Шихарева Варвара Юрьевна: другие произведения.

Чертополох 3

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
Оценка: 8.00*121  Ваша оценка:
  • Аннотация:

    Третья и заключительная часть истории про Энейру Ирташ. Столкнувшись с превращенным в беркута Ставгаром, Эрка не только узнала его в новом обличии, но и помогла бежать, нарушив тем самым волю князя Арвигена. Олдер, решившийся спрятать у себя Лесовичку, становится на опасный путь, который приведет его к потере имени и изгнанию... Но Седобородый еще не сказал своего последнего слова.



  
  
   ЧЕРТОПОЛОХ
  
   ТОМ 3
   ВОЗДАЯНИЕ
  
   Глава 1 Осень Морида
  
   Энейра
  
   По велению Матери Римлона, Морида разместили в восточном крыле - поближе к Святилищу, но при этом как можно дальше от молодых жриц, у которых такой необычный сосед мог возбудить ненужное любопытство и неподобающие служительницам мысли. Эта предосторожность была, в общем то, излишней - одно упоминание о проклятье Аркоса отпугивало от "карающего" любых возможных посетительниц лучше, чем самый грозный окрик Смиллы.
   Так что, когда я, ведя за руку Рудану, вошла в выделенную Мориду келию, компанию "карающему" составляла лишь дремлющая в кресле пожилая жрица. Сиделка громко похрапывала, покрывало на ее голове съехало на бок, но пальцы по-прежнему крепко сжимали покоящееся на коленях вязание. Зато "карающий" хоть и лежал в кровати, вовсе не спал - увидев посетителей, он тут же выразительно покосился на жрицу и умоляюще сложил руки на груди - спасайте, мол!
   - Морид, а мы с Энейрой в саду ежа нашли! - тут же провозгласила Рудана на всю комнату. Я не успела даже рта раскрыть, а сиделка испуганно дернулась в кресле. Клубок шерсти немедля упал с ее коленей и покатился под кровать, и девчушка, ойкнув, тут же бросилась его подбирать. Жрица, оглядываясь вокруг осоловелыми со сна глазами, начала судорожно поправлять съехавшую накидку.
   - Матерь Смилла прислала меня заменить вас, - втихую погрозив кулаком откровенно наслаждающемуся учиненным переполохом Мориду, я повернулась к уже пришедшей в себя служительнице, и та важно кивнула головой:
   - Это хорошо, но ребенок может излишне растревожить больного.
   - Я прослежу за ней, не сомневайтесь, - моя покорно склоненная голова убедила жрицу в том, что она может оставить свой пост. Взяв поданный ей Руданой клубок, служительница оправила юбки и, пообещав молиться за душу Морида, важно выплыла из келии.
   - Такой храп Семерка наверняка услышит быстрее молитвы, - тихо проворчал "карающий", когда дверь за почтенной служительницей все же закрылась. Я, немного передвинув кресло, тут же устроилась в нем - прогулка в этот раз получилась утомительной, а моя подопечная немедля взобралась на кровать к Мориду и вывалила на одеяло свою сегодняшнюю добычу - еж был всего лишь первой жертвой ее любопытства.
   - Вот, я точно знаю, что они съедобные, а Эрка говорит, что их нельзя есть, - пожаловалась Рудана Мориду, тыча прямо ему под нос старый, насквозь червивый и потемневший гриб.
   -Она права, - тут же вступился за меня "карающий", после чего грозно нахмурился и добавил, - если съешь такой вот грибочек, то живот наверняка заболит - тогда к тебе придет почтенная жрица и станет храпеть прямо над ухом. Уяснила, малявка?
   - Я не малявка, - немедля возмутилась Рудана.
   - Малявка, даже коса еще не выросла, - фыркнув, Морид легко дернул девчушку за короткую косичку, а та ударила его кулачком в грудь.
   - Рудана! Как не стыдно!- заметив, как лицо "карающего" перекосилось от боли, я тут же осадила не в меру расшалившуюся девчушку, а Морид прохрипел:
   - Ну, вот и дожились - меня побил ребенок! И какой после этого из меня глава?
   - Самый лучший, - тут же заверила я его, хотя от одного взгляда на вымученную улыбку "карающего" под сердце точно шип заходил, - Смилла сказала, что уже отправила весть твоим родным - самое крайнее, послезавтра, они приедут тебя навестить.
   - Это хорошо - до этого времени я еще не превращусь в полную развалину, - Морид на мгновение смежил глаза и вздохнул, - А когда ты покидаешь Римлон?
   - Уже выгоняешь? - я насмешливо подняла бровь, готовясь к очередной пикировке, до которых Морид, когда чувствовал себя хоть немного лучше, был большой охотник. - А кто тогда станет защищать тебя от детей и храпящих жриц?
   - Сам справлюсь, - в этот раз "карающий" мою шутку не поддержал, став убийственно серьезным, - Послушай, Энейра. Скоро даже прокаженный рядом со мной будет смотреться настоящим красавцем - не хочу, чтоб ты видела все это.
   - Тогда прогони. Скажи, что не нуждаешься во мне, и я уеду, - вскинув голову, я посмотрела Мориду прямо в глаза, и он ответил мне тяжелым и усталым взглядом. Несколько ударов сердца мы молчали, а потом "карающий" смежил веки и вздохнул.
   - Видеть тебя рядом, Энейра - слишком большое искушение. Мне с ним не совладать. А здешние стены навевают тоску.
   - Вот и договорились. Расскажешь мне о своих братьях? - увидев, как оживился Морида при последних словах, я опустила голову, пряча взгляд. Матерь Смилла ошибалась в главном - покой и бездействие были для "карающего" не менее губительны, чем наложенное демоном проклятие, а я собиралась побороться за Морида, несмотря на все пророчества.
   Надежды на исцеление почти не было - перед собою не солжешь, но сдаться - опустить руки, положившись на волю Милостивой, и оставить Морида сам на сам с пожирающей тело болезнью и мыслями о безысходности было бы худшим предательством из всех возможных. Он ведь боролся за нас с Мирной до конца, не отступив даже тогда, когда схватка с демоном уже казалась проигранной!
   Конечно Морид, если б я все же решила покинуть Римлон, не упрекнул бы меня даже взглядом. Более того - иногда он сам заводил речь о том, что мне стоит вернуться в Делькону до наступления настоящих холодов, но чутье подсказывало, что "карающий" говорит это не от сердца, а для порядка. Поступи я так, как советовали он и Матерь Смилла - и все еще теплющийся в душе Морида огонь угаснет, рассыпется холодным пеплом, а его телесная смерть станет лишь делом времени.
   В итоге, я старалась бывать с "карающим", как можно чаще - когда он спал, тайком делилась с ним своими силами, в другое же время, устроившись у окна, я смешивала травы для зелий, готовила мази и бинты... Не только для Морида, но и для скромной лечебницы при храме: Старшая, уверившись, что я действительно смыслю во врачевании, тут же поручила мне целый ворох заданий, не забыв при этом сказать: "О тебе же забочусь - чтоб на дурные мысли меньше времени оставалось. Больно ведь будет..." Я сделала вид, что не поняла намека, и продолжала навещать Морида при каждом удобном случае. Даже письмо в Делькону, в котором подробно излагались все мои злоключения в Мэлдине, я написала за столом в выделенной "карающему" келии.
