход.
  ...Свечи горели ровно и ярко - не отводя взгляда от тянущихся вверх огненных язычков, я, расстегнув многочисленные крючки на куртке, сняла её, и тут же принялась за шнуровку верхней рубашки. Скидывая с себя одежду, я представляла, как вместе с ней сбрасываю с плеч одолевающие меня тревоги и страхи.
  Когда же за верхней рубашкой отправилась и нижняя сорочка, меня, обнажившуюся по пояс, мгновенно окутал липкий холод. Показывая слабость и хрупкость человеческого тела, он был сродни последнему предупреждению об опасности грядущего колдовства, но я, запретив себе даже поёжиться, распустила стянутые узлом на затылке волосы. Пропуская пряди между пальцев, мысленно обратилась к прабабке, попросив у неё спокойствия и твёрдости, а после зашептала положенные молитвы Малике и Лучнице. Привычные, давно затверженные слова напоминали мне бусины на нитке. Гладкие, ладные, скользящие друг за дружкой как по маслу. Вот здесь чуть повысить голос, вот тут - прошептать одними губами, ощущая, как покалывает язык мятный привкус постепенно сгущающейся силы.
  По мере того, как сплеталась нить призыва, моё дыхание успокаивалось, сердце билось тише и ровнее, и даже само зрение изменилось - тени казались гуще, в языках пламени проскальзывали лица и образы, но я не пыталась уловить их глубинный смысл. Важны были не видения, но ощущения собственной, уподобившейся острию ножа воли.
  Всё будет, как должно быть. И никак иначе!
  К тому времени, когда последний слог призыва сорвался с моих губ, тело обрело не свойственную живой плоти твёрдость, а по распущенным волосам словно плясали ледяные искры. Сила наполнила всё моё существо и теперь готова была излиться в ту форму, которую я для неё подготовлю.
  Кивнув своим мыслям, я поднялась и шагнула в огороженное свечами пространство, где уже поджидал меня беркут и потребные для чародейства предметы. Вновь опустившись напротив Бжестрова, я взяла травнический нож. Беркут немедля встрепенулся, но я, не сказав ни слова, прочертила остриём тонкую линию напротив сердца. Ставгар, слава Лучнице, удержался от крика - лишь его янтарные глаза превратились в полные тревоги озёра. Я же, коснувшись пальцами покатившихся из свежего пореза капель, быстро произнесла наговор для того, чтобы видеть скрытое, и коснулась окровавленными пальцами перьев птицы.
  Окутавшая Бжестрова сеть немедленно отозвалась на свежую кровь. Ставшие видимыми мне линии даже запульсировали, потянувшись вслед за кончиками пальцев. Я же, зацепив одну из них, осторожно потянула нить на себя, чтоб потом обвить вокруг так же смоченного кровью кольца и тихо прошептать: 'Подобное к подобному. Кровь к крови, сталь к стали'.
  По окутывающей беркута колдовской сети прошла дрожь, но железо не было отторгнуто, и я осмелилась подцепить ещё одну живую нить. Её тоже удалось легко обвить вокруг кольца, хотя сила зло покалывала кончики пальцев - магия Остена была схожа с норовистым конём, и в любой момент могла вырваться из-под контроля. Вот только если сейчас колдовской рисунок заклятия будет повреждён, это больно ударит по Бжестрову!
  Вновь смочив пальцы кровью из пореза, я выхватила из заклятия третью нить, а потом стала навязывать на кольцо заранее подготовленную пряжу из клубка. А когда общее количество нитей достигло девяти, начала выплетать из них подобие шнура.
  К этому времени я уже не ощущала холода, а, напротив, едва не задыхалась от охватившего тело жара. Со лба тёк пот, кожа горела так, словно бы я стояла посреди огромных ярко горящих костров. Мятный привкус во рту сменился на солоновато-горький, а магия Остена всё так же недовольно бурлила. Я же, не обращая внимания на переступающего с лапы на лапу беркута, продолжала кормить заклятие кровью, стараясь даже не задумываться о том, сколько её для своего чародейства выцедил в своё время кривоплечий. Главным было то, что кольцо уже стало частью колдовской сети, а, значит, половина дела уже сделана!
  Наконец, готовый шнур застыл у меня в руке, точно крошечная красная змейка. Взяв землю из ладанки, я высыпала её на плетёнку, и, сомкнув ладони, проговорила.
  - Кровью, сталью и своею силой заклинаю и приказываю. Как только Ставгар коснётся земли родового имения, он вернёт себе прежний облик! Лучница в том порукой, Малика - защитой, Седобородый - свидетелем. Да будет так!
   На последних словах моя собственная сила, которую я до сих пор цедила по капле, вырвалась на свободу. Ладони точно опалило огнём, в нос ударили запахи железа, крови и тяжёлый дух только что вспаханной земли, а окутывающая беркута колдовская сеть вдруг встопорщилась и набухла, разом став втрое больше. Я замерла, боясь вздохнуть. Если моя магия будет отвергнута в последний миг... На счастье, уже со следующим ударом сердца заклятие Остена успокоилась, а сила схлынула, так и не вырвавшись из цепких узлов плетения. Осталось совсем чуть-чуть.
  Разжав ладони, я увидела, что кольцо потемнело, шнур из ярко красного стал бурым и даже заскорузлым на вид, а на моей коже остались лишь тёмные разводы подсыхающей крови. Только теперь я почувствовала как щиплет порез на груди, а сама я от пота мокра так, словно искупалась в реке. Усталость навалилась на плечи пудовым камнем.
  Облизнув пересохшие губы, я позвала Ставгара. И беркут немедля подскочил ко мне. Заклекотал, встревожено заглядывая в глаза. Что ж, уже можно. Огладив птицу, я пристроила кольцо со шнуром ей на ноги, наподобие опутенок. Проверила, чтоб новое украшение не мешало беркуту, не давило и не натирало ему кожу, и лишь после этого вздохнула с облегчением.
  - Всё получилось, Бжестров.
  В ответ меня легко клюнули в руку. Владетель, похоже, был не только встревожен, но и сердит. Колдовство пришлось ему не по нраву. Могу представить, сколько возмущённого клёкота будет завтра, когда я скажу ему о том, что до Райгро ему надо добраться как можно быстрее, а, значит, нам придётся расстаться. Но этот разговор состоится завтра, а пока мне надо хотя бы выспаться.
   Я кое-как привела себя в порядок, и, убрав следы ритуала, устроилась на ночлег. Выпила немного одной из дельконских настоек для восстановления сил, и, завернувшись в плащ, устроилась на позабытых в овине снопах. Беркут тут же перелетел поближе, и я, наказав ему разбудить меня на рассвете, закрыла глаза. Веки немедля стали свинцовыми - сказывались и ритуал, и бессонные ночи, но, уже уплывая в желанное забытьё, я услышала вместо привычного уже клёкота довольное и далёкое карканье ворона. И уснула, так и не разобравшись, какой знак посылает мне Седобородый.
  Глава 4
  По лезвию ножа
  Энейра
  Утро следующего дня началось для меня с крика беркута и головной боли - дельконское зелье восстановило мой колдовской резерв, но не телесные силы. Я позарез нуждалась в хорошем отдыхе, горячей, сытной пище и спокойном, долгом сне, но всё это было недопустимой для меня роскошью. Особенно теперь - когда отзвук сотворённого ночью колдовства разошёлся широко окрест. Если его почуяли разыскивающую похитительницу беркута амэнцы, с толку их будет сбить чрезвычайно сложно - вряд ли поможет даже отвод и старательно заметённые за собою следы.
  Тем не менее, я всё равно произнесла все необходимые заклятия, когда покинула давший нам со Ставгаром приют на ночь овин - хоть и ненадолго, но это должно было замедлить преследователей, а любая их заминка была мне на руку. Вот только перед тем, как окончательно уподобиться уходящей от своры собак лисе, мне следовало уговорить Бжестрова возвратиться в Крейг одному.
  На этот непростой разговор я решилась часа через три, когда остановилась на короткий отдых в небольшой, укрытой в распадке рощице. За морозом неожиданно пришла оттепель - солнце, выйдя из-за туч, светило не по-зимнему ярко, но я, глядя на синее, безоблачное небо, чувствовала лишь резь в глазах. Спешившись же, и вовсе неловко поскользнулась, и наверняка бы упала, если б не успела ухватиться за луку седла. Беркут наградил меня встревоженным взглядом, но я ничего не сказала до тех пор, пока не добралась до поваленного дерева. Собираясь с силами для нелёгкого разговора, старательно очистила кору от снега и, с особым тщанием расправив плащ, устроилась на отдых.
   - Позволь, я ещё раз осмотрю тебя, Ставгар, - я приглашающе хлопнула ладонью по дереву, и беркут немедля перелетел ко мне. Потоптался по стволу, и, взглянув на меня, встревоженно заклекотал. Что ж, вид, судя по ощущениям, у меня действительно не здоровый - наверняка бледна, точно снежница. Да только не об этом сейчас стоит печалиться.
  Сотворив знак, я вновь осмотрела опутывающую беркута колдовскую сеть и не смогла сдержать облегчённого вздоха. За ночь чародейское плетение изменилось - оно не просто приняло моё запечатывание, но и стало с ним одним целым. Нити потемнели, но теперь от заклятия Остена в первую очередь тянуло не только кровью и железом, но и вспаханной землёю, сосновым бором и ржаным хлебом. Пахло домом и защитой. А, значит, мои усилия не были напрасны.
  Я огладила бурые птичьи перья и слабо улыбнулась.
  - Теперь ты сможешь вернуть себе прежний облик, Ставгар. Как только ты коснёшься земли родового имения под Райгро, заклятие спадёт, и ты обернёшься человеком. Но это будет без меня.
   В ответ немедля последовал встревоженный, злой клёкот и встопорщенные перья. Беркут взмахнул широкими крыльями, сердито глядя на меня, но я на его негодование лишь отрицательно качнула головой.
  - Мы не можем продолжать путешествовать вместе, Бжестров, ведь человек в тебе с каждым днём всё больше уступает птице. Я знаю - ты борешься и за свой разум, и за душу, но сейчас всё решает время. До Райгро нам вдвоём добираться несколько месяцев, а для тебя это слишком долго. Возможно, к тому времени ты действительно станешь птицей и не сможешь вспомнить себя - человека. Если так произойдёт, то ты либо навсегда останешься беркутом, либо превратишься в безумца.
  Я не хочу для тебя такой участи, поэтому прошу - воспользуйся крыльями, которые тебе дал кривоплечий. В одиночку ты сократишь свой путь до пары недель, а, значит, у тебя будет больше шансов сохранить разум и душу. Главное, помни о том, кто ты есть на самом деле. Особенно, когда достигнешь Райгро. Прикасаясь к родной земле, ты должен осознавать себя Ставгаром Бжестровом - крейговским Владетелем, а не ручной птицей. Понимаешь?
  В свои слова я попыталась вложить всю душу, всю свою способность убеждать, но - увы. Выслушав мои пояснения, беркут лишь распустил крылья и вновь тихо заклекотал, преданно заглядывая мне в глаза. И для того, чтобы понять его сейчас, не нужна была человеческая речь - Ставгар явно намекал, что не может оставить меня одну.
  Я вновь попыталась воззвать к его разуму, убедить, что в разлуке не только у него, но и у меня будет больше шансов на благополучный исход, ведь амэнцы ищут в первую очередь жрицу Малики с ручным беркутом. А потому, оставшись без такой приметы, как ловчая птица, мне намного легче будет затеряться в этом краю, но всё было тщетно.
  Беркут больше не оглашал окрестности злым клёкотом, но, тихо клекоча, ластился, точно щенок, всем своим видом выражая преданность и любовь. Мне же с каждой минутой всё больше хотелось расплакаться злыми слезами - неужели из-за упрямства Ставгара все мои попытки ему помочь пойдут прахом?
  Нет. Я понимала чувства Владетеля, понимала его беспокойство за меня и то, что он считает своё бегство недостойным, но сейчас речь шла не о чести, и не о том, пристало или нет, благородному крейговцу оставлять спутницу один на один с опасностью. Речь шла о жизни самого Бжестрова, а кому будет легче, если он навсегда останется птицей или, слишком поздно вернув человеческий облик, превратится в буйно помешанного? Кому нужна такая жертва?
  Думать же о том, что станет с Бжестровом, если амэнцы нас изловят и отправят-таки к Владыке Арвигену, и вовсе не хотелось. Потому что если у меня при таком развитии событий оставалась призрачная надежда на статус жрицы, то для Бжестрова очередное пленение означало одно - страшный и неотвратимый конец. Вот только история сероглазого, похожего на Мечника, Владетеля должна быть иной!
  Нет, шансы на то, что мы вместе с Бжестровом выберемся из всех передряг и достигнем Райгро вовремя, ещё оставались, но они были мизерными. Ставгар же, как истинный Владетель, склонялся, как ему казалось, к единственно верному решению, которое гласило: 'Или вместе, или никак'. Что ж, честь его при этом действительно не пострадает, и поступок Бжестрова будет достоин героя из старинных баллад, вот только я руководствовалась совсем иными соображениями. Мне важен был не красивый жест, а результат.
  В дочери Мартиара Ирташа уже давно не осталось того, что надлежит прививать будущим матерям и хранительницам знатных семейств. Да и благородство древних родов я, наученная горьким опытом, ставила очень невысоко. Садовый цветок действительно выродился в чертополох, но это было и к лучшему. Я понимала, что Бжестров принимает неверное решение, и должна была удержать его от ошибки. И если он, слушая сердце, не хочет более внимать доводам разума, мне остаются только чары. То самое ментальное колдовство, которому меня начали обучать в трижды проклятом Мэлдине!
   Из-за воспоминаний о Матери Ольжане слюна во рту мгновенно стала кислой, а перед глазами появились изнурённые лица послушниц. В своё время я зареклась использовать мэлдинские практики, но теперь, видимо, пришло время нарушить данное самой себе обещание. В конце концов, сейчас это просто необходимо. Да и ментальное воздействие я собираюсь применить не во вред, а ради спасения!
   Поймав себя на том, что мои рассуждения начинают напоминать речи Хозяйки Мэлдина, я невольно сжала кулак. Наверное, так и начинается путь, завершение которого я видела в Нижнем Храме. Оправдания, уверение самой себя, что один дурной поступок во имя блага не несёт в себе ничего страшного. А он, меж тем, нёс. По отношению к Бжестрову, пережившему ритуал оборота, это будет особенно жестоко. Мало того, что его превратили в птицу, так теперь ещё и я собираюсь воздействовать на его разум и волю! Если он никогда мне этого не простит, то будет прав. Но пусть уж лучше Ставгар злится на меня до скончания века, но при этом в своих силах и разуме, а не превращается в пернатую игрушку для Знающих.
   Решившись, я ещё раз приласкала беркута, и, поймав его взгляд, направила силу прямо в чёрные, удивлённо расширившиеся зрачки. Владетель не ожидал от меня подобного, а потому на краткий миг я увидела его разум, точно на ладони. Все смятённые чувства, все радости и горести, безмерное отчаяние и робкую надежду. Всё это было окрашено в разные цвета, колеблясь и изменяясь прямо на глазах - я словно бы смотрела на ожившее лоскутное одеяло или на текущую воду, в которой каждая струя имеет свой оттенок. Зрелище было завораживающим, но я проникла в чужой разум с определённой целью, и не следует об этом забывать. 'Моя воля - твоя воля, Владетель. Ты отправишься в Крейг, в своё родовое имение под Райгро!'
   Внушение упало в душу Бжестрова, точно жемчужина в кипящие волны. Птичье тело задрожало под моей рукой, а в следующее мгновение я почувствовала настоящий удар. Вот только нанёсший его хлыст состоял из чужой обиды и гнева. Хотя Бжестров ни разу не был ни Знающим, ни Чующим, он быстро смекнул, что происходит, и теперь пытался избавиться от чужого ментального присутствия. Но его попытка закрыться ни к чему не привела - я успела добраться до глубинной сути Владетеля раньше.
   'Ты не будешь медлить, а отправишься в путь со всей возможной поспешностью. Твоя цель - Райгро'.
   Чужое сознание потемнело, налилось угрозой - теперь я смотрела не на лоскутное одеяло, а словно бы оказалась ночью в самой гуще леса, но, глядя на метущиеся вокруг меня тёмные тени не испытывала ни малейшего страха. Лишь следила за тем, как в кромешной мгле начинают появляться тонкие серебристые нити моего внушения. Трепещущие от малейшего вздоха, похожие на паутину, но притом невероятно крепкие.
   Дождавшись, когда их число достигнет пяти, я покинула разум Владетеля, ведь моей целью было не подмять под себя его волю или прочесть все мысли и чувства. Я собиралась оставить в душе Ставгара необходимый импульс, который быстро перерастёт в его же собственное желание. Но это произойдёт немного позже, а пока дрожащий, взъерошенный и злой беркут сидел на дереве, недоумённо крутя головой.
   Я же тихо поднялась, и, отступив на три шага, бросила отворот глаз на себя и Ласточку, в одно мгновение став невидимой для Владетеля. Ставгар же, заметив моё внезапное исчезновение, замер, точно закаменев.
   А потом воздух разорвал страшный, полный отчаяния крик! А потом ещё один, и ещё!
   Ласточка недовольно запрядала ушами, и я, перехватив кобылу под уздцы, принялась оглаживать её меж ноздрей, а беркут перелетел с бревна на ветку дерева, и снова протяжно заклекотал. В этом крике было всё - и обида, и непонимание, и боль, и отчаянный призыв вернуться. Бжестров звал меня изо всех сил, но я хранила молчание, и беркут, взлетев в небо, начал описывать над местом нашего привала широкие круги.
   Он кричал, звал, искал, и словно бы плакал от отчаяния. Я же, наблюдая за его метаниями, чувствовала себя так, словно только что своими руками убила дорогого мне человека. Больше всего на свете мне в эти мгновения хотелось сбросить отвод и утешить горюющую птицу, но я всё равно продолжала молчать, ожидая, когда внедрённое в сознание внушение окрепнет и погонит Ставгара прочь и от предавшей его лесовички, и от этого места. Мысленно я умоляла его улететь поскорей и больше не рвать душу ни мне, ни себе, но прошло не менее трёх четвертей часа, прежде чем беркут с последним, печальным и протяжным криком исчез в вышине.
   Убедившись, что птичий плач действительно стих и беркут улетел, я вывела Ласточку из распадка, и, взобравшись в седло, снова продолжила путь. В душе было до странности пусто, но ни на слёзы, ни на самобичевание времени больше не было. Крики беркута разносились широко окрест, и амэнцы вполне могли их услышать и пойти если и не по следу моей магии, то на птичий клёкот.
   Руководствуясь этими нехитрыми соображениями, я пустила лошадь рысью и успела миновать широкое поле и мелкую деревушку, прежде чем отзвук поискового заклинания пробежал по земле невидимой позёмкой. И хотя амэнцы были ещё далеко, я явственно ощутила, как шею и затылок колют ледяные иглы чужой магии. А это значило лишь одно - мои преследователи встали на след, точно гончие.
   Я взглянула на темнеющую вдали полоску леса, и послала Ласточку вскачь прямо через заснеженные поля. В голове билась лишь одна мысль - успела вовремя.
  В первый раз мне удалось уйти - по пути очень удачно подвернулся небольшой погост, на котором неведомые мне Знающие искали падальщиков - останки последних лежали обугленной кучей неподалёку от ограды. Поскольку ловили тварей с помощью поисковых заклятий, да и в костёр добавили заклинание, чтоб огонь был пожарче, вокруг осталось множество отзвуков чужого колдовства, в котором почти мгновенно потерялся и мой след.
   Проехав погост, я устремилась на север и остаток дня гнала Ласточку то вдоль кромки леса, то по бездорожью. При этом на открытые пространства я старалась не выезжать, а любое поселение или дом огибала с осторожностью дикого зверя. Поисковых заклятий преследующих меня амэнцев я больше не улавливала, но чувство приближающейся опасности всё больше холодило спину. Пару раз я видела, как вдалеке в небо испуганно поднимается стая птиц, а однажды ветер донёс до меня конское ржание - мои преследовали хоть и отстали, но упорно продолжали искать похитившую беркута воровку.
   Я же старательно путала следы и изредка давала Ласточке отдых, переходя с рыси на шаг, а на некоторых участках и вовсе ведя её на поводу. Вся моя надежда была на скоротечность зимнего дня и ночную мглу, вот только к тому времени, когда солнце спряталось за горизонт, я совершенно выбилась из сил - их и так с утра было немного, а теперь и вовсе осталось на донышке. К тому же, вместе с сумерками пришёл и лёгкий мороз, так что ко всему прочему меня ещё и знобило, несмотря на тёплый плащ.
  Лошадь подо мной тоже всем своим видом и поведением намекала, что неплохо бы устроить привал, вот только ни одно из встреченных мною по пути укрытий не внушало достаточного доверия. В одном окажусь в ловушке, другое - просто слишком ненадёжно, а возле третьего я и вовсе заметила сутулую, длиннорукую тень - этот падальщик не горел желанием нападать, но и иметь такого соседа по ночлегу было бы смертельно опасно. Так что, несмотря на то, что стылые сумерки уже сменились ночною мглой, я продолжала осторожно продвигаться вперёд. Хорошо ещё, что учуявшая чудище Ласточка перестала капризничать, и мне не приходилось лишний раз её понукать.
  Наконец, на фоне тёмного, усыпанного зимними звёздами неба, я увидела казавшиеся угольно-чёрными крыши небольшой мызы. Она, судя по тому, что в окнах не теплился даже слабый огонёк, а из трубы не шёл дым, тоже была покинута хозяевами, да и располагалась очень выгодно для меня: к стоящему на пологом пригорке хозяйству с двух сторон подступали рощицы. Случись что - и у меня будет возможность укрыться меж древесных стволов, да и незамеченными к мызе преследователи не подойдут.
  На первый взгляд, это покинутое хозяйство было идеальным местом для ночёвки, но что-то внутри меня противилось такому решению, а потому, оглядев мызу с одного бока, я решила осмотреть её и с другой стороны. В конце концов, вполне себе живого падальщика я видела совсем недавно. А что если здесь устроили себе кубло такие же твари, как и он?
  Эта мысль вполне объясняла мои собственные неясные страхи, так что я, прислушиваясь к каждому шороху, осторожно начала объезжать покинутое хозяйство. Но мыза казалось погружённой в колдовской сон - мнилось, на её подворье уснул даже ветер, и потому со стороны построек до меня не доносилось даже малейшего шороха. О каком-то намёке на движение и говорить не приходилось. Мызу окутывал совершенный, ничем не замутнённый покой, который с каждым, канувшим в вечность, мгновением казался мне всё более неестественным.
  В который раз отчаянно всмотревшись в темноту, я уже было решила проверить свои ощущения поисковым заклятием, но так и не произнесла даже единого слога. Потому что повисшую над мызой тишину внезапно разорвало громкое, радостное ржание. Видимо, спрятанный среди построек конь, учуяв кобылу, решил так поприветствовать мою Ласточку! И тем самым невольно выдал своего хозяина.
  Выяснять, с кем меня свела судьба, я не стала: и разбойники, и мародёры, и колдуны-амэнцы были одинаково опасны, а потому я развернула кобылу и погнала её к деревьям. С мызы мне вслед понеслись громкие проклятия, а потом я услышала топот нескольких коней и звон оружия. Для полноты картины не хватало только лая собак.
  - Стой! Именем Владыки Арвигена! - грозный окрик, а так же попытка ударить по мне магией подтвердили то, что на мызе устроили засаду бывшие владельцами беркута. Хотя я и заметала следы, колдуны, как опытные охотники, всё же смогли просчитать мои действия и примерный путь. Единственное, что не предусмотрели, так это норов своего коня и то, что я, перед тем, как ступить в расставленные силки, буду слишком долго колебаться и медлить.
  Зато теперь мне было не до сомнений - забыв об усталости, я направила Ласточку туда, где древесные стволы стояли кучнее. Это было рискованное решение, ведь скачка тёмной ночью, да ещё и по лесу запросто может закончиться сломанными ногами у лошади или свёрнутой шеей у её безрассудного всадника. Вот только и у преследователей шансы получить веткой в глаз, потерять коня или свалиться в волчью яму были равны моим, а Ласточка и так устала за целый день пути - бешеную скачку по полям ей не вынести. А я всё ещё не собиралась сдаваться просто так, хотя, быстро оглянувшись назад, убедилась, что меня преследует не менее пяти человек. Скверно, но бывало и хуже. Хотя с тем же Мэлдином вряд ли что сможет сравниться...
  - Стой! Мы не причиним вреда! - вновь раздалось сзади, но я вместо ответа нырнула под низко нависающие ветви и, неожиданно для себя, очутилась на узкой, пролегающей средь разросшегося подлеска тропке. Нам с Ласточкой пройти по ней было в самый раз, а вот крупные, рослые кони амэнцев оцарапают себе все бока, если хозяева загонят их на эту тропу.
  Руководствуясь этими соображениями, я, подстегнув Ласточку, помчалась вперёд, а шум и обиженное конское ржание позади и заставило двигаться меня вновь поторопить лошадь. Тропа то и дело круто изгибалась, шум позади притих, но когда у меня появился первый проблеск надежды на то, что от преследователей получиться оторваться, и деревья, и подлесок внезапно закончились, а Ласточка, не сбавляя ходу, вылетела прямо на широкое поле.
  Чистое снежное полотно раскинулось как слева, так и справа от меня, а спасительный лес хоть и чернел впереди, но до него было несколько перестрелов. Решившая же осветить всё своим серебристым светом луна и вовсе ухудшила дело - в её свете среди белого поля я стану просто идеальной мишенью!
  Закусив губу, я, прикидывая какое теперь расстояние между мной и амэнцами расстояние, обернулась назад, а потом, решившись, погнала Ласточку навстречу чёрной громаде леса. Возможно, мне удастся спрятаться меж древесных стволов прежде, чем на поле покажутся мои преследователи. Если же нет... Что ж, попасть в цель на скаку не самая лёгкая задача. Седобородый и Малика, помогите!
  Амэнцы вылетели на поле настоящей гурьбою тогда, когда Ласточка успела одолеть две трети пути. Кто-то вновь попытался применить колдовскую удавку, кто-то радостно закричал, а я, приникнув к лошадиной шее, молилась о том, чтобы Ласточка не споткнулась и не угодила ногой в какую-нибудь присыпанную снегом кротовую нору.
  - Стой! Стой, жрица! - очередной окрик преследователей почти слился с недовольным вороньим карканьем, а я внезапно ощутила толчок и острую боль в плече. На какое-то мгновение она просто ослепила меня - в глазах полыхнуло красным, рот наполнился кровью из-за прикушенной щеки - то, что я не вылетела при этом из седла, было сродни настоящему чуду.
  Распластавшись на лошадином загривке, я уткнулась лицом в гриву Ласточки, а та, ощутив, что поводья ослаблены, рванула вперёд с такой прытью, какой не показывала ещё никогда. На мгновение мне даже почудилось, что кобыла не скачет по полю, взрывая снег копытами, а попросту летит над застывшей под зимним покровом землёй, но крики преследователей быстро привели меня в чувство.
   Чёрная стена леса стремительно приближалась, Ласточка мчалась вперёд, прижимая уши к голове, а мои сорочка и рубаха быстро пропитывались липкой кровью. На малейшее движение пальцев правая рука отзывалась острой болью, но когда до леса оставалось не более пятидесяти шагов, мне удалось подобрать поводья и, приведя Ласточку в чувство, направить её в сторону от присыпанной снегом рытвины, к которой она мчалась во весь дух.
  Ещё через несколько мгновений лошадь с треском вломилась в настоящие заросли подлеска, а очередной, выпущенный из арбалета, болт прожужжал рядом со мной, точно рассерженный шмель. В этот раз выстрел у целившегося в беглянку амэнца вышел крайне неудачным - тяжёлый наконечник угодил в ствол дерева где-то на расстоянии локтя от моей макушки, а сзади в который уже раз донеслась отчаянная ругань. Похоже, на этот выстрел преследователи возлагали достаточно много надежд, но теперь погоня должна была продолжиться.
  Вот только у меня сил для такой игры оставалось всё меньше - я чувствовала, что пальцы слабеют, а рукав рубахи под курткой стал совсем мокрым. По большому счёту, амэнцам теперь надо было просто не сбиться со следа и дождаться, когда долгожданная добыча сама упадёт к ним в руки. Тем более что время теперь было на их стороне.
  Только я об этом подумала, как Ласточка, едва не подвернув ногу на лесных кочках, выскочила на небольшую лесную поляну, и тут же, всхрапнув, замерла в снегу как вкопанная. А я увидела торчащий из снега, точно огромный указательный палец, менгир. Древний камень был густо покрыт многочисленными бороздами, которые то закручивались в спирали, то расходились волнами. В свете луны проложенные по камню линии казались угольно чёрными - я видела похожие узоры внутри кромлеха, в котором в своё время укрывалась вместе с 'карающим' от разбойников, так что сомнений в том, что камень посвящён Седобородому у меня не было. Вот только для чего именно служил менгир, оставалось неясным, так как на нём совершенно не было рун, да и сила, исходящая от старого валуна, в этот раз была немного иной - более мягкой и вкрадчивой.
  Ласточка, ещё раз испуганно всхрапнув, попятилась было назад, но я уже соскочила с седла и подхватила здоровой рукой лошадь под уздцы.
  Хотя погоня шла за мной по пятам, и задерживаться на поляне не следовало, менгир словно бы притягивал к себе взгляд и беззвучно сулил неожиданную помощь. Вот только какой она будет, я даже представить себе не могла, но, тем не менее, подошла к камню. Всмотрелась в чёрные спирали, по которым словно бы текла обратившаяся смолой ночная мгла... И вдруг явственно ощутила, как чьё то дыхание колеблет прядку возле моего уха.
  - Посолонь, Энри. Обойди камень посолонь.
  - Морид! - я тут же узнала этот тихий, едва уловимый шёпот, но ощущение чужого присутствия исчезло так же резко, как и появилось, а шум идущей по моим следам погони с каждым мгновением становился всё громче и ближе.
  Времени на размышления больше не было, поэтому я, ведя Ласточку под уздцы, обошла менгир посолонь, и как только сделала последний, замыкающий круг, шаг, всё вокруг разительно переменилось.
  Нет, и деревья, и поляна, и даже старый менгир остались прежними, но теперь всё пространство вокруг меня пронизывали пряди странного, словно бы светящегося изнутри тумана. Эта, окутавшая мир, паутина была невесомой и неощутимой, но при этом вокруг заметно похолодало. А когда я посмотрела на Ласточку, то увидела, что она дрожит всем телом, а по её гриве и хвосту пляшут крошечные зеленоватые огоньки.
  - Тише, девочка, всё хорошо, - хотя я изо всех сил пыталась быть спокойной, на последних словах мой голос предательски задрожал, а колени неожиданно ослабели. Прижавшись к конскому боку, я в отчаянии посмотрела на деревья, из-за которых, судя по нарастающему шуму, вот-вот должны были показаться мои преследователи. Похоже, силы менгира подействовали как то не так, ведь странный туман, сгустившийся на поляне, не скрывал ни очертаний окружающих предметов, ни следов на снегу. А их, меж тем, было немало. Снежный покров поляны был взрыт копытами многочисленных лошадей - вокруг менгира словно бы совсем недавно гарцевал целый воинский отряд. Да только когда я только появилась здесь, то могла бы поклясться, что на снегу не было иных следов, кроме моих и Ласточки!
  От созерцания многочисленных отпечатков страх накатил ледяной волной - я уже была готова, сломя голову, бежать прочь от менгира, как вдруг на поляну выкатились тени вооружённых всадников. И хотя сами они, казалось, состояли лишь из чёрного тумана, я ясно слышала и звон железа, и перестук копыт, и скрип амуниции.
  - Дядя, я потерял след! Он обрывается!
  - Тише, Мелир. Ты же видишь, к чему мы выехали. Вряд ли тут почувствуешь здесь хоть что-то, что не принадлежит Седобородому.
  Речь у призраков тоже оказалась вполне обычной. Более того, молодой голос принадлежал амэнцу, который дразнил запертого в клетке беркута на постоялом дворе, да только сколько бы я не вглядывалась в гарцующие передо мной тёмные силуэты, не могла рассмотреть у них ни лиц, ни одежды, ни оружия. Но самым главным было то, что и амэнцы, в свою очередь, не видели меня в упор! И это не было отводом глаз - нас словно разделил невидимый барьер.
  Никогда прежде я не слышала о том, что возле посвящённых Седобородому камней могло твориться что-то подобное. Зато теперь воочию могла убедиться в том, как мало известно ныне живущим о прежних временах и силах - тени всадников метались по поляне, но никто из них так и не заметил ни меня, ни странных следов. А потом тот, молодой, заговорил снова.