   Морид, если только я не была занята нашептыванием заговоров над лекарствами, неизменно втягивал меня в разговор, который мог длиться пару часов. За считанные дни мы с ним перебрали все возможные темы. Я, мешая собственные воспоминания с услышанными от Ставгара историями, рассказывала о Райгро и Ильйо, а Морид говорил о своей службе, делах небольшого имения, которое теперь переходило в управление к младшим братьям, о своей любви к лошадям и правилах выездки... "Карающий" оказался внимательным и интересным собеседником - с ним было легко говорить и обмениваться дружескими подначками, и лишь одной темы мы с Моридом никогда не касались - судьбу Мэлдина что он, что я обходили молчанием, хотя новости об оскверненном святилище не были для нас секретом.
   Вначале в Римлон пришли две послушницы с просьбой об убежище. На них, как и на Мирне, мэлдинские жрицы оттачивали владение ментальной магией. Смилла приняла их, перед этим, правда, проверив на чистоту от влияния Аркоса, а рассказ беглянок поставил точку в заочно вынесенном Мэлдину приговоре.
   Оказалось, что одна, самая отчаянная, послушница поспешила покинуть проклятое святилище той же ночью, что и мы с Моридом и Мирной. Поскольку девушка были довольно сильной Чующей, произошедшая в Нижнем Храме схватка с демоном произвела на нее тоже действие, какое ушат холодной воды оказывает на сцепившихся в схватке котов. Послушнице привиделся такой кошмар, что ее крик перебудил всех, спящих в одной келии, сестер.
   Когда же эмпатка перестала стучать зубами и смогла внятно говорить, то заявила, что всем им следует немедля покинуть Мэлдин. Поскольку к тому времени эхо коридоров уже доносило до келии дикие завывания обезумевших жриц, ее порыв не встретил должной поддержки. Запереть дверь и отсидеться до рассвета большинству показалось более разумным, чем бежать в темноту - навстречу невидимой опасности.
   Чующая пыталась настоять на своем, но, увидев, что толку от уговоров не будет, ушла одна. Рассказчицы были бы и рады к ней присоединиться, но одна из них после очередного урока жриц была так слаба и разбита, что просто не могла встать на ноги, а вторая не захотела бросить подругу.
   Отсуствие Мирны и ее сестры встревоженные послушницы обнаружили лишь после ухода Чуюшей, и, недолго думая, решили, что те незаметно покинули келию еще в самом начале спора.
   В полутемной комнате - пусть даже и с накрепко заложенными дверями, сидеть было страшно - послушницы, разжегши огарки, оставшиеся от выдаваемых им свечей, посдвигали кровати, и, прижавшись одна к другой, стали с замиранием сердца ожидать рассвета.
   Час шел за часом - жуткие завывания и стоны постепенно стихали, и послушницы, решив, что все самое страшное позади, уснули. То, что все они ошибались, стало ясно этим же утром.
   На рассвете и разбудил сердитый голос Матери Ольжаны - перечить быстрой на расправу Старшей никто даже не подумал, и дверь поспешно открыли. Хозяйка Мэлдина вошла в келию в сопровождении двух жриц - они были, закутаны в покрывала по самые глаза, а двигались и вовсе, словно ярмарочные куклы, которых умельцы дергают за нитки, да и сама Матерь выглядела не лучше. За одну ночь постаревшая, погрузневшая, с нездоровой кожей и зло поджатыми губами - сам ее вид не сулил послушницам ничего доброго, а первые слова подтвердили самые плохие предчувствия.
   Обведя келию тяжелым взглядом, она заявила, что по вине Мирны и приехавшей из Дельконы жрицы на Мэлдин обрушился гнев Малики. И теперь им всем придется очень постараться, чтоб вернуть расположение Милостивой и снять со святилища наложенную на него богиней кару. А пока им всем следует заняться делом - завтрака не будет до тех пор, пока храм не окажется приведенным в порядок, а виновные в небрежении, из-за которого и произошло преступление - наказаны.
   Ясное дело, никто перечить не посмел - и из-за привычного страха, и из-за того, что сила Матери, не смотря на постигшее святилище наказание, осталась при ней. Решив, что в выражении лица одной из стоящих в углу послушниц не хватает покорности, Ольжана привычно сделала пас рукой, нахмурилась, неотрывно глядя в глаза девушке... Миг, другой, третий... Но когда в сердцах низших служительниц зародилась робкая надежда на то, что в этот раз все обойдется - девушка, став белее полотна, со стоном сползла по стенке. Матерь же, глядя на тонкие ручейки крови, потекши из носа и ушей наказанной, удовлетворенно кивнула головой и покинула келию, оставив наблюдать за судорожными сборами послушниц одну из пришедших с нею жриц.
   То, что происходило далее, все более напоминало дурной и тяжелый сон, который никак не желает заканчиваться. Поведавшей нам эту историю послушнице пришлось самолично вытаскивать из петли одну из Младших жриц - любимицу Матери Ольжаны. Красивую, с голосом, словно у малиновки, служительницу опознали лишь по серебряному символу жрицы, да и мудрено было признать в качаюшейся в петле изможденной старухе молодую девушку. Неведомая сила высушила ее, за одну ночь превратив живого человека в древнюю мумию с морщинистой и темной кожей... Вот только Малика всегда даровала жизнь, а не забирала - вряд ли Милостивая, даже прогневавшись, стала бы пить силы и молодость своих служительниц!
   От этой страшной и крамольной мысли у послушницы даже закружилась голова - покачнувшись, она едва не упала с табурета, на котором стояла, распутывая узлы на веревке. Вот только за этим неожиданным откровением немедля последовало еще одно. Молодость и сладкий голос могли исчезнуть по воле Малики лишь в том случае, если были мороком, обманкой, призванной отводить всем глаза. Милостивая же просто сорвала лживую пелену...
   Подобная мысль была уже еретической - она ставила под сомнение праведность Матери и Старших, и послушница, исподлобья зыркнув на наблюдавшую за ее скорбной работой служительницу, тут же опустила взгляд вниз.
   -Ну что ты там копаешься, - недовольная промедлением жрица сделала нетерпеливый жест рукой и тут же, охнув, отдернула задравшийся вверх рукав, но и этого мгновения хватило для того, чтобы послушница увидела заросшую странным белым лишаем полоску кожи на ее запястье.
   Одна Милостивая знает, какие усилия понадобились рассказчице для того, чтобы удержать готовый сорваться с губ крик и сохранить лицо. Свою внезапную бледность она пояснила головной болью и боязнью покойников, а жрица, удовлетворившись таким ответом, отпустила ее с миром, бросив пару едких замечаний вдогонку.
   Впрочем, отдыхать послушнице все равно не довелось - матерью Ольжаной овладела настоящая мания по наведению чистоты, и младшие служительницы провели весь день стоя на коленях - они до блеска вымывали пол в святилище и примыкаюших к нему коридорах, но Хозяйка Мэлдина все равно была недовольна их работой, находя все новую и новую, видимую лишь ей грязь.
   Угомонилась Ольжана только к вечеру - работа прекратилась уже в сумерках. Именно тогда послушницы получили в трапезной скудный ужин, а за ним - "щедрое" дозволение на отдых. Вот только, оказавшись в своей келии, младшие служительницы хоть и повалились на кровати, спать даже не думали. Смертельная усталость не могла совладать с заполнившими их сердца тревогами, а по мере того, как послушницы делились подмеченными ими странностями, их страх только увеличился. Пророчество покинувшей и эмпатки обрело плоть и кровь - это пугало не на шутку, но последним камешком стал рассказ одно из девушек о том, что Старшие жрицы зачем-то перенесли все большие кувшины для хранения масла из кладовой в Нижний Храм. Она как раз мыла полы в коридоре - потому и заметила странную процессию.
   После этого замечания в келье на несколько мгновений повисла тишина, а потом послушницы вновь заговорили - все разом. Безумие Матери больше не вызывало сомнений. Не удовлетворившись водой и щелоком, она решила добиться вожделенный чистоты с помощью огня... Потому как для чего еще нужно столько масла, как не для гигантского костра!
   Конечно же, остаться, чтобы выяснить, верна ли догадка, никому не захотелось, и послушницы условились сбежать все вместе после полуночи. Краткий отдых и сборы заняли совсем немного времени, да и младшие служительницы не были обременены скарбом. Всего то и имущества - храмовый амулет, пара смен белья, платье, плащ и грубые башмаки... О походе в кладовую можно забыть - заперто, да и лишний раз рисковать боязно.
   В итоге, натянув на себя все, что можно, дабы было теплее, послушницы выскользнули из келии и прокрались к воротам.
   А далее им, видимо, помогла Малика - занявшая место привратницы жрица была занята не надзором, а тем, что стеная так, что это было слышно за пределами привратницкой, пыталась отмыть уродливый налет с рук. Яростно, до крови скребя пемзой запястья и ладони, она не обращала внимания ни на что вокруг - и тихо приотворившая дверь, и следящие взгляды прошли мимо сознания Старшей.
   Послушницы же, уверившись, что привратнице не до ворот, сдвинули засов и бесшумно выскользнули за пределы проклятого храма. А вот далее их пути разделились - если рассказчица с подругой решили следовать в Римлон, то остальные сочли, что это святилище находится слишком близко к Мэлдину и решили идти на юг - к другим храмам. Они не имели ни денег, ни провизии для такого путешествия, но все же надеялись, что встреченные на пути крестьяне не откажут Младшим служительницам Милостивой в помощи и скромном подаянии...
   Рассвет рассказчица с подругой встретили на перекрестке дорог - и тогда же, оглянувшись на пройденный ими путь, увидели, что за лесом разгорается второе зарево - Мэлдин был объят огнем, и отсветы пламени были видны далеко окрест! Вознеся Малике благодарственную молитву за столь своевременное избавление от смертельной опасности, послушницы немедля двинулись дальше - через пару часов им встретился купеческий обоз, к которому они и пристали, выдав себя за сестер одного из южных святилищ. Благо, никто из купцов не решился проверить у служительниц Малики наличие подорожной.
   ... Хотя рассказ послушницы был подтвержден рассказом других паломников - весть о неожиданном пожаре, за одну ночь уничтожившем одно из самых богатых и процветающих святилищ разошлась необычайно быстро, - ни меня, ни Морида такая новость не порадовала. И если беглянки из Мэлдина, оказавшись в Римлоне, успокоились, посчитав, что все их горести остались позади и сгорели в огне, мне не давала покоя смутная тревога. Слишком уж мстительным нравом обладала Матерь Ольжана, слишком много она взяла у демона сил, чтобы теперь просто сгореть в храме вместе со следами своих деяний.
   Сходные мысли донимали, похоже, не только меня, но и Морида, и даже матерь Смиллу, велевшую привратницам быть повнимательнее к очередным паломникам... Но никто из нас троих так и не озвучил свои соображения вслух - мы точно боялись, что высказав эти страхи, невольно воплотим их в жизнь. Вот только подспудная тревога никуда не девалась - она давила на сердце тяжелым камнем и проникала в сны, отравляя ночной отдых. Из-за нее даже минуты нашего с Моридом молчания - когда разговор неожиданно прерывался на полуслове, становились невыносимы...
   И именно эта тревога и заставила меня уже на закате спуститься из своей келии к въездным воротам Римлона - для самой себя я оправдывала эту позднюю прогулку тем, что надеялась встретить вот-вот долженствующих прибыть в святилища братьев Морида.
   Увы, но среди последних, стремящихся попасть в Римлон до наступления ночи, паломников их не было. Я рассеяно скользнула взглядом по серым из-за быстро сгущающихся сумерек фигурам кутающихся в дорожные плащи людей, и уже совсем собралась было уходить, когда стоящая за пожилой четой горожан, закутанная по самые глаза в платок крестьянка склонилась к своей товарке, чтобы что-то поспешно шепнуть ей на ухо. Ничего необычного или зловещего в этом жесте не было, но я узнала этот подчеркнуто вежливый наклон головы, этот плавный жест рукой...
   - Лариния!- мой резкий окрик заставил лже-крестьянку вздрогнуть всем телом и оглянуться, а еще через миг наши глаза встретились.
   - Опять ты! - словно бы стремясь защититься от преследующего ее призрака, жрица выставила перед собой руку, а я шагнула вперед, даже не сомневаясь, кто стоит рядом с ней.
   - Покажи лицо, Лариния. Негоже вступать на освященную землю, пряча глаза.
   - Нет! - услышав мои слова, жрица вцепилась руками в край платка, и метнулась в сторону - она точно опасалась, что его могут с нее сорвать, зато остальные паломники и привратница замерли каменными истуканами. Они, похоже, еще не сообразили, что происходит. Вторая лже-крестьянка, смекнув, что тоже раскрыта, медленно стянула с головы покрывало и устремила на меня безумный, полный ненависти взгляд.
   Прошедшие со дня нашего побега из Мэлдина дни обернулись для матери Ольжаны годами - теперь передо мною стояла не моложавая Хозяйка проклятого храма, а обрюзгшая, с расплывающимися чертами старуха, но хуже всего было то, что теперь ее действия стало невозможно предугадать. То, что Ольжана пришла в Римлон отнюдь не с добрыми намерениями, было ясно, как летний день, но вот что именно она задумала?
   Едва я подумала об этом, как губы Ольжаны дрогнули, скривившись в хищном оскале, а затем она устремилась вперед - миг, и лезвие доселе скрытого складками одежды ножа едва не распороло мне плечо. Несмотря на больной и дряхлый вид, бывшая хозяйка Мэлдина двигалась с быстротою хищного зверя.
   Рядом заполошно закричала пожилая паломница, а Лариния, оставив свою Матерь, метнулась к воротам, но привратница захлопнула створку прямо перед ее носом. Жалобно заскулив, жрица начала скрести пальцами гладко оструганные доски, а Ольжана, наградив товарку презрительным взглядом, вновь повернулась ко мне:
   - Ты!.. Клуши из Дельконы прислали тебя на погибель Мэлдину! - Неудачное нападение повергло Ольжану в настоящее бешенство. Глаза ее налились кровью, на губах выступила пена, и она вновь бросилась на меня, размахивая ножом. К счастью, при всей своей одержимости, жрица не была воином - мне опять удалось увернуться от ее удара, но цепкие пальцы Ольжаны уже ухватили мое покрывало.