  - За пределами поляны я тоже ничего не чую. Может, эта дрянь снова кинула отвод? - по тембру было ясно, что амэнец зол и сбит с толку, но второй немедля его успокоил:
  - Даже если и так, он ей не сильно поможет. Один из выстрелов должен был задеть жрицу, а парализатор в крови сделает покладистым любого.
  - Если он утихомирит жрицу слишком быстро, мы не узнаем, куда она дела беркута, - вновь начал возражать ему молодой, но начавшуюся было перепалку прервало далёкое ржание и перестук копыт. А потом откуда-то из чащи раздался странный, скрипучий смешок, который вряд ли могло издать человеческое горло. От этих звуков мне стало не по себе, но амэнцы, видно, услышали совсем иное, потому как немедля убрались с поляны и бросились в погоню за далёким всадником. А тот снова сухо рассмеялся и пустил коня вскачь!
  Чувствуя, что лучше бы им никогда не догнать того, кого они приняли за беглую жрицу, я в изнеможении опустилась прямо в снег около менгира. От только что пережитого меня трясло, как в лихорадке, а тихий смешок напугал так, что я не сразу вспомнила, а чём толковали амэнцы. Яд! Наконечник ранившей меня стрелы был отравлен.
  Кое-как я расстегнула крючки на куртке и высвободила раненную руку. На первый взгляд, дело обстояло не так уж и плохо - порез сильно кровоточил, но при этом был неглубоким. Стрела прошла вскользь, да и толстая куртка смягчила удар. Если бы не упомянутый амэнцами яд...
  Коснувшись раны пальцами, я поднесла их к носу и уловила, что от моей крови теперь исходит слабый, горько-цветочный запах. Покопавшись в памяти, не смогла припомнить никакой, имеющей подобный аромат, отравы. В сложном запахе, правда угадывались ноты красавки и дурмана, но что ещё смешали с ними амэнцы, можно было только догадываться.
  В моей сумке осталось совсем немного зелий, да и самые редкие, выводящие яд настойки, я истратила на Морида, но и из остатков прежних запасов можно было получить необходимое. Влив в себя немного горько-солёного, очищающего кровь средства, я, закусив губу, плеснула на платок другой, предназначенный для изгнания заразы, эликсир и прижала ткань к ране. По телу словно бы прокатилась волна огня, но это было к лучшему, так как начавшая окутывать сознание пелена, рассеялась.
  Вот только укрывающий поляну серебристый туман никуда не делся, а я, взглянув, на его пряди, только и смогла, что покачать головой. Находиться на тропах Седобородого было жутко, но, возможно, они - мой единственный шанс уйти от погони. Или, наоборот - хитрая ловушка, если я не смогу с них своевременно сойти. Насколько я могла понять, вернуться с них в обычный мир на этой поляне не составило бы труда - если я обойду менгир противосолонь, то всё вернётся на круги своя. Вот только и амэнцы, когда поймут, что погнались не за тем, наверняка вернуться туда, где потеряли мой след. Не столкнусь ли я нос к носу с ними возле этого самого менгира? А если уйду отсюда по тропам, то как смогу вернуться в обычный мир?
  Впрочем, пока мне следовало хотя бы не замёрзнуть.
  Убедившись, что кровь из раны больше не бежит, я наскоро перевязала руку полотном и натянула куртку. Встала, и вновь внимательно осмотрелась по сторонам. Следы неведомых всадников густо утоптали снег возле самого менгира, но ближе к краям поляны разделялись на несколько, чётко видимых в светящемся тумане, троп. Возможно, если я последую по одной из них, то следы приведут меня к следующему камню?
  План был, если честно, так себе, но, утешив себя тем, что всегда смогу вернуться по следам обратно, я, взобравшись на Ласточку, направила её по тропе, что уводила с поляны в густой подлесок. Она ничем не отличалась от других, но почему то приглянулась мне больше других. Да и Ласточка, когда мы покинули поляну, не только перестала поджимать уши и испугано коситься по сторонам, но и пошла немного бойчее, хотя ни туман, ни пляшущие в её гриве огоньки никуда не делись. И я решила принять это за добрый знак.
  Протоптанная же всадниками тропа вывела меня вначале на пологий, поросший кустарниками склон, а потом и вовсе в заснеженный овраг - туман в нём был настолько густым, что я едва различала впереди себя уши уверенно трусящей вперёд Ласточки. Я словно бы оказалась в крынке с молоком - перед глазами плавала одна лишь беловатая муть, но через сотню шагов туман немного разошёлся, и я с изумлением увидела, что проложенная неизвестными всадниками тропа теперь ведёт по каменистому, едва припорошенному снегом полю. Оглянувшись, я не приметила ни деревца, ни кустика - вокруг меня была лишь ровная, как стол, земля да туман, который, вдобавок, теперь ещё и скрадывал звуки. Хотя Ласточка ступала по камням и мёрзлой почве, звук подков был едва слышен, а тишина вокруг казалась давящей и недоброй.
  К счастью, моё путешествие по этому полю не продлилось слишком долго - вскоре туман вновь сгустился, словно бы накрыв местность плотным одеялом, а когда опять поредел, я обнаружила, что теперь еду вдоль неширокой реки.
  Так повторялась ещё несколько раз - туман то укутывал землю плотным коконом, то неожиданно редел, и каждый раз я обнаруживала себя на новом месте: лес, безлюдная деревенька, поле, скрипучий старый мост через скованный льдом ручей. Местность вокруг менялась словно бы сама собой, но тропа всё так же бежала вперёд, а камня, который бы напоминал тот, возле которого я ступила в вотчины Седобородого, всё не было.
  А ещё вокруг становилось всё холоднее и холоднее - грива Ласточки покрылась инеем, ледяные иголки густо разрослись на меховой опушке моего плаща, а рук и ног я уже не чувствовала вовсе. Но хуже всего был даже не сковавший мир мороз, а то, что противоядие, похоже, толком так и не подействовало, ведь я стала засыпать с открытыми глазами. Мне начали мариться голоса, лица и места - я то слышала смех Мали, то видела застывшую среди подушек мать или уходящего по лесной тропе Стембу, и с каждым разом отогнать видения становилось всё сложнее. Они словно бы утягивали в чёрный, глубокий омут, только если я, совсем ослабев, поддамся им и усну прямо здесь, на колдовских тропах, взойдёт ли для меня солнце ещё хоть когда-нибудь?
  Делать было нечего - в два глотка я допила остатки зелья, и, дождавшись, когда лютая горечь хоть немного прояснит погружающийся в сон разум, поторопила Ласточку. Времени у меня оставалось не так уж и много, холод пробирал уже до костей, зелий больше нет, а от мысли, что я сама себя загнала в ловушку, под сердцем словно бы сворачивалась в кольцо склизлая сороконожка. Что же до колдовской тропы, то она продолжала петлять в тумане, и вокруг по прежнему не было даже намёка на то, что конец пути близок!
  ...Наконец, когда я уже готова была сдаться, Ласточка сердито заржала и остановилась перед огромным, лежащим на боку, менгиром, всю поверхность которого, покрывали уже знакомые мне спирали и волны.
  А, значит, я добралась таки до конца зачарованной тропы!
  Заметив, что отпечатки лошадиных копыт вокруг камня здесь перемежаются ещё и следами сапог, я тоже спешилась, и, ведя лошадь в поводу, начала обходить менгир противосолонь. Но едва успела сделать три шага, как Ласточка, внезапно заупрямившись, стала рваться прочь. Я попыталась успокоить её, но кобылу точно овод укусил - прижав уши, она с испуганным ржанием кинулась прочь от менгира.
  Уздечка вырвалась из моих занемелых пальцев, точно живая, а Ласточка, отчаянно вскидывая круп, и, словно бы, лягая что-то невидимое задними ногами, скрылась в немедленно подступившем к самому менгиру тумане.
  Первой моей мыслью было броситься вслед за внезапно взбесившейся кобылой, но потом откуда то пришло понимание, что разрывать уже начатый круг нельзя - Ласточку я всё одно уже не найду, да а к камню вернуться не смогу. Вздохнув, поправила давящий плечо ремень сумки - возможно, лошадь стала моей платой за проход. Цена немалая, но, учитывая нрав Седобородого, пусть уж будет так, как есть.
  Отвернувшись от наплывающего на менгир тумана, я продолжила обходить камень, мысленно считая на шаги. Семь, восемь, девять...На десятом я почувствовала внезапное удушье, но рванувшись вперёд, таки завершила круг. И тут же зажмурилась от яркого света. Пока я блуждала по тропам Седобородого, в обычном мире ночь уже давно сменилась днём!
  Когда я, проморгавшись от внезапно выступивших слёз, смогла оглядеться, то обнаружила, что стою в небольшой кленовой рощице. Казавшийся огромным на тропах Седобородого менгир здесь был почти полностью засыпан землёй и снегом, а солнце на синем небе вошло в зенит. Погода стояла безветренная и солнечная, а о жутком холоде среди зачарованного тумана теперь напоминал лишь быстро истаивающий с опушки плаща иней. На первый взгляд казалось, что я ещё хорошо отделалась, но вот на второй всё выглядело уже не так радостно. Мало того, что я теперь безлошадная, так ещё и понятия не имею, где нахожусь! Кроме того, лёгкое головокружение и слабость намекали на то, что действие яда скоро возобновиться, а замедлить его больше нечем. И хотя слова преследователей вроде бы намекали, что попавшая мне в кровь отрава не смертельна, несколько дней болезни она подарит наверняка.
  Значит, надо срочно искать людей - хату на отшибе или деревеньку на три двора - там, если повезёт, я смогу найти хотя бы самые простые травы и отлежаться. А ещё узнать, куда меня завела тропа Седобородого - хорошо было бы оказаться как можно дальше от тех мест, по которым рыскают потерявшие беркута амэнцы. Но если это не так, то и тогда существует возможность выкрутиться - новости до деревенских доходят обычно с опозданием. Так что, в отличие от хозяев постоялых дворов, они могут не знать о розысках непутёвой жрицы.
  И хотя чужим доверием пользоваться не очень хорошо, ещё одно столкновение с амэнскими колдунами станет для меня последним. Я и так ушла от них, словно лиса из басни, оставившая в клыках собак собственный хвост!
  Меж тем, давшая мне укрытие рощица оказалась совсем небольшой - уже через пятнадцать шагов я оказалась на краю широкого поля, слева и справа от которого стояли свечками высаженные в ряды тополя. Было очевидно, что они обозначают дорогу, но выйти на тракт я так и не решилась, а потому повернула обратно.
  С другой стороны рощица спускалась в неглубокий яр, по дну которого бежал узкий, так и не замёрзший ручей, и, поразмыслив, я решилась идти по течению. Ручей весело журчал меж серых камней, снега на дне оказалось немного, так что идти было относительно легко. По верху яр густо зарос ивняком и ольхой, а ещё я обнаружила, что на склонах овражка то там, то здесь проложены укреплённые камнями канавы. Они, очевидно, служили для того, чтобы по весне убирать лишнюю влагу с полей. Похоже, на этих землях обживались основательно и надолго.
  Последние мои предположения получили самое скорое подтверждение - когда через несколько перестрелов ивняк сменился зарослями стриженой жимолости, я осмелилась подняться по склону оврага, чтобы взглянуть, что скрыто за живой оградой, и увидела сад. Яблони и сливы с обмотанными рогожей стволами и со знанием дела подрезанными ветвями ровными рядами уходили к смутно белеющей вдали усадьбе.
   Решив, что вторгаться в чужой и богатый сад явно будет себе дороже, я снова спустилась в овраг и пошла по течению ручья дальше. Дело, правда, осложнялось тем, что идти было всё тяжелее - усталость навалилась на плечи тяжким грузом, голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Яд снова взялся за дело, и я теперь то и дело запиналась и спотыкалась на ровном месте.
  А ограда из жимолости никак не желала заканчиваться - сад был поистине огромным. Наконец, сам овражек начал мелеть, живая изгородь стала ниже, а впереди замаячили ещё какие-то строения, но рассмотреть их толком я так и не успела. На очередном шаге под снегом оказался лёд, нога поехала в сторону, а удержать равновесие я уже не смогла. Грянулась на усыпанные снегом камни так, что искры полетели из глаз. А потом сознание заволокло чёрной дымкой.
  ...Первым, что я почувствовала, придя в себя, были боль в затылке и холод. У всего этого, конечно, были и смысл и объяснение, но сейчас я никак не могла увязать одно с другим. Овраг, камни, что-то неприятное и липкое в волосах, снег и собственная рука, ладонь которой оказалась в ручье.
  Поднеся сведённые судорогой пальцы к лицу, я в каком-то немом отупении смотрела на покрывающие кожу цыпки и царапины, а в сознании вертелся настоящий хоровод из обрывков видений и событий. Бжестров, ставший беркутом, погоня, путешествие сквозь туман, прислушивающийся к ночной тишине Морид...
  Больше всего мне хотелось закрыть глаза и снова проваливаться в такое мягкое и тёмное забытьё - что-то подсказывало, что там не будет ни холода, ни изматывающих душу страхов, ни погони. Но, вместо того, чтобы поддаться этому искушению, я, опёршись на руки, кое-как села. От подкатившей к горлу желчи во рту стало и горько, и кисло, а я поднесла пальцы к пульсирующему болью затылку и осторожно ощупала набухающую под волосами шишку. Скрученная узлом коса немного смягчила удар, но пальцы всё одно оказались красны от крови. И это в довесок к мучающей меня отраве! Похоже, запас отпущенной свыше удачи закончился... Но не умирать же теперь в канаве из-за этого!
  Попытка разбудить в себе злость не увенчалась успехом, а вот встать на ноги получилось. Но, как только земля и небо перестали кружиться у меня перед глазами, я, так и не сделав ни единого шага, замерла на месте, так как сверху раздался странный звук. Не то вопль, не то скрежет, не то звук несмазанных петель на двери - ни человеческое, ни звериное горло не способно было издать подобный крик, от которого разом прошли и апатия, и слабость, а живот скрутило узлом от навалившегося страха.
  Нащупав у пояса травнический нож, я неуверенно взглянула на плети жимолости, но тут всего в нескольких шагах снова раздался крик. И, что хуже всего, теперь рядом кричал насмерть испуганный ребёнок.
  - Мама! Мамочка!
  Детский голос подействовал на меня, словно шпоры, которые вогнали в бока породистой лошади. Позабыв и об осторожности, и о собственной слабости, я рванулась вверх - к живой ограде, и, продравшись сквозь плети жимолости, оказалась на садовой лужайке. Привязанные к ветвям старой яблони качели, резная, увитая плетущимися розами, беседка и только-только поднимающийся с земли мальчишка - он, очевидно, споткнулся о выступающий из земли корень.
   Я успела заметить лишь большие, точно у оленёнка, глаза да густые тёмные локоны, когда вопль-скрежет повторился, и из беседки выползла тварь, которой просто не должно было здесь быть!
  До этого я видела лишь сожжённых да укрытых ночною мглой падальщиков, но теперь могла рассмотреть монстра во всей красе. Эта тварь была много крупнее своих сородичей, а её клыкам и зубам позавидовал бы и сам медведь. Необычайно длинные, до колен, руки монстра были густо перевиты жилами, живот раздут, точно барабан, затянутые бельмами глаза, казалось, светились от безумной злобы, а и из левого плеча твари торчал обломок стрелы. Кто-то ранил, но не добил падальщика, и теперь он был готов разорвать на куски любого, кто только попадётся ему на глаза.
  Моё появление, правда, ненадолго сбило тварь с толку - щёлкнув зубами, она, было, повернулась ко мне, но потом, отвернувшись, прыгнула к мальчишке.
  - Ко мне! Скорее!
  Думать и рассуждать было некогда. Я, готовя ментальный удар, вскинула руки вверх, а мальчишка, отчаянно хромая, подбежал ко мне и ухватился за пояс куртки.
  - Ты пришла!
  Пытаясь понять, что означает подобное восклицание, я мельком глянула на острое лицо с тонкими чертами, но сказать так ничего и не успела, поскольку тварь, встав на задние лапы и раскинув передние так, точно собиралась обнять весь мир, кинулась к нам.
  Совиные глаза, капающая из широкой пасти слюна - падальщик был чудовищен в своём безобразии. А ещё силён. На какой-то миг я усомнилась в том, хватит ли мне энергии для удара, но потом, посмотрев точно в центр проваленной переносицы монстра, послала удар-заклинание прямо туда, вложив в это колдовство все, ещё остававшиеся у меня силы.
  В первое мгновение меня саму накрыло болью - слишком много отдала я на это, последнее своё, заклинание сил, но когда смогла посмотреть вперёд, то увидела, что падальщик бьётся в корчах всего в десяти шагах от нас, а его морда густо измазана кровью.
  - Беги домой, - чувствуя, как слабеют ноги, я опустилась прямо в снег, но мальчишка немедля встал на колени подле меня.
  - У тебя на куртке кровь, и на лице тоже. Ты ранена? Кто на тебя напал?
  Сил отвечать у меня уже не было. Мир вокруг странно выцвел, теряя запахи, цвет и звуки, но это уже казалось не важным. Мне надо просто лечь - можно здесь, прямо в снег. А потом закрыть глаза. И сразу станет легче. Вот только тёплая детская ладонь на моей щеке не даёт окончательно погрузиться в забытьё. Отвлекает.
  - Не бойся. Папа накажет всех, кто тебя обидел.
  Последнее замечание было произнесено с такой убийственной серьёзностью, что я, подняв голову, вновь взглянула на прижимающегося ко мне мальчика, а он немедля ответил улыбкой.
  - Смотри. Вот он. Теперь всё будет хорошо.
  - Дари!
  Этот голос я узнала бы и из тысячи, так что, повернувшись к старым яблоням, даже на мгновение не сомневалась, кого перед собой сейчас увижу.
  Олдер Остен, кривоплечий амэнский тысячник, за один день перевернувший всю мою жизнь и обративший Бжестрова в птицу, уже был в нескольких шагах от нас с мальчиком. Но я, глядя на его обветренное лицо, не чувствовала страха. Лишь горечь от последней шутки Седобородого. Да странное изумление от того, что отец и сын оказались столь несхожи меж собою.
  Кривоплечий меж тем остановился в трёх шагах от нас с Дари и наградил меня мрачным взглядом.
  - Ты.
  Это прозвучало как обвинение, но отпираться от вынесенного заочно приговора было бессмысленно.
  - Я ...
  Олдер
  Когда Остен услышал крик убежавшего за мячом Дари, то немедля бросился на выручку. Но даже для него увиденное на лужайке стало неожиданностью. Нет, появление падальщика в собственном саду тысячник хоть и с трудом, но мог объяснить. Так же, как найти упустивших тварь лентяев и задать им перцу. Но вот отзвука ментальной магии здесь не должно было быть и в помине!
  А когда Олдер увидел того, кто сотворил остановившее падальщика заклятие... Рядом с Дари - хоть и испуганным, но невредимым - в снегу сидела лесовичка. Смертельно усталая, с запёкшейся кровью на одежде, но плащ жрицы Малики на её плечах скреплялся пряжкой с родовым гербом Несков - бегущим за солнцем конём. Единственной платой, которую служительница Милостивой взяла за помощь жене Арлина на каком-то позабытом богами постоялом дворе...
  Все частицы мозаики наконец-то стали на свои места, и больше никого не нужно искать. Энейра Ирташ оказалась достойной дочерью своего отца - она сумела насолить Олдеру не меньше, чем давно почивший Мартиар амэнским воинам при защите Реймета. И теперь Остен был готов биться об заклад, что именно она приложила руку к исчезновению зачарованного им Ставгара.
  Тысячник Лорис уже успел отписаться своему приятелю о злоключениях Ревинара и Мелира, тщетно разыскивающих в северных землях похитившую у них беркута жрицу Малики. Да только много ли в Ирии живёт жриц Милостивой, которые осмелились бы на подобной шаг? Остен знал лишь одну такую, и сейчас она сидела перед ним.
  А ещё дочь Мартирара Ирташа спасла его сына.
  - Ты, - слов было много, да только всё не те. Действительно нужные, правильные выражения на язык почему-то не шли.
  - Я, - лесовичка устало смежила веки, а потом вдруг начала заваливаться на бок - из неё словно бы вытащили поддерживающий до того тело стержень.
  Остен успел подхватить её, вгляделся в измученное лицо, в залёгшие под глазами тени.
  - Энейра! - но в ответ ему у женщины даже ресницы не дрогнули - она была в глубоком обмороке.
  - Мы ведь поможем ей, папа. Правда? - Дари, вцепившись в отцовский рукав, не сводил взгляд с лесовички. И это было странно, ведь до этого часа он не тянулся к незнакомцам. Хотя можно ли считать незнакомцем того, кто спас тебе жизнь?
  - Кто бы нам с тобою помог, сын. Ты сам-то в порядке? Под пристальным взглядом отца Дари смешался. Совсем чуть-чуть.
  - Ногу немного ушиб. Но это мелочь. Олдер кивнул.
  - Ясно. Эту женщину ищут, Дари. Она... - Олдер, пытаясь найти нужное определение, на миг запнулся, а потом сказал. - Она крейговка. А Крейг не в ладах с Амэном.
  - Но она ведь помогла нам! - Дари упрямо нахмурился, проявляя тем нетипичную для него прежде настойчивость, но Остен не собирался спорить с сыном.
  - Помогла. И мы ей тоже поможем. Но об этом никто не должен знать. Понимаешь?
  Вместо ответа Дари лишь согласно кивнул головой, а Остен, подняв на руки всё ещё находящуюся в глубоком обмороке лесовичку, зашагал к дому. Дари держался подле отца. Он торопливо рассказывал Остену о нападении падальщика, а тот лишь кивал головой и хмурился, размышляя над тем, что же ему теперь делать.
  К счастью, в Серебряных Тополях сейчас обреталось всего дюжина человек вместе с хозяевами. Управляющий Ирмир, как только до него докатилась весть о поветрии, отослал почти всю прислугу в доставшееся Олдеру от Дейлока имение - благо, там можно было разместить хоть пол армии разом. Вместе с полувольными отбыли из остеновского семейного гнезда и пара мальчишек, которые, по мысли управляющего, должны были составить Дари компанию по играм, и один неприметный служка, которого и Олдер, и Ирмир считали Оком князя.
  В имении же остались лишь те слуги, верность и выдержка которых была проверена годами. Те, кого не могли бы испугать ни восстание, ни война, ни даже три поветрия разом. Усадьба же после этого превратилось в осаждённую крепость. Управляющий, подсчитав запасы в кладовых, прекратил всяческое общение с сельскими, сверх необходимого. Большая часть комнат оказалась заперта, а те, что были оставлены жилыми, каждый день окуривались можжевельником для изгнания вредоносных миазмов, если такие вдруг вздумают проникнуть в дом. А ещё Ирмир сам каждое утро проверял с помощью амулета состояние воды в колодце - как заведующий армейским обозом, он не раз видел, к какой беде может привести плохая вода.
  Вернувшись, Олдер оценил все, принятые управляющим меры, и хотя первой его мыслью было отправить Дари подальше от заражённых земель, он, поразмыслив, решил остаться в имении. Поветрие распространяется с людьми, а, значит, чем меньше их будет вокруг него с сыном, тем лучше.
  Вот только то, что Остен временно отгородился от мира, совсем не значило, что сам мир забудет про него хотя бы на день. Письма и отчёты тысячник получал с завидным постоянством, а потому был в курсе всех последних новостей. И понимал - легче удержать горячий уголь в ладони, чем спрятать лесовичку от преследователей. Потому как Арвиген ошибок не прощает, а уж за столь желанную, но утраченную недотёпами игрушку, кожу живьём снимет. Так что у Ревинара и Мелира была лишь одна возможность избежать всей полноты княжеского гнева - отдать в руки Арвигена похитившую зачарованного беркута жрицу. Но плащ Служительницы её уже не защитит. После пожара в Мэлдине вскрылись столь неприятные обстоятельства, что жрецы Семерки в Милесте утратили почти всю свою заносчивость, а о неподсудности служителей теперь и вовсе никто не заговаривал. Так что за жрицу-крейговку вступиться будет некому. А, значит, Арвиген таки заполучит себе живую игрушку. Пусть и не ту, что в начале. А уж что он с ней сделает... Остен коротко взглянул на бескровное лицо лесовички и нахмурился - её беспамятство всё длилось и длилось, хотя, даже выложившись досуха благодаря колдовству, она уже должна была прийти в себя. Значит, что-то ей мешает, и это что-то надо найти как можно скорее, иначе ему придётся прятать не живого человека, а труп. Вот только времени, как всегда, не хватает!
  Оказавшись в доме, Остен немедля отослал Дари к Илару, а сам вместе с подоспевшим Ирмиром, занялся лесовичкой. Снял сумку, плащ жрицы, расстегнул крючки на куртке, чтобы высвободить раненную руку... И тут Ирмир чихнул. Один раз. А потом второй и третий. Остен удивлённо взглянул на управляющего, а тот виновато развёл руками.
  - На зелья, которыми лезвия и стрелы смазывают, всегда так. Особенно на то, что на вытяжке из того болотного лотоса, что с южных островов привозят.
  - Ясно. Значит, отложи пока куртку жрицы подальше. - После слов управляющего причина беспамятства лесовички для Олдера уже не была загадкой. Парализатор на основе корня лотоса не только обездвиживал жертвы, но и, в смеси с другими травами, развязывал языки не желающим говорить упрямцам. Причём рассказывали они всё - начиная от детских обид и заканчивая ночными кошмарами. Рыдая дурманными слезами и неистово жалея себя. А заканчивалась такая многочасовая исповедь либо припадком падучей, либо таким вот, как у Энейры Ирташ, беспамятством.
  Только как в этом случае она смогла применить атакующую магию? Да и взгляд лесовички не был остекленелым взглядом безумца... Значит, либо её тело устойчиво к лотосу, либо она выпила какие-то настойки, ослабившие действие яда. В зельях Энейра Ирташ разбиралась - в этом сам Олдер имел возможность убедиться, да и плащ служительницы Милостивой за красивые глаза не получить. Так что вероятнее всего второй исход.
  Размышляя так, Олдер добрался до раны на руке лесовички, и здесь его ожидала очередная загадка. Нет, от полотняных, прикрывающих рану, полос исходил слабый, горько-цветочный аромат парализатора, но вот сама, оставленная арбалетным болтом, царапина продолжала кровоточить и выглядела свежей. По всему выходило, что нанесли её, самое позднее, вчера, да только письмо, в котором рассказывалось, что Мелир и Ревинар упустили жрицу где-то среди запретных земель, Остен получил четыре дня назад!
  Как такое возможно?
  Решив, что на эту загадку он время тратить не станет, а лучше обо всём расспросит саму дочь Мартиара уже напрямую - когда она придёт в себя, Олдер обернулся к Ирмиру.
  - Скажи Хенке, пусть готовит купальню. Жар нужен такой, чтоб камни трескались. Имрир на мгновение недоверчиво прищурился.
  - А выдержит ли наша беспамятная потогонку? Уж больно худа. Но Остен лишь прищёлкнул языком:
  - Если с парализатором в крови она смогла падальщика на тот свет отправить, то наверняка выдержит. Тем более, что укрепляющее я ей дам.
  Ещё надо сжечь тело трупожёра в саду. Только лапу его оставьте да хорошенько прокоптите - надо узнать, кто его упустил. Ирмир согласно кивнул и уточнил:
  - Письмо для тысячника Лориса составить?
  - Нет. Я напишу ему сам. Попозже. Когда пойму, что со всем этим делать, - Олдер кивнул в сторону устроенной им на лавке лесовички. А Ирмир недовольно пожевал губами.
  - Напасть на служительницу Милостивой - страшный грех! Те, кто это сделал, должны понести наказание.
  Но Остен на это замечание лишь недовольно дёрнул плечом.
  - Обычно так и происходит, Ирмир, но в этот раз воля Малики противостоит решению Владыки. Ты сам знаешь, что скажет большинство.
  - Знаю. Но если бы не служительницы Милостивой, я бы потерял и жену, и дочь. Так что, пожалуй, я выберу Малику.
  - Хорошо.
  Отпустив Ирмира, Олдер, с трудом разжав лесовичке зубы, влил ей в рот вначале укрепляющее зелье, а потом, убедившись, что лекарство проглочено, несколько капель добытого исключительно благодаря знакомству с Ириндом эликсира. В основе его была вытяжка из коры намного более редкого, чем болотный лотос, дерева василиска. Красное, точно кровь, и горькое до онемения языка средство обладало способностью выводить из крови яды, влияющие в первую очередь на разум и дар. И Остен последние пару лет предпочитал держать это лекарство при себе. На всякий, как говорится, случай.
  И случай представился. Но не в Милесте - на приёме у Владыки или во время семидневного Праздника Свечей, и не на войне, а в собственном имении.
  Тихо выругавшись, Олдер сжал в руках тонкое запястье женщины и начал отсчитывать удары сердца. Пульс был неровный и слабый, но ещё не настолько, чтобы бить тревогу. И тысячник, убедившись, что угрозы для жизни Энейры больше нет, вновь вернулся к главному для себя вопросу. Как можно спрятать то, что невозможно скрыть.
   Храмы в Амэне для пошедшей против воли Арвигена жрицы больше не убежища, а про то, чтоб сделать ей подорожную и отправить в Милест - к старому лису Иринду, тоже пока речи быть не может. Слишком рискованно. Ревинар взбаламутил всю округу, не жалея на розыск ни денег, ни сил, ни людей. После его слов и писем просьба самого Остена выправить подорожную нашедшей приют в его доме беженке будет выглядеть если и не подозрительно, то странно. Тем более, что незнакомцев в своём имении он никогда не жаловал. И это было хорошо известно.
  Оставить лесовичку в Серебряных Тополях? А захочет ли дочь Мартиара Ирташа принять такую помощь от амэнского тысячника? Ну, а если примет, то за кого её выдать? И, самое главное, как сделать неузнаваемой для Мелира с Ревинаром, которые должны были знать её в лицо... Вот только почему тогда описание жрицы, которую они преследовали, самое общее?
  Нутром почуяв, что именно в этой размытости и кроется спасительная для Энейры лазейка, Олдер старательно перебрал в памяти всё, что ему было известно о розысках опростоволосившихся тысячников. И пришёл к закономерному выводу - в лицо они её не видели. Иначе упомянули бы характерные черты. А так в описании не был указан даже цвет волос, лишь замечание о том, что по облику молодая жрица - чистая крейговка. А это значит... От пришедшей в голову идеи, Олдер что было силы хлопнул себя ладонью по колену. Чистая крейговка для амэнцев - это, прежде всего, русоволосая и светлокожая женщина. Уже потом идёт цвет глаз и всё остальное. Измени хотя бы одно из этих условий - и даже черты лица не будут уже так бросаться в глаза!
  Идея, конечно, была не просто рисковой, а до безобразия дерзкой, но именно неожиданный ход и мог в этот раз привести к успеху. В конце концов, люди видят лишь то, что хотят. Он и сам при первой встрече с Энейрой признал в ней лишь диковатую лесную отшельницу. Правда, ровно до тех пор, пока не осмотрел её дом получше.
  Что ж, на этом и следует сыграть.
  К тому времени, когда купальня была готова, Олдер уже знал, что ему следует делать. Обязав Хенке пропарить лесовичку до третьего пота, тысячник отправился в комнаты покойной жены. Хотя прошло уже много лет, в них всё оставалось ровно так же, как и было при жизни Ири. Полные воздуха и света покои маленькой Лирейны с резной детской кроваткой, узкой кроватью няньки и целым морем игрушек соединялись с комнатами Ириаланы, которые и сейчас более всего напоминали драгоценную шкатулку. Мозаика на полу, драпировки на стенах, огромное зеркало в тяжёлой раме, полные нарядов сундуки, заваленные безделушками столы и целая армия склянок и коробочек с притираниями, пудрами, бальзамами и красками.
  На первый взгляд казалось, что богатые покои только и ждут, когда в них раздадутся лёгкие шаги хозяйки или детский смех, но, если присмотреться, становилось ясно, что это не так. Серебряные нити в драпировках потемнели так же, как и роскошные кисти у подушек, а часть склянок заполняла отвердевшая, уже ни на что не похожая масса - притирания и бальзамы просто засохли от времени. По хорошему, их следовало бы давно выкинуть, но без приказа хозяина никто из слуг не осмелился бы убрать из этих комнат даже нитку. А поскольку повеление 'всё вынести' так ни разу и не сорвалось с губ Остена, покои Ири регулярно проветривали и убирали, но ничего в них не меняли.