   - Не уйдешь, - обезумевшая Матерь Мэлдина с силой дернула ткань на себя, и покрывало легко соскользнуло с моей головы. Ольжана пошатнулась, пытаясь удержать равновесие, и я, шагнув вперед, перехватила ее руку с ножом и сжала пальцы жрицы со всей силы.
   - Хватит! Все кончено! - ответом на мое увещевание стал лишь исполненный нечеловеческой злобы взгляд. Нож, выскользнув из ладони Ольжаны, упал на камни, но это ненамного облегчило мое положение, ведь свободной рукой Хозяйка Мэлдина впилась мне в плечо, точно клещ.
   - Держи ее! - голос Смиллы раздался совсем рядом, а еще через мгновение мне под ноги полетела металлическая пластина. Она ударилась о брусчатку с едва слышным звоном, который почти сразу утонул в истошном вое Ольжаны. Матерь больше не держала меня - напротив, стремилась освободить свое, все еще сжимаемое мною, запястье.
   - Семью тайными именами Хозяина Троп и Стража Путей приказываю! - эти слова старшая жрица Римлона почти что прокричала, и как только последний слог заклятия сорвался с ее губ, Ольжана, закатив глаза, захрипела и повалилась на колени, едва не увлекши меня за собой. Бывшая Хозяйка Мэлдина осела на каменные плиты так, словно в ее теле не осталось костей, а подоспевшая Смилла, взглянув на нее, покачала головой.
   - Одержимая... Но теперь она уже никому не сможет причинить зла.
   Вторя ее голосу, рядом раздалось жалобное поскуливание - Лариния, смекнув, наконец, что попала в ловушку, осела на камни возле двери и, закрыв лицо руками, мерно раскачивалась из стороны в сторону. Платок сполз с ее головы, обнажив полностью лысый череп с уродливыми пятнами белесого лишая на коже.
   - Безумие - довольно частый итог сделок с Аркосом. Жаль только, что вспоминают об этом после рокового шага, а не до него, - взглянув на изуродованную жрицу, печально заметила Смилла, а после, повернувшись к замершим вокруг сестрам, стала отдавать распоряжения привычным ей властным тоном.
   Снабдив уже не способных к сопротивлению одержимых дополнительными сдерживающими амулетами, жрицы под бдительным присмотром Смиллы препроводили бывших сестер по вере в одну из келий подле Нижнего Святилища. Сила Малики чувствовалась здесь особенно явно - она должна была свести на нет любые попытки одержимых чаровать, но Старшая, опасаясь влияния Аркоса, запечатала двери новоявленной темницы защитными рунами. Впрочем, ни матерь Ольжана, ни Лариния не обратили на ее действия никакого внимания - оказавшись в келии, они не сделали ни единого жеста, замерев там, где их и устроили неподвижными куклами. Вытянувшиеся на соломенных, брошенных прямо на пол тюфяках, с потухшими взглядами, они казались восковыми изваяниями, в которых нет, да и не было жизни...
   -Остается надеяться, что они не сгниют заживо до суда, - бледное лицо Смиллы казалось непроницаемым, но я уловила в ее голосе металлические, жестокие нотки. - Хотя и костер для таких безумиц - слишком легкое наказание.
   Мы как раз шли со Старшей к верхнему храму - при последних словах Смиллы густой запах курений заставил меня закашляться, и жрица тут же повернулась ко мне.
   -Считаешь мои слова слишком жестокими?
   - Не считаю, - перед моими глазами вновь пронеслось видение оскверненного, заваленного мертвыми телами алтаря, и я вздохнула, - Но вряд ли людской суд что-то изменит или исправит.
   -Зато станет уроком для других любителей запретной магии, - жестко отрезала жрица. - Такое не должно повторяться. Никогда.
   На этом мы и расстались. Смилла ушла писать письма в другие храмы - вдруг Ольжана с Ларинией были не единственными, избежавшими огненной купели одержимыми, и меченные Аркосом жрицы могут наведаться и в другие святилища?
   Мне же, по возвращении в свою келию, пришлось долго успокаивать Мирну - послушница из-за произошедшего была сама не своя, а соседство под одной крышей с бывшей Хозяйкой Мэлдина пугало Мирну до такой степени, что она готова была, прихватив сестру, бежать из Римлона куда глаза глядят!
   Мне стоило немалых усилий убедить послушницу в том, что скованная амулетами Ольжана больше никому не причинит вреда своим колдовством и не выберется из заточения, словно упырь из сказки. Все кончено, и более не повторится. Бежать же неведомо куда, подвергая себя и сестру дорожным опасностям - самая большая глупость, которую Мирна только может совершить.
   ...В конце-концов мои доводы оказали на послушницу нужное действие, и она, уразумев, что известное зло под надежным запором всяко лучше неведомых бед, решила остаться под защитой стен Римлона. А вот другое опасное заблуждение послушницы я так и не смогла поколебать - Мирна вбила себе в голову, что обитательниц Мэлдина привлекли к нашему убежищу ее собственные прегрешения. Оказалось, что девчушка до сих пор винит себя за то, что уступила притязаниям Ларинии, и считает себя "нечистой".
   Решив позже поговорить со Смиллой об овладевших Мирной настроениях - бесконечное самобичевание не могло пойти девчушке на пользу, я отправилась к Мориду, намереваясь рассказать ему о сегодняшнем происшествии, но едва переступила порог его комнаты, как поняла, что он уже знает о появлении в Римлоне Матери Ольжаны.
   Вопреки моим ожиданиям, сиделки в комнате не было, а "карающий" не дремал в своей постели, а стоял у окна. Босиком, в исподнем, одной рукой опираясь о спинку кресла. Услышав едва различимый скрип двери, Морид обернулся и сумрачно посмотрел на меня.
   - Смилла уже рассказала о твоем очередном подвиге, Энейра. Скажи, ты полагаешь себя бессмертной?
   Взгляд "карающего" стал обвиняющим, а еще через миг он треснул по спинке кресла кулаком и сказал:
   - Я еще на заставе должен был понять, с кем связался. Ты не жрица. Ты - ратник в юбке! Постоянно лезешь в любую заварушку! Дура!
   Последнее слово Морид прокричал прямо мне в лицо, после чего надсадно закашлялся, а я застыла на месте, точно меня к полу гвоздями приколотили. Слова "карающего" - обидные и несправедливые - жгли, как раскаленное железо, а глаза неожиданно защипало от подступивших слез.
   Пытаясь совладать с собою, я, что было силы, сжала кулаки и ответила так ровно, как только могла:
   -Не понимаю, что на тебя нашло, Морид, а потому лучше уйду. Мне нечего пояснять и не в чем оправдываться.
   Но едва я повернулась к двери, как "карающий" шагнул вперед и, схватив меня за плечо, с неожиданной для больного силой развернул к себе.
   -Постой... И прости... - интонация Морида неуловимо изменилась, и я, подняв голову, замерла, встретившись с его лихорадочным, темным взглядом, - Испугался я - за тебя, за Смиллу. Как подумал, что вы там опять с этой дрянью столкнулись, а я здесь прохлаждался, колода бесполезная... Как представил...
   Так и не закончив предложения, Морид вздохнул и отвернулся, а меня при воспоминании о случившемся неожиданно продрал чудовищный озноб. Слабо отдавая себе отчет в том, что делаю, я, стуча зубами, прижалась к Мориду и уткнулась лицом в перетягивающие его грудь бинты. "Карающий" не оттолкнул меня - напротив, обнял за плечи, прошептал встревожено:
   -Энри?- в один миг переиначив мое имя на амэнский лад, но я при всем желании не могла ему ответить. Сказались ли так напряжение и нескончаемая тревога последних дней или застарелый и тщательно подавляемый страх наконец-то вырвался на волю - не знаю, но ноги у меня стали ватными, голова закружилась, и я, дрожа всем телом, ухватилась за Морида так, как утопающий хватается за соломинку.
   - Энри, ну что же ты, - вновь прошептал "карающий", а его ладонь уже скользнула по моему головному покрывалу, сдвинула его, обнажив гладко заплетенную косу. Я глухо всхлипнула, еще плотнее вжимаясь лицом ему в грудь, вдыхая резкий травяной запах мазей... Нет, умом я понимала, что перешла все допустимые границы и нормы: жрица, обнимающаяся в келии с мужчиной - неслыханное дело для обители Малики, - но и отпустить сейчас свою единственную опору в утратившем строй и лад мире я не могла.
   Морид меж тем, окончательно стянув с моей головы покрывало, гладил теперь открытые волосы и шептал что-то бессмысленно успокоительное - он убаюкивал меня, точно ребенка, и его осторожная, бесхитростная ласка, его объятия постепенно, шаг за шагом, прогоняли охватившие меня дрожь и слабость.
   Не знаю, сколько мы так стояли - десяток вздохов или четверть часа: запас ласковых слов у Морида оказался небольшим, но и замолчав, он так и не выпустил меня из рук. Потому, когда озноб сошел на нет, "карающий" ощутил это мгновенно:
   -Полегчало, Энейра?
   Я, отстранившись, подняла голову, но Морид вновь притянул меня к себе и поцеловал в растрепавшиеся от его же ласк волосы. Этот поцелуй ожег меня и окончательно отрезвил - чувствуя, как кровь бросилась в лицо, я вновь попыталась освободиться из кольца рук "карающего".
   - Я не должна была... -Не зная, как пояснить охватившую меня слабость, я закусила губу, а Морид, разомкнув объятия, спокойно заметил:
   -Люди сделаны не из железа. А я больше никогда и ничем тебя не упрекну.
   На последних словах он тяжело закашлялся, и, отвернувшись, поднес обмотанную полотняными бинтами ладонь к губам.
   -Тебе необходимо лечь, Морид, - глядя, как "карающий" согнулся в приступе мучительного кашля, я еще больше устыдилась своей слабости. Он, больной, стоял босиком на каменном полу, успокаивал и утешал, хотя сам нуждался в отдыхе и лекарстве!
   Морид же, справившись с приступом, вновь взглянул на меня и отрицательно качнул головой.
   - Належался уже - успеется, - шагнув к креслу, он тяжело опустился на сидение, на миг прикрыл глаза. - А вот у тебя был действительно нелегкий день.
   - Все одно не сиди слишком долго, - смекнув, что настроение Морида вновь сменилось, и он хочет остаться один, я не стала противиться его желанию и направилась к выходу, но у самой двери "карающий" вновь остановил меня.
   - Я теперь, конечно, развалина, Энри, но ты всегда можешь на меня рассчитывать...
   От этих спокойных слов Морида к моему горлу вновь подкатил ком так и не выплаканных слез, но я нашла в себе силы повернуться и ответить:
   -Ты - лучший, - после чего покинула комнату. В коридоре царили полумрак и тишина, а огоньки настенных светильников трепетали от слабого сквозняка. На какой-то миг мне почудилось, что кто-то или что-то движется за моей спиной, но, обернувшись, я не увидела ничего, кроме теней. Тем не менее, неясная тревога не давала мне покоя до самого отхода ко сну.
  
  
   Братья Морида постучались в ворота Римлона на рассвете, и были сразу же препровождены к матери Смилле. Без ее дозволения пустить сразу двух мужчин во внутренний храм жрицы просто не решились. Впрочем, слишком долго томиться ожиданием родичам "карающего" тоже не довелось - утренняя служба уже подходила к концу, а после ее завершения Старшая сама проводила их к Мориду, что было неудивительно - самые молодые обитательницы римлонского святилища смотрели на братьев с неприкрытым интересом. И если на среднем - пошедшем в Морида во всем, кроме роста, их взгляды долго не задерживались, то младший просто приковал к себе всеобщее внимание, что было неудивительно. Едва перешагнувший восемнадцатилетние, с чистыми, точеными чертами лица, выразительными темными глазами и соболиными бровями вразлет - он был не просто хорош собой, а действительно красив.
   И если сам он, казалось, не замечал устремленных на него взглядов, то от Матери Смиллы не укрылись настроения ее подопечных, и она поспешила увести братьев из молельни под едва слышное перешептывание и разочарованные вздохи самых молоденьких жриц.
   Я тоже не стала задерживаться в молельне, а, прихватив с собою изнывающую от долгого бездействия Рудану, отправилась с ней в сад. Пока я неспешно прогуливались по узким дорожкам меж оголившихся деревьев и аккуратно подрезанных, укрытых опилками и укутанных мешковиной кустов роз, неугомонная девчушка то забегала вперед по тропинке, то возвращалась ко мне, немедля засыпая ворохом вопросов, на которые я едва успевала давать ответы. Дело осложнялось еще и тем, что мысли мои на самом деле были далеко - я вновь, и вновь думала о Мориде и о том, что происходило между нами.
   После вчерашнего я более не могла лгать самой себе, что отношусь к "карающему" как к доброму знакомому или так, как добросовестная сиделка относится к больному. Второй поцелуй Морида окончательно развеял иллюзии, которыми я тешилась, но при этом не вызвал ни отторжения, ни возмущения. Он казался совершенно естественным, словно само собой разумеющимся, и это то и пугало меня не на шутку. Незаметно, шаг за шагом я действительно привязалась к амэнцу - и ни его шутливые предостережения, ни суровые намеки Матери Смиллы не смогли этому помешать.
   Более того - я сама сделала все, чтобы распалить этот костер. Чувствуя, что небезразлична Мориду, решила сыграть на этом, отвлекая "карающего" от снедающей тело болезни и побуждая жить дальше, не смотря ни на что. Задумка удалась, вот только и сама я угодила в собственную ловушку. А если вспомнить, что вдовесок ко всему я, когда Морид имел неосторожность дремать в моем присутствии, тайком вливала в "карающего" собственные силы, тем самым раз за разом нарушая данное ему же слово, список моих грехов за последние дни заметно удлинился.
   ... От размышлений меня вновь отвлекла Рудана - заглянув во все уголки небольшого сада, она, пресытившись беготней, жаждала одной из тех сказок, что когда-то, еще в прошлой и кажущейся теперь такой далекой жизни, я рассказывала своей Мали. В другое время я бы с удовольствием потешила бы и девчушку, и себя, вновь вспомнив одну из этих бесконечных историй, но сейчас нужного настроя не было, и я откупилась от Руданы маленьким, сшитым из кусков разноцветной кожи мячом.