  Дело осложнялось ещё и тем, что слуги знали - хозяин, пусть и очень редко, но проводит-таки в этих комнатах несколько часов к ряду. Иногда - в компании крепкого лендовского васкана. И в такое время его лучше не тревожить.
  Но сейчас за решившим навестить комнаты покойной жены тысячником не следили даже глаза вездесущих слуг. А он, привычно задержавшись на пороге, шагнул в окутанные тишиной покои. Только в этот раз Олдер направился не в детскую, а прямо к столику, на котором Ири держала необходимые ей для поддержания красоты притирания, и начал рыться в оставшихся бесхозными сокровищах.
  Где-то среди бесчисленных флаконов и коробочек должна была быть краска, благодаря которой, как помнилось тысячнику, Ири однажды изменила цвет своих белокурых локонов. Конечно, за это время средство могло и усохнуть, но вдруг на этот раз повезёт?
   Вот только прежде, чем удача соизволила улыбнуться Остену, ему пришлось перерыть чуть ли не весь стол. Но, наконец, необходимое оказалось-таки у него в руках. Флакон с краской он нашёл в одной из резных шкатулок вместе с сопровождающим его письмом, в котором была подробно описана дозировка средства. Отдельно тысячника порадовало то, что изобретение алхимиков так же применялось амэнскими красавицами для придания коже лёгкой золотистой смуглости. Ну, а если лесовичка обретёт не только тёмные косы, но и утратит природную белизну лица, уже никто не сочтёт её похожей на чистокровную крейговку, даже если и всмотрится в весьма характерные черты.
  Вот только не выдохлась ли краска за всё прошедшее годы? Решив на всякий случай удвоить указанные в письме дозы, Олдер сунул письмо и флакон в карман куртки и уже решил было покинуть комнаты, но на пороге столкнулся с Дари. Который сразу же заявил:
  - Я искал тебя, папа.
  - Зачем?
  - Хотел узнать, что с крейговкой, - словно бы смутившись собственной смелости, Дари на миг потупился, но потом вновь посмотрел прямо в глаза отцу. - Она поправиться? Ты накажешь тех, кто её ранил?
  - Она поправится, Дари. Но... - требовательный взгляд сына заставил Остена почувствовать себя неловко. Особенно, когда он был вынужден признать. - Я не могу наказать её преследователей, Дари. По крайней мере, не сейчас. Мы можем дать крейговке лишь убежище.
  - Она останется с нами?
  - Пока да. Ты рад этому? - вместо ответа на лице Дари расцвела ослепительная улыбка. А потом он, тряхнув тёмными локонами, сказал с какой то, совершенно взрослой уверенностью.
  - Она хорошая, папа. Я бы хотел, чтобы она осталась с нами навсегда! Но Олдер не был готов согласиться с таким утверждением. Он привлёк к себе сына, и, огладив его по голове, заметил.
  - Не всё в этом мире происходит согласно нашим желаниям, Дари. Крейговка спасла тебе жизнь - не спорю. Вот только жизнь у нас в имении вряд ли покажется ей привлекательной - она не любит амэнцев.
  Получив такой ответ, Дари ненадолго задумался, а потом, сжав отцовскую руку, произнёс:
  - Если мы будем хорошо себя вести, то она нас полюбит... Пообещай, что будешь с ней хорошим, папа.
  Более странной просьбы Остен на своём веку не получал, но, тем не менее, ещё раз внимательно всмотревшись в черты сына, тысячник всё же произнёс тихое:
  - Обещаю.
  Энейра
  Реальность возвращалась ко мне урывками, какими-то странными картинками, которые через пару мгновений вновь исчезали в горячечном алом мареве. Шипение воды на камнях и клубы густого белого пара, сердитые и высокие голоса, теребящие меня руки. То мне нещадно драли волосы густым гребнем, то подносили к спёкшимся губам чашу, в которой вместо желанной воды плескалось мерзкое и горькое пойло, то укутывали в нечто мягкое и тёплое, то словно бы рисовали что-то на коже рук.
  Я пыталась вслушаться в набегающие, точно прибой, голоса окружающих меня незнакомцев, но все они сливались в неразборчивый гул, а с лицами у моих толи помощников, толи пленителей, было и того хуже. Они казались комками сырого, плавающего в пустоте теста. Иногда у этих комков появлялись похожие на щели рты, иногда - страшные совиные глаза, но потом они словно бы растворялись в подступающей со всех сторон мгле. Душной, жаркой и липкой мгле, из которой невозможно было выбраться. Но я пыталась. Честно пыталась, пока не поняла, что задыхаюсь. И тогда чернота поволокла меня куда-то вниз - на самое дно...
  - Энейра, - меня мучила жажда, а голова просто раскалывалась от боли, и потому от чужого и требовательного голоса перед глазами заколыхалось алое марево. - Ну же, приходи в себя.
  - Уйди. - В мареве появились золотые слепящие всполохи, но неведомый мучитель и не думал оставлять меня в покое.
  - Спать больше нельзя, Энейра. Иначе станет хуже. На вот - выпей, - я почувствовала, как в мои ослабевшие пальцы втиснули кружку. В первое мгновение даже показалось, что ледяную - настолько холодны были её бока.
  - Ну же, смелее... Кто бы мог подумать, что Ирташи такие копуши... - смекнув, что от настырного незнакомца мне не избавиться, по крайней мере, до тех пор, пока не выполню его просьбу, я поднесла кружку к губам и сделала глоток. Питьё действительно оказалось холодным и с каким-то неприятным кисловатым привкусом, но першение в горле стало меньше. И я, зажмурившись, сделала ещё несколько глотков.
  По мере того, как уменьшалось питьё в кружке, отступали и боль с жаждой. Сознание тоже стало постепенно проясняться. Вспомнились и погоня, и блуждание в тумане, и убегающий от падальщика мальчишка, и...
  Пальцы разжались, кружка выскользнула из рук, точно живая, и грохнулась об пол. А я во все глаза уставилась на сидящего прямо передо мною на корточках кривоплечего тысячника.
  - Ты... Откуда ты знаешь? - сама не знаю, почему вцепилась ему в плечо и сжала его со всей силы, которая только у меня была. - Кто тебе сказал?
  - И тебе не хворать, Энейра, - тысячник деловито и спокойно разжал мои пальцы и усмехнулся, - Рад, что память тебе не изменила. А то после болотного лотоса может быть всякое.
  - Что ты имеешь в виду? - я была совершенно сбита с толку. И хотя память и ощущения вернулись ко мне в полной мере, ничего не понимала в происходящем. Почему я полулежу в кресле, укутанная покрывалами, точно гусеница в коконе, почему тысячник ведёт себя так, словно мы знакомы тысячу лет и я по-соседски забежала к нему занять мерку муки и пару яиц?
  В нашу первую встречу я сделала всё, что только могла для того, чтобы сорвать планы амэнца, так что причудливые обстоятельства нашей второй встречи вряд ли могли сильно изменить ко мне отношение кривоплечего... Так что же происходит?
  Остен же, так и не ответив на заданный вопрос, встал и, подойдя к ещё одному креслу, передвинул его так, что оно оказалось прямо напротив меня. Сел, подавшись вперёд и сцепив длинные пальцы рук в затейливый замок.
  - Во избежание путаницы, первым вопросы буду задавать я, Энейра. И, для начала, меня интересует то, куда ты дела одного весьма беспокойного беркута?
  Что ж, как раз этот вопрос тысячника был объясним. И я действительно могла на него ответить, не навредив при этом Ставгару.
  - Он улетел. Туда, куда ни тебе, ни другим амэнцам уже не добраться.
  В ответ на мои слова Остен поморщился так, как будто у него заболел зуб.
  - То есть, наш славный парень сначала втянул во всё это тебя, а потом улепетнул в Крейг, оставив здесь одну на растерзание? Я был о нём лучшего мнения.
  - И поэтому превратил его в птицу? Не иначе, как из глубокого уважения, - нет, я понимала, что играю с огнём, что дерзить тысячнику опасно, но терять мне было нечего, а под сердцем уже медленно разгоралась злость. Мало того, что кривоплечий Остен отобрал у Ставгара человеческий облик и обрёк на жалкое существование в теле безгласной твари. Теперь амэнец ещё и обвинял Бжестрова в трусости!
  - Судя по всему, с моими плетениями ты уже разобралась, - искалеченное плечо Остена как-то странно дёрнулось, но сам он вроде бы оставался спокойным. - И наверняка поставила приемлемое условие. И это, конечно, прекрасно и достойно баллады, вот только я рассчитывал, что Бжестров воспользуется данными ему крыльями сам, без подсказки. А не втянет в это дело первого встречного.
  - Первый встречный никогда бы не понял, кто перед ним. А привлечь внимание одарённого для безгласной птицы сложная задача. Ты говоришь, что хотел, чтобы Владетель воспользовался якобы подаренной тобою возможностью, так ровно это он и сделал. Чем же ты теперь недоволен? - я позволила себе горькую улыбку, но амэнец по непонятной причине стерпел не только мою усмешку, но и очередную высказанную дерзость. Во всяком случае, в направленном на меня внимательном взгляде тёмных глаз не было даже тени раздражения.
  - Наш Владыка Арвиген, да не оставит его своим вниманием Семёрка, имеет снисхождение лишь к ловчим птицам. Только их он и холит, и лелеет. Люди же для него вроде ярмарочных кукол на нитках. Вначале он ими играет, а когда пресытится - ломает. Это повторяется уже много лет. Раз за разом. Ставгар Бжестров имел несчастье привлечь к себе внимание Владыки своей дерзостью на переговорах. Так что птичий облик - не самое страшное, что могло с ним случиться.
  Но теперь Арвиген остался без желаемого развлечения, и место Бжестрова должны занять либо те, кто упустил княжескую игрушку, либо та, что её похитила. На твоё несчастье, Энейра, Арвиген питает определённую слабость к девушкам и молодым женщинам... Вернее, к жизни, что бурлит в их крови.
   На последних словах кривоплечий, словно бы притомившись пояснять мне прописные истины, устало смежил веки, а я, глядя на его непроницаемое выражение лица, пообещала себе, что не стану бояться. В конце концов, я изначально понимала, как высоки ставки в игре, в которую я вмешалась, похитив и отпустив на волю зачарованного беркута. Единственное, чего не знала - это то, какой именно будет расплата. Зато знаю теперь.
  Распрямив спину, я вновь заговорила, изо всех сил стараясь, чтоб голос звучал спокойно и твёрдо.
  - Посланцы вашего Владыки не умеют ни пить, ни держать язык за зубами. Так что, решившись помочь Ставгару, я понимала, против чьей воли иду, и какую цену мне придётся за это заплатить. Вернуть Бжестрова у вас не получится - моё заклятье отправило его в северные пределы Крейга, и пока он не возвратит себе человеческий облик, он не покинет эти земли.
  Отменить сделанное мною невозможно, и я готова повторить эти слова перед Владыкой Арвигеном, к которому ты собираешься меня отправить, оставив княжеских посланцев в дураках.
  - Ты ошибаешься, урождённая Ирташ. Я не собираюсь отдавать тебя Арвигену. Ни сам, ни через Ревинара с Мелиром. - Остен вскинул голову, и я увидела, как его губы кривятся в невесёлой усмешке. - Хотя наша первая встреча стоила мне очень дорого, я всё равно не хочу, чтоб ты оказалась в паучьих лапках нашего славного Владыки. Ты не заслуживаешь такой судьбы. Это, во-первых. А во-вторых, я обязан тебе за жизнь сына, которую я ценю очень и очень высоко. Так что в моём доме ты отныне можешь найти и защиту, и убежище.
  Я ещё раз внимательно взглянула на кривоплечего тысячника. Потом обвела взглядом комнату, в которой мы разговаривали. Нас с амэнцем окружало настоящее войско из пуховых подушек и хрустальных флаконов, столы и кресла были сплошь покрыты резьбой, но все эти богатства несли на себе не только след женской руки, но и печать запустения. И эта сумрачная тень придавала словам Остена об убежище совсем уж мрачный оттенок, хотя он, похоже, не шутил, предлагая защиту и кров.
  Вот только воспользоваться его предложением было не менее рискованно, чем ещё раз пройти по тропам Седобородого. Рядом с тысячником я чувствовала себя зайцем перед волком. А серые хищники не помогают зайцам - они их едят! Да и что сделает Остен, если люди князя придут к нему в дом по моему следу? В конце концов, он присягал своему Влдадыке, и, следовательно, не сможет ослушаться прямого приказа...
  Поразмыслив об этом и так, и эдак, я произнесла.
  - Мне не хотелось бы навлечь гнев Арвигена на чей-либо дом, поэтому, если ты, Остен, действительно намерен оплатить долг жизни, просто отдай мне коня из своей конюшни. И я незамедлительно покину твою усадьбу. Так будет лучше для всех.
  Но тысячник на такое предложение лишь тихо фыркнул.
  - Смелое предложение, но безрассудное. Ты уже достаточно скиталась по дорогам, Энейра Ирташ, и все они привели к тому, что ты оказалась в моём саду, едва живая после отравления болотным лотосом. Думаю, не стоит начинать подобные игры заново, ведь очередной встречи с Ревинаром тебе не избежать. А он сейчас по всей округе едва ли не землю носом роет, и будет искать тебя под каждым кустом ровно до тех пор, пока не убедится, что след действительно остыл.
  - Если всё обстоит так, как ты говоришь, то посланец Владыки рано или поздно появится на пороге этого дома, и что будет тогда, Олдер Остен? Чьей головой ты пожертвуешь? - устав вести бесконечный спор, я напрямую спросила амэнца о неизбежном, но в ответ получила лишь ещё одну многозначительную ухмылку.
  - Когда Ревинар с Мелиром заявятся в мой дом, я, конечно, покажу им тебя, после чего они вновь отправятся на тракт - искать неуловимую крейговку. А ты спокойно останешься зимовать у тёплого очага.
  Произнеся эту странную сентенцию, тысячник встал из кресла, и, приблизившись, аккуратно подхватил и поставил меня на ноги.
  - Пойдём.
  К моему стыду, ног я совершенно не чувствовала, так что первый же шаг наверняка закончился бы падением, если б не вовремя подставленное плечо амэнца. Невольно сблизившись, мы почти сразу же отстранились друг от друга. Но руки моей он так и не отпустил.
  - Это последствия парализатора, Энейра. Скоро пройдёт.
  Мы замерли на миг, в каком то странном и хрупком равновесии, а потом тысячник, придерживая меня так, словно бы я была стеклянной, направился к большому, в человеческой рост, зеркалу. Отражение в полированном металле сразу же показалось мне странным. Но всю его неправильность я поняла лишь тогда, когда Остен, подведя меня поближе, отступил назад и произнёс.
  - В моём доме нет ни жрицы, ни крейговки.
  В зеркале действительно отражалась незнакомка. Скроенное на амэнский лад платье коричневой шерсти придавало её смуглой коже и глазам оттенок лесного ореха, брови точно нарисовали на лице углём, а рассыпанные по плечам и груди волосы могли бы соревноваться в черноте с вороновым оперением. Ну, а запавшие щёки и острые, видимые в вырезе платья, ключицы и вовсе делали её схожей с выпавшим из гнезда галчонком. Но больше всего меня впечатлили не эти разительные перемены в собственной внешности, а охватывающий шею медный обруч с тремя рунами.
  Предчувствуя недоброе, я ухватилась за полированный металл. И ощутила, как по пальцам бегут невидимые, но больно обжигающие искры. Мой собственный дар теперь был для меня закрыт. Так же, как и возможность побега.
  После такого открытия слепая и дикая ярость, приставшая более зверю, чем человеку, в один миг залила алым весь окружающий мир. Повернувшись к Остену, я со всей силы отвесила ему звонкую оплеуху.
  - Это и есть истинная цена твоей помощи, амэнец? Ошейник полувольного? Звук от удара немного отрезвил меня, а тысячник перехватил мою руку прежде, чем я успела её опустить.
  - Как ты смеешь... - слова Остена напоминали рык. В его бездонных глазах словно бы вспыхнуло тёмное пламя, способное в один миг превратить в пепел и меня, и эту комнату, и весь Амэн разом. Но огонь этот, в ответ на нанесённое мною оскорбление, так и не излился. Вместо этого тысячник отпустил мою руку и, коснувшись разбитой губы, на которой показались первые капли крови, тихо и хрипло заметил.
  - Справедливо. А теперь, ради всей Семёрки, успокойся и выслушай меня.
  - Я уже выслушала достаточно лжи! Зачем плодить новую? - наверное, если бы я была рысью, от треклятого Остена уже остались бы лишь одни кровавые ошмётки. Но я была человеком в колдовском ошейнике, и потому с первым же всплеском дара ощутила лишь холод, который, растёкшись по жилам, вобрал в себя не только готовую излиться силу, но и обычное тепло, оставив после себя лишь слабость и пустоту. Что ж, в этот раз тысячнику всё же удалось накинуть на меня петлю, и избавиться от неё будет непросто!
  Отступив в сторону, я прижалась спиной к увешанной драпировками стене, которая сулила мне хоть какую-то опору, а тысячник, продолжая неотрывно следить за каждым моим жестом, произнёс:
  - Ну, подумай сама - за родственницу, решившую внезапно навестить меня прямо в разгар пошести, я тебя выдать не могу. Мои двоюродные сёстры и племянницы живут в Милесте, а сюда, на север, их не притянешь даже на аркане. И это хорошо известно тем, кто знает меня и мою семью.
  Служанка же не вызовет столько вопросов. Людей в имении сейчас по пальцам рук можно пересчитать, так что немного подправить им память, чтоб тебя посчитали своей, я смогу относительно легко.
   Это всего лишь маскировка, Энейра, игра. Я не собираюсь гнуть тебя в бараний рог чёрной работой или ущемлять твою гордость, заставляя прислуживать. Мне этого не надо. - Теперь тысячник держался со мною не по приятельски, а так, слово я действительно обернулась дикой лесной кошкой. Которую он намеревался усмирить с помощью уговоров и плошки с молоком. И это злило.
   - Настолько не надо, что заблокировали дар? - в ожидании ответа я недобро прищурилась, а Остен вздохнул.
  - Я уже видел, на что ты способна, когда чувствуешь себя загнанной в угол, и не хочу повторения наших лесных приключений. В Крейге твоя затея увенчалась успехом потому, что ты знала в округе каждую тропку, но здесь чужая для тебя земля. И перевес на ней - у Ревинара с Мелиром. Обыграть их ты сможешь только в том случае, если мы поступим так, как я уже предлагал. Ты останешься в моём имении в качестве ещё одной няньки для Дари, и, если к весне всё утихнет, с заново выправленной подорожной покинешь Амэн. Естественно - без ошейника. А пока он не просто блокирует твой дар, но и изменяет его рисунок так, чтобы те, кто видели твою волшбу, не могли тебя по ней опознать.
  - Твой план - чистое безумие, тысячник. Да и веры твоим словам у меня нет. - Что ж, речи Остена трудно было отказать в определённой логике, но после сомкнувшегося на моей шее обруча полувольного оставаться с амэнцем под одним кровом, и, тем более, вести совместную игру против кого-то казалось невозможным. О чём я и сказала. Остен же, услышав ответ, нахмурился.
  - Хочешь гарантий?.. Ладно.
  На мгновение он словно бы о чём-то задумался, а потом тряхнул головой и снял с шеи амулет с изображением Мечника. Смочил пальцы в натёкшей на подбородок из разбитой губы крови и перенёс её на свой воинский талисман. После чего сжал его в руке и произнёс:
  - Клянусь Мечником и текущим в крови даром, что сниму с Энейры Ирташ блокирующий ошейник, как только минует опасность. Клянусь способствовать её возвращению на родину. А если нарушу данное слово - пусть накажет меня Мечник и вся Семёрка разом!
  А потом подступил ко мне, и, вложив талисман в руку, крепко сжал его своими пальцами.
  - Вот. Теперь у тебя, Энейра, есть такой же поводок, что и у меня. Если ты решишь, что я не держу слово, будет достаточно опустить его в огонь. Можешь быть уверена - мало мне не покажется.
  - Ты - сумасшедший. А твоя затея закончится тем, что мы оба окажемся в пыточной твоего Владыки. - Этот поступок кривоплечего был ещё более странен, чем все предведущие. К тому же, я не могла взять в толк, какова причина его действий. Обычной благодарностью за сына их было не объяснить, а в остальном мы были врагами, а не союзниками. Но теперь Остен не просто сам запряг нас в одну упряжку, но и крепко стянул невидимые ремни, не оставив себе и шанса на отступление.
  - Тебе надо всего лишь подыграть мне, и тогда всё закончится хорошо. - Тысячник наконец-то отпустил мою руку и, посмотрев на до половины сгоревшие свечи на одном из столов, недовольно качнул головой. - У нас мало времени. Я не могу сказать, когда нас решит навестить Ревинар, поэтому уже к завтрашнему дню всё должно быть готово к его приезду.
  - Не думаю, что его впечатлит крашеная крейговка. - Смекнув, что сбить тысячника с уже намеченного им пути пока не выйдет, я решила не тратить на словесную перепалку те немногие силы, что у меня ещё были. Тем более что амэнец так и не ответил на несколько важных вопросов. - И, кстати, ты так и не сказал, откуда знаешь, что я - Ирташ?
  - Это долгая история, так что я расскажу её в другой раз. Обещаю. - Остен подошёл к одному из кресел, и, прихватив с него тёплый плащ, вновь подошёл ко мне. - Возьми. После парализатора тебя будет знобить ещё несколько дней.
  - Спасибо, - плащ был сделан из мягкой серой шерсти, и потому живо напомнил мне другой - с вышивкой жрицы. Тот, что я носила ещё совсем недавно. - Но разве служанкам надлежит носить такие вещи?
  - Служанкам - нет. Но воспитатели моего сына на особом счету. У Дари слабое здоровье. Настолько слабое, что о его будущей воинской карьере можно даже не говорить. Но он умный и развитый не по летам ребёнок. Разве что, слишком тихий. И до этого дня совершенно не принимал чужих.
  Я завернулась в плащ и украдкой взглянула на тысячника. Как только он заговорил о сыне, его голос смягчился и потеплел. Но удивило меня даже не это - в конце концов, почему бы амэнцу и не любить своего ребёнка - а последняя оговорка Остена.
  - Если твой сын не любит чужих, то захочет ли он видеть меня подле себя?
  Но на мой вопрос амэнец лишь усмехнулся.
  - Для тебя Дари сделал исключение, Энейра. Ты его действительно впечатлила.
  - И потому ты подпустишь меня к нему? Беглую крейговку?
  - А разве ты собираешься нанести ему вред? - Остен нервно дёрнул плечом. - Ты спасла незнакомого ребёнка от падальщика, и этот поступок весьма показателен. Уверен, что ты не станешь вмешивать Дари в наши игры.
  И не надо смотреть на меня, как на умалишённого, ведь лучшего плана всё равно не придумать, а дальнейшие пререкания пользы не принесут. Пойдём, тебе пора ещё раз познакомиться с Дари, а мне - поработать с чужой памятью.
  ... Дом тысячника оказался типичной амэнской усадьбой - в ней присутствовал и открытый всем ветрам внутренний дворик, и идущая вокруг него галерея, во время зимних месяцев преображённая в своеобразный коридор. Но хотя все промежутки между её колон были забраны деревянными рамами с натянутыми на них кожами, а в стенных нишах тлели многочисленные жаровни, на галерее всё одно было заметно холодней, чем в комнатах и коридоре.
  Зябко поведя плечами, я поплотней завернулась в отданный мне тысячником плащ, и тут же ощутила, как на моём локте смыкаются пальцы амэнца.
  - Плохо?
  - Просто знобит. Как ты и обещал. - Я поспешила отвести взгляд но, к счастью, не стал больше ничего спрашивать, а вскоре мы и вовсе ушли с галереи, войдя в один из коридоров, в конце которого и располагались комнаты Дари. Просторные, светлые, с белеными стенами, пушистыми шкурами на полу и раскалёнными жаровнями по углам, они составляли разительный контраст с комнатами, в которые состоялся наш нелёгкий разговор с тысячником. Тот же по-хозяйски огляделся, поправил фитиль одного из светильников и повернулся ко мне.
  - Это общая комната. Слева - комната для занятий. Прямо - спальня Дари. Илар предпочитает спать в общей, вот на той лавке, но для твоей спальни вполне подойдёт вот эта - боковая. Я велел подготовить её для тебя и собрать всё необходимое на первое время. Если служанки чего-то не учли - скажи об этом сразу.
  Я с сомнением заглянула в комнатушку, долженствующую стать моим жильём на неопределённый срок и убедилась, что она неуловимо напоминает кельи в храмах. Низкая и узкая, напоминающая лавку и покрытая овечьими шкурами кровать. Напротив другой стены - длинная скамья, на которой расположился большой узел с вещами, корзина со всем необходимым для рукоделия скарбом и тёплое серое платье с красной тесьмой по подолу и рукавам. Рядом с лавкой возвышался массивный сундук, а в углу - там, где полагалось бы стоять статуе Малики, располагалась жаровня. Узкое окно в комнате более всего напоминало бойницу, но света давало на удивление много - похоже, комнаты сына тысячника располагались в южной части дома.
  - Скажи, а что случилось с моими вещами? - убедившись, что в собранном скарбе нет ни моей сумки, ни амулета, я повернулась к замершему позади Остену, а тот лишь чуть качнул головой.
  - Я на время их спрятал. Не хочу, чтобы служанка с амулетом Малики вызвала ненужные вопросы.
  - Ясно. - От мысли, что тысячник копается в моей сумке или смотрит записи в старой тетради, слюна во рту вновь стала горькой, но предаваться злости или отчаянию мне не дали. Громко хлопнула дверь, и в общей комнате раздались быстрые и лёгкие шаги. А ещё миг спустя на пороге возник сын Остена.
  В синей, со шнуровками на рукавах и груди, домашней курточке, он показался мне ещё более хрупким и тонкокостым, чем в первый раз. И не по-детски серьёзным. А потом его лицо осветила улыбка, и он кивнул мне так, будто знал без малого сто лет.
  - Я рад, что тебе лучше!
  А потом подбежал к отцу и что-то быстро ему прошептал, а Остен немедленно положил ему руку на плечо.
  - Теперь многое будет зависеть и от тебя Дари. Энейра... - тут Остен вдруг запнулся, а потом продолжил, в один миг переиначив моё имя на амэнский лад так же, как когда то сделал Морид. - Энри отныне будет одной из твоих воспитательниц. Но если кто-то спросит тебя, сколько ты её знаешь, ты должен ответить, что я приставил её к тебе несколько месяцев назад. Все должны думать, что она живёт в нашем доме уже долго. Понимаешь?
  - Хорошо, папа, - Дари покладисто кивнул, но уже в следующее мгновение тряхнул смоляными локонами. - Илар опять огорчится. Снова будет говорить, что он - плохой слуга и ни на что уже негоден.
  Остен потрепал сына по волосам.
  - Не беспокойся. Я поясню ему, что это не так. Кстати, где он?
  - На кухне. Его опять скрутило на погоду и Хенке делает ему согревающий компресс.
  - Что ж, хорошо. - Остен ещё раз огладил сына по голове, а потом направился к выходу, бросив на прощанье. - Обживайся и знакомься с новым воспитанником, Энри. Я сегодня ещё зайду.
   Как только тысячник покинул комнаты сына, я со вздохом села на кровать и прикрыла глаза. Только сейчас я поняла, насколько меня вымотали последние события и общение с кривоплечим, а ведь это только начало! Дальше, если только обман Остена не вскроется, нам с ним придётся видеться намного чаще! И хотя разумом я понимала, что тысячник, возможно, действительно меньшее из зол, мне всё равно хотелось сбежать из его дома куда глаза глядят - хоть в пустошь, хоть в лес, хоть на тропы Седобородого.
  Вот только подобная затея ничем хорошим не закончится: меня по-прежнему ищут, привязь просто так не оборвать, а амулет, который дал мне тысячник против себя, можно будет использовать только один раз. В верное время, и в нужном месте. А ,значит, надо вести себя так, как при нашей с Остеном прошлой встрече - отбросив в сторону и страхи, и сомнения, и желания, выжидать подходящий момент. Для начала не мешало бы понять, что за колдовское плетение тысячник вплёл в мой ошейник. Сделать это можно будет и с тем куцым остатком сил, что остались в моём распоряжении. Чаровала же я раньше со спящим даром - теперь просто надо вернуться к старым навыкам и хитростям. Это, конечно, будет непросто - отведав медового пирога, трудно довольствоваться впредь сухой хлебной коркой - но необходимо.
  А пока надо встать, разобрать вещи, лучше познакомиться с Дари. Мальчик - не игрушка и не разменная монета, так что выполнять свалившиеся на меня обязательства спустя рукава было бы нечестно в первую очередь по отношению к нему...
  - Ты сердишься? - прикосновение тёплой детской ладони прервало все мои размышления. Открыв глаза, я удивлённо взглянула на стоящего передо мною Дари.
  - С чего мне сердиться на тебя? - пытаясь понять, что навело мальчика на эту мысль, я взглянула в его тёмные, не по-детски серьёзные глаза, а он, в свою очередь, вздохнул.
  - Не на меня. На отца. Ты сердишься из-за ошейника?
  - А кто бы на моём месте не сердился? - лгать я не стала. Лишь отметила про себя, что Остен, похоже, не преувеличивал, когда говорил о способностях сына. Проницательности Дари действительно было не занимать.
  - Не переживай. Он снимет ошейник. А я никому не дам тебя обижать, - тонкие детские пальцы сжали мою ладонь. - У нас тебе нечего бояться. Илар любит поворчать, но делает это не со зла. Для Родана главное, чтоб никто не трогал его иглы и шило, а папа... Он часто сердится, но он совсем не злой. Правда.
  - Даже если это и так, Дари, я бы не хотела слишком долго пользоваться гостеприимством твоего отца. - В поисках подходящего ответа я осторожно поправила сбитую шнуровку на рукаве куртки мальчика. - Мне надо вернуться домой - в Крейг.
  При моих последних словах глаза мальчика тревожно расширились.
  - У тебя там семья, да? Они не знают, где ты, и беспокоятся о тебе?
  - Нет, - врать, глядя в лицо Дари было просто невозможно, - семьи у меня нет. Но есть долг и обязательства перед людьми.
   Мальчик, получив такой ответ, покладисто кивнул. И немедля огорошил меня следующим вопросом.
  - Я понимаю. Отец служит Владыке, и у него тоже есть обязательства... Много обязательств, И это тяжело. Но если твои дела не очень срочные, Энри, то в твоей задержке не будет ничего плохого. Так?
  - А тебе разве хочется, чтобы я гостила здесь подольше?- не понимая до конца, какого ответа хочет добиться от меня Дари, я ещё раз пристального взглянула на мальчика, а тот неожиданно прильнул ко мне, обняв за шею.
  - Я очень хочу, чтобы тебе у нас понравилось, Энри. Ты добрая и красивая... Даже после краски!
  Вместо ответа я потрепала мальчика по смоляным локонам, а он, прошептав что-то непонятное, отстранился и снова ухватился за мою руку.
  - Пойдём. Я покажу тебе наш дом!
  Тысячник в своих расчётах сильно переоценил способности моих преследователей. Они появились в имении Остена лишь через неделю после того, как мною был убит падальщик. К тому времени я уже освоилась в доме и узнала о местных порядках и обычаях. Воспитательница, правда, из меня вышла так себе - если с ознобом хорошо помогал бороться тёплый плащ и близость к жаровне, то от упадка сил лекарств не было. Одна неспешная прогулка в сад вместе с Дари выматывала меня словно день тяжёлой работы, а о том, чтобы взбежать по лестнице, и речи быть не могло - сердце уже на середине пути казалось вот-вот выскочит из груди, а если прибавить к этой слабости ставших мне верными подругами сонливость и лёгкую рассеянность, картина и вовсе получалась безрадостной. Даже лежащая на кровати овечья шкура была в ту пору, пожалуй, более жизнелюбива и весела, чем я сама.
  А ведь мне следовало быть воспитательницей Дари!
  И дело не в том, что с сыном Остена было тяжело. Напротив - старый Илар занимался мальчиком всю первую половину дня, а сам Дари оказался на редкость послушным, тихим и ласковым ребенком. А ещё искренне хотел со мной подружиться - по вечерам мальчик приносил мне прибережённые им с обеда орехи в меду или сладкие коврижки. Устроившись рядом на небольшой скамеечке, помогал мне сматывать нитки в клубки, с гордостью показывал выученные уроки и действительно пытался опекать. Как будто нянькой назначили его, а не меня.
  Я же, принимая знаки этой неожиданной дружбы, испытывала стыд за свою теперешнюю слабость и невозможность заботиться о Дари, как следует. И именно этот стыд вкупе со злостью на собственную беспомощность, а вовсе не страх перед наказанием за недостойное исполнение обязанностей, пригнал меня на третий день гостевания в имении к порогу библиотеки, в которой тысячник коротал холодные зимние дни.
  Вот только на мою просьбу допустить меня к запасам лекарственных трав, дабы сварить себе стимулирующее средство, тысячник ответил решительным отказом.
  - Во время последних событий ты исчерпала себя до остатка, Энри. Да еще и была отравлена лотосом - подстёгивать в таком случае тело и разум всё одно, что загонять и так уже уставшую лошадь.
  - Ты назначил меня воспитательницей Дари, но сейчас я не услежу и за цыплёнком. Отвар поможет мне выполнить взятые на себя обязательства, - я не собиралась уходить из библиотеки не солоно хлебавши, но Остен лишь недовольно дёрнул плечом.
  - Если ты посадишь себе сердце, дочь Мартиара Ирташа, ни Дари, ни я не станем от этого счастливее. Поэтому никаких сомнительных храмовых зелий и прочих приблуд. У меня есть небольшой запас укрепляющего от нашего отрядного алхимика - как раз на случай магического или телесного истощения - его и будешь пить. Средство хоть и медленное, но верное.
  - Спасибо за заботу, вот только я больше доверяю тем зельям, которые приготовила сама. - мне не понравился ни отказ, ни то, как тысячник отозвался о храмовых средствах, вот только вызванный на словесный поединок амэнец не собирался его затягивать и сразу нанёс решительный удар.
  - Если я узнаю, что ты на моей кухне занялась варением стимулятора , Энри, то надену на тебя ещё и ограничительные браслеты! И совесть меня за это мучить не будет!
  - А она у тебя есть, тысячник? - очередная дерзость сорвалась с языка сама собою, но кривоплечий на неё лишь хмыкнул и налил себе в чашу тёмного вина из кувшина. По комнате поплыл резкий травяной запах одного из дельконских зелий, как раз и предназначенного для подстёгивания усталых тела и мозга. У этого средства была одна особенность - с водой или молоком оно было почти безвкусно, но при смешивании с вином его вкус и аромат становились сильнее в несколько раз. Так же, как и действие.
  Сомнительные зелья, значит!
  Чувствуя, как пальцы сжимаются в кулаки, я сделала шаг вперёд:
  - Ответь, тысячник. Как сомнительные храмовые зелья становятся в твоём кубке лекарством?
  - Никак, Энри. Отрава и есть отрава.- Отхлебнув смешанного с вином зелья, тысячник подался в своём кресле навстречу мне. На его, прежде бывшее в тени лицо упал полуденный луч, и я увидела, как дорого обошлись Остену последние дни. Складки у губ стали резче и глубже, глаза ввалились, кожа приобрела нездоровый восковый оттенок, а из-за проступившей на щеках и подбородке щетины тысячник выглядел действительно измождённым.
  - Ты заболел? - первая моя мысль была о гуляющем по округе поветрии, но Остен лишь отрицательно качнул головой.
  - Нет. Но изменить память сразу нескольких людей и подчистить все следы своего вмешательства всё равно утомительно. А Ревинара с Мелиром надо встретить во всеоружии, потому и травлюсь. А тебе не надо.
  На том Остен посчитал разговор законченным и вновь уткнулся в книгу, а я вернулась в комнаты Дари. Могла бы и на кухню, но я испытывала странные ощущения, находясь среди людей, которые считали, что давно со мною знакомы. Тысячник действительно мастерски изменил часть их воспоминаний, поставив меня на место кого-то другого, а ложная уверенность в том, что я давно нахожусь в имении, порождала и ложные воспоминания. Кухарка готова была поклясться, что делала мне питьё от простуды месяц назад, другая служанка была свято уверена, что покупала вместе со мной тесьму у заезжих торговцев, а Илар то и дело упрекал в излишней весёлости, которую я проявила во время вечерней молитвы две недели тому.
  Из-за этого даже мне самой порою начинало казаться, что некая призрачная Энейра действительно обитала до моего появления в Серебряных тополях, и когда-нибудь мы встретимся с ней в одном из многочисленных коридоров имения лицом к лицу. От подобных мыслей становилось жутко, но один несомненный плюс в этой путанице всё же был - если мои преследователи вытребуют у Остена разрешение на допрос слуг, докопаться до истины даже с помощью колдовства они вряд ли смогут.
   Укрепляющее средство, которое тем же вечером передал тысячник, избавило меня от сонливости, но вот сил, увы, не вернуло. Но то, что я перестала засыпать за шитьём или чтением уже было благом.
  А потом случилось то, чего я так ждала и страшилась. Мои преследователи пришли в дом к Остену.
  Я узнала их сразу: больше по голосам, чем по лицам - стоя на верхней ступеньке лестницы, наблюдала за тем, как они идут по одному из 'белых', предназначенных исключительно для благородных гостей, коридоров. Их голоса были усталы и сердиты, а сапоги гулко бухали по яркой мозаике пола. И хотя ни один из них даже головы в сторону лестницы не повернул, неожиданно накативший страх заставил меня оцепенеть.
  Тысячник уже пару раз вкратце описывал правила визитов благородных амэнцев, и потому я знала, что вскоре мне надо будет сопровождать Дари, когда он спустится вниз, чтобы поприветствовать гостей отца.
  'Поверь, Энри, нет лучшего способа спрятаться, чем просто оставаться на виду' - вновь и вновь повторял Остен, и я не могла не согласиться с тем, что во многом его догадки верны. Вот только сейчас, вновь увидев преследователей прямо перед собой, я с новой силой осознала, что теперь нас разделяют лишь мой новый цвет волос да нечаянная смуглость. Жалкая, смешная попытка спрятать очевидное - я уже словно бы наяву видела недобрые усмешки амэнцев, когда они увидят 'няньку Дари' и её нелепые потуги выдать себя за другого человека. Может быть, не идти? Так, по крайней мере, я сохраню хотя бы остатки достоинства...
  Дари возник рядом со мною совершенно бесшумно. Прижался, поднырнув под плащ. И я вдруг почувствовала, как внезапно охватившие меня паника и страх возможного разоблачения проходят. Ничего непоправимого ещё не произошло, а если аменцы меня узнают... Что ж, я всегда могу посмеяться им в лицо.
  В любом случае, это будет лучше, чем дрожать, точно заячий хвост на лестнице.
  - Они пришли?- Дари вновь верно угадал моё настроение, и я потрепала его по смоляным локонам.
  - Пришли. Скоро нам придётся спуститься вниз.
  Дальше всё шло так, будто кривоплечий Остен действительно обладал даром предвидения. Когда спустя четверть часа я, держа Дари за руку, вошла в нижний зал, гости тысячника едва удостоили меня пары рассеянных взглядов. Казалось, их намного больше интересует выставленные на стол заедки и вино, чем сын Остена и приставленная к нему нянька. Вот и хорошо. Вот и славно. Пусть так будет и впредь.
  Выдохнув сквозь зубы, я сделала ровно семь шагов до стоящей в нише резной скамьи, а потом отпустила руку Дари, чтобы он сам подошёл к отцу и расположившимся вокруг него амэнцам. Я же, как и полагается полувольной, осталась в нише - подальше от взглядов благородных господ. Укрытие, конечно, было весьма сомнительным, но в нём всё одно было спокойнее, чем в центре ярко освещённой комнаты. К тому же лёгкая, упавшая на лицо тень позволяла мне внимательно следить за теми, кто так упорно пытался меня изловить. И самым первым, что бросилось в глаза, было то, что погоня измотала амэнцев не меньше, чем меня саму. Во время нашей встрече на постоялом дворе они, конечно, тоже были злы и усталы, но та усталость не шла ни в какое сравнение с их измученным видом теперь. Старший - Ревинар, как называл его Остен - даже лицом посерел, а с молодого сошёл весь лоск, сделав и без того надменное выражение его породистого лица ещё более неприятным. Тысячник упоминал, что молодой является родственником Ревинара - Мелиру вроде бы пророчили большое будущее на военном поприще, и теперь, глядя на жёлчно поджатые губы молодого амэнца, я думала о том, сколько бед он в будущем может принести Крейгу.
  Меж тем дела у стола шли своим чередом. Дари церемонно поприветствовал отца и его гостей, а затем, получив со стола горсть лакомств, немедля отправился к давшей мне укрытие нише. Ещё через пару мгновений мальчик оказался у меня под боком и немедля поделился раздобытым со стола трофеем.
  - Вот. Такое ты ещё не пробовала, Энри. Это жареное молоко.
  - Молоко? - я удивленно взглянула на небольшой, с мизинец, кусочек благоухающего мёдом и специями теста, а мальчик согласно кивнул.
  - Да. Кухарка с ним всегда долго возится - и муку просеивает, и мёд подбирает особый, и молоко ей нужно самое лучшее, но оно того стоит.
  Еда стояла для меня сейчас на последнем месте, но, взглянув на лицо Дари, я приняла лакомство с благодарностью, хотя и заметила.
  - Не думаю, что служанка может есть в присутствии благородных.
  - Им всё равно нет до нас никакого дела, так что... - закончить свою фразу Дари так и не успел, поскольку старший из гостей в это самое мгновение достаточно громко заметил.
  - Если я не ошибаюсь, в этом возрасте мальчику уже полагается не добрая нянька, а строгий воспитатель. Иначе как он будет готовиться к воинской службе?
  По тому, как в ожидании ответа Остена замер второй гость, я поняла, что вопрос должен был зацепить тысячника за живое, но на лице кривоплечего не дрогнул даже мускул, когда он небрежно ответил:
  - Когда придёт время, Дари будет служить Владыке Амэна не на поле брани, а в Совете. В точности так, как его дед по матери.
  - Что ж, да сопутствует ему в этом удача. Ведь всё остальное у него, стараниями отца, уже есть, - Ревинар, смекнув, что его, политая патокой, шпилька прошла мимо, отсалютовал кубком Остену, и, отпив вина, произнёс. - Ты, конечно же, знаешь, почему мы здесь. Твой подарок Владыке был похищен. При очень странных обстоятельствах.
  - Жаль. Беркут действительно мог бы развлечь князя. - Тысячник, едва смочив губы вином, исподлобья взглянул на собеседника. - А повторить подобное ещё раз у меня вряд ли выйдет.
  - И это всё, что ты можешь сказать, Остен? - воскликнул на эту сентенцию доселе молчавший Мелир. - Крейговец так и не попал к Владыке, и теперь гнев Арвигена вполне может обрушиться и на твою голову. Я не стану скрывать от князя, каким глупым, злым и капризным был твой беркут!
  Угроза молодого Высокого не имела под собою никакой силы - это было ясно даже дремлющему около стола с угощениями псу. Тем не мене, Ревинар, словно бы стремясь погасить ещё не разгоревшуюся ссору, предостерегающе поднял руку, а Кривоплечий, усмехнувшись самым краешком губ, холодно заметил:
  - Мелир, ты правда рассчитываешь, что после такого вот дурацкого шантажа я сорвусь с места и вновь побегу ловить крейговца, которого ты сам же и упустил? Если это так, то твой дядя совершенно зря почитает тебя умным.
  Щёки Мелира при последних словах кривоплечего мгновенно окрасились нехорошим пунцовым цветом, но сказать очередную дерзость он не успел, как так слово снова взял Ревинар.
  - Прости его, Остен. Эти дни выдались для нас крайне тяжёлыми, и похищение беркута оказалось лишь началом всех последующих несчастий.
  - Утратить то, что Владыка почитал своим, и так несомненное горе, - тихо обронил кривоплечий, а Ревинар тяжело вздохнул.
  - Горем станет наша с Мелиром попытка рассказать князю, куда делся похититель беркута, ведь это мы не можем объяснить даже сами себе. Потому я и пришёл сейчас за помощью - возможно, ты сможешь увидеть то, что скрыто от нас.
  - Я весь внимание, - отпив из кубка, Остен мрачно взглянул на Ревинара, а тот тяжело вздохнул.
  - Беркута выкрали, когда мы заночевали на постоялом дворе, и не кто-нибудь, а жрица Малики. По собранным нами описаниям, она молода, миловидна, а в её жилах без сомнения течёт крейговская кровь. Думаю, именно она и послужила причиной произошедшего. Жрица узнала того, кто скрыт под личиной птицы, и решила помочь соотечественнику. Вытащила беркута из клетки и ударилась в бега. Она, кстати, предпочитает ездить верхом и в одиночестве - необычная привычка для Служительницы Малики.
  - Может, это фальшивая жрица? - спокойно уточнил Остен, и я почувствовала, как по моей спине прошёл холодок. Кривоплечий играл со своими гостями, даже сейчас - играл, и ставкой в этой забаве была моя жизнь!
  Дари, словно что-то почувствовав, мгновенно прижался ко мне, Мелир с Ревинаром, на счастье, не смотрели в сторону ниши. Всё их внимание занимал Остен.
  - Нет, Олдер. Я думаю, что плащ жрицы у воровки настоящий, а вот происхождение...- Ревинар, задумчиво качнул головой. - Как думаешь, она могла быть родственницей Ставгара Бжестрова?
  - Угу. Невестой, с которой ему не разрешил повенчаться отец, и тогда опечаленная дева ушла к Малике, а Ставгар отправился за моей головой, дабы получить возможность заключить любимую в объятия. - Кривоплечий подлил Ревинару вина и фыркнул. - Славная баллада бы вышла, да только в жизни так не бывает.
  - А я думаю, что жрица, что украла беркута, сбежала из сгоревшего Мэлдина. - Мелир вновь решил ввязаться в беседу. - Ходят слухи, что святилище сгорело не просто так, и жрицы из этого храма поклонялись не только Малике, но и кое-кому другому. На эту сентенцию Остен ответить не успел, та как Ревинар, резко обернувшись к родственнику, сердито заметил.
  - Простолюдинам, что распускают слухи о пожаре в Мэлдине, в столице уже режут языки по приказу Совета. Подумай, Мелир, чего за подобную сплетню лишишься ты! Но тот на гнев родственника лишь картинно поднял обе руки.
  - Хорошо, дядя. Пусть воровка не связана с Мэлдином, но это всё равно не отменяет того, что служит она совсем не Малике. А, может, эта женщина вообще одержима, ведь парализатор на неё не подействовал!
  - Даже так? - в голосе Остена звучало столь искреннее удивление, что если б я не была той самой 'одержимой', то поверила бы ему безоговорочно.
  - Да. На наконечнике стрелы, которой я ранил воровку, яда хватило бы на двух крепких воинов. А она не только не свалилась с лошади, но и начаровала отвод глаз. Да не где-нибудь, а у посвященного Седобородому места. - Щёки Мелира вновь загорелись пунцовым цветом. Было видно, что он обижен и злится. На себя, на дядю, на кривоплечего, и на весь мир. А я неожиданно поняла, что перестала бояться. Потому что кипящий злобой Мелир был уже не страшен, а смешон. А ещё самоуверен до одури.
  - Ты мог и промахнуться, племянник, - Ревинар осушил кубок с вином и раздражённо хлопнул себя ладонью по колену. - Но до главного в своём рассказе ты всё же добрался. Ведь если и кражу, и попытку скрыться в запретных землях ещё можно как-то объяснить, то с пропажи жрицы возле менгира Седобородого и начинается путаница, в которой сам Аркосский демон ногу сломит!
  Потому что отвод глаз эта жрица бросала и раньше. Хорошо чаровала - ничего не скажу. И даже нашу засаду смогла почуять. Но возле камня был не отворот. Она просто пропала - словно бы за грань шагнула из нашего мира. А потом мы услышали невдалеке стук копыт её лошади, и с новыми силами бросились в погоню.
  Вначале казалось, что воровка вот-вот окажется в наших руках, но вся соль была в том, что как бы мы не торопили своих коней, мы не могли приблизиться к ней ни на йоту. Расстояние между нами оставалось неизменным - иногда мы даже видели мелькающий меж деревьев лошадиный круп или развевающийся плащ, но стоило кому-нибудь из нас крикнуть - стой, или вырваться вперёд, как наша добыча пришпоривала лошадь и удалялась так быстро, что в это даже поверить сложно.
  Ну, а когда наши кони выбились из сил и мы вновь потеряли след воровки, то обнаружили, что оказались посреди укрытой туманом глубокой котловины. А вокруг не было ни куста, ни даже самого хилого деревца. Лишь камень, снег, и туман.
  А ещё холод - мертвящий, ничуть не похожий на тот, что был до того в лесу. Он вытягивал жизненное тепло за считанные мгновения, лишал сил и воли, и потому мы решили перво-наперво выбраться из этого странного места. Благо, что тропа нашлась аккурат за каменной осыпью.
  Вот только, проехав по ней около трёх перестрелов, мы оказались в той же самой котловине! Вновь осыпь, серые камни, туман и чёткие следы подков на снегу - дело приняло самый серьёзный оборот, но попытка развеять туман и окружающий нас морок ни к чему не привела. Сколько бы мы с Мелиром не вкладывал сил в заклинания, они рассыпались прежде, чем мы успевали вздохнуть. Смекнув, что так мы просто растратимся попусту, я и племянник решили оставить подношение удерживающим нас в котловине силам, но хотя дары были щедры, наш отряд оказывался в проклятом месте ещё три раза!
  А когда, наконец, туман рассеялся и мы смогли выбраться на тракт, то оказались в двух днях пути от того места, где едва не поймали воровку!
  По мере своего рассказа Ревинар всё больше и больше горячился, а под конец, одним махом допив плескавшееся в кубке вино, спросил у Остена:
  - И как подобное рассказать нашему Владыке? Если мне самому произошедшее той ночью по сей день кажется дурным сном?
  Кривоплечий в ответ лишь неопределённо хмыкнул, а я закусила губу - воспоминания о собственных скитаниях по тропам Седобородого были ещё слишком свежи.
  И тут слово снова взял Мелир.
  -Дело на этом не закончилось - определившись, где находимся, мы вновь разослали людей по трактам и пустошам в поисках следов, а сами решили вернуться к менгиру, у которого потеряли тогда следы воровки.
  Поляна с треклятым камнем за время нашего отсутствия ничуть не изменилась, но неподалёку от этого места мы обнаружили дожидающийся нас сюрприз. Породистая кобыла запуталась уздечкой в густом кустарнике и словно бы только и ждала того, когда её найдут. Она явно была снаряжена для дальнего пути, а самым любопытным оказалось то, что передняя лука седла нашей находки оказалась заметно исцарапана птичьими когтями.
  Решив, что нашли лошадь воровки, мы с дядей обшарили всю округу - вначале посчитали, что на жрицу таки подействовал парализатор, и она лежит теперь без сознания в каком-нибудь сугробе, но ошиблись. Ни воровки, ни её следов найти так и не удалось. Поскольку дело шло уже к вечеру, мы решили свернуть поиски и заночевать на покинутой мызе неподалёку. Лошадь жрицы, естественно, взяли с собой, и это было нашей ошибкой. Ночью тихая и смирная, точно ягнёнок, кобыла взбесилась так, словно в неё демоны вселились. Разнесла наш временный схрон, разбила в щепу крепкие двери, и умчалась в поля, уведя за собою всех наших лошадей.
  - Вот так просто увела?- теперь кривоплечий не сводил с Мелира напряжённого взгляда, а тот на вопрос Остена лишь раздражённо взмахнул рукой.
  - Лошади рванули за ней, точно собаки за куском мяса - удержать их было невозможно. Те же из наших людей, кто отправился на их розыск, не вернулись и по сей день.
  - И, скорее всего, не вернутся, - Ревинар, вновь перехватив нить разговора, тяжело вздохнул.- Утром мы нашли следы взбесившегося табуна. Все они вели к менгиру, и возле него же обрывались. Так что пришлось нам возвращаться на тракт, несолоно хлебавши. А ещё через день ко мне пришёл мой Быстрый. Только это был не тот буланый красавец, за которого я платил полновесным серебром, а старая кляча, с которой даже кожу не снимешь. Весь седой, со сбитыми копытами, с бельмом на левом глазу, с торчащими рёбрами... Если б не клеймо и не упряжь, я бы ни за что не признал его!
  - Мда. Хороший был конь. - Остен задумчиво качнул головой, а потом тихо произнёс. - Я не знаю, зачем тебе нужен мой совет, Ревинар. Ведь ты и так уже знаешь, кому перешёл дорогу - с тобой и твоими людьми играли Ловчие.
  - Я знаю. Но как жрица могла натравить на нас слуг Седобородого? Всем известно, что Ловчие охотятся лишь за порождениями Аркоса. Людские дела их не интересуют. А тут какая то крейговская воровка подчиняет себе такие силы! - Голос Ревинара дрогнул, и я, взглянув на него украдкой, заметила, что щёки у амэнца заметно побелели. Остен же оставался спокоен, точно скованная льдом река.
  - Пока всё выглядит так, что ваша похитительница оказалась не в то время и не в том месте. Спасаясь от преследования, она каким-то образом перешла дорогу Ловчим, и они наказали её, а потом и вас, как переступивших границы. - На миг Остен прикрыл глаза, словно раздумывая, а потом твёрдо взглянул на Ревинара. - Я бы прекратил поиски. Скорее всего, жрица до сих пор бродит по зачарованным тропам и вряд ли ещё раз появится среди людей.
  - А если она вернулась, как и мы? - Ревинар недовольно качнул головой, а потом нахмурился. - Я не верю, что воровка просто сгинула. Такие занозы, как она, выживут и в бурю, и во время землетрясения, и в час пожара! А поскольку тропы Ловчих завели нас не так уж и далеко, то и она где-то рядом. И потому я хотел бы попросить тебя, Остен, позволить мне провести розыск в твоём доме и землях!
  - Значит, вот как теперь гости благодарят хозяев за радушие? - Лицо кривоплечего мгновенно отвердело, а морщины у губ обозначились ещё резче, чем обычно.- Надеюсь, ты понимаешь, что сейчас переходишь границы дозволенного?
  Но Ревинар, бросив предупреждающий взгляд на уже потянувшегося было к оружию Мелира, примиряющее поднял руки.
  - Я всё понимаю, Остен, но у меня нет иного выхода. Я должен найти или беркута, или жрицу, а потому, если для этого надо будет съездить в Милест и вернуться сюда с приказом Владыки, я это сделаю. А как истолкует Арвиген твоё нежелание помочь мне в столь малом деле, знает лишь Седобородый!
  Я, услышав слова своего преследователя, только и смогла, что бессильно сжать кулаки. Вот и всё. Остен не подставит свою голову под гнев Владыки, а, значит, сейчас дядя с племянником начнут обыскивать дом и опрашивать слуг. А поскольку Ревинар трезв и явно не дурак, игра кривоплечего будет раскрыта. И тогда... Додумать я не успела, так как Остен заговорил вновь - всё тем же холодным тоном:
  - Я, разумеется, не стану испытывать долготерпение Арвигена, но почему вы решили заняться поисками сбежавшей жрицы прямо у меня дома? Или земли других высокородных не могут стать укрытиями для крейговки?
  В ответ на выпад кривоплечего Ревинар недобро прищурился:
  - Ты прекрасно знаешь, Остен, что соседствующие с заражёнными землями имения большей частью пусты. А потому мои люди уже обыскали их без всяких затруднений и проволочек! А возле твоего дома я сам обнаружил относительно свежий отголосок атакующей магии и едва слышный отголосок сил Седобородого. После моего рассказа ты и сам должен понимать, насколько подозрительно это сочетание.
  Тысячник же в ответ на обвинение обнажил зубы в кривоватой, больше похожей на волчий оскал, улыбке:
  - То есть, перед тем, как постучаться в парадные двери, ты, Ревинар, словно вор, обыскивал мой сад? Не ожидал от тебя... Впрочем, на вопрос о магии очень легко дать ответ, если ты не откажешься от беседы с одной полувольной. Она, между прочим, даже немного крейговка.
  В последние слова Остен вложил столько яда, что если бы слова могли убивать, дядя и племянник скончались бы в то же мгновение. Я же, услышав слова кривоплечего, в отчаянии прикрыла глаза и мысленно воззвала ко всей Семёрке разом, моля отвести от меня этот жребий, но было уже поздно. И следующие слова тысячника прозвучали, точно приговор:
  - Энри, Дари, подойдите ко мне.
  Ничего не чувствуя, я встала со скамьи, а Дари сам, ни слова ни говоря, вложил свою сухую и горячую ладошку в мою руку. Безмятежно улыбнулся, и я в который раз поразилась внутренней силе этого слабого телом ребёнка, которая, кажется, передалась и мне. Мы с ним подошли к столу, и я, не обращая внимания на своих преследователей, молча взглянула в тёмные, точно речные омуты, глаза кривоплечего, а тот вдруг опустил густые ресницы и неожиданно мягко попросил.
  - Энри, милая, расскажи моим гостям о недавнем проишествии. Взоры Ревинара и Мелира немедля скрестились на мне, точно лезвия мечей. А ещё через миг словно бы невидимые ледяные когти коснулись моего виска - дядя с племянником решили с помощью заклятия если и не проникнуть в мой разум, то хотя бы проверить правдивость речей. Что ж, лгать как раз никто и не собирался. Более того, от такой бесцеремонности я, неожиданно для себя, озлилась. Особенно после того, как Мелир, одарив меня очередным цепким взглядом, хмыкнул.
  - Теперь я понимаю, почему на милестских живых рынках крейговки стоят совсем недорого - оказывается, смески от них не особенно то и красивы.
  - Выносливость тоже важна, - с видом знатока возразил племяннику дядя, а я, мысленно пожелав им провалиться на самое дно Аркоса, начала свой рассказ:
  - Неделю назад в сад за домом проник падальщик. Очень крупная и злая особь. Кто-то из прочёсывающих пустоши воинов ранил его, но не убил. И тварь выбрала в качестве прибежища садовую беседку. На беду, Дари в тот день играл в саду совсем неподалёку от этого места, и когда мяч покатился в сторону беседки, мой воспитанник побежал за своей игрушкой, а тварь, увидев его, немедля вылезла из укрытия.
  Прикрыв глаза, я вновь вызвала из памяти жуткую сцену, воссоздав её со всей возможной красочностью. Беседка, хриплый рёв, распластавшийся в снегу Дари, оскаленная пасть и невероятно длинные и сильные когтистые лапы твари! Последние я воссоздавала в памяти с особой тщательностью, испытывая при этом по настоящему мстительное удовольствие. Хотите прочесть чужой разум - получите! Надеюсь, эта тварь будет ещё долго сниться вам по ночам!
  Рядом немедля раздался тихий вздох - тот, кто пытался проникнуть в мои мысли, выхватил чудовищную картинку, и она ему совершенно не понравилась. Что ж, он сам того желал. Удовлетворившись такой маленькой местью, я открыла глаза и сухо закончила:
  - Применив доступные мне заклинания, я отвлекла тварь на себя. К счастью, хозяин был недалеко, и успел прийти на помощь как своему сыну, так и мне.
  - Заклинания? Разве ты одарённая? - обернувшись на вопрос, я отметила, что глаза Ревинара зло сузились. Он явно пытался прощупать мои способности, но ошейник Остена, похоже, серьёзно мешал ему и сбивал с толку.
  - Долгое время мой дар считался спящим. Но даже с таким вполне можно чаровать. Малика милостива ко всем.
  - За эти умения я её и взял. - Остен вмешался неожиданно, и с первым же его словом впившиеся мне в виски ледяные когти исчезли. Тысячник походя уничтожил чужое заклятие, и даже бровью не повёл.- Кроме того, Энри обладает твёрдым характером, а ещё обучена травознанию, чтению и письму - я посчитал, что её общество будет весьма полезно моему сыну. И угадал. А потому над тем мёртвым падальщиком я пообещал Хозяину Троп, что воспитательница Дари получит вольную.
  - Это было глупо - ценных слуг надо оставлять при себе, - тут же недовольно проскрипел Ревинар, но Остен на это лишь плечом дёрнул:
  - Я уже говорил. Жизнь моего сына стоит дорого.
  На этом все вопросы наших 'дорогих' гостей закончились. Остен, правда, разрешил им, выбрав нескольких людей из своего отряда, осмотреть дом и поговорить со слугами. Но предупредил при этом, что если кто-то из воинов Ревинара забудет правила приличия, кара последует немедленно. Нам же с Дари было велено вернуться в его комнаты. Где мы и провели последующие два часа, которые потребовались дяде с племянником на осмотр дома.
  После этого Ревинар с Мелиром в сопровождении Остена отправились в ближайшую деревню, дабы расспросить тамошних крестьян о беглой жрице и ручном беркуте. А я, совершив набег на кухню, вернулась со своей добычей в покои Дари. Решив, что из-за гостей никаких уроков всё одно не будет, я прихватила из учебной комнаты книжку со сказками, и мы с воспитанником, расположившись в его спальне, занялись так осуждаемым жрицами 'пустым' времяпровождением. Устроившись на тёплых шкурах у очага, я читала пристроившемуся мне под бок Дари вслух, а перед нами стоял поднос с умело приготовленную кухаркой снедью - вопиющие нарушение всех правил традиций!
  Вот только амэнские сказки мне быстро надоели, и я, отложив книгу в сторону, начала рассказывать мальчику те истории и легенды, которые в своё время радовали мою Мали. Дари они тоже пришлись по вкусу, и потому я, несмотря на всколыхнувшуюся в сердце горечь от воспоминаний, продолжила плести словесные кружева.
  Остановилась я лишь тогда, когда почувствовала на себе чужой взгляд, и, подняв голову, увидела стоящего в дверях Остена.
  Он же, перехватив мой взгляд, усмехнулся:
  - Наши дорогие гости убыли восвояси и вряд ли вернутся. А я, махая им вслед платочком, безмерно устал. Пустите ли к огню?
  - Конечно, папа, - Дари, просияв словно солнце, немедля переместился мне под бок, освободив тем самым место для отца, и Остен тут же растянулся на шкурах во весь рост. Стянул с подноса крошечный сладкий пирожок и лукаво прищурился.
  - Время Ревинара с Мелиром выходит. Скоро им придётся свернуть поиски и отправляться в Милест - рассказывать Арвигену о своей неудаче. Здесь они больше не появятся. А вот соглядатаи князя непременно почтят нас визитом, но это будет немного позже. Этой зимой мой дом стал наредкость гостеприимным.
  Мысль об очередных посланцах Владыки всколыхнула в моей душе все недавние сомнения, и я, чтобы отвлечься, вновь взяла в руки книгу и перевернула несколько страниц. Хотя сказки о храбрых и жестоких 'карающих', хитроумных купцах и князьях-колдунах не пришлись мне по сердцу, рисунки в книге были хороши. Необычно яркие и живые миниатюры были выполнены с редким мастерством - их было интересно просто рассматривать.
  Вот только насладиться фантазией неизвестного художника мне не дали - Остен бесцеремонно вытащил книгу из моих рук и, мельком глянув на убористые строчки, хмыкнул.
  - Та легенда, что ты рассказывала Дари, не отсюда.
  - Это крейговская сказка, - вскинув подбородок, я с вызовом глянула на кривоплечего, ожидая от него какой-нибудь насмешки, но он лишь согласно кивнул головой.
  - Ваши сказки занятны, не спорю. И я, кстати, тоже знаю одну. Вот только волшебства в ней нет. Да и не сказка это, а, скорее, быль.
  Дари, едва услышав о сказке, немедля подался вперёд:
  - Ты её нам расскажешь?
  - Непременно. Думаю, что Энри она тоже будет интересна. Потому как в Крейге эту историю наверняка нечасто рассказывают.
  Брошенный Остеном после этой фразы в мою сторону взгляд был настолько странен, что мне мгновенно стало не по себе. А тысячник опустил глаза, словно бы собираясь с мыслями, а потом начал свой рассказ. Смотрел он при этом на огонь - так, точно пляшущие языки пламени содержали в себе так необходимые ему слова.
  - Хотя сказка и крейговская, начнётся она с того, что не так давно в войсках князя Арвигена служил один молодой амэнец. И, в силу молодости, был этот воин если и не совсем глуп, то наивен до крайности. Старшие братья по оружию казались ему самыми благородными и храбрыми людьми на свете, а потому, когда Владыка Амэна объявил поход на Крейг, этот воин с радостью отправился в поход против соседей. Да и почему ему было не радоваться, если его назначали командующим авангардом.
  Вот только вместо лёгкой победы амэнские войска почти сразу запнулись, намертво встав под стенами одной маленькой крейговской крепости. Теперь от неё не осталось и следа, но в прежние времена городок носил название Реймет и славился своими мастерами - резчиками по дереву.
  Услышав название, которое, навсегда отпечатавшись в памяти, отнюдь не часто сходило с моих губ, я вздрогнула и недоверчиво взглянула на Остена. А тот, всё так же глядя на огонь, меж тем продолжал.