   Новая игрушка пришлась малышке по вкусу, а я, получив передышку, поплотнее запахнула теплый плащ и, устроившись на скамье под сливовым деревом, вновь погрузилась в размышления, не забывая при этом приглядывать за резвящейся, точно жеребенок, Руданой.
   Именно поэтому появление в саду младшего моридовского родственника не осталось мною незамеченным. Кирк же, оглядевшись, тряхнул головой и решительно направился ко мне - молча наблюдающей за его приближением. Остановился он лишь тогда, когда подошел к скамье едва ли не вплотную, после чего спросил:
   -Ты ведь Эне-ейра?
   Я, не став отрицать очевидное, утвердительно кивнула головой. Лицо Кирка осветилось едва заметной улыбкой:
   - Я так и по-одумал. Брат нам все рассказа-ал. Сказал, что вместо Ки-иреи Семерка послала на-ам трех сестер. Я при-ишел познакомиться.
   Речь парня оказалась беглой и достаточно внятной - глухоту Кирка выдавали лишь манера растягивать гласные и слишком пристальный, изучающий лицо собеседника взгляд. Немалое достижение, между прочим!
   ...А вот заявление моридовского брата меня несколько ошеломило, но я попыталась скрыть свою растерянность за вежливостью.
   - Это честь для всех нас. Я позову Рудану.
   Малышка, услышав оклик, подлетела к нам быстрее ветра, а узнав, что Кирк хочет называться ее родичем, немедля решила познакомиться с ним поближе и узнать, какие выгоды несет такое родство.
   - Брат будет часто приезжать в храм? А много ли сказок он знает? А покатает ли ее на лошади, если матушка Смилла позволит?
   Вопросы посыпались на беднягу Кирка градом, а, поскольку маленькая егоза, непрерывно тараторя, вертелась в разные стороны, парень едва ли мог уловить движение ее губ.
   Рудана, не получив ответов на большую часть вопросов, уже начала хмуриться, но мое вмешательство предупредил сам парень: присев перед девчушкой на корточки, он осторожно развернул Рудану к себе и произнес.
   - Я - глу-ухой. Что-обы понимать чужу-ую речь, я должен ви-идеть лицо.
   Губы девчушки сочувственно дрогнули:
   - Глухой?.. И ты совсем ничего не слышишь?
   Кирк утвердительно кивнул, и Рудана, прижавшись к нему, обняла парня за плечи, а потом отстранилась, и, глядя ему в лицо, с недетской серьезностью произнесла.
   - Если я услышу, что кто-то говорит о тебе плохо, я его побью.
   Кирк с не менее серьезным видом отрицательно качнул головой в ответ:
   - Не надо. Я са-ам его побью. Де-евочки не должны драться.
   - За братьев - должны, - немедля заверила его Рудана, после чего вновь прижалась к плечу новоявленного брата, а потому не увидела, как он улыбается.
   Эта улыбка - удивительно похожая на моридовскую, совершенно преобразила парня: от его лица теперь словно бы исходил тот особенный, внутренний свет, который видишь так редко, и к которому тянешься всей душою.
   А еще, вспомнив, с какой тихой гордостью говорил "карающий" о своем младшем брате, я подумала, что зря так поспешно обвинила сестру Морида в честолюбии за ее желание во чтобы то ни стало развить в себе магию. Еще в Дельконе матерь Вериника, рассказывая о различных заболеваниях, как-то раз упомянула, что глухота, настигшая ребенка в раннем возрасте, почти неизбежно ведет за собою и немоту. А потому Кирк, даже будучи трижды талантливым, не смог бы сам сохранить и развить навык речи, если б с ним не занимались - неустанно и терпеливо. Не шпыняли за каждую ошибку, не стыдились его недостатка, сделав изгоем, но, напротив, гордились успехами и воспитывали как равного среди равных...
   Но, несмотря на сделанное, за младшего душа у старших членов семьи болела все равно - и если Морид признался в том, что за возвращение слуха Кирку готов был заплатить чем угодно, то, возможно, и сестра думала так же. Понадеялась, что в Мэлдине смогут раскрыть ее слабый дар, что с помощью колдовства она сможет помочь брату!
   Вот только вышло все совершенно иначе, и благие намерения Киреи привели ее к тому, что она под влиянием Хозяйки Мэлдина отреклась от родных, а потом оказалась в оскверненном Нижнем Храме...
   Пытаясь отогнать вновь нахлынувшие жуткие воспоминания о твари, я тряхнула головой и вновь поправила плащ. Кирк и Рудана по-прежнему были заняты друг другом - девчушка, завладев вниманием парня, теперь спешила поведать ему свои бесхитростные секреты, а тот слушал ее со всем возможным вниманием. Чувствовалось, что малышка пришлась ему по сердцу. Глядя на них, я и сама невольно улыбнулась - камень, лежащий на душе, неожиданно стал легче, но потом мое внимание привлекла спешащая к нашей компании Мирна. Послушница едва не бежала по узким дорожкам с самым озабоченным видом - теплый плащ распахнулся и развернулся за ее спиной, точно крылья. Заметив, что ее приближение не осталось незамеченным, Мирна еще более ускорила шаг, совершенно позабыв при этом смотреть себе под ноги, и, в итоге, оступившись, упала на колени.
   Я немедленно встала со скамьи, но Кирк, пусть и с опозданием заметивший, что рядом происходит что-то неладное, все равно меня опередил - в мгновение ока очутившись около послушницы, он попытался помочь ей встать, но Мирна, залившись краской, шарахнулась от его руки, точно испуганный зверек.
   - Ну что ты, в самом деле. Это всего лишь младший брат Морида, и они с Руданой уже чудно поладили, - я подоспела буквально через мгновение. Мирна, вцепившись мне в плечо, точно утопающий за соломинку, искоса взглянула на тоже ставшего алым, как маков цвет Кирка, раскраснелась еще больше, но тут же отвела взгляд и прошептала:
   - Тебя хочет видеть Матерь Смилла, и она очень и очень зла... Я бы на твоем месте спряталась, Энейра.
   - Чтобы озлить Хозяйку Римлона еще больше? - я знала, что Мирна по сей день слишком опасается громкоголосой Старшей и даже прячется от нее, точно зайчонок. Но и потворствовать приобретенным послушницей в результате житья в Мэлдине привычкам не собиралась, - К тому же, ты ведь не знаешь наверняка, чем вызвано ее недовольство?
   - Не знаю, покладисто согласилась Мирна, и тут же добавила, - Но она действительно разгневана.
   - Значит, стоит выяснить причину ее недовольства, а не дрожать, как осиновый лист, - я усадила Мирну на скамью, и, наскоро представив их с Кирком друг другу, направилась в покои хозяйки Римлона.
  
   Матерь Смилла встретила меня молчанием - лишь сухо кивнула и, указав на одно из кресел, немедля отошла к окну. Некоторое время в келье царила тишина - Хозяйка Римлона с нарочитым вниманием изучала оконный переплет, а я - фреску на противоположной стене, лишь изредка поглядывая в сторону Старшей. А та, в свою очередь, была действительно разгневана - об этом свидетельствовали и поджатые в нитку губы, и резко обозначившиеся в углах рта морщины...