  - Крепость эта отчаянно сопротивлялась - сколько ни ходили амэнские войска на приступ, взять её никак не выходило. Вот только мужество защитников Реймета пропало втуне из-за трусости соседствующих с ним владетелей и бездеятельности собственного Владыки. Поэтому, в конце концов, командующий крепостным гарнизоном крейговец, понимая, что силы его воинов на исходе, был вынужден пойти на переговоры. Звали его, кстати, Мартиар Ирташ.
  Молодой амэнец, о котором я говорил в начале, вызвался встретить начальника крепости, потому как мужество и отвага крейговца весьма его впечатлили. И, при знакомстве, подтвердились многократно. Мартиар Ирташ оказался не только славным воином, но и наредкость мужественным и умными человеком, которого вскоре ждало незаслуженное оскорбление. Глава амэнского войска готов был принять сдачу Реймета лишь со множеством унизительных для крейговцев и самого Ирташа условий, а воин, наблюдая за этим, никак не мог помочь честному крейговцу - тогда у него ещё не было такой власти...
  Остен зябко повёл плечами и замолчал, а я молча смотрела на него, не решаясь сказать даже слова. Память услужливо воскрешала перед моим внутренним взором события той, последней перед падением Реймета, ночи, лицо и голос отца, слова прабабки... И от этого было больно, и в тоже время как то зло - Остен намеренно коснулся так и не зажившей до конца раны, которая теперь была готова изойти тёмной, застоявшейся кровью, потому что я слишком хорошо знала, что будет дальше. Так ради чего кривоплечий затеял весь этот разговор? Чего он добивается?.. Впрочем, чего бы ни хотел амэнец, слушать его было тяжело.
  - Я знаю эту легенду, Остен. И она не та, которую следует рассказывать на ночь, - я попыталась произнести это, как можно суше, и мне это почти удалось. Вот только кривоплечий, переведя взгляд с огня на меня, лишь качнул головой.
  - Негоже обрывать рассказ на середине, поэтому я закончу эту историю. Тем более, что она весьма поучительна.
  Итак, переговоры с Мартиаром Ирташем длились до вечера, но он так и не сказал своего последнего слова, взяв время до утра. Обратно в крепость его провожал всё тот же молодой воин. Думая, что делает благое дело, этот, командующий авангардом, юнец, принялся уговаривать крейговца сдать город. Он знал, что Реймет не выдержит очередного штурма и думал, что эта сдача спасёт множество жизней.
   Ирташ выслушал все умозаключения воина без возражений, а потом взял даже не клятву, а обещание, что если Реймет падёт, воин найдёт его семью. Амэнец дал слово сделать всё, от него зависящее, но сдержать его не смог.
  Теперь голос Остена звучал глухо. Я уже давно поняла, кем был 'молодой амэнец' из рассказа, и теперь слушала каждое слово кривоплечего. Мне было странно думать о том, что отец попросил Остена позаботиться о близких, но в тоже время я нутром чувствовала, что тысячник говорит правду. И от этого становилось ещё горше, ведь это означало, что отец уже тогда понял - и Реймет, и его семья обречены. Остен между тем продолжал:
  - Увязнув в уличных боях, он послал десяток воинов к дому Ирташа, но ратники добрались до него слишком поздно. Дом уже горел, и внутри него были только трупы. Но хуже всего было то, что уже после окончания боя воин узнал, что в случае сдачи Реймет всё одно был обречён - его командир, разозлённый долгим сопротивлением крепости, решил вырезать как защитников, так и обитателей города сразу после того, как они сложили бы оружие.
  - Всё, что смог сделать молодой воин для погибшего в бою крейговца, это тайно похоронить его тело, ведь даже в достойном погребении Ирташу было отказано. Так командующий амэнскими войсками мстил павшему Мартиару за его мужество и верность присяге. Которую, между прочим, не оценил и сам правитель Крейга. Лезмет предпочёл не признать своё бездействие, а обвинить погибшего за него воина в трусости и покрыть его имя позором.
  Так что, служа Владыкам, всегда следует помнить, чего стоит княжеская благодарность. А ещё различать разницу между воинской хитростью и обычной подлостью, хотя, порой, границу между ними трудно уловить.
  Тряхнув головой, Остен вновь перевел, было, взгляд на огонь, но тут подал свой голос Дари.
  - Так не должно было произойти! Неужели князь может оболгать своего воина? Неужели у крейговского военачальника не осталось никого, кто вступился бы за его память?
   Кривоплечий вновь обернулся к нам, и медленно, точно раздумывая, стоит ли об этом говорить, произнёс.
  - Видишь ли, Дари. Владыки тоже люди - они тоже могут быть слабы и подвержены всем людским порокам, хотя жрецы в храмах утверждают иначе. Что же до Мартиара Ирташа, то из его детей уцелела лишь младшая дочь - девочка одиннадцати лет. И ей, лишённой наследства и имени, надо было просто выжить.
  - Но ведь тот воин нашёл её и помог? Так ведь? - Дари, которого чужая беда зацепила, словно своя, отчаянно требовал от отца хорошего завершения рассказанной им истории, но Остен лишь покачал головой.
  - Вначале воин действительно пытался найти девочку, но его поиски не увенчались успехом, и этот долг так и остался неоплаченным. Но дочь Мартиара Ирташа он всё же встретил. Случилось это, правда, спустя много лет - она к тому времени была уже взрослой женщиной, а он - одним из амэнских военачальников, так что их знакомство вряд ли можно назвать удачным. Но об этом как-нибудь в другой раз, хорошо?
  Остаток вечера прошёл скомкано. Сразу после рассказанной им истории Остен покинул комнаты Дари, чтоб вернуться в них ещё раз уже тогда, когда его сын готовился ко сну. Я не стала присоединяться к их совместной молитве Мечнику и потому вернулась в спальню мальчика лишь тогда, когда кривоплечий, пожелав сыну доброй ночи, сам отправился на покой.
  Поскольку день был богат впечатлениями, Дари ещё некоторое время возился в постели, но в конце-концов усталость вкупе с очередной сказкой взяли своё, и он, наконец, уснул. А вот у меня сна не было ни в одном глазу. Старые, растревоженные амэнцем воспоминания, бередили душу, и я вновь и вновь переживала давние события так, словно они случились вчера. А ещё думала о том, что случилось бы, если б Остен поспел к нашему дому раньше, чем пьяные от крови насильники. Что было бы тогда? Остался бы живым Мика? А какая судьба ждала тогда мать и сестру? Пленниц ли? Знатных заложниц? И как сложилась бы их жизнь дальше? Суждено ли нам всем было найти приют в доме Остена или наоборот - мы угодили бы прямо в лапы к Арвигену и сгинули бы его в подземельях? Или напротив - стерпевшись со своей судьбой, поменяли бы Крейг на Амэн?
  Увы, одна лишь мысль о Мике, что носил бы теперь амэнский доспех, отозвалась в сердце такой болью, что я решила не терзать себя больше бесплодными и мучительными размышлениями о несбывшемся. Вот только унять взбунтовавшиеся чувства никак не получалось, и я, не придумав ничего лучшего, наведалась в учебную комнату Дари за очередной книгой. В конце концов, благие намерения не означают, что за ними последуют такие же поступки, а прошлого мне в любом случае не изменить. Так что лучшее, что я могу сейчас сделать - это отвлечь свой беспокойный ум чтением.
  Подумав так, я, поправив фитиль у свечи, открыла утащенный том и обнаружила, что моей добычей стал труд какого то амэнского философа. Начинался он с извечных сетований на падение нравов и несовершенство людской природы - я уже было думала забросить книгу, но вовремя обнаружила, что размышления философа стали развиваться в ином ключе.
  'В славе таится упадок, и в силе - слабость. Достигнув расцвета, княжество неизменно шествует к своей погибели и бесславному концу. Разве что упадок этот можно растянуть на столетия. И потому Амэн ждёт судьба многих и многих. Потому как семена уже засеяны в землю. Гордясь добытыми в походах трофеями и воинской славой, разве не забываем мы о том, что пенсия добывающих нам победы ветеранов совсем невелика. Более того, милестский прихлебатель, вся обязанность которого - лобызать руку своего господина, нередко и ест сытнее, чем воин в походе. Но хуже всего то, что столичный трутень считает себя превыше и купца, и воина, и ремесленника. Но что станет с ульем, весь мёд которого будут делить такие вот трутни?'
  ' Владение жизнью и судьбой другого человека развращает души и ожесточает нравы. И хотя далеко не каждая юная госпожа, требующая от родителей пребольно наказать свою нерасторопную няньку, становится взбалмошной и жестокой, в благородных семьях я всё чаще вижу иное. Юные девицы бьют приставленных к ним служанок по щекам, таскают их за волосы, а то и колют до крови шпильками или прижигают раскалёнными щипцами для завивки локонов. И делают это с полного попустительства не только родных, но и живущей в доме наставницы - жрицы. Так же и юные господа неоправданно жестоки со своими собаками, лошадьми и полувольными'.
  Увидев, что людей 'добрый амэнский философ' поставил позади собак, я позволила себе невесёлый смешок. Гневно клеймящий чужие пороки поборник морали и сам был не чужд многих недостатков. А потому труд его оставил двоякое впечатление. С одной стороны - хороший слог, меткие наблюдения и даже некое вольнодумство, с другой - бесконечные сетования на пороки и надменное презрение ко всем людям, кроме амэнцев. Так что было совершенно неясно, что такая книга поделывает в учебной комнате Дари, и кто отвёл ей там место. Остен, несмотря на то, что частенько проводил время в библиотеке, не производил впечатления любителя пустых мудрствований. Хотя, возможно, я просто чего-то не понимала.
  Как бы то ни было, книга и последующие за ней размышления отвлекли меня и помогли скоротать большую часть ночи, так что новый день я встречала хоть и сонной, но зато с усмирённым сердцем и разумом.
  Меж тем, все утренние дела шли своим обычным порядком ровно до тех пор, пока не подошло время занятий. Сегодня Дари первым делом предстояло постигать математику, а эта наука, как искренне думал ведущий занятия Илар не предназначалась для женского ума. Я не стала с ним спорить, и, поджидая мальчика, осталась в своей комнате, чтобы заняться там рукоделием. Всё же выделенная мне комната действительно оказалась самой светлой - сидя у окна, в ней можно было заниматься самой тонкой работой. Я же, за дни, проведённые вместе с сыном Остена, заметила, что здоровье мальчика действительно было очень хрупким и нуждалось в укреплении, а поскольку варить зелья мне было запрещено, я решила вышить на нательных сорочках Дари защитное плетение.
  Чародейство это было несложным, так же, как и вышивка. Несколько знаков на обратной стороне одежды по вороту, рукавам и на груди - чтобы ребёнок рос крепким, а хвори его не донимали. Орудуя иглой, я нашёптывала молитвы Малике и Лучнице, и вскоре так погрузилась в работу, что не видела и не слышала ничего, кроме неё. Каждый стежок, каждое движение иглы сопровождалось словом молитвы - плетение нитей и слов соединялись меж собой, порождая хрупкую и воздушную поначалу защиту. Я растила своё чародейство, точно цветок, да оно и казалось мне хрупким весенним подснежником, в который я вкладывала все те немногие силы, что мне были оставлены по воле Остена. А потому подняла голову лишь тогда, когда был сделан последний стежок и сказано завершающее слово. И тут же невольно вздрогнула - кривоплечий, очевидно, вошёл ко мне, когда я работала, и теперь, как ни в чём не бывало, восседал на лавке и небрежно перелистывал книгу, которую я ещё не успела вернуть в комнату для занятий.
  Мысль о том, что Остен уже неизвестно сколько наблюдал за мной и моим чародейством, неприятно царапнула, но я попыталась не дать волю начавшей разгораться в сердце злости. В конце концов, тысячник - хозяин этого дома, да и моё колдовство он не порушил, терпеливо дожидаясь, когда я закончу вышивку.
  - Ты прочла её, Энри? - Остен, увидев, что я закончила, не стал тратить время на пустые приветствия, а сразу начал с того, что его интересовало, - Как тебе этот труд прославленного философа?
  Я не торопясь сложила шитьё, и, взвесив все за и против, решила ответить честно.
  - В книге есть интересные наблюдения, но ваш мудрец, клеймя чужие пороки, не замечает своих. Он спесив, надменен и любит поучать.
  - Верно, - на губах Остена мелькнула улыбка. - Наш философ ещё тот балабол. А уж описанное им в конце идеальное княжество и вовсе химера.
  - Тогда что эта книга делает в учебной комнате? - я действительно не понимала, зачем тысячнику вкладывать в голову собственного сына мысли, с которыми он не согласен, но Остен на мой вопрос ответил очередной мимолётной усмешкой.
  - Дари по ней будет учиться читать между строк. А еще понимать, что кроется за елейными словами милестских придворных. Я считаю, что это очень полезный навык... Кстати, можно взглянуть на твою работу?
  Я посмотрела на требовательно протянутую руку и без слов отдала тысячнику сорочку мальчика. Что бы я ни думала, Дари - сын тысячника, и он вправе знать, что за плетения я вышила на одежде его единственного ребёнка.
  Остен развернул одежду, его ладонь птицей взметнулась над вышивкой, так и не коснувшись ни единого стежка. Чуткие длинные пальцы замерли, а потом слабо шевельнулись, словно бы плетя невидимый узор, а ещё через миг тысячник хмуро взглянул на меня.
  - Просто, но при этом вполне действенно. Я рад, что Дари тебе небезразличен, вот только с колдовством тебе следует быть очень осторожной. Не забывай, Энри, каким ядом тебя травили.
  - Я помню, но это совсем несложное чародейство, - я забрала сорочку из рук тысячника, а тот встал с лавки, повёл плечом так, словно бы оно затекло.
  - После такого занятия неплохо было бы прогуляться по саду. Погода на дворе хорошая, ясная, да и мороз некрепкий. А уроки Дари закончатся где-то через час.
  - Так почему бы не подождать его? - прогулка вместе с Остеном не казалось привлекательной, но тысячник на моё возражение лишь хмыкнул.
  - Не все разговоры хороши для детских ушей, Энри. А наши с тобой беседы именно такие.
  Произнеся это, он тут же вышел из комнаты - дальнейших возражений тысячник слышать не желал, и мне пришлось подчиниться. Я сменила платье на более подходящее для прогулки, переобулась, и, накинув тёплый плащ, вышла из комнаты.
  Несмотря на искрящийся под солнечными лучами снег, сад казался унылым - стоящий ровными рядами деревья и кусты, узкие, кое-как расчищенные дорожки, затянутый льдом пруд с сухими камышом по берегам... Но Остену, казалось, здесь нравилось - заложив руки за спину, он замер у самого края берега и молча смотрел на огромное ледяное зеркало. Лицо его при этом было на диво спокойным.
  Ровно до тех пор, пока он не повернулся ко мне и не произнёс:
  - Почему ты молчишь, Энри? После моего вчерашнего рассказа у тебя ведь наверняка есть множество вопросов.
  Что ж, Остен не часто изъявлял готовность отвечать, так что этим его сиюминутным настроением следовало воспользоваться. Собираясь с мыслями, я ненадолго прикрыла глаза, а потом и сама посмотрела на сковавший пруд лёд:
  - У меня всего один вопрос, тысячник. О чём ты не стал рассказывать при Дари?
  - О грязных и кровавых подробностях, разумеется. - Тёмные глаза тысячника сузились - Что ты хочешь знать?
  - Какую участь уготовил твой командир моему отцу? Ты говорил, что Мартиару Ирташу было отказано в погребении, - я и сама удивилась тому, как ровно и сухо прозвучал мой голос, но тысячника было не так-то легко обмануть. Его, устремлённый на меня взгляд, мгновенно отяжелел.
  - Тело твоего отца, Энри, было подвергнуто осквернению. Его было велено прибить над воротами, через которые мы покидали Реймет... Вернее то, что от него осталось. От такого ответа мои руки сами с собою сжались в кулаки, а внимательно наблюдавший за мною кривоплечий тихо добавил.
  - Антар снял тело той же ночью. А ещё - выбрал место для могилы твоему отцу ровно так, как это умеют Чующие. Так что, хоть земля и не освящена, душа твоего отца обрела покой, а не стала одним из призраков разрушенного Реймета.
  - А какая сложилась судьба тех воинов, которые истребили мою семью, тебе известно? - Я и сама не знала, зачем задала вопрос, который мог лишь увеличить разлившую в душе горечь. Ясно ведь, что мне сейчас ответят - живут где-нибудь в провинции, в доме, построенном на выделенном после походов наделе, получают скромную пенсию, и, пропустив стаканчик-другой хмельного, спят по ночам, как младенцы. И никакие призраки убитых и истерзанных людей их не тревожат.
  - Ты имеешь в виду Лемейра и его дружков? - глаза кривоплечего, и без того чёрные, в один миг, казалось, потемнели ещё больше. - Если да, то они мертвы. И смерть их не была лёгкой. Можешь мне поверить.
  - Я верю, - разговаривать расхотелось. Я смотрела на нахмуренное, с резко проступившими морщинами у губ, лицо тысячника, и понимала, чья рука оборвала жизнь Лемейра. Но ни одобрения, ни осуждения, ни радости от того, что насильников настигла кара, не чувствовала. Сердце словно бы покрылось льдом - точь-в-точь, как поверхность раскинувшегося передо мною пруда. Оно словно бы онемело.
  - Пойдём отсюда, - горькие размышления о былом неожиданно оборвал тысячник. Аккуратно взяв меня под локоть, он направился прочь от водоёма, тихо заметив. - Месть редко приносит удовлетворение, так что давай поговорим о чём-нибудь другом.
  - И о чём же? - теперь мы шли по тропинке меж укрытых снегом кустов. Тропинка была узкой, а кусты почему-то казались сейчас спящими сказочными зверями. Безмолвными стражами, охраняющими нас с тысячником от досужих глаз.
  - Мне уже много дней не давала покоя одна загадка, Энри. Когда ты попала ко мне, твоя рана от арбалетного болта выглядела очень свежей. А новости о том, что Ревинар с Мелиром кое-кого потеряли, я узнал за несколько дней до этого. И это трудно объяснить чем-то иным, кроме вмешательства слуг Седобородого.
  Я украдкой взглянула на Остена. Если рассказывать всё, как есть, то придётся поведать и о Мориде, и о проклятом храме. И как ко всему этому отнесётся тысячник, неизвестно. С другой стороны, мне не хотелось, чтобы правда о Мориде была так же замолчана и похоронена, как и правда о моём отце. И пусть новому Ловчему людские толки и пересуды уже не важны, его семья, возможно, получит поддержку... Поразмыслив ещё немного, я решила рискнуть.
  - Я действительно бродила по тропам Ловчих. Но оказалась на них с согласия слуг Седобородого. А незадолго до этого видела одного из Ловчих так же близко, как тебя, Остен.
  - Хм, с нашей последней встречи ты, похоже, обзавелась множеством полезных, хотя и довольно рискованных знакомств, Энри. - Хотя тысячник и выглядел изумлённым, шпильку в разговор он вставить всё одно не забыл. Я же в этот раз решила не вступать в обмен колкостями.
  - Это правда. Последние месяцы моей жизни были более чем богаты на события. Думаю, тебе будет небезынтересно узнать о некоторых из них.
  ...Следующий косой час я рассказывала Остену обо всём, что со мной и Моридом случилось в Мэлдине, и о том, что нас ждало после. Поведала и об устроенном святошами над умирающим 'карающем' судилище, и о смерти Морида, и о его семье. Тысячник слушал меня внимательно, лишь иногда задавая тот или иной вопрос, а в конце заметил.
  - Ну что ж, теперь понятно, почему жрецы боятся упоминания Мэлдина, как огня... И да, последствия его падения будут много обширнее, чем тебе кажется сейчас, Энри.
  - И чем это обернётся для семьи Морида? - я бросила на Остена настороженный взгляд, а он ответил мне едва заметной усмешкой.
  - Если они будут молчать о мэлдинских событиях, то ничем. И не надо так на меня смотреть - в обиду я домашних Морида не дам, и заслуженная пенсия у них будет. Слово Остена.
  Тут дело в другом. Наш Владыка уже давно хочет подмять жрецов и жриц под себя, вот только сделать это было не так то и просто. Зато теперь у него на руках есть железные доводы. Матерь Ольжана обладала и властью, и связями, и положением, а жрицы из её храма часто были наставницами в самых благородных семьях Милеста. И если она на самом деле служила Аркосу, то как знать, насколько глубоко была разнесена эта зараза? Арвиген будет настаивать на розысках и дознании по всем храмам княжества, жрецам, дабы не быть заподозренными в сочувствии к ереси, придётся с ним согласиться, и это станет началом их конца.
  Уверен, что доверенные люди Арвигена, проводя розыск, вызнают обо всех их прегрешениях - как больших, так и малых, и у нашего Владыки появится возможность прижать Служителей богов к ногтю. Так что плащ жрицы Милостивой больше не будет для тебя защитой, Энри. По крайней мере, в Амэне. Но есть в этом всём и надежда на хорошее - занятый расследованием Арвиген, возможно, подзабудет о той, что похитила его беркута. А так ли это, я узнаю, когда отправлюсь на грядущие праздники в Милест.
  - Ты уезжаешь? - мысль о том, что тысячник вскоре покинет имение, почему-то меня не порадовала. Но ещё больше не порадовал его ответ.
  - Дней через десять. Обернусь быстро - вы с Дари даже соскучиться не успеете.
  Тревога, которая поселилась у меня под сердцем с того самого часа, когда я узнала о скором отъезде Остена, никуда не делась и на следующий день. Возможно, именно она, да ещё вкупе с воспоминаниями о Мориде, и вызвала сновидение, которое заставило меня проснуться глухой ночью, дрожа от озноба.
  Я снова была в Римлоне, в келье, выделенной Хозяйкой обители для Морида. Стояла посреди комнаты, сжимая в руках бесполезные теперь эликсиры и полотняные бинты для перевязки, в отчаянии смотрела на пустую, старательно укрытую покрывалом постель. А в голове у меня билась только одна мысль: 'опоздала'. А ведь, сварив утоляющие боль зелья, я позволила вздремнуть себе всего час, вот только этот час оказался роковым. Если бы не моя слабость, Морид не умер бы в одиночестве, думая, что о нём все забыли. Если бы я...
  - Энри! - обернувшись на голос, я увидела стоящего в дверях 'карающего', и бесценное зелье выскользнуло у меня из рук.
  - Морид?- я с удивлением смотрела на его лукавые глаза, на улыбку, на чистую кожу без единого струпа или язвы. - Ты же умер?
  - И кто тебе сказал подобную глупость? - Морид шагнул ко мне и обнял за плечи.
  - Посмотри на меня. Разве я похож на мертвеца?
  - Нет, - хотя 'карающий' улыбался, от его рук шёл холод. И это было неправильно. Так же, как и то, что его болезнь исчезла без следа. Было и ещё что-то, но я никак не могла вспомнить, что именно. А Морид провёл рукой по моим волосам.
  - Ты так исхудала, Энри, и не только от тоски. Что случилось?
  - Много чего, - я всё ещё всматривалась в лицо Морида, тщетно пытаясь понять, почему его речь меня так пугает, когда он, коснувшись пальцами моего ошейника, внезапно помрачнел:
  - Вижу, тебе здесь плохо... Но ничего - совсем скоро я заберу тебя.
  - Что? - увидев, как глаза 'карающего' обращаются в наполненные серебром очи Ловчих, я рванулась из его рук, но он и не держал меня - уже в следующее мгновение на месте человеческой фигуры был лишь серый, клубящийся туман.
  Проснувшись, я, дрожа от холода, первым делом зажгла свечу - в эти мгновения живой огонь казался мне единственным спасением от ночного кошмара, и чувства меня не подвели. Как только слабый свет озарил комнату, все, окружающие меня тени, разом канули в небытие. Лишь на овечьей шкуре, служившей мне дополнительным одеялом, серебрился иней... Но когда я, озадаченная и испуганная, поднесла к нему свечу, то оказалось, что на шкуре ничего нет - это была всего лишь игра света.
  А уже к полудню мой странный сон как-то незаметно забылся - точно отшептал кто.
  Олдер
  Когда до отъезда в Милест оставалось ровно четыре дня, Остен вытащил из тайника сумку Энейры Ирташ, и, выудив из её недр, печатку с гербом Бжестровых, ещё долго крутил перстень в руке. Эта находка неприятно удивила его ещё во время первого осмотра вещей так внезапно появившейся в его доме лесовички, да и сейчас это неприятие никуда не делось. В сумке, конечно, были и более интересные предметы - на разбор записей в старой тетради тысячник и вовсе убил несколько вечеров, но злополучная печатка была точно заноза.
  С каким бы удовольствием он положил бы этот перстень на стол перед Энейрой и, глядя ей в глаза, напрямую бы спросил её о Ставгаре! Вот только подобный поступок был бы несусветной глупостью. В конце концов, печатка может означать совсем не то, что утверждал молодой Бжестров - он ведь, получается, знал её истинное происхождение, а значит, мог подарить то, что в случае нужды станет пропуском. Но даже если это не так, вести себя, точно ревнивый муж, не стоило. Энри вполне может оскорбиться на подобный выпад, а установившийся между ними мир и так был хрупок, точно первый осенний ледок. И держался он главным образом (тут тысячник себе не льстил) за счёт Дари.
  Что ж, есть и другие способы вызнать нужное. Тяжело вздохнув, тысячник отправил ненавистную печатку в сумку, и отправился с ней в комнату к Энейре Ирташ.
  Поскольку у Дари в это время шли очередные занятия с Иларом, лесовичка действительно была в своей комнате и снова вышивала, устроившись у окна. Олдеру хватило всего пары мгновений для того, чтобы оценить и строгий профиль, и тяжёлый узел волос на затылке склонённой над работой женщины, но потом она повернула голову, и волшебство тут же рассеялось. На тысячника смотрели грустно, устало и, как ему показалось, равнодушно.
  - Энри, - Остен всё же позволил себе улыбнуться, хотя знал, что ответной улыбки ему не дождаться. - Поскольку ищейкам Владыки пока не до нас, я решил, что эти вещи можно больше не прятать.
  Он выставил видавшую виды сумку на скамью, и Энейра, увидев её, тут же встала со своего места. С подозрением взглянув на тысячника, подошла к сумке, и, легко её подхватив, провела ладонью по прочной коже.
  - Ты... Смотрел, что внутри?
  - Разумеется, - Остен даже не попытался изобразить раскаяние, потому как не чувствовал за собою вины.- Должен же я знать, чем живёт женщина, которая обретается в моём доме.
  - И как, узнал? - В этот раз губы Энри изогнулись в неком подобии улыбки, которая, по всей видимости, должна была уязвить Олдера, но стрела прошла мимо.
  - Если честно, не совсем. - Тысячник чуть склонил голову, всем своим видом демонстрируя миролюбие.- Но я пришёл не ради обсуждения твоих маленьких секретов, Энри. В конце концов, ты имеешь на них полное право. Просто мне тут подумалось, что не произойдёт ничего страшного, если ты пошлёшь весть своим знакомцам в Крейге. Не стоит устраивать им пытку неведением.
  - Не ты ли сам говорил, что храмовая почта теперь небезопасна? - меж нахмурившихся бровей Энейры проявилась небольшая складка, и тысячник с трудом подавил острое желание разгладить эту крошечную морщинку самыми кончиками пальцев. Это было бы неуместно. Во всяком случае, сейчас...
  - Не только ты обзаводишься полезными знакомствами, беглая жрица. В Милесте у меня есть пара надёжных людей, которые могут переправить твоё письмо, куда надо, и не станут задавать лишних вопросов. И да, вскрывать его и читать они тоже не будут.
  - Раз так, - Энейра, размышляя, на миг опустила глаза, а потом вновь прямо и твёрдо взглянула на Остена.- Я хотела бы отправить весть в Делькону. Матери Веринике.
  - Хорошо, - Остен согласно кивнул головой, а потом всё же попробовал закинуть пробный камень. - Это будет единственное письмо? Возможно, у тебя есть ещё кто-то близкий?
  - Думаю, что и одного послания будет достаточно. - Лицо Энейры как то мгновенно посуровело. - Тем более что я не хочу доставлять лишних хлопот твоим людям, тысячник.
  - А как же молодой Бжестров? Разве ты не хочешь узнать, спали ли с него чары? - устав ходить вокруг да около, Остен прямо задал давно вертящийся на языке вопрос, но ответом ему стал лишь грустный взгляд.
  - Даже если Ставгар уже вернул себе человеческий облик, то об этом будут знать лишь немногие. Вряд ли такую новость станут обсуждать на каждом углу.
  - Думаю, ты ошибаешься, Энри. Бжестов в глазах толпы быстро станет эдаким героем-мучеником, сумевшим обойти колдовство самого Арвигена. Вскоре в вашем княжестве о нём сложат песни и сказки.
  - И какая тебе в том печаль, тысячник? - Остен отметил, что взгляд Энри не изменился. Разве что стал более пристальным. - Неужели ты так сильно его ненавидишь?
  - Мне, по большому счёту, нет дела до Бжестрова. - Остен и сам понимал, что лжёт, но всё ещё упрямо стоял на своём. - Просто та слава, что достанется ему, должна принадлежать тебе. Мне это кажется неправильным.
  - Мне нет дела до пересудов. - Энейра, взмахнув густыми ресницами, вновь вернулась к окну и оставленному вышиванию, и Остен поспешил покинуть её комнату. Хоть тысячнику этого и не хотелось, он должен был признать, что Бжестров по-прежнему оставался камнем преткновения между ним и дочерью Мартиара Ирташа. И хоть это препона и не была такой сильной, как представлялась Остену вначале, само её наличие было сродни загнанной в палец занозе. Которую пока не представлялось возможности вытащить.
  Но ничего. Он это перетерпит и подождёт - ровно столько, сколько надо, и таки добьётся своего. Энри перестанет смотреть на него, как на врага, привыкнет к дому и его хозяину, и уж тогда он своего не упустит и сумеет быть очень убедительным. Главное, чтоб неугомонный Бжестров не крутился под ногами, и не смущал Энейру своим присутствием.
   Следуя своему плану, Остен, получив готовое письмо от Энейры ровно за день до намеченного отъезда, не стал его читать. Хотя искушение нарушить поставленный самому себе запрет и было необычайно сильным. Вот только тысячник понимал, что, вскрыв письмо, переступил бы ту грань, которую не следовало нарушать. И совершенно неважно, прознала бы о его поступке Энри, или нет. Он бы всё равно рано или поздно вышел бы боком - в этом тысячник даже не сомневался. А потому спрятал письмо поглубже, и приказал самому себе на время о нём забыть.
  Что же до остального, то отъезд прошёл на редкость тихо и без лишних хлопот. Тысячник взял с собою в дорогу лишь одного слугу - в конце концов, достойным сопровождением он мог обзавестись, заехав к тысячнику Лорису. Кроме воинов себе в охрану, Остен сбирался попросить старого приятеля присмотреть за 'Тополями', пока их хозяин будет отбывать повинность в Милесте. Отказа в таком Олдеру не было бы, и он это знал, но всё одно покидал имение с тяжёлым сердцем.
  Тяжесть эта никуда не делась за время пути, а, по прибытии в столицу, тревога тысячника ещё и усугубилась. Глядя на готовящийся к затяжному празднованию город, Остен особенно остро чувствовал, что сейчас должен находиться совсем в другом месте и с другими людьми. Вот только вернуться к сыну и Энейре он мог только после того, как князь соизволит его отпустить, а Арвиген пока не нашёл времени даже на то, чтобы принять тысячника.
  Олдер не стал гадать, чем вызвана эта задержка - сомнения и неуверенность в любом случае были бы на руку лишь Владыке - а, в ожидании, занялся другими делами. Послал весточку с просьбой о встрече старику Иринду, посетил казармы, и, поговорив с глазу на глаз, с Антаром, погрузился в привычную рутину. Отчёты, назначения, пенсии, довольствие. Свежие лошади и амуниция, жалоба на то, что до сих пор не вызывающий нареканий купец начал выгадывать на добротности сукна и кожи, и прочее, прочее, прочее... Не забыл тысячник и об обещанной пенсии для семьи Морида. Срок, остававшийся до полной выслуги, был ничтожным, так что для приказа хватило стандартных в таких случаях словесных формулировок - к осиротевшей семье не стоило привлекать лишнего и, наверняка, не самого доброго внимания. Тем более, что усилия жрецов так ни к чему и не привели - несмотря на наказание за сплетни о Мэлдине, слухи о проклятом святилище множились в столице с поразительной быстротой...
  Как бы то ни было, накопившиеся за время отсутствия дела занимали Остена до самого вечера, а, когда он уже был готов отправиться на покой, в казармы пожаловал княжеский посланец. Принесённое им письмо требовало от него дожидаться Арвигена завтра поутру у старых Северных ворот - Владыка намеревался совершить конную прогулку по окрестностям Милеста, и тысячнику предлагалось присоединиться к ней. А поскольку взять с собой можно было лишь одного сопровождающего, Олдер привычно выбрал Антара.
  Утро следующего дня казалось будто бы специально созданным для необременительных прогулок. Погода стояла солнечная и безветренная, лёгкий мороз приятно бодрил, а не вымораживал всё нутро, да и воздух за городскими воротами, лишённый привычных миазмов и копоти от топящихся очагов, казался сладким. Вот только самого Остена не радовали ни солнце, ни воздух, ни высокое, не по-зимнему синее небо, ни укрытые искрящимся снегом поля, которые одним своим видом словно бы приглашали всадника пустить лошадь вскачь и насладиться её скоростью и силой.
  Тысячник, застыв в молчаливом ожидании снаружи Северных ворот, мрачно смотрел на белый снег и мысленно представлял себе будущий разговор с Арвигеном. А беседа, между прочим, могла быть любой. Но Остену казалось, что о Ревинаре с Мелиром и сбежавшем беркуте Владыка вспомнит обязательно. И тут, в зависимости от настроения Арвигена, дело могло принять самый неожиданный и, возможно, неприятный для самого тысячника оборот. И к этому следовало быть готовым. А дальше - как карта ляжет. Впрочем, во вторую подряд немилость или приказ снова изловить Бжестрова тысячнику верилось слабо - Арвиген в своих играх с людьми не любил повторяться.
  Наконец, когда Остен уже начал склоняться к мысли о том, что Владыка переменил своё решение о прогулке, узкие, уже более ста лет не пропускающие меж своими створками ни торговые караваны, ни чёрную кость, ворота раскрылись, и из тёмного зева стрельчатой арки рысью выехал небольшой отряд. Светло-серые плащи, подобранные в масть кони в сверкающих налобниках, равнодушные и словно бы вырезанные из камня лица всадников с холодными рыбьими глазами промелькнули перед Остеном за считанные мгновения.
  Тысячник же, пропустив воинов вперёд, почти сразу отправился вслед за ними. В вытянутой вверх руке он сжимал полученное накануне послание - печать на нём должна была послужить ему пропуском к князю. Далее всё пошло обычным порядком - Олдера заметили, ожгли ледяными взглядами, а потом двое всадников разъехалось, давая тысячнику и следующему за ним Антару возможность оказаться подле едущего внутри охранного построения князя.
   Арвиген, и это сразу бросилось в глаза тысячнику, словно бы посвежел и помолодел: его волосы, выбивающиеся из-под меховой шапки, больше не были такими тусклыми, на княжеских щеках вновь появился румянец, и даже к коже Арвигена словно бы вернулось немного прежней упругости. Во всяком случае, она уже не напоминала пересохший пергамент. Вот только глаза князя оставались прежними - бесцветными, водянистыми и равнодушными, точно у мурены или змеи. И сочетание этих старых, холодных глаз с внезапно помолодевшим лицом было таким, что Остен немедля отогнал от себя мысль о том, какой ценой такое было достигнуто. Некоторых вещей лучше не знать. Для собственной безопасности.
   Арвиген же, скользнув взглядом по застывшему в седле Остену, вгляделся в Антара и тут же недовольно качнул головой:
  - Кто твой сопровождающий, тысячник? Его лицо кажется мне знакомым.
  - Это неудивительно, князь. Антар служил ещё моему отцу, - Олдер немедля опустил глаза, пряча взгляд. Мысленно он уже пообещал сам себе, что не отдаст князю Чующего для забавы, чтобы ему за это не сулили.
   Арвиген же, услышав слова Олдера, усмехнулся, по-прежнему глядя на Антара:
  - Верно. Теперь я вспомнил. Эмпат твоего отца... Вот только зачем тебе этот старый пёс, Остен? От него всё одно уже немного проку.
  - Подлинную верность нельзя купить, князь. Именно за неё мы ценим преданных слуг. И собак. - Тысячник постарался сделать так, чтоб в его голосе звучало как можно больше равнодушия, и, похоже, угадал.
   Арвиген, словно бы мгновенно утратив к нему интерес, отвернулся от Антара и бережно огладил перья сидящего у него на перчатке сокола.
  - Всё верно, Олдер. Собаки и ловчие птицы - продолжают согревать нам сердце, даже одряхлев и перестав приносить пользу. Как можно выкинуть их точно ветошь?
  Мой Янтарь, к примеру, уже утратил и быстроту полёта, и остроту зрения, но я всё одно частенько беру его с собой по старой памяти... Верно, разбойник? - князь пощекотал птицу под клювом, и та, расправив крылья, немедля ответила ему звонким клёкотом. По губам Арвигена скользнула мимолетная улыбка, но потом его лицо вновь посуровело.
  - Кстати о птицах. Жаль, что я так и не увидел твоего крейговского беркута. Теперь его вряд ли удастся поймать. Мне, старику, остаётся утешиться лишь тем, что Владыка Ленда, ища союза между Амэном и своим княжеством, прислал мне на днях сразу двух ястребов редкого белого окраса - самца и самку. Они чудо как хороши - крупны, злы и умны. Мне нравится приучать их, но птицу с человеческим разумом они, конечно, не заменят.
   Ревинар, правда, пытался уверить меня в том, что твой беркут был ни на что не годен, так как Бжестров во время превращения совершенно обезумел. Он, якобы, едва не искалечил Мелира, и дарить мне такую птицу было сродни настоящему преступлению.
   Арвиген замолчал, внимательно глядя на Остена - от его ледяных глаз, казалось, невозможно было спрятать даже малого движения души, вот только тысячник ожидал подобного вопроса и потому ни капли не смутился.
  - Бжестров был именно таким, каким я описал его вам в своём письме. Его рассудок не повредился, хотя норов явно ухудшился. Но в этом, думаю, нет ничего удивительного. Арвиген же, услышав такой ответ, неожиданно ослабил хватку и вновь усмехнулся.
  - Ты не меняешься, Остен. Ни одного оправдания, ни одного обвинения или попытки переложить свою вину на чужие плечи. Я же поспешил и ошибся. Если бы беркута привёз мне ты , то сейчас он уже ел бы у меня с руки, а не летал неведомо где лишь потому, что Ревинар с племянником напились по дороге!
   Последние слова князь буквально выплюнул, а его и без того хищные черты некрасиво исказились, когда он почти прошипел.
  - Я уже знал об их проступке, когда эти псы явились в Милест. Без птицы или её похитителя, но с доносом на тебя, Остен! Между тем, об их потере и бестолковых поисках воровки беркута мне написало уже несколько проверенных людей! А уж что Ревинар с племянником рассказывали мне потом! Дескать, им Ловчие помешали. Не иначе, именно слуги Седобородого и заставили их напиться! Тьфу! И это - мои воины, с которыми я должен укреплять своё княжество! Трусливые ничтожества!
  Сокол, уловив настроение хозяина, вновь начал бить крыльями и тревожно кричать, и Арвиген, прекратив браниться, принялся успокаивать птицу. Но сокол угомонился лишь тогда, когда получил из поясной сумки Владыки кусочек сырого мяса. Князь же, погладив птицу, вновь обернулся к хранящему упорное молчание во время всей этой сцены Остену.
  - Думаю, тысячник, ты не сильно огорчишься, когда узнаешь, что Ревинар больше никогда не составит тебе компанию в походах. Ведь в довершение всего он имел глупость попросить меня не наказывать Мелира - дескать, произошедшее полностью его вина, как старшего, а посему он готов понести двойное наказание. Что ж, я не отказал ему в этом, забрав все силы, что только имелись, и теперь в их роду все носят траур.
  На этих словах глаза князя нехорошо блеснули, а Остен, поняв, что теперь знает причину появившегося на щеках Арвигена румянца, лишь крепче сжал лошадиные поводья.
  - И кто теперь займёт его место?
  - Райден из Ингоров. А потом, разумеется, Мелир. Когда наберётся за несколько месяцев ума. - Теперь на лице Арвигена не было даже тени улыбки. - Щенок действительно щедро одарён, но семья слишком его разбаловала, так что придётся это исправить. Думаю, проверка крепостей на границе с Лаконом пойдёт ему на пользу, тем более что пример дяди у него перед глазами, а пить хоть что-нибудь крепче воды Мелир отныне вряд ли сможет - об этом я позаботился лично. Так что сейчас в этом деле остаётся лишь одна маленькая загвоздка.
  Родичи Мелира так же, как он сам, обижены на тебя, Остен, так как склонны видеть именно в тебе причину гибели Ревинара. Вот только эти люди всё ещё нужны мне, а ещё я не хочу, чтоб между главами 'Доблестных' и ' Карающих' началась вражда. Поэтому я желаю, чтоб ваши семьи породнились. Это поможет охладить самые горячие головы и переведёт большую часть слухов и сплетен в другое русло.
   Такого выверта княжеской воли Остен предвидеть не мог, да и вечное соперничество между 'Доблестными' и 'Карающими' прежде никогда не смущало Владыку Амэна. А, значит, у его решения была другая подоплёка, которую тысячник никак не мог уловить. И это было скверно. Так же скверно, как и внезапная помолвка Дари. И хотя до свадьбы в силу малолетства жениха, будет ещё несколько лет, и за это время может произойти всякое, враждебно настроенное семейство получит доступ в дом Остена. Причём, именно тогда, когда у него появились настоящие секреты. Всё еще раздумывая, как избежать столь нежелательного союза, тысячник осторожно уточнил.
  - Прости, Владыка, но я не слишком хорошо знаю дела этой семьи и не могу сходу вспомнить, есть ли у Мелира родственницы, подходящие по возрасту для обручения с моим сыном.
  Арвиген в ответ лишь неопределённо качнул головой:
  - Есть, конечно. Но совсем подходящими я бы их не назвал. Родной сестре Мелира недавно сравнялось четырнадцать, а у покойного Ревинара от второй жены есть дочь четырёх лет отроду. Я бы заключил помолвку твоего сына именно с ней, вот только союз детей не совсем то, что нужно в нашем случае. А вот твоя свадьба совсем другое дело, Остен. Да и то сказать - ты вдовец уже много лет, все положенные для скорби сроки давно прошли, а наследник у тебя всего один, и слаб здоровьем. Тебе давно уже следовало бы вступить в другой брак.
  Тысячник, не веря собственным ушам, ещё раз взглянул на сохраняющего полнейшую невозмутимость князя, но сразу ничего сказать не успел. За время беседы, Остен с Арвигеном забрались достаточно далеко от города, и теперь из усыпанных ягодами терновых зарослей, что тянулись вдоль одного из полей, поднялась целая стая куропаток.
  Князь, заметив птиц, тут же сорвал клобучок со своего Янтаря и подбросил сокола с перчатки вверх. Тот вскрикнул, как показалось Остену, крайне недовольно, а потом начал подниматься в небо, чтобы вскоре оказаться выше стремительно разлетающейся в разные стороны добычи. Куропатки, заметив крылатого охотника, встревожились ещё больше - часть из них рванула к засыпанному снегом овражку, чтобы рухнув с высоты, затаится в нём среди прошлогоднего бурьяна, часть полетела к рощице, вот только сокол уже выбрал себе подходящую жертву.
  Заклекотав, он, сложив крылья, камнем рухнул вниз - прямо на спину крупной куропатке, и выпустил когти в самый последний момент. Птицы упали на землю, а двое охранников Арвигена немедля поспешили к соколу и его жертве. Вскоре Янтарь вернулся на перчатку своего владельца - разгорячённый охотой, сокол жадно склёвывал кусочки мяса, что были зажаты меж затянутых в толстую кожу пальцев князя, а Арвиген смотрел на своего любимца с гордой улыбкой. Но потом усмешка князя изменилась - от неё словно бы повеяло холодом, когда князь произнёс.
  - Как я уже упоминал, Остен, твоя свадьба была бы мне на руку, да и у тебя был бы больший выбор между невестами. Но я бы всё же советовал обратить тебе внимание на старшую дочь Ревинара - Кариссу. Как мне доложили надёжные люди, она немного перестарок, но зато достаточно миловидна и хорошо сложена, а главным украшением её внешности служит гладкая, без единого изъяна, кожа и великолепные, орехового оттенка, косы. Винить тебя за смерть отца она не будет, так как в последние годы Ревинар уделял своим старшим отпрыскам слишком мало внимания, а ещё девушка совсем не ладит с мачехой, так что покинуть родительский дом ей будет за счастье. Думаю, она станет для тебя послушной и очень удобной женой, Остен. Да и своего пасынка, памятуя собственную жизнь с мачехой, не станет обижать. Думаю, это неплохой вариант. Не так ли?
  - Нет, князь. - Пока Арвиген описывал прелести неизвестной тысячнику девушки, Олдер судорожно искал то, что помогло бы ему избежать столь нежелательного и несвоевременного союза. Вот только причина, которую Владыка счёл бы достаточной серьёзной для отказа от брака, всё никак не находилась, и тогда тысячник решился идти напрямую.
  - Я не собираюсь враждовать ни с Мелиром, ни с его роднёй - в этом я могу поклясться. Так же, как и в том, что не стану отвечать на их мелкие выпады и интрижки. Вот только если они уже записали меня в злодеи, то брачный союз этого не изменит. Разве что загонит уже существующую неприязнь ещё глубже, чтобы она потом вылезла на белый свет в самый неподходящий момент. Так что пусть уж всё остаётся, как есть.
  На последних словах князь потемнел лицом так, что было понятно - ответ тысячника его разгневал. Остен же внезапно почувствовал себя так, точно ему на плечи опустилась невидимая гранитная плита - если бы не выставленная загодя, ещё до встречи с князем, защита, тысячник бы ощутил лютую боль, но сейчас ощущал лишь страшную тяжесть, что могла сломить не только его тело, но и волю. Время отсчитывало последние мгновения, за которые надо было найти нужные слова.
  - Моя жизнь и кровь принадлежит князю, и до сих пор никто не мог в этом усомниться. Так неужели Владыка, несмотря на верную службу, откажет мне в такой малости, как ввести в дом ту женщину, которую я выберу для себя сам?
  - Насколько я помню, первый раз ты поступил ровно также. Сам выбрал и даже сам посватался. - Давление неожиданно ослабло, а Арвиген, чуть склонив голову, внимательно взглянул в глаза Остену. - И на какое благородное семейство ты решил совершить свой разбойничий набег в этот раз, старый ты Коршун?
  - Пока о сватовстве нет и речи, князь. - Олдер понял, что ступает чрезвычайно скользкую почву, но, тем не менее, всё ещё надеялся выкрутиться. - То, что у меня есть на примете девушка, совсем не означает, что она согласна стать моей женой.
  - И ты опять собираешься решить этот вопрос сам? - Арвиген вопросительно изогнул бровь. - Не прибегая ни к моему слову, ни к помощи своего рода и Дорина?
  - Именно так, Владыка. - Остен почтительно склонил голову, а Арвиген неожиданно хмыкнул.
   - Что ж, пусть будет по-твоему, тысячник. Но запомни - негоже отвергать княжескую помощь. Особенно тогда, когда Владыка расположен к тебе. И постарайся не усугубить отношений с 'Доблестными'. Сейчас, когда кругом одно предательство, раздор в войске мне ни к чему.
  Днём позже, попивая васкан с Ириндом, Олдер таки узнал причину столь неожиданного желания Арвигена устроить судьбу своего тысячника. Дело было даже не в самом Остене, а в его двоюродном брате. Тот, стремясь усилить род, пытался сблизиться с родом Церитимов, а те, в свою очередь, были у Арвигена если и не в немилости, то не в чести, поскольку Владыка считал, что они и так получили слишком много влияния. Итогом неудовольствия Арвигена стало две неожиданные помолвки, а свадьба Олдера с Кариссой должна была подвести черту под тем, что столь непонравившейся князю союз никогда не состоится. Род Мелира и Церитимы уже давно были соперниками.
  - Но, как понимаешь, это лишь то, что известно мне, а каждый поступок нашего Владыки имеет если и не тройное, то двойное дно - точно. Поэтому будь осторожен, и поговори с братцем. Его честолюбие может слишком дорого стоить всем Остенам. Иринд, опрокинув в себя крепкое лендовское пойло, довольно крякнул, и Олдер, понимая, что лучшего момента не найти, спросил:
  - Помнишь ли ты о том, что сталось с Мартиаром Ирташем?
  - Если у меня во рту сейчас всего десять зубов, это совсем не значит, что и моя память стала дырявой. - Иринд, по зимнему времени укутанный по самый нос в шкуры и одеяла, вновь наполнил стопки и нарочито сердито проворчал. - Рассказывай, что там у тебя?
  И Олдер рассказал, не скрыв от старого наставника и доли правды, о появлении в своём доме дочери Мартиара Ирташа, оказавшейся той самой попортившей ему кровь в походе на Крейг лесовичкой, и о её приключениях - по крайней мере тех, что были ему известны.
  Предательства тысячник не опасался - стоящий за спиной Антар не выдал бы своего командира даже под пытками, а Иринд, если бы только этого пожелал, мог сделать так, чтобы Остен лишился головы ещё очень много лет назад. К счастью, старый наставник предпочитал не плести интриги, а хранить тайны, да и ещё при случае мог помочь дельным советом. А Олдеру он сейчас был нужен, как никогда.
  Иринд же, выслушав рассказ тысячника от начала и до конца лишь вздохнул:
  - Мне кажется, что Седобородый, сплетя ваши судьбы таким образом, веселился, как никогда. Но кто мы такие, чтобы спорить с Хозяином Троп?
  - Дари к ней очень привязался. Энри к нему вроде бы тоже, но и про Крейг она не забывает. И что мне делать?
  Остен, опрокинув очередную стопку васкана, угрюмо взглянул на Иринда, а тот усмехнулся:
  - Ты ведь и сам знаешь ответ, Остен. Дочь Ирташа невозможно удержать на привязи, но и раньше середины лета ей на границе делать нечего - наш князь ничего не забывает, и не делает просто так... Кстати, ты понимаешь, что не сможешь вечно выдавать её за служанку?
  - Понимаю, конечно, но и плащ жрицы ей теперь не сильно поможет. Что же до того, чтобы выдать её за дальнюю родственницу, то Дорин после своей интрижки с Церитимами должен сейчас сидеть тише храмовой мыши, а не прикрывать мне спину. - Олдер, при воспоминании о своей едва не состоявшейся свадьбе из-за промаха родственника недовольно дёрнул искалеченным плечом, а Иринд неожиданно усмехнулся.
  - Всё верно, Остен. Твоего братца в это дело втягивать не стоит, а вот мне ничего не мешает обзавестись новой родственницей. А поскольку в Амэне девочек вписывает в семейную книгу лишь после тринадцати лет, провернуть это будет достаточно просто.
  - Спасибо, Иринд. На такую помощь я даже не рассчитывал. Что я могу сделать для тебя взамен?
  - Ничего особенного, Олдер. За исключением одного - если подвернётся случай, я хотел бы взглянуть на дочь Ирташа. Думаю, с ней интересно было бы кое о чём потолковать. Глаза тысячника чуть заметно сузились:
  - Только если она сама согласится на эту встречу, Иринд. Энри не очень-то любит задушевные беседы.
  - Естественно. На её месте я бы тоже их не любил. Но, возможно, она всё же не откажется от встречи с дряхлым стариком, уже одной ногой стоящим в могиле. - На морщинистых губах старого наставника вновь мелькнула улыбка. - Что же касается тебя, Олдер, то не теряй головы. Сейчас ты должен быть ещё более осторожен, чем прежде.
  Эта встреча была одним из немногих светлых моментов, скрашивающих пребывание Остена в Милесте. Потому как разговор с двоюродным братом у Олдера совершенно не задался - в доме Дорина он с каждой минутой всё больше ощущал себя чужаком, а под конец визита ещё и схлопотал головную боль, которая прошла лишь во время вечерней службы в храме, на которую тысячник был обязан явиться... Да и сам Дорин... Остен не понимал, откуда у родственника вдруг появилось столь неуёмное хлебосольство и показное дружелюбие, и куда подевался двоюродный брат, которого он знал столько лет. И от этого было до странности горько - словно бы утратив связь с родичем, Остен потерял и что-то своё - далёкое и почти забытое, но от того не менее важное. Что же до всего остального, то торжественные службы в храмах, гуляния на площадях и княжеские приёмы, которые можно было пропустить лишь скоропостижно скончавшись, с каждым днём раздражали Остена всё больше и больше.
  В конце концов, Праздник Свечей, а, точнее, его основная часть, должен отмечаться внутри семьи со своими близкими, а не с утратившими всякое понятие меры царедворцами. Поздравить тебя должен собственный ребёнок, а не завитый и разодетый в цвета Арвигена мальчишка на княжеском пиру, которому ты, по заведённому недавно обычаю, ещё и должен вручить позолоченное яблоко! Ещё более нелепые, на взгляд Остена, подарки полагалась вручать допущенным на праздник дочерям сановников и самим царедворцам вкупе с поздравлениями. Крошечные, не больше мизинца, игрушечные птички с жемчужными глазами, выточенные из драгоценного камня фигурки зверей и покрытые тонкой золотой фольгой сладости - всё это тысячник обнаружил в принесённом княжеским слугою ларце, к которому прилагалась очередная записка от князя. В ней Арвиген вначале сетовал на то, что Остен слишком редко бывает на больших приёмах и потому не знает о новой, полюбившейся столичной знати, моде, а после вкратце пояснял правила вручения подарков и их тайный смысл.
   Тысячник, прочтя послание, только и мог, что желваками катнуть, но значения безделушек, зная Арвигена, выучил. А потом, на первом же пиру убедился, что царедворцы создали с их помощью целый тайный язык. Теперь, к двусмысленным фразам и взглядам ещё и прилагался предмет со значением, вот только сам князь уже выучил новую моду лучше самих придворных и теперь с лёгкой улыбкой наблюдал за их хитростями.
   Олдеру же столичные празднования опротивели после этого ещё больше - относительный покой от суеты и пустоты он обретал только в казармах. Занимаясь привычной рутиной, он ненадолго отстранялся от шума и блеска Милеста, с нетерпением дожидаясь того момента, когда через две недели сможет, наконец, покинуть опостылевшую столицу. Вот только одно неожиданное событие сорвало его с места много раньше назначенного срока.
  В тот день тысячник дотемна засиделся за армейской бухгалтерией - цифры отчётов никак не желали сходиться. Ну, а когда Остен всё же нашёл причину ошибки, свечи на его столе прогорели на треть. Потянувшись так, что хрустнули кости, Остен поднялся со своего места и неспешно вышел на плац, но стоило ему взглянуть в усыпанное звездами небо, как он заметил скользнувшую над крышами казарм светлую тень. Один круг, второй, третий...
   Смекнув, что видит перед собою одетого в непривычно светлое перо ястреба, тысячник уже было решил, что это одна из упущенных княжескими сокольничими на последней охоте птиц, когда светлая тень неожиданно сложила крылья и рухнула вниз - аккурат в хозяйственные постройки. Мысленно выругавшись, Остен направился к лошадям, но едва переступил порог конюшни, как тут же замер, точно вкопанный. Ведь в непонятно как проникшем в тёмную конюшню луче лунного света аккурат между стойлами перед тысячником стоял никто иной, как Веилен Бражовец. Тот самый эмпат-лаконец, с которым Остен схлестнулся давней зимой среди укрытых глубоким снегом гор.
  В этот раз не было ни плаща из птичьих перьев, ни пронзительных ястребиных глаз на человеческом лице - лаконец выглядел так, словно явился к Остену прямо из той памятной битвы. Лёгкая кольчуга, меч у пояса, облепленный снегом плащ, шлем с нащёчниками и тонкой стрелкой- наносником... А ещё - торчащий из груди обломок стрелы, который теперь, естественно, не причинял мертвецу даже малейшего беспокойства.
  - Что ты здесь делаешь?- Остен сжал рукоять носимого на поясе кинжала, но Бражовец лишь чуть заметно покачал головой и тихо, словно бы с упрёком, произнёс.
  - Ты снова опаздываешь, амэнец, ведь в твой дом уже пожаловал незваный гость. И с пустыми руками он не уйдёт.
  - Даже если и так, почему ты говоришь мне об этом? - Получив дурное предсказание, Остен мгновенно подобрался, тут же обретя неожиданное сходство с готовым напасть волком, а лаконец тяжело вздохнул.
  - Из-за подменённого жребия я не могу уйти, амэнец, ведь мы так и остались связаны. Только тогда, когда твой земной путь закончится, я смогу обрести покой. Но до тех пор я принуждён наблюдать за твоей жизнью, и сейчас мне не хочется, чтобы в твоём доме случилась смерть.
  - Вот как? И кто же этот, несущий гибель, незваный гость? - Тысячник уже было сделал осторожный шаг вперёд, как Бражовец, шепнув 'не могу сказать', мгновенно истаял в воздухе. От лаконца осталось лишь одиноко лежащее на соломе ястребиное перо. Олдер, немного поколебавшись, поднял его и отправил за пазуху. Если Бражовец прав, а у тысячника не было повода сомневаться в правдивости его предсказаний, то ему следует спешить. Даже если это вызовет гнев Арвигена.
  Остаток ночи ушёл на спешные сборы, а утром Остен вновь стоял у Северных ворот, поджидая вознамерившегося совершить очередную конную прогулку Владыку. В этот раз у тысячника не было письма с печатью, но Арвиген, заприметив его, приглашающие взмахнул рукой, и молчаливые охранники позволили Остену подъехать к князю.
  - Пусть Владыка здравствует. - Тысячник, как и положено, склонил голову в приветствии, а Арвиген тут же наградил его цепким взглядом.
  - Что заставило тебя искать со мною встречи с самого утра, Остен? Сегодняшние торжества начнутся после заката.
  - У меня есть просьба, которая не может ждать до вечера, князь. - Остен поднял голову и, прямо глядя в глаза Арвигену, произнёс. - Мне надо сегодня же покинуть Милест и вернуться в 'Серебряные тополя', Владыка.
  - И что за нужда гонит тебя от моего двора, тысячник? - Арвиген, услышав просьбу, казалось, больше удивился, чем разгневался. - Ты столько крови пролил за Амэн и за меня, так что этот отдых и веселье твои по праву. Возможно, конечно, что ты отвык от дворцовой жизни, но поверь мне, старику - вкус к такому времяпрепровождению появляется очень быстро. Останься.
  - Я бы остался, Владыка, да только дело не терпит промедления. Мой эмпат почуял нечто недоброе, что вот-вот произойдёт в доме в моё отсутствие.- Олдер по-прежнему не отводил взгляд в сторону, так как говорил чистую правду. Бражовец действительно в некотором роде был 'его эмпатом' - вечной занозой в памяти, совестью, которая нет- нет, да и напоминала о себе, не позволяя переходить определённую грань в своих поступках и всё же разделять средства и цели... Но князь, естественно, истолковал слова тысячника по-своему.
  - Твой эмпат? Этот, доживающий своё, Чующий, что остался тебе в качестве наследства? Вряд ли он способен на настоящее пророчество. Да и ты, Остен, как мне казалось, никогда не увлекался гаданием.
  - Я и сейчас не люблю кликуш, но Антар хорошо чувствует нити, что связывают наш мир, а подобные пророчествам высказывания позволяет себе очень редко, так что я склонен ему верить.
  Теперь Арвиген казался озадаченным - некоторое время князь и тысячник ехали молча. Арвиген, отвернувшись от собеседника, смотрел на заснеженные поля, но потом, приняв какое-то решение, вновь обернулся к Остену.
  - В северных землях, как мне доложили, сейчас гуляет поветрие. Ты считаешь, что мои люди плохо с ним справляются?
  - У меня нет повода для упрёков, князь. Они делают всё, что возможно, но и все случайности предугадать невозможно. Во всяком случае, падальщика в своём саду я уже находил. - Олдер, почуяв, что вновь ступает на особенно скользкую почву, стал ещё более осторожен в словах, но князя всё одно передёрнуло.
  - Падальщик в саду? Более мерзкого гостя трудно себе даже вообразить. Надеюсь, он никого не порвал?
  - Он не успел причинить вреда. Но напугал моего сына. - Олдер постарался произнести это самым ровным голосом, но в этот раз его хитрость не удалась, так как Арвиген цокнул языком и произнёс.
  - Полно, тысячник. Не пытайся показаться ещё большим сухарём, чем ты есть на самом деле. Мерзкая тварь в качестве гостя действительно крайне неприятна. Но ещё более неприятно потерять рабочие руки из-за пошести или имущество в результате бунта с поджогом. Так что, если ты склонен доверять дурным предчувствиям находящегося на излёте сил Чующего, дело твоё.
  Возвращайся в свою вотчину, но помни - отныне за тобою есть небольшой долг. И когда я решу, что ты должен его закрыть, с твоей стороны не должно быть ни просьб, ни условий, ни промедлений.
  - Благодарю за снисхождение, князь, - Остен почтительно склонился в седле, но тут же уточнил. - В счёт долга пойдёт поход на Триполем? Или войска вновь двинутся на Крейг?
  - Пока не знаю, тысячник. - Арвиген задумчиво нахмурился, покачал головой. - Лезмет в высшей степени недостойный трона и неспособный править Владыка, так что изгнать его из Крейга - дело чести. Да и укротить триполемских василисков, вновь отрастивших ядовитые зубы, было бы не лишним. Но и то, и другое пока преждевременно, так что раньше осени, вряд ли что-то решится. А теперь ступай - если видения эмпата правдивы, медлить и, правда, незачем.
  Глава 6
   Плата за чары
  Арвиген
  О том, что кривоплечий тысячник с небольшим отрядом сопровождения покинул Милест ещё задолго до наступления вечера, Арвигену донесли в тот же день. Князь на это сообщение рассеяно кивнул головой, но это была лишь его привычная, видимая всему миру личина. На самом деле старый Владыка беспокоился. Отъезд Остена был не ко времени - без него задуманная Арвигеном интрижка не могла состояться, а это было хоть и не смертельно, но обидно. Ведь игра обещала быть забавной. Кроме того, имя таинственной особы, из-за которой Олдер так яростно отказался от договорного брака, так и осталось неизвестным. А Владыка не сомневался в том, что девушка либо уже присутствовала на пышных дворцовых празднествах, либо вскоре должна была на них появиться.
  Арвигена интересовали не столько красота или иные достоинства загадочной зазнобы, сколько её род и связи - это не только помогло бы ему понять игру, которую ведёт тысячник, но и стало б новыми поводьями для своенравного Остена. Вот только наушники князя, хоть и следили за Олдером во все глаза, так ничего и не заметили.
   За столом тысячник был умерен как в еде, так и в выпивке, с подозрительными князю сановниками не общался, а в танцах, избегая неизвестных ему новинок, участвовал редко. Притом нельзя было сказать, что словом или взглядом Остен отдал преимущество какой-либо особе женского пола, хотя на празднования в замке Арвигена собрался настоящий цветник из красавиц. Видя подобное отношение, Владыка даже задумался о том, что зазноба тысячника может не принадлежать к амэнской знати, но потом сам же отмёл это предположение. Истинная суть Остенов - неукротимое пламя. Они упрямы и ни перед чем не отступают, так что если бы неведомая красавица была из крейговок, лаконок или триполемок, то уже давно бы была привезена в Амэн перекинутой через конское седло. Как и полагается любой воинской добыче, которую следует укротить и приучить. Но ни второй семьи, ни постоянной любовницы у кривоплечего тысячника не было, а безымянных подруг в счёт даже брать не стоит. Значит, идею о пленнице стоит откинуть. Девушка явно из амэнок.
  Вот только и с отцами семейств тысячник был хоть и вежлив, но слишком холоден - он не искал себе союзников, и даже более того - с каждым днём всё больше и больше отстранялся от царедворцев, и это тоже теперь вызывало подозрения у князя.
   Из многочисленных донесений Арвиген знал, что в войске, причём больше не среди несущих на себе все основные тяготы службы 'Карающих', а среди обласканных князем 'Доблестных', всё чаще слышатся разговоры о том, что царедворцам достаются все сливки и все самые лакомые куски с покорённых Амэном земель. В то время как проливающим кровь ратникам перепадают с княжеского стола лишь объедки. Это не было правдой, да только недовольные или затаившие обиду на кажущийся им несправедливым делёж воины будут всегда, и с этим, в общем-то, можно было бы смириться, если б такие обделённые не пытались добиться своего с помощью меча.