   Наконец она отвернулась от окна, и, подойдя к своему креслу за заваленным свитками столом, устало вздохнула:
   - Я ведь предупреждала тебя, Энейра, что ваши игры с Моридом ничем хорошим не закончатся. Так оно и вышло.
   - Это не игры, - короткое замечание матери ударило точно в цель, попав в самое болезненное место. Кровь тут же кинулась к лицу, окрасив щеки жарким румянцем, и неотрывно смотрящая на меня Смилла покачала головой.
   - Тем хуже для тебя, Энейра, потому что теперь я просто вынуждена запретить тебе видеться с Моридом наедине. Отныне ты можешь появляться в его келии лишь в сопровождении другой жрицы или одного из его братьев. Кроме того, отныне тебе разрешено оставаться подле Морида не дольше, чем того требует наложение мазей и перевязки.
   При последних словах в голосе Хозяйки Римлона послышалась сталь - ее воля, как и приказы полководца на поле боя, не подлежала сомнению, но я, что было силы вцепившись в подлокотники кресла, все равно осмелилась возразить:
   - Нет, Матерь... Я не могу его оставить! Морид нуждается во мне.
   - Энейра!!! - теперь в голосе жрицы прозвучали такие громовые перекаты, каким позавидовала бы даже моя прабабка, но после этого окрика гнев Смиллы неожиданно сошел на нет, и она тихо заметила.
   - Я все прекрасно понимаю и вижу, Энейра. Но если для Морида ты - словно последний луч солнца в окне, то тебе такое увлечение не принесет ничего, кроме боли. Тем не менее, если б дело было только в этом, я не запретила вам видеться - ты не пятнадцатилетняя дурочка, сама понимаешь, что к чему.
   Вот только сейчас речь идет уже не о сердечных делах, а о добром имени и чести жрицы. Вчера вечером тебя видели в объятиях Морида - вы были настолько заняты друг другом, что даже не заметили, что уже не одни!
   При последнем замечании Старшей мне вновь припомнился вчерашний вечер - едва уловимое движение во тьме коридора, которое я списала на расшалившееся воображение... А перед этим - чуть слышный скрип двери, которому ни я, ни "карающий" тогда не придали никакого значения... Теперь этот тихий звук в моем воображении превратился в сулящий беду набат. Скверное дело - и в первую очередь для Морида. Неведомой сплетнице, очевидно, совсем безразлично то, что он болен - достаточно того, что мужчина. С нее станется обвинить его в посягательстве на честь жрицы, а за такое преступление наказание хорошо известно - оскопление...
   Я выпрямилась в кресле, сжав руки в кулаки, посмотрела в глаза безмолвствующей Смилле.
   - Если бы Морид собирался совершить что-то запретное, то, наверное, додумался бы перед этим запереть дверь на задвижку. И он никогда бы не запятнал себя насилием. То, что произошло - только моя вина, и...
   - Хватит, - так и не дослушав меня до конца, Старшая предупреждающе подняла руку, - мне ли не знать Морида, Энейра, но сейчас речь идет о тебе, и только о тебе.
   Рифане ты сразу пришлась не по вкусу - она изначально считала твое поведение неприемлемым как для женщины, так и для жрицы. В ее глазах твое путешествие в одиночку из одного храма в другой - уже серьезный проступок, а уж то, что ты общалась с Моридом, точно с родным братом, и вовсе нарушение всех возможных запретов. Она уже приходила ко мне с жалобой на тебя - Рифана считала, что снедаемому проклятьем человеку теперь следует думать лишь о своей душе, а ты сбиваешь его с толку. Тогда моей власти хватило на то, чтобы она держала свою неприязнь при себе, но теперь у Рифаны появился повод. Понимаешь?
   - Понимаю, - честно говоря, я и сама не питала особых симпатий ко второй, приставленной к Мориду, сиделке. Ее чопорность, ее поджатые в нитку губы и вечное вязание вызывали во мне отторжение - тут мы с Рифаной были квиты, но я не думала о том, что ее чувства ко мне заставят пойти жрицу намного дальше.
   Смилла же, услышав мой ответ, кивнула головой и продолжила.
   - Застав вас обнимающимися, она, памятуя прошлый отказ, пошла не ко мне, а стала делиться увиденным с другими жрицами. Думаю, мне не надо пояснять тебе, как быстро распространяются подобные сплетни и какими подробностями обрастают. А подобная грязь пятнает не только тебя, но и Делькону, ведь вина за недостойное поведение жрицы ложится на храм, в котором она приняла посвящение.
   - И что теперь? - как злые языки могут довести до беды, я знала не понаслышке. Так же, как и то, сколь трудно отмыться от поклепа. Тем не менее, я по-прежнему более страшилась за Морида. Если под давлением сплетен Матерь откажет ему в убежище, проклятье убьет "карающего" за считанные дни... Смилла же, словно прочитав мои мысли, встала со своего кресла, и вновь подошла к окну, провела рукою по частому переплету.
   - Если я просто отстраню тебя от помощи Мориду, сплетня Рифаны получит подтверждение, ведь дыма без огня, как известно, не бывает. Поэтому я лишь ограничу ваше общение. Не подкрепленная новой пищей, эта сплетня забудется, тем более, что с появлением родичей и у жриц, и послушниц появились новые темы для разговоров. Если ты будешь соблюдать осторожность в словах и делах, все со временем образуется, и мне не придется ни изгонять тебя, как оступившуюся, ни отказывать Мориду в убежище.
   Что мне оставалось делать? Только согласиться...
  
   Матерь Смилла решила не тревожить покой больного храмовыми сплетнями, так что, когда на следующее утро я появилась у Морида в сопровождении одной из Старших жриц, он, поначалу, лишь удивленно поднял брови. Но когда служительница сообщила ему, что Хозяйка Римлона нашла применение моим травническим талантам в другом месте, на лицо "карающего" тут же упала тень, но спросил он лишь о том, будут ли к нему по-прежнему пускать неугомонную Рудану. Старшая, очевидно, уже слышавшая рассказ Рифаны и теперь ожидающая от Морида совсем иных слов, растерялась и пробормотала, что если девчушка не слишком утомляет своею болтовней больного, то никаких препятствий ее визитам чинить не будут. На том мы и расстались.
   А вечером, когда я прогуливалась по дорожкам храмового сада, ко мне подошел Дирк за руку c Руданой, и, глядя мне прямо в глаза, спросил, что Морид хочет знать - не в нем ли причина всех перемен?
   -Нет. Причина - в слишком длинных языках некоторых обитательниц Римлона, - горечь сделала ответ слишком резким. На короткое мгновение я даже порадовалось тому, что Кирк не может слышать мой голос, но он и так понял все. Брови парня на мгновение сошлись к переносице, губы сурово поджались, а потом он, по привычке тряхнув головой, сказал:
   - Е-если тебе надо, что либо пе-ередать Мориду на словах, скажи мне. Я не подве-еду.
   - Не сомневаюсь, - оперевшись о подставленную Кирком руку, я вновь продолжила свою прогулку меж приготовленных к зиме яблонь и слив. Было видно, что парень предложил мне помощь от всего сердца, но воспользоваться ею я пока не могла. И не потому, что это означало бы косвенное нарушение запрета матери Смиллы, а потому, что просто не могла найти подходящих слов. Мои чувства к Мориду еще не вылились в определенную форму, и потому все определения, все формулы вежливости казались лживыми, не отражающими правды. Но и просто промолчать, сославшись на запрет, было бы нечестно.
   ... Кирк, безошибочно угадав мои настроения, молча шел рядом - он более ни о чем не спрашивал, но, взглянув на него украдкой, я отметила, что лицо парня осталось таким же напряженным и хмурым - похоже, ожидая ответа, он сам погрузился в какие-то думы. Тем не менее - его твердая рука, его незаметная, но такая нужная поддержка помогли мне найти нужные слова. Мы как раз достигли огораживающей сад стены, когда я остановилась, и, посмотрев в глаза Кирку, произнесла.
   - Передай Мориду, что он был и остается лучшим. Что мыслями я всегда с ним.
   Парень согласно кивнул:
   - Я все ска-ажу, - а потом, смутившись, тихо добавил, - Бы-ыло бы совсем хоро-ошо, если б мне передали что-то... Что-о-то в подтвержде-ение слов.
   - И что, например? - по мгновенно вспыхнувшему на скулах парня румянцу, я поняла, что этого-то как раз от него никто и не требовал, но Кирк, видимо, решив, что для успокоения и ободрения брата одних слов будет мало, намерился заручиться чем-то более вещественным.
   - Твой ло-окон, - румянец Кирка почти сразу уступил место бледности, а я вздохнула. Предложение парня было хорошо для баллад и сказаний, полных благородных Владетелей и прекрасных, добросердечных дев, вот только мы с "карающим" всяко не вписывались в созданные стихотворцами образы.
   - Мы с Моридом уже давно не дети. Вряд ли твой брат ожидает от меня подобного, - я попыталась втолковать парню всю нелепость и высокопарность такого подарка, но Кирк лишь снова тряхнул головой и твердо заявил.
   - Морида это обрадует. Я знаю.
   - Ну, раз обрадует, - сдвинув с головы покрывало, я освободила из косы волнистую из-за тугого плетения прядку и отхватила локон травническим ножом. Хотя просьба Кирка казалась мне излишне наивной, касательно Морида мы с ним были союзниками. Парень хотел того же, что и я - не дать "карающему" сдаться снедающей его тело болезни, а кому, как не Кирку, знать, что именно найдет отклик в душе его старшего брата!
   - Вот, - я передала парню локон, и он, завернув его в платок, тут же спрятал свой трофей за пазуху, вот только мелькнувшая на его губах улыбка тут же пропала, когда он вновь посмотрел на меня.
   - Эне-ейра. Я хотел спро-сить... Мирна тоже пла-ачет из-за спле-тен?
   - Плачет? О чем ты?- внезапный порыв уже по-зимнему стылого ветра заставил меня вновь поспешно натянуть на голову покрывало, а Кирк, поняв, что я готова его слушать, вновь говорил. На этот раз много медленней, и сильнее растягивая слова.
   - Я ска-азал ей, что она хо-о-роша-ая, а она-а за-аплакала-а и убежа-ала.
   - Дело не в сплетнях, - я закусила губу, обдумывая, как бы лучше разъяснить парню самобичевание Мирны, но Кирк уже сделал выводы:
   - Дело во-о-о мне? - на последнем слоге губы парня дрогнули, он торопливо развернулся, намереваясь уйти, но я успела схватить его за руку.
   - Нет! Конечно же, нет, - Кирк взглянул мне в глаза, точно не веря, и я торопливо продолжила, - В Мэлдине с Мирной случилась скверная история, в которой она теперь винит только себя. Мирна считает, что виновата перед Маликой, недостойна.
   Кирк, напряженно следящий за моим лицом, немедля запротестовал:
   - Но она же хороша-ая!
   - Вот и заставь ее в это поверить, но учти - если Мирна для тебя - всего лишь забава... - закончить фразу я так и не успела, потому что парень отчаянно замотал головой.
   - Нет... Я ни за что её не-е обижу-у.
   - Вот и хорошо. Потому что если будете сидеть каждый в своем углу и травить себе душу сомнениями, ничего путного не выйдет. Не трать время попусту.
   Сглотнув подступивший к горлу комок, я поспешно направилась обратно к храму. Возможно, Кирку не следовало намекать, что Мирне он пришелся по сердцу, но смотреть, как эти двое мучаются попусту было выше моих сил... В конце концов, пусть хоть кто-то будет счастлив!..
  
   Прошло еще три дня - я виделась с Моридом лишь во время перевязок. Пока я смывала травяным настоем старую мазь и осторожно накладывала на пораженную кожу свежее лекарство, "карающий", как ни в чем не бывало, развлекал меня разговорами и делился планами - его тревожило, что братья вскоре останутся без такого подспорья, как его жалование. Что же до пенсии, которую казна выплачивала ближайшим родственникам отслуживших полный срок воинов, то для нее не хватало буквально пары лет.
   - Возможно, мне следует подать прошение на имя своего главы, но я пока ума не приложу, как написать нашему тысячнику о своем приключении. Потому что фраза, вроде: "Прошу войти в мое положение, так как во время отпуска я столкнулся с поселившемся в храме демоном" звучит как то не слишком убедительно. Боюсь, кривоплечий Остен примет это за дурацкую шутку и пропишет мне не пенсию, а плетей. Посмертно.
   Произнеся последние слова, Морид невесело хмыкнул, а я чуть не упустила из рук плошку со свежей мазью, ведь от одного упоминания о кривоплечем тысячнике у меня по коже мороз прошел.
   - Еще раз заговоришь о своей гибели, и плети пропишу тебе я, - уняв предательскую дрожь в пальцах, я попыталась скрыть охватившее меня волнение за злостью, и в этот раз у меня вышло обмануть "карающего" поскольку Морид тут же заметил:
   - Хорошо, молчу. Но с письмом то поможешь?
   Я лишь отрицательно качнула головой. Вряд ли Амэнский Коршун забыл устроенный безымянной лесовичкой переполох, а потому мне не хотелось испытывать судьбу, давая Остену кончик нити, которая могла бы привести его к цели. Конечно, кривоплечий вполне мог и не догадаться о том, кто составлял прошение, но его колдовские навыки я уже испытала на себе и не хотела их повторения.
   - Я сама не мастер слова. Почему бы тебе не попросить помощи у братьев?- отложив мазь, я взялась за бинты, а Морид невесело хмыкнул:
   - Потому что они будут против такого ходатайства. У нас ведь после смерти родителей тяжба с соседом из-за поля вышла, а они хоть и были совсем сопляками, все одно запомнили, как мне помыкаться пришлось - вот с тех самых пор мои младшие против любых просьб и ходатайств.
   - Тогда, может, Матерь Смилла что-то присоветует, - предложила я очередной вариант, и Морид, нахмурившись, сказал, что подумает... Но письма он так и не написал, потому что последовавший за этим разговором визит служителей из Милеста положил конец всем нашим ожиданиям.
   Они приехали настоящим отрядом, основу которого составляли младшие служители Мечника, долженствующие заботится о безопасности Старших жрецов, которые принадлежали Водителю Ратей и Хозяину Грома. Была с ними и служительница Малики, но она совершенно терялась на фоне мужчин-служителей