  Один из таких воинских заговоров был задавлен ещё в зародыше именно тогда, когда Остен, находясь на границе, заманивал в ловушку молодого Бжестрова. Воду мутили 'Доблестные', но кто сказал, что и 'Карающие' уже не замышляют подобного? Тем более что своего кривоплечего тысячника они почитают почти так же, как самого Мечника.
  Недаром в войсках ходит поговорка о том, что Коршун всегда приносит победу, и последняя, весьма спорная, стычка с Крейгом ничего не изменила. Для воинов Остен уже даже не столько командир и глава, сколько символ - для поднятия боевого духа армии достаточного самого его появления, а уж первая сотня Олдера, в которую входят лучшие из лучших и вернейшие из верных... Для этих ратников хватит и одного намёка на причинённую их командиру обиду, чтоб они начали бунтовать, требуя справедливости для своего тысячника.
  И то, что Остен теперь так резко отделяет себя от царедворцев, будет для его воинов ещё одним доказательством того, что он свой. И за него следует идти в огонь и в воду. А то, что денег и земель у него поболе, чем у некоторых, стоящих у ступеней трона, Высоких, для ратников совершенно неважно. Он свой - и точка.
  А это значит лишь одно, Олдер Остен, уже давно прозванный как врагами, так и своими ратниками Коршуном, стал опасен не только для недругов Амэна, но и для самого Арвигена. Ведь заговорщики, к которым он решит примкнуть, усилятся многократно, обратившись в настоящую угрозу. Да только намёков на измену тысячника пока нет, а просто так казнить одного из лучших своих полководцев - слишком большой риск, потому как заменить его вряд ли кто сможет. Вот только управлять им с годами становится всё труднее, да и после поимки Бжестрова тысячник изменился. Князь не мог сказать, в чём именно, но нутром чувствовал эту перемену, и она ему совершенно не нравилась.
  Именно это недовольство и привело старого князя на соколятню. В конце концов, если Остен ему солгал о причине отъезда и своих делах, это будет легко проверить... Вернее, раньше было бы легко, а сейчас даже привычное колдовство отнимало у Арвигена уже не мгновения, а годы жизни, которые он теперь привычно отбирал у других. Но, к сожалению, дряхлеющее тело плохо удерживало в себе чужую жизнь, и князь нередко сравнивал сам себя со старыми мехами для вина, в которые что не влей, а всё без толку. С обидной и горькой правдой жизни Арвигена немного примиряли лишь его ловчие птицы - многие попали к нему ещё неоперенными птицами, провели подле него всю свою жизнь и теперь старели вместе со своим хозяином.
  Единственные существа, которые его не предадут! Единственные слуги, что будут с ним до самого конца!
  Пройдясь по соколятне, Арвиген решил было вначале взять для будущего чародейства Янтаря, но потом решил поберечь одряхлевшую птицу, и выбрал крупного ястреба с говорящей кличкой Разбойник. После чего, посадив птицу на перчатку, вернулся в свои покои.
  Охрана осталась у дверей, а вышколенные слуги, повинуясь короткому приказу князя, быстро подготовили всё необходимое и тоже удалились. С Арвигеном остался лишь немой Орхад. Когда-то князь сам лишил тогда ещё молодого Чующего как речи, так и собственной воли, и с тех пор у него не было более послушного орудия, ведь Орхаду можно было даже не отдавать приказы вслух. Он всё понимал без слов, и жил лишь тем и для того, чтобы улавливать и исполнять малейшие пожелания Арвигена.
  Вот и сейчас он, ещё до того, как Владыка сделал ленивый жест рукой, уже наполнил кубок подогретым вином и поднёс его князю, а потом помог своему хозяину сесть в кресло и старательно укутал его ноги тёплым покрывалом из нежнейшей козьей шерсти. Ну, а когда Арвиген удовлетворил жажду, немой слуга поднёс хозяину оставленного пережидать на насесте людскую суету ястреба.
   Князь посадил птицу на руку и начал бережно оглаживать ей перья. Постепенно под рукою хозяина беспокойный вначале ястреб притих, но как только птица успокоилась, из груди Арвигена выскользнуло тонкое и гибкое, словно бы сотканное из тумана щупальце, окончание которого беззвучно вошло прямо в грудь ястреба.
  Птица вздрогнула и замерла на руке князя, словно окаменелая, а её пронзительные глаза заволокла мутная серая пелена. Арвиген тоже застыл, словно немое изваяние - зрачки его глаз сузились, а на внезапно побелевшей коже проявились глубокие морщины. И лишь протянувшееся между ним и ястребом щупальце не только пульсировало, но даже как будто подрагивало от напряжения. Эдакий колдовской, мерзкий червь, самым противоестественным образом связавший воедино два существа!
  На некоторое время всё в покоях князя застыло в неверном и хрупком равновесии - даже время словно бы замедлилось, обретя вдруг и вязкость, и плотность, но потом из глаз птицы исчезла серая пелена, а туманное щупальце беззвучно втянулось в грудь тяжело дышащего князя. Немой Орхад тут же подскочил к креслу и, приняв из рук Арвигена ястреба, немедля понёс его к окну. Распахнул тяжёлые рамы и, выпустив птицу, тут же затворил их, чтобы вернуться к князю. Тот же, в свою очередь, откинулся на спинку кресла, запрокинув голову назад - его губы растянулись в хищном оскале, а глаза казались совершенно остекленевшими. Со стороны могло бы показаться, что в кресле сидит самый настоящий мертвец, но Орхад, конечно, не думал об этом. Встав на колени возле своего повелителя, он осторожно взял руку князя и приложил её ладонью к своей груди, дабы Арвиген всегда имел доступ к запасу чужих жизненных сил. Но князь, похоже, даже не ощутил этого, ведь в это мгновение перед его глазами раскинулось лишь одно бескрайнее и тяжёлое, укрытое зимними тучами небо...
  Самым сложным в таком чародействе было не утратить контроль над птицей в первые и потому самые сложные мгновения - когда на твоё сознание обрушивается настоящий вал из зрительных образов и ощущений. Но Арвиген за годы практики достиг в этом деле немалых высот и уже третий взмах крыльев ястреба был уверен и плавен - никто и никогда, наблюдая за его полётом, не заподозрил бы птицу в том, что она является лишь куклой, вместилищем разума и воли того, кто отродясь не имел даже намёка на крылья.
  Князь же, выровняв полёт птицы и подладив под себя тонкие нити управления живым существом, направил своего ястреба к большому тракту Мечника - если отряд Остена действительно направлялся на север, то должен был пойти именно по этому пути. Так и случилось - пролетев над множеством телег, повозок, всадников и жмущихся к обочине пеших путников Арвиген, обладая теперь острым зрением ястреба, заприметил вдалеке небольшой, идущий размашистой рысью отряд. По повадке всадников было видно, что такая езда им привычна, и в седле они могут провести и день, и два, не загоняя притом ни лошадь, ни себя. Поклажи они везли самую малость - лишь то, без чего не обойтись, а впереди маленького отряда ехал рослый всадник в дорожном буром плаще, в котором легко была узнать Олдера Остена, кривоплечего тысячника.
   Арвиген отметил про себя, что сворот к загородному имению своего двоюродного брата Остен проехал, так что, возможно, игры родственника тысячник действительно не поддерживал. Но одного этого факта для успокоения князя было явно маловато, и Арвиген решил проследить за Остеном дальше. Тот же уверенно вёл свой отряд вперед - ровно до моста, на котором движение застопорилось из за перевернувшейся крестьянской телеги.
  Отправив людей расчищать проход, тысячник отъехал в сторону, и к нему немедля приблизился пожилой Чующий, и, склонив голову, что-то спросил. Князю, который наблюдал за этим с высоты - в теле кружащегося над мостом ястреба - стало интересно подслушать их беседу, и он усилил слух птицы, а заодно заставил её спуститься немного пониже.
  - ... Ты уверен. Глава?
  - Нет, Антар. И если бы это не произошло со мной, сам бы не поверил. Чующий кивнул.
  - Странно это всё. Это послание...
  - В последнее время происходит много странного, если ты заметил. А если дело касается...
  Злобный крик и острейшие когти, впившиеся в спину птице, в которой находилось сознание Арвигена, не дали тому дослушать разговор. Более того, ему пришлось отбиваться от насевшего на него ястреба в непривычно светлом оперении, который, казалось, был сам не свой от ярости, и намеревался разорвать сородича на куски. Птицы сцепились в воздухе, ястреб Арвигена защищался изо всех сил, но потом сильный удар клюва в голову отозвался болью во всём его теле, а в глазах всё смешалось. Снег, небо, люди, горящие ненавистью глаза покрытого пером противника ...В этот миг сердце княжеского ястреба словно бы сжала рука в стальной перчатке, и ему почти сразу стало трудно дышать, а глаза залило алым...
  В это же самое время всё ещё сидящий в кресле Арвиген захрипел и широко распахнул налитые кровью глаза - возвращение в обычное состояние принесло ему лишь новые страдания, так как сердечная боль не только никуда не делась, но, напротив, многократно усилилась. Владыка, понимая, что ступил на грань и сейчас доживает свои последние мгновенья, повернул голову к стоящему рядом с ним на коленях Орхаду. Из груди князя вновь вырвалось серое, сотканное из тумана щупальце, но в этот раз оно мгновенно разделилось на несколько плетей, что туго обвили шею и руки слуги. Чтобы не умереть, Владыке в этот раз нужна была человеческая душа, и Арвиген намеревался забрать её у Орхада.
  Тот, осознав какая участь его ждёт, неожиданно сильно дёрнулся, но его молчаливый протест уже ничего не мог изменить. Напряжённые до предела мышцы Орхада почти сразу же обмякли, а обвившие его колдовские плети торопливо запульсировали, стараясь передать хозяину как можно больше сил. Повиснувший в чародейской ловушке, точно муха в паутине, чующий на глазах бледнел и съёживался - всего через несколько мгновений его кожа высохла и покрылась морщинами, а сам он уже более напоминал груду перевязанного верёвками тряпья, чем человека.
  Щупальца судорожно вздрогнули ещё раз, но слуга уже был выпит ими до последней капли. Морщинистые веки сомкнулись, пряча совершенно выцветшие глаза Орхада, и тело с тихим шелестом осело на пол. Туманные щупальца немедля втянулись в грудь Арвигена, но он так и не двинулся с места, безразлично глядя на останки верного слуги и прикидывая, кто может его заменить. В темнице князя действительно имелась пара подходящих для такого дела человеческих заготовок, но возня с ними будет достаточно утомительной. Возможно, лучше взять достаточно бойкого подростка из младшей прислуги?
  Решив отложить этот вопрос на более позднее время, князь встал из кресла и отодвинул преграждающие ему путь останки Орхада ногой - жалости к столько лет бывшему ему опорой и неизменным помощником слуге князь не испытывал. А вот что его действительно грызло, так эта неожиданно постигшая его слежку неудача. Если б только он смог дослушать разговор Остена с эмпатом до конца!
   Но и из того, что Арвигену удалось услышать, он сделал вполне определённые выводы - Остен действительно лгал ему. Предупреждение о грядущем несчастье он получил вовсе не от своего Чующего, а, значит, скорее всего, это было послание с угрозой. Угрозой, которую Остен вполне естественно принял за вызов...
   Подойдя к резному столику, на котором стоял кувшин с медовым вином, Арвиген плеснул питьё себе в кубок, и с наслаждением пригубил его, смакуя сдобренный пряностями вкус. Раз смерть вновь обошла его стороной, он сегодня будет добрым и милосердным правителем! А, значит, не станет мешать придворным попадать в ловушки сотворённых ими же глупостей. Ну, а если какая-то дворцовая клика решила воздействовать на тысячника шантажом, то туда им и дорога!.. Арвиген, решив, что не станет мешать Остену, усмехнулся. Слепцов надо наказывать, а Коршун... Коршун пусть ещё поживёт. Потому что даже смерть Олдера Остена должна принести пользу Амэну.
  Олдер
  Тысячник торопился - его снедали неопределённость и тревога. Со стороны это было незаметно, но Антар за много лет выучил повадки Остена на зубок, и теперь видел то, что оставалось неразличимым для других. Чуть более резкие, рубленые жесты, часто и мелко дрожащие ресницы, а в довесок - верхняя губа то и дело по-волчьи поднимается вверх, обнажая по-прежнему белые и крепкие зубы. Все эти признаки ясно указывали на то, что тысячник напряжён и обеспокоен до крайности, и лишь железная воля не даёт охватившим его чувствам взять верх над рассудком.
  Тихо вздохнув, Антар вновь перевёл взгляд с лица тысячника на холку собственной лошади. До этого дня он никогда не жалел о том, что подменил жребий Остена, пожертвовав на это жизнью Бражовца, но теперь и его грызли сомнения. Тысячник с глазу на глаз рассказал ему о ночном явлении призрака мёртвого эмпата и о произнесённом им предупреждении, так что теперь Антар мучительно размышлял о том, не было ли в произошедшем и его вины?
  При жизни Веилен Бражовец действительно отличался не только даром и смелостью, но и чистым, горячим сердцем, вот только, лишённый последнего покоя, накрепко привязанный к чужой судьбе и жизни, его неприкаянный дух вполне мог озлобиться. А потом, в тщетном желании освободиться, нанести своему невольному мучителю жестокий удар.
  Антар как никто другой понимал, что гибель Дари сломает тысячника в точности так, как нечаянный порыв ветра обрушивает на землю вроде бы ещё крепкое, вековое дерево, перенёсшее до того не мало ненастий и гроз. Но и смерть дочери Мартиара Ирташа не обернётся ничем хорошим. У Остена было мало уязвимых мест, но Бражовец за годы призрачного существования вполне мог их обнаружить, хотя могло быть и так, что все рассуждения об этом ложны.
  Лаконец, хоть это и редкость, мог оказаться выше ненависти и желания отомстить, но тогда как истолковать данное им предсказание? Кем может быть незваный гость, который не уйдёт без того, что считает своим? Всё же проникшей в дом заразной болезнью? Разбойниками? Мародёрами? Людьми Арвигена?.. Антар прокручивал в голове всё новые и новые варианты неизвестной беды, но ни на один из них его чутьё так и не сработало. И это тревожило пожилого эмпата ещё больше - он никак не мог найти нужную, пронизывающую мироздание нить, и это было скверно.
  ...Отряд Остена достиг 'Серебряных тополей' в ранних сумерках - с небес тихо падали пушистые комья снега, а словно бы уснувшее до весны имение выглядело сейчас покойно и мирно. Но тысячник сейчас не был склонен доверять первым впечатлениям, а потому продолжал присматриваться ко всему, даже несмотря на отчёт управляющего о том, что на его землях и в доме царит порядок - треклятая зараза, мародёры или иные бедствия по-прежнему обходили владения Остена стороной.
  Отчёт был правдив - в этом тысячник не сомневался, но при этом нутром чувствовал, что в доме происходит что-то не то. Вот только чёткого определения своим ощущением дать никак не мог ровно до того момента, пока не навестил Дари. Тот, завидев отца на пороге, немедля вскочил на ноги и птицей кинулся к нему на встречу. Энейра тоже поднялась со своего места. Без лишних слов закрыла толстый книжный том и поприветствовала Остена коротким кивком. Олдер ответил ей таким же, а потом поднял Дари на руки и прижал к груди:
  - Я ведь обещал, что не задержусь надолго, оленёнок.
  Вместо ответа Дари вздохнул и крепко обнял отца за шею, а потом торопливо шепнул ему на ухо: 'Мне надо что-то рассказать тебе, папа'. 'Я понял, ' - тихо ответил сыну тысячник и, как ни в чём не бывало, снова повернувшись к замершей у стола Энейре, сказал:
  -Энри, будь так добра - займись моим ужином. Пусть его принесут сюда. Я слишком устал для церемоний и хочу побыть с сыном подольше.
  Ответом ему стал новый кивок, а потом Энейра бесшумно скользнула к дверям и скрылась за порогом. Тысячник, проводив её взглядом, не мог не отметить того, что видимые в полукруглом вырезе платья ключицы лесовички стали, кажется, ещё более чётко очерченными, чем раньше. Да и проступившую на исхудалой шее тонкую синюю жилку вряд ли можно было счесть признаком здоровья - из крейговки словно бы выцеживали жизнь и силы. День за днём и капля за каплей.
  - Энри теперь плачет во сне, - неожиданно произнёс проследивший взгляд отца Дари, и тут же торопливо добавил. - Я не выдумываю, правда.
  - Разве я когда-нибудь обвинял тебя во лжи? - Остен, так и не выпустив сына из рук, опустился в кресло. - Рассказывай, что тут у вас творится.
  - Я не знаю, - Дари ненадолго замолчал. Он, опустив глаза, словно бы что-то напряжённо обдумывал, но потом всё же решился. - Илар, например, мне не поверил. Решил, что я наслушался страшных историй из людской, и даже решил выговорить за это Энри. Она же после этого решила, что меня мучают кошмары и теперь спит в кресле в моей комнате. А я... Я ей вру, что действительно боюсь. Вру каждый вечер, а она волнуется за меня.
  Произнеся такое признание, Дари низко опустил голову, чтобы скрыть пылающие от стыда щёки, но Остен не стал его журить, а ласково потрепал по волосам.
  - Полагаю, у твоей лжи есть причина - ни за что не поверю, что ты стал бы лишать Энри так необходимых ей часов сна и отдыха из-за пустой прихоти. Я ведь не ошибаюсь? Дари решительно кивнул:
  - Я знаю, что поступаю нехорошо, папа, но ничего лучшего не придумал. Да и после Илара советоваться мне особо то и не с кем. Потому как все в доме точно слепые - ничего не замечают! Но я каждую ночь слышу перестук копыт под окнами. И голос. А потом вижу иней на рамах в комнате Энри, и тени в углах - будто живые... Но когда она со мной, её не трогают.
  Дари, выпалив всё накипевшее за один присест, притих, а Остен нахмурился. Ночные мары хоть и сильно отличаются друг от друга, в первую очередь всё же тревожат именно детей - как самых слабых и не способных толком защититься. Но сейчас целью была выбрана Энейра - значит, ночной гость решил, что именно она особо уязвима перед его чарами. Вот только что натолкнуло его на такое решение - блокирующий дар ошейник или что-то иное? И какая именно нечисть охотится теперь за лесовичкой? Этого из сбивчивого рассказа Дари было не понять.
  - Скажи, сын, а что происходит с самой Энри? Она слышит всадника?
  Дари ненадолго задумался, а потом неуверенно произнёс:
  - Не знаю, папа. Иногда кажется, что слышит, а иногда - будто нет.
  - Ясно, - Олдер нахмурился, размышляя, а потом невесело хмыкнул.- Вот что мы сделаем, Дари. Сейчас я поговорю с Энри, а на ночь останусь ночевать с тобой. Попытаемся подкараулить этого таинственного всадника вместе. Заодно и выясним, что он такое. Главное - не лезь впереди меня. Договорились?
  Дари торопливо кивнул отцу в ответ. Потом, правда, спохватился и хотел, видимо, возразить, но сказать уже ничего не успел. За дверью раздались лёгкие шаги, и в комнату вошла Энейра в сопровождении слуги, который нёс тяжёлый поднос.
   немедля отпустил слугу, и, осмотрев собранный для него ужин, тихо хмыкнул. После чего налил себе подогретого вина и, утащив с подноса полоску мяса со специями, вновь обратился к крейговке:
  - Расскажи, как вы с Дари провели эти дни? Всё ли спокойно?
  - Люди Ревинара здесь не появлялись, да и никаких других гостей не было. У нас другая беда. - при этих словах лицо Энейры как то осунулось, а потом она взглянула на всё ещё сидящего возле отца мальчика, и твёрдо произнесла. - Дари стал в последнее время плохо спать, но я никак не могу прогнать мару, что его тревожит. Ни заговоры, ни железо не помогают.
   Вопреки ожиданиям крейговки, тысячник, услышав такую новость, даже не изменился в лице, а лишь спокойно заметил:
  - Железо в таком деле в действительности помогает далеко не всегда. Тем более сейчас, когда разной нечисти самое раздолье. Кстати, тебя саму дурные сны не тревожат?
  - Нет. Впрочем, я и сплю в последнее время мало, - сказав это, Энейра вновь опустила глаза - она словно бы стыдилась своей слабости, но Олдер не собирался её упрекать.
  - Я вижу, что ты утомлена сверх всякой меры, Энри, поэтому давай сделаем так. Сегодня возле Дари я подежурю сам, а ты ложись отдыхать пораньше. И пусть кухарка сделает тебе медового вина - оно хорошо помогает при бессоннице. И вот ещё что...
  Встав со своего места, Олдер подошёл к Эрке, и вручил ей браслет, собранный прозрачных, отполированных морем, камней и белых, похожих на серебряные монеты, ракушек.
  - Вот. Какой то чующий вздумал крутиться возле столичных казарм - продавал новобранцам талисманы на здоровье и удачу. Думал вначале прогнать его плетьми, но прежде решил взглянуть, что он сбывает моим дуракам. И не зря.
   Энейра коснулась гладких и словно бы сохранивших живое тепло камней и согласно кивнула головой.
  - Хорошее плетение, доброе...
  - Так я о том и говорю. Заклинания собраны грамотно, а цену за свою работу чующий брал небольшую.- Остен помог лесовичке справиться с хитрой застёжкой совершенно простенького на первый взгляд браслета. - Вобщем, разрешил я ему торговать до конца празднований, хотя это и не совсем правильно. Ратник должен прежде всего надеяться на себя, а не на колдовство. Но это уже десятники молодым оленям на плацу пояснят, как только настоящая учёба начнётся.
   А теперь иди отдыхать, Энри. А мы с Дари ещё немного пошепчемся.
  Шептались они и, правда, долго - время уже близилось к полуночи, а Дари с отцом всё ещё следили за тянущимися вверх огоньками свечей и прислушивались к каждому шороху. Вот только и в доме, и за окном было до странности тихо - даже ветер, словно бы утомившись, унялся до утра, и теперь самым громким звуком, что различали Остены, было их собственное дыхание. Но потом Дари схватил отца за руку и едва слышно прошептал:
  - Слышишь?
  Олдер немедля вскинул голову, точно охотничий пёс - вначале он не почуял ничего подозрительного, но потом до слуха тысячник донеслась переступь конских копыт и тихий звон упряжи. Неведомый всадник был совсем близко - прямо под окнами!
  - Оставайся здесь, Дари. - Сотворив над головой сына защитный знак, Остен бесшумной тенью скользнул к дверям, но, оказавшись в общей комнате, вновь замер, прислушиваясь. Невидимый всадник так и продолжал гарцевать прямо возле дома, но потом ему это, видимо, надоело, и он подъехал ещё ближе. Протяжно заржал конь, а потом словно бы одетый в броню кулак ударил по оконному переплёту комнаты Энейры - незваный гость явно хотел проникнуть внутрь дома.
  Большего Остен ждать не стал - в один прыжок он оказался возле комнаты Энри. Но хотя тысячник переступил порог ровно под звук второго удара, таинственного гостя он всё одно не застал. Мерцала догорающая свеча в ночнике, Энейра спала, разметавшись, в своей постели, а испуганно пляшущие по стенам тени казались всполошенными птицами. Вроде бы ничего необычного, но от ощущения присутствия чего-то, бесконечно чуждого этому миру, по коже тысячника прошёл мороз. В комнате явно было что-то не так!
  Поправив фитиль свечи, Остен шагнул к окну, намереваясь его осмотреть, и в этот же самый миг проснулась Энейра. Испуганная и, одновременно, сердитая, она приподнялась, опёршись на локоть, и спросила:
  - Что ты здесь делаешь?
  - Ничего предосудительного. Ты кричала во сне, - в другое время тысячник вдосталь бы полюбовался разметавшимися по груди и плечам косами лесовички, но сейчас он не мог оторвать взгляд от того, что происходило прямо за её спиной. Необычно длинные и густые иглы инея, что непонятно как за короткое время покрыли весь оконный переплёт, сейчас истаивали и исчезали прямо на глазах. А ещё в комнате было так холодно, точно её выстуживали несколько часов кряду.
  - Я? Кричала? - Энейра недоверчиво нахмурилась.
  - Да. Что тебе снилось? - Остен наконец-то смог оторвать взгляд от окна и вновь посмотрел на Энейру. Та же, неожиданно смешавшись под его взглядом, торопливо поправила распустившуюся шнуровку рубашки.
  - Ничего мне не снилось. И того, что кричала, я тоже не помню.
  - Хочешь сказать, что я вломился к тебе в спальню из-за собственной прихоти? - Олдер всё ещё думал, как ему выкрутиться из щекотливого положения, не поминая при этом таинственного ночного гостя, когда ему на выручку неожиданно пришёл Дари. Он, очевидно, внимательно вслушивался в то, что происходило в комнате его воспитательницы, поэтому теперь появился на пороге, словно бы на заказ, и встревожено спросил:
  - Энри, всё в порядке? Ты так кричала...
  - Ничего страшного не случилось, Дари. - Теперь, после слов мальчика Энейра казалось ещё более смущённой, чем раньше. - Похоже, мне приснилось что-то недоброе, и я всех вас напугала.
  - Главное, чтобы этот сон сгинул куда подальше, - ложь вязла у тысячника на языке, но что ещё он мог сказать Энейре, если и сам не мог взять в толк, с чем именно столкнулся. - Очевидно, что мара, донимавшая моего сына, сегодня решила взяться ещё и за тебя, так что лучше всего нам провести остаток ночи вместе. Вы с Дари поспите вдвоём на кровати в его комнате, а я посторожу ваш сон. Так будет проще.
  - Ты уверен? - по голосу Энейры чувствовалось, что ей явно не хотелось провести ночь в компании тысячника, но Остен был непреклонен.
  - Бегать всю ночь между двумя комнатами - не самая лучшая идея, да и холодно здесь. А подцепить хворь тебе, Энри, сейчас и вовсе ни к чему.
  Лесовичка на эти слова Остена лишь нахмурилась. Но потом, взглянув на всё ещё стоящего на пороге Дари, согласна кивнула головой.
  - Хорошо. Если ты считаешь, что так будет лучше, то так тому и быть.
   Ещё через час Дари и Энейра уже крепко спали под ворохом одеял и шкур, а Остен, устроившись в кресле, неотрывно смотрел на их склоненные друг к другу лица. Свет ночника отбрасывал на них неровные тени, и Олдер вновь поймал себя на том, что именно сейчас создавшееся положение кажется ему правильным. Дари и дочь Мартиара Ирташа спят рядом так, точно их действительно связывают узы матери и ребёнка, а он, в свою очередь, оберегает их покой. Всё просто и предельно ясно. Ведь именно так и должно было бы быть. Жаль только, что когда ночь подойдёт к концу, это ощущение правильности исчезнет следом за ней. Хотя Энейра действительно привязалась к сыну тысячника, а тот полюбил её, точно родную, самого Олдера лесовичка по-прежнему воспринимала скорее как врага, чем защитника. И в этом Остену кроме самого себя некого было винить. А Бжестров... Ставгар был всего лишь одним из поводов, а не причиной. И осознавать это было и радостно, и горько одновременно.
   При мысли о крейговском беркуте Остен прикрыл налившиеся усталой тяжестью веки - о судьбе заколдованного им Владетеля узнать пока ничего не удалось, хотя Иринд был согласен с тысячником в том, что когда с Бжестрова спадут чары, тайной это событие не останется. Вырвавшийся из тенет колдовства Владетель, особенно, если он молод и смел, может вдохновить крейговцев на борьбу с Амэном много лучше, чем вечно пьяный князь Лезмет... Что же до самого Ставгара, то после пережитого он почти наверняка захочет отомстить амэнцам за то, то с ним сделали. Вот только если раньше для схватки с тысячником молодой Бжестров привёл совсем небольшой отряд, то теперь за ним пойдут сотни и тысячи. А это означает лишь одно - новую войну.
  И новое противостояние тысячника и Владетеля. И хотя оно само по себе и не пугало Остена, была в нём одна нехорошая особенность - теперь к интригам Владык и хитросплетениям их политики, к мести и ненависти добавились ещё и сердечные дела. Да только сердце на войне - плохой советчик.
   ...Чувствуя, что засыпает, тысячник с трудом разлепил веки и отогнал мысли о Бжестрове подальше. Сейчас было не то время, чтобы гадать о возможном будущем - настоящее таило в себе куда более реальную угрозу!
   Чтобы окончательно проснуться, Олдер растёр уши и лоб, а потом вновь посмотрел на спящего сына и Энейру. Потом встал, подошёл к постели, и уже хотел было поправить сползшее с плеча лесовички одеяло, как до его слуха вновь донеслась лошадиная поступь прямо под окнами. Но теперь к ударам копыт по мёрзлой земле да звону стремян да оружия прибавился ещё и голос. Тихий, похожий на шелест опавшей листвы, шёпот каким-то немыслимым образом мгновенно заполнил всю комнату, сложившись всего в одно слово:
   - Энри... Энри...Энри...
   - Прочь, ночная мара! - В один миг тысячник оказался между окном и кроватью, на которой спали Дари с Энейрой. Призванная им сила Мечника опалила жилы Олдера огнём и уже была готова сложиться в любое, необходимое ему заклинание, как таинственный всадник исчез. В один миг пропал и жуткий шёпот, и ощущение недоброго, устремлённого на Остена из темноты взгляда, и звон подков. Лишь окно, за считанные вздохи обросшее колючей корочкой инея, говорило о том, что случившееся с тысячником не было ни сном, ни видением!
   ... После такого явления сна у тысячника больше не было ни в одном глазу, и не диво, ведь неведомый гость каким-то образом смог обойти защитные плетения Остена, не разрушив их. А это был уже совершенно невозможный для обычной нечисти навык! Хорошо хоть подаренный накануне браслет смог защитить Энейру от потустороннего зова - она, несмотря на жуткий шёпот, продолжала спать, и сон её, судя по всему, был тихим и мирным. Похоже, впервые за несколько дней.
   Олдер же, с трудом дождавшись, когда ночная мгла сменится серым и каким то мутным рассветом, отправился на улицу. Ему во чтобы то ни стало надо было понять, как неведомый гость обошёл его защиту и оставил ли после себя следы.
   На улице оказалось так холодно, словно бы ночной гость выморозил не только комнату Энейры, но и всю округу - пробираясь меж сплошь обросших иглами инея деревьев, Олдер мысленно клял и погоду, и своё, внезапно занывшее на холод плечо, но когда он добрался таки до южной стены дома, то, не удержавшись, выругался уже вслух. Потому как под окном лесовички снег был действительно истоптан конскими копытами. Лошадь, судя по отпечаткам, была не подкована, а сама цепочка следов обрывалась прямо посреди засыпанной снегом дорожки - ночной гость словно бы появился из воздуха прямо в центре сада, а потом развеялся без следа.
   Присев на корточки, тысячник ещё раз внимательно присмотрелся к отпечаткам, но разгадки это не принесло, даже напротив. Следы от копыт на рыхлом снегу были совсем неглубоки - вот только не может несущий на своей спине всадника конь весить столько же, сколько весит домашняя кошка! Ну а призраки с марами и вовсе не оставляют следов - даже таких. Но тогда что за нечисть решила наведаться в имение, да ещё и легко миновала защиту тысячника? Кстати, а что с плетением?
   Распрямившись, Олдер быстро зашагал к живой ограде - после падальщика он усилил цепь охранных нитей вокруг поместья, но неведомый гость легко одолел его защиту. При этом она вроде бы оставалась цела - во всяком случае, именно это подсказывало тысячнику его чутьё. Вот только абсолютная невнятность происходящего с каждым мгновением злила Остена всё больше - он всей своей кожей чувствовал опасность, но никак не мог определить её природу.
   Зато, обойдя замёрзший пруд, тысячник убедился, что ночного гостя почувствовали не только они с Дари - из-за поворота навстречу Олдеру вышел укутавшийся в плащ по самый нос Антар. Бредущий по тропинке пожилой чующий казался напуганным - во всяком случае, такого затравленного взгляда Остен никогда раньше за ним не замечал.
   - Давно гуляешь? Заметил что-либо странное? - Тысячник не стал тратить время на приветствия, сразу приступив к делу. Но Чующий лишь растеряно развёл руками.
   - Я не уверен, глава. А потому могу сказать пока лишь одно - тот, кто навещал ночью имение, не мара и не призрак.
   - Это я и сам уже понял, - недовольно дёрнув плечом, Остен продолжил свой путь к ограде, а Антар молча последовал за ним. Ровно для того, чтобы вскоре замереть за спиной тысячника каменной статуей. И было отчего.
  Защитные плетения действительно оказались повреждены, но не так, как этого можно было бы ожидать - алые, если смотреть колдовским зрением, нити, созданные Остеном из огня и крови, в одном месте оказались соединены между собой чем то, напоминающим тончайшую серебряную паутину. Притом место повреждения было достаточно большим - его вполне хватило бы для прохода убранного в защитный панцирь коня.
   Всё ещё не веря в увиденное, тысячник осторожно коснулся тончайшей паутины, и тут же с тихим шипением убрал руку: исходящий от нитей ледяной холод пробрал его до самых костей. Но, несмотря на мгновенно занемевшие пальцы, главное Остен всё же успел уловить - непонятное колдовство было густо замешано на силе самого Седобородого.
  - Глава...
   Тысячник обернулся, чтобы взглянуть исподлобья на внезапно отмершего Антара.
   - Чего тебе?
   - Я знаю, что это за колдовство. Это Ловчие, глава.
  - Ловчие? - Остен ещё больше нахмурился - ему был непонятен как сам визит слуг Хозяина Троп, так и поведение Антара. За свою жизнь чующий перевидал много чего, долженствующего испугать его куда больше призрачных всадников, но притом почти всегда сохранял и выдержку, и хладнокровие, зато сейчас он, как никогда прежде, был близок к панике.
   - Да, глава. Помните, я когда то выбирался в Лакон? Так вот, тамошний люд ещё помнит правила, оставшиеся с незапамятных времён, и никогда не ходит в места, которые слуги Седобородого облюбовали для своей охоты. А это не только пещеры или отмеченные проклятьем Аркоса места, но и леса, и старые рощи. Я бывал в одной такой - присутствие Ловчих там ощущается более чем явно. А ещё на деревьях и кустах можно заметить похожую на эту паутину.
   - Да уж. - Тысячник хмуро взглянул на серебристые нити. Слова Антара вроде бы натолкнули его на правильный след, но чего-то всё одно не хватало. Какой-то детали, благодаря которой события последних дней перестали бы походить на страшные кухонные байки, а обрели бы внутренний смысл и цельность. Остен крутил в голове слова чующего и так, и эдак, вспоминая заодно и рассказ Энейры о её блуждании по тропам Седобородого. Он чуял, что ответ находится прямо у него под носом.
   И это действительно оказалось именно так, ведь когда версии о долге и плате за помощь были отметены тысячником, как несостоятельные, ответ оставался только один - Морид. Энейра утверждала, что слышала его голос около менгира. Да и неведомый гость сегодня ночью звал лесовичку, переиначив её имя на амэнский лад. Точь-в-точь, как это сделал и сам Остен. Вот только близких знакомцев среди амэнцев у Энейры числилось немного, в этом тысячник был уверен, так что оставалось прояснить лишь одно...
   - А скажи мне, Антар. Какие байки ходят среди подобных тебе о слугах Седобородого? Ну, хотя бы о том, помнят ли они свою человеческую жизнь?
   Услышав вопрос тысячника, чующий стал ещё более смурным, чем прежде.
   - Да всякое говорят, глава. Вот только чему больше верить, я и сам не знаю. Одни предания говорят, что обращённые в Ловчих люди помнят всю свою прежнюю жизнь, другие утверждают, что слуги Седобородого сохраняют в памяти лишь осколки прежнего - последние или самые сильные впечатления. Даже пара баллад об этом есть - в одной Ловчий появился возле родительского дома спустя двадцать лет после того, как пропал без вести. К тому времени не только его родичи за закат отправились, но и от дома одни развалины остались. В другой ставший слугою Седобородого молодой воин пожаловал на свадьбу к бывшей невесте и напророчил гостям дурное.
  - Что ж. Это многое поясняет. - Хотя ответ Чующего всё расставил по местам, Остен ощутил не успокоение, а лишь с каждым мгновением усиливающуюся тревогу. Энейра, по её словам, провела около умирающего Морида несколько недель, и отзывалась о нём не только с теплотой, но и с болью. Винила себя в том, что не смогла толком ему помочь, и это ложная вина, похоже, сделала её беззащитной перед Ловчим, решившим вновь ощутить людское тепло.
   Ну, а в том, что Морид, став слугою Седобородого, всё же сохранил воспоминания о лесовичке, на взгляд Остена и вовсе не было ничего удивительного. Энейра при ближайшем знакомстве легко могла запасть не только в память, но и в душу, а тут столько дней подле друг друга. Не мудрено...
   Олдер мотнул головой, отогнав совсем уж непрошенные мысли, и Антар, видя, что тысячник принял какое то решение, тихо спросил:
   - Этот Ловчий... Он ведь не к тебе приходил, глава?
   Остен невесело усмехнулся;
  - А с чего бы ему приходить ко мне, Антар? Нет, этот слуга Седобородого положил глаз на нашу лесовичку. Поэтому я хочу спросить тебя ещё об одном. Скажи, Ловчего можно остановить? Что говорят об этом ваши предания?
   - А, может, вам, глава, лучше вспомнить, что об этом пишут в колдовских книгах Знающие? - неожиданно сердито буркнул в ответ чующий, но Остен решил пропустить эту дерзость мимо ушей.
   - Если бы в книгах, кроме древнего призыва, было что-то толковое, я бы тебя не спрашивал, Антар. Ну, так чем можно остановить Ловчего? Железо? Серебро? Может, огонь?
   - Они не нечисть, глава. И всегда берут своё. - Чующий тяжело вздохнул и виновато отвёл глаза. - Не связывался бы ты с этим, глава. Тем более что Ловчий ведь не за тобой или твоим сыном пришёл. Лесовичку, конечно, жалко, да, видно, у неё судьба такая. Ничем тут уже не поможешь. А заступать дорогу слуге Седобородого действительно опасно. Да и бесполезно.
   - И поэтому мне следует поджать хвост, точно собачонке, и позволить Ловчему хозяйничать в моём доме? Антар, ты в своём уме? - Остен, услышав о возможной капитуляции, недобро ощерился, но Чующий, видно, действительно встал сегодня не с той ноги, потому как вместо того, чтобы, видя настроение тысячника, немедля покорно склонить голову, схватил Олдера за руку и торопливо зашептал.
   - Отступить - не значит струсить, глава. Вам ли этого не знать? Пусть Ловчий заберёт то, что ему потребно, и уходит туда, откуда пришёл! Так будет лучше для всех... Да и не тебе, глава, заступать ему дорогу. Не ровен час, ночной Всадник метку рассмотрит - не сносить тебе тогда головы!
   - Антар! Какая метка? Ты в своём уме?- тысячник, вне себя от гнева, вырвал ладонь из рук чующего, но тот вместо ответа лишь опустил голову и пробормотал:
  - Во имя всей Семёрки, глава, прошу - не связывайтесь с Ловчим! Это добром не кончится!
   - Значит, так тому и быть. - Гневно дёрнув плечом, Остен отвернулся от чующего и, зло печатая шаг, направился к дому. А разом поникший и словно бы ставший меньше ростом Антар ещё долго смотрел ему вслед, тихо шепча что-то неразборчивое. Возможно, он молился.
  Посещение библиотеки не дало Остену ничего сверх того, что он знал и так. Ловчие созданы Седобородым для того, чтобы охотиться на порождения Аркоса, но и обычному человеку встреча с ними вряд ли пойдёт во благо.
  Тем не менее, их можно призвать, вот только плату за свою нелёгкую работу они возьмут сами, да и отправить Ловчих восвояси не выйдет. Благодаря данной Хозяином Троп силе, они вполне могут оморочить и запутать в видениях и колдуна, и Чующего, а ещё обладают вполне себе телесной оболочкой, хотя чаще предпочитают всё же призрачный облик, который меняют по собственному вкусу. Огромный, с телёнка, пёс, ворон или вороной конь - наиболее часто принимаемые ими личины.
  Они не живы, но и не мертвы, не знают ни старости, ни болезней, но при этом и бессмертием не обладают. В схватках с самыми сильными потусторонними тварями гибнут многие из Ловчих, и потому Седобородый постоянно ищет новые души для своего маленького войска. А ещё даёт им достаточно воли для того, чтобы они охотились по собственному разумению.
  Вот только как эти скупые знания могут помочь в защите Энейры от Ловчего?
  Отложив в сторону обтянутый кожей том, Остен откинулся в кресле и потёр всё ещё ноющее плечо. Если судить по событиям сегодняшней ночи, слуга Седобородого постарается завершить задуманное как можно скорее, следовательно, то, как с ним можно бороться, надо придумать сейчас. Поэтому на долгие размышления времени нет. Да и надеяться на то, что в Ловчем удастся полностью пробудить его человеческие воспоминания, не стоит. А значит...
  - Глава. - Повернув голову, Остен увидел мнущегося на пороге библиотеки Антара. Он всё ещё был бледен, но упрямо выдвинутый вперёд подбородок указывал на то, что Чующий, несмотря на всё ещё одолевающие его чувства, уже принял решение, которому теперь и собирался следовать. Олдер же, глядя на пожилого эмпата, решил, что это в любом случае хорошо. Даже если Антар задумал сегодня же покинуть имение, чтобы оказаться как можно дальше от Ловчего и его силы, он не станет этому препятствовать. Злой и упрямый Антар всяко разно лучше, чем он же, но снедаемый собственными страхами и совершенно потерянный.
  - Я слушаю тебя. Зачем пришёл?
  Чующий, всё ещё не решаясь переступить порог библиотеки, мрачно взглянул на тысячника:
  - Хотел узнать, по-прежнему ли ты хочешь перейти Ловчему дорогу, глава?
  - А с чего бы я изменил своё решение? - в этот раз Остен позволил себе слабо усмехнуться. - Я и так слишком много задолжал Ирташам, и, особенно, Энейре. Пора вернуть хотя бы часть накопившегося долга.
  Антар тяжело вздохнул, а потом, перестав мяться на пороге, вошёл в библиотеку и старательно прикрыл за собой дверь. После подошёл к тысячнику и, преклонив колено, произнёс. ёс
  - Позволь мне самому встретить Ловчего, глава. Возможно, ему хватит и одной моей жизни?
  Но Остен в ответ на такое предложение лишь раздражённо дёрнул плечом.
  - Поднимись с колен, Антар, и перестань чудить. С чего ты взял, что слуга Седобородого согласится обменять молодую, привлекательную женщину с колдовским даром на старого Чующего? А даже если б и согласился, кто тебе сказал, что я намерен с ним торговаться? Поэтому, если действительно хочешь помочь, лучше расскажи мне что-нибудь полезное о слугах Хозяина Троп. Хотя, если честно, я уже начинаю сомневаться в том, что о них известно хоть что-то, кроме покрытых пылью, старых выдумок.
  - Даже не знаю, можно ли это счесть полезным, глава... - Антар хоть и помрачнел лицом, с колен всё же поднялся. - Лаконцы верят, что Ловчие не любят огонь, хоть он им особо и не вредит. А ещё Слуги Седобородого не сходят с уже проторенных ими троп.
  Получив такой ответ, Олдер на несколько мгновений задумался, а потом уточнил:
  - Хочешь сказать, что наш ночной гость повредит защиту там же, где и прошлый раз?
  - Скорее всего, да, глава. Хотя я могу и ошибаться.
  - Что ж. Это уже хоть что-то. - Остен, зло усмехнувшись, встал и собирался было покинуть библиотеку, когда Чующий ухватил его за руку.
  - Позволь мне встретить Ловчего вместе тобой, глава. Клянусь, что не подведу! Но тысячник на эту горячую мольбу лишь отрицательно качнул головой.
  - Нет, Антар. Ловчего я встречу сам. Но твоим заботам я вверю сына и Энейру. Сохрани их...
  На том они и порешили, а вот случившийся часом позже разговор тысячника с Энейрой не задался. Остен с удивлением заметил, что лгать, глядя в глаза урожденной Ирташ, становится всё труднее, но и правду говорить пока не стоило. Да и как бы звучала эта самая правда? Воин, с которым ты остановила демона в святилище, теперь решил тебя погубить? За тобою пришли, чтобы взыскать плату за блуждание по запретным для человека дорогам? Говорить такое было жестоко и глупо, тем более, что лесовичка, находясь под влиянием слуги Хозяина Троп, не помнила своих ночных видений. Так что вначале следовало убрать причину её состояния, а уже потом объяснять свои поступки. Только так, и никак иначе. Вот только слова всё одно тяжело шли с языка, когда Олдер, глядя прямо в глаза Энейре, тихо заметил.
  - Та мара, что беспокоит тебя с Дари, достаточно сильна и злобна, поэтому я хочу, чтобы ты с моим сыном эту ночь провела в домашнем святилище. Бодрствовать не обязательно - я приставлю к вам Антара.
  Энейра, услышав такое, недовольно нахмурилась:
  - А как же ты?
  - Попытаюсь изловить эту тварь. Я придумал для неё парочку колдовских силков - они по любому должны сработать. - Улыбка, которую Остен выжал из себя, получилась до того кислой, что лесовичка, заметив это, лишь покачала головой.
  - Если эта мара так хитра, тебе понадобиться помощь Антара. А мы с Дари, находясь в святилище, и так будем в безопасности.
  - Нет, Энри. На этой охоте я не должен отвлекаться, а ещё мне надо быть уверенным в том, что вы в безопасности. Поверь, то, что я предлагаю - лучший вариант из всех возможных. Ответом Остену стал долгий и пристальный взгляд, но потом Энейра устало потёрла висок и произнесла.
  - Не понимаю, какая блажь на тебя нашла, тысячник, но будь осторожен. Ты - опытный колдун, но при этом не всесильный.
  А Остен, глядя на неё - такую усталую и похожую лишь на тень себя прежней, только и мог, что скрипнуть зубами.
  ...Стоит ли упоминать, что разговор с сыном и обсуждение придуманного им плана с Антаром дались Олдеру намного легче, чем предыдущая беседа. Что же до молитвы Мечнику, то впервые за долгое время она была действительно глубокой и по-настоящему горячей. Тысячник почти что наяву ощущал пришедшую ему в ответ от божества силу - обжигающую и яростную, точно огонь. Кипящую, словно сама жизнь! И хотя сила одного из божеств Семёрки вряд ли могла бы причинить хоть какой-то вред Ловчему, Остен всё одно почувствовал себя так, точно в кромешной тьме ступил-таки на верную тропу.
  Это внутреннее, глубинное ощущение правильности задуманного не покинуло Остена и тогда, когда он, дождавшись урочного часа, отправился в спящий под снегом сад. Ещё днём тысячник с помощью Антара подготовил там всё необходимое, а ещё изменил защитное плетение, начисто вычистив из него оставленную Ловчим колдовскую паутину. Так что теперь Олдеру осталось лишь распалить костёр и ждать.
  Пламя разгорелось так, словно бы только это и ждало, и Остен, глядя на бегущие по хворосту алые и оранжевые язычки огня, подумал о том, что костёр в этой части сада из дома никак не увидеть, и это хорошо. У прислуги не будет повода для лишних страхов и сплетен. Хотя, зная людскую породу, отводом глаз тысячник тоже не стал пренебрегать. Мало ли, кого и по какой нужде нелёгкая погонит ночью в сад!
  Но пока всё было спокойно - в вышине слабо мерцали звёзды, укрытые снегом кусты казались свернувшимися клубком диким зверями, а в жарко разгоревшемся костре потрескивал хворост. Мороз утих, а ноздри привычно щекотал горьковатый запах дыма. Да и сколько в жизни Остена было таких же походных костров? Сразу и не сосчитать...
  Тысячник, плотно завернувшись в плащ, неотрывно смотрел на огонь - со стороны могло бы показаться, что он просто напросто спит с открытыми глазами, но это было далеко не так. Замерший, точно статуя, Олдер был чуток ко всему вокруг, и потому появление Ловчего уловил сразу, хотя перемены были совсем незначительны. Вопреки всем, ходящим в народе байкам и сказкам, над тысячником не закаркал опустившийся на ветку ворон, да и непонятно откуда взявшимся ледяным ветром его не обдуло. Тем не менее, появление того, кто уже не принадлежал более этому миру, ощущалось донельзя явственно - главным образом потому, что время словно бы замедлилось и загустело. А потом и вовсе остановилось, упало на плечи тяжким грузом. Олдер же, хоть и выдержал этот удар, всё одно ощутил себя увязнувшей в патоке мухой, что не может двинуть ни лапой, ни крылом. К счастью, это оцепенение не продлилось долго, но как только тысячник смог вздохнуть полной грудью, в отбрасываемом костром световом круге появилась конская морда.
   Крупный и горбоносый, в потемневшем от времени рогатом налобнике конь был совершенно слеп - оба его глаза затягивали плотные белёсые бельма. А ещё, похоже, он был зол и устал - во всяком случае, потянув носом воздух, он тут же недовольно фыркнул, а потом немедля встал свечкой и яростно заколотил копытами по воздуху.
  Казалось, что взбесившийся скакун вот-вот прянет вперёд, прямо через выправленную Остеном защиту, но потом чья-то невидимая в темноте рука натянула поводья, и конь, всё ещё недовольно храпя, отступил назад - в породивший его мрак. В воцарившейся тишине раздался звон железа и скрип амуниции, потом всё ещё невидимый всадник спрыгнул на землю, а ещё через пару мгновений на свет вышел ведущий взбунтовавшегося коня под уздцы Ловчий.
  Это действительно был Морид - тысячник, увидев лицо некогда служившего под его началом воина, немедля его узнал. Но лицо было единственным, что осталось в Мориде прежним. Став слугою Седобородого он, казалось, скинул с плеч десяток лет, да только волосы его были теперь совершенно седы, а в лишённых радужки и зрачков глазах тускло светилось, переливаясь, старое серебро. Черты же бывшего 'карающего', утратив всю свою живость, обратили бледное человеческое лицо в неподвижную маску, за которой могло скрываться всё, что угодно.
  Ни разу не пошевелившийся во время устроенного слепым скакуном представления Остен на появление Ловчего отреагировал такой же молчаливой неподвижностью. Ну а слуга Седобородого сделал ещё один широкий шаг вперёд, и в тот же миг так тщательно выплетенная тысячником защита порвалась, словно гнилая пряжа. А Ловчий меж тем остановился прямо перед костром. На миг его лицо будто ожило, а потом он медленно вытянул руку вперёд - прямо в рвущееся вверх пламя. Огненные языки тут же охватили протянутую им игрушку - побежали вверх по сплошь покрытому рунными плетениями наручу и воронёной кольчуге на плечо, свились алыми кольцами вокруг пальцев, но их жгучее прикосновение не нанесло Ловчему никакого вреда. Поводив рукою из стороны в сторону он, наконец, вытащил руку из огня, и, показав тысячнику ладонь без единого ожога, равнодушно спросил:
  - Ты собирался остановить меня этим, колдун?
  - Ну, с моей стороны это было бы слишком самонадеянно. - Олдер перенёс вес на другую ногу и нагло ухмыльнулся прямо в бесстрастное, бледное лицо слуги Хозяина троп. - Я просто хотел показать, что тебе тут не рады.
  - Мне нет дела до твоих радостей и горестей, колдун. Потуши костёр и уступи мне дорогу. - Хотя лишённый каких либо чувств голос Ловчего был тих и более всего напоминал шуршание сухой листвы, Остен всё одно почувствовал, как его горло сжимает сплетённая из колдовской силы петля - слуга Седобородого явно пытался подчинить его себе. На счастье тысячника, делал это Ловчий пока ещё не слишком умело, а потому наброшенную на шею удавку удалось сжечь силой Мечника. А потом Остен, отступив на шаг назад, вытащил из ножен меч. И усмехнулся - ещё более нагло и пакостно, чем прежде.
  - Здесь нет ничего твоего, Ловчий. Что же до женщины, которую ты вознамерился утащить на свои тропы, то она сейчас в святилище Мечника и под его защитой. Тебе до неё не добраться! Вместо ответа слуга Седобородого лишь слегка качнул головой, а потом, отпустив конские поводья, спокойно шагнул прямо в костёр. Пламя немедля взметнулось вверх, затрещало яростно и зло, плюясь чёрным дымом, но Ловчий тут же сделал ещё один шаг, и, вышедши из огня, оказался прямо перед Остеном. В руке он теперь сжимал длинный клинок с лезвием из тёмного, в синеву железа. И хотя огонь не оставил на лице и ладонях слуги Седобородого даже малого ожога, Остен не без удовольствия отметил, что тяжёлый плач за плечами потустороннего воина всё же оказался прожжён в нескольких местах. А, значит, Ловчий не так уж и неуязвим!
  - Я не раз приходил в сновидения к Энри, и теперь между нами есть связь, глупый колдун. Я позову, и она придёт. В чьём бы святилище ты её не прятал. А тебя, если ты будешь мешать, я убью, ведь на тебе есть метка. Пусть и полустёртая, но...
  Остен, не став более слушать Ловчего, ударил первым, так и не дав ему договорить. Ударил резко и неожиданно - ровно так, как коршун падает сверху на свою добычу. Вот только воин, некогда бывший Моридом, легко парировал смертельный для других удар. Отчаянно зазвенела сталь встретившихся лезвий, а ещё через миг Остен, уйдя чуть в сторону, атаковал ночного пришельца снова. Тысячник, конечно же, не рассчитывал на лёгкую победу, но и время, необходимое Ловчему для призыва, дарить бывшему 'карающему' не желал.
  Тот же отражал все выпады тысячника без видимых усилий, но потом вдруг замешкался, и, словно бы вспоминая что-то давно забытое, попытался провести простую атаку с одним обманным ударом. Атаку, которою при обучении владению мечом изучают одной из первых!
  Вот только теперь когда-то затверженный наизусть приём вышел у Ловчего каким-то неуклюжим, и Остен не преминул этим воспользоваться. Меч тысячника обрушился на плечо слуги Седобородого, легко прорубил доспех и кольчугу, а потом словно бы провалился в вязкий мёд. Не ожидавший такого подвоха Олдер пошатнулся, утратив равновесие, но потом всё же смог быстро отступить назад, высвобождая оружие. На клинке в свете костра стали видны чёрные потёки густой, более всего напоминающей горючее земляное масло, жидкости.
  Ловчий тоже замер - боли он, похоже, не ощутил, ведь меч так и не выпал из его раненной руки. Но зато лицо слуги Седобородого словно бы ожило и утратило былую бесстрастность. Коснувшись разрубленной кольчуги, он поднёс пальцы к глазам, с видимым удивлением рассматривая кровь, которая теперь текла в его жилах...
   Остен же, быстро прикинув, что лучшего момента для того, чтобы достучаться до человеческой памяти Ловчего может больше и не быть, произнёс.
  - Послушай, Морид. Я вполне понимаю твоё желание согреться живым теплом, но прошу - оставь Энри в покое. Ты ведь не можешь не знать, что на ваших тропах её ждёт лишь смерть.
  - Неправда, колдун. Она будет спать. Долго и крепко. А я буду охранять её покой.
  - И чем этот сон будет отличаться от смерти? Зачем ты хочешь причинить Энри зло?
   Олдер, хоть и понимал, что его слова пропадают втуне, всё же предпринял ещё одну попытку расшевелить воспоминания Морида, и в этот раз таки добился от Ловчего более ясного ответа. Вот только был он совсем не таким, каким хотелось бы тысячнику.
  - Зло?- Слуга Седобородого нахмурился, а на его лицо словно бы упала тень пережитой им некогда боли. - Нет. Это вы, люди, причинили ей зло. Сковали её колдовским ошейником, лишили доступа к дару... Я освобожу Энри от этого. Освобожу от вас.
  - Да не освобождаешь ты её, а убиваешь, колода дубовая. К тому же, не поздновато ли тебе убиваться о судьбе Энри? Где ты был, когда её ранили отравленной стрелой? По каким тропам ходил, пока её гнали, точно олениху, через заражённые земли? - Зло прищурившись, Остен снова направил меч на Ловчего. - Предваряя твой возможный вопрос, Морид, меня там тоже не было. Но сейчас я здесь, а потому не позволю тебе утащить её в междумирье. Какими бы благими намерениями ты не прикрывался
  - Мои намерения чисты, колдун. - Лицо слуги Седобородого исказилось от гнева, а под бледной кожей вдруг резко проступили синеватые линии вен. - А вот ты... Ты даже живёшь взаймы!
  Последние слова Ловчего прозвучали как обвинение, а потом Морид, не став дожидаться ответных слов Остена, напал на него с такими силой и скоростью, которым позавидовал бы даже дикий зверь.
  Эта атака вполне могла стать для колдуна последней, но его спас полученный в многочисленных схватках опыт. Повинуясь более чутью, чем разуму, тысячник успел, упав на одно колено, ящерицей уйти в сторону, но как только он встал на ноги, на него тут же обрушился новый удар. В этот раз Мориду удалось зацепить противника, но не более. Остен, несмотря на раненную левую руку, не отступил и не опустил оружие. И эта неуступчивость не на шутку разозлила Ловчего.
  Теперь он, взяв удивительно высокий темп, шёл в атаку на противника снова и снова, а тысячник, отражая сыплющиеся на него градом удары, пока даже не пытался атаковать слугу Седобородого в ответ. Ему нужно было выгадать время и сберечь как можно больше собственных сил, потому как идущий с такой скоростью бой утомителен даже для опытного мечника. Ловчий же дрался отчаянно, а, значит, рано или поздно должен был начать ошибаться или ослабить защиту, но чтобы воспользоваться будущими огрехами противника, Олдеру следовало сохранить силы.
  Так что пока тысячник лишь уворачивался и отступал, уходя от атак в самый последний момент, а Ловчий всё наседал и наседал на него, даже не помышляя о том, чтобы ослабить напор. Но потом он, то ли поняв всю тщетность своих атак, то ли разгадав намерения Олдера, решил прекратить затянувшийся поединок одним махом. Отступив назад, слуга Седобородого поднял руку в повелевающем жесте - плащ развернулся за его плечами чёрными крыльями, глаза ярко сверкнули серебром, а потом на Остена обрушился колдовской удар такой мощи, что на несколько мгновений он ослеп и оглох.
  Каким-то образом чародейский щит тысячника выдержал эту атаку, хотя плетения защиты и покорёжило самым чудовищным образом, а самого Остена заклятие Ловчего сбило с ног. Оступившись, он, выронив меч, полетел спиной в кусты, и лишь в самый последний момент сумел, вывернувшись, точно кошка, упасть на левый бок. Но как только тысячник, встав на колено, потянулся к мечу, как тут же ощутил у своей шеи холодную сталь оружия Ловчего.
  - Ты проиграл, колдун. - Слуга Седобородого подступил ближе, но наносить последний, роковой удар, почему то не спешил.- Зачем ты только встал на моём пути?
  - Раньше ты был много сообразительнее, Морид. И не задавал глупых вопросов. - Пользуясь неожиданной заминкой противника, тысячник начал осторожно сдвигать руку к спрятанному в голенище сапога ножу. Его расчёт был самым простым - выгадать момент и ударить Ловчего снизу вверх - под край нагрудника. Тогда узкое лезвие, пробив кольчугу, сможет достать до сердца. В конце концов, должно же оно быть у этого колдовского создания?
  - Я не понимаю, колдун... - Морид неожиданно нахмурился, и его меч оцарапал шею Остена до крови. - Почему Энри не хочет твоей смерти?
  - Ты о чём? - Тысячник осторожно, боясь выдать себя как вздохом, так и взглядом, сжал пальцы на рукояти ножа. Но ударить не успел - в морозном воздухе внезапно раздался тяжёлый и низкий рёв охотничьего рога.
  - Братья... Они запрещают ... - Ловчий, убрав меч от шеи противника, внезапно отступил назад, и его облик вдруг резко начал утрачивать чёткие очертания. - Но я всё равно буду присматривать... Иногда...
  Ловчий сделал ещё один шаг назад, и Олдер немедля вскочил на ноги, но лишь для того, чтобы увидеть, как казавшийся ещё пару вздохов назад живым человеком Морид теперь рассыпается белым снегом, на глазах обращаясь в ничто.
  - Стой! - неожиданный порыв ветра ударил тысячника прямо в лицо и запорошил глаза колючими снежинками. Охотничий рог, низкий звук которого заставлял мелко вибрировать даже кости, прогудел ещё раз, а потом всё неожиданно стихло. Теперь лишь медленно догорающий костёр напоминал о том, что здесь только что произошло.
  Остен ещё раз внимательно огляделся, подобрал меч, и, набрав полную пригоршню снега, обтёр им горящее лицо. Только теперь он в полной мере ощутил и шум в ушах, и дрожащие колени, и то, что сам он стал совершенно мокрым от пота. Схватка с Ловчим выпила из него все силы, осушив тысячника буквально до донышка, но самым главным было не это, а то, что Морид, похоже, отступился от своего замысла. Вот только последние слова Ловчего Остену всё одно были не по душе, а ещё он не мог взять в толк, кто же призвал других слуг Седобородого. Если Энри, то как она эта сделала в блокирующем дар ошейнике, а если Антар, то чьи жребии Чующий поменял на этот раз, и кому доведётся расплачиваться за его ворожбу?
   Олдер, накинув на голову капюшон плаща, подошёл к ограде, и, убедившись, что на порванных плетениях защиты больше нет и следа колдовской паутины Ловчих, вытянул руку вперёд. Оставшиеся после боя крупицы дара откликнулись неохотно и с трудом, но их всё же хватило на то, чтобы восстановить разорванные было алые чародейские нити. Что же до всего остального, то убрать следы ворожбы вполне мог и Антар.
   Рассудив так, тысячник, тяжело ступая, направился к дому. Уже давно он не ощущал себя настолько опустошённым и старым - отзвук от колдовского удара Морида теперь обратился тупой болью во всех мышцах тела, но думать об отдыхе было ещё рано. Сперва следовало убедиться, что с оставленными под надзором Антара Энейрой и Дари всё благополучно, ну а после этого можно будет наглотаться восстановительных зелий и завалиться в постель. Крепкий и долгий сон можно позволить себе лишь тогда, когда станет ясно, что опасность миновала.
  Вот только Седобородый, выплетая свой узор, мало считался с планами Олдера на отдых, так что то, что дело плохо, тысячник понял ровно тогда, когда переступил порог домашнего святилища. Эрка без сознания лежала на руках безуспешного пытавшегося привести её в чувство Антара, а Дари, сидя подле чующего, в отчаянии смотрел на бледное лицо своей воспитательницы полными слёз глазами.
  - Что здесь произошло? Олдер тяжело ввалился в святилище, и Дари тут же бросился к нему. Обнял, прижимаясь всем телом.
  - Папа, помоги Энри! Пожалуйста! Она не просыпается! Тысячник успокаивающе потрепал сына по тёмным волосам.
  - Тише, Дари. Конечно же, я помогу, но сперва мне надо понять, что у вас случилось. Вместо внятного ответа Дари только всхлипнул, и тогда заговорил молчавший до того Антар.
  - Прости, глава. Это я не доглядел. От этих простых слов уже перегоревшая в сердце тысячника горькую злость мгновенно вскипела с новой силой, и он, мрачно глядя на Чующего, спросил:
  - Не доглядел? Это правда, Антар?
  Тот в ответ лишь покаянно опустил голову:
  - Я действительно не уследил, глава. Не думал, что так вообще может быть.
  Этих слов, конечно же, было недостаточно для того, чтобы унять заполнившую душу Олдера черноту, но спорить или изливать яд на покаянно склонённую голову Антара он не стал. Вместо этого, он, подойдя к Чующему, опустился рядом с ним на колени, и начал осматривать лесовичку, попутно слушая торопливый рассказ Антара о произошедшем.
  Вначале всё было спокойно, но потом Энейра, до того тихо рассказывающая Дари какую то сказку неожиданно осеклась, а потом и вовсе встала со своего места, сказав, что ей надо немедля покинуть святилище. Антар, памятуя наказ Остена, перегородил ей дорогу, но не тут-то было. Силы хрупкой и невысокой женщины словно бы удвоились - она оттолкнула от себя старого чующего так, точно он был семилетним мальчишкой, а когда Антар, пытаясь удержать Энейру, схватил её за руку, она ударила себя ножом.
  - Я даже и не понял, как он у неё оказался, глава. Старый травнический нож - такой обычно служительницы Малики при себе держат. Я грешным делом подумал, что она меня им пырнёт, попытался его перехватить, а она у себя на руке кровь отворила, да и призвала слуг Седобородого. Где только она заговор такой слышала, я даже представить не могу. Вот, мол, Ловчие, в ваши пиршественные чаши горячая кровь, а вы за это угощение остановите ту руду, что вот-вот прольётся!
  Как сказала то, так и повалилась без сознания. Я её едва подхватить успел! К алтарю ближе перенёс, кровь остановил да руку перевязал, но дозваться не могу. Видать, слишком далеко по запретным тропам ушла. А, может, я просто не тот человек, которого она услышать готова. ПРОДОЛЖЕНИЕ от 18.01.22 В КОММЕНТАРИЯХ.
Оценка: 8.01*163  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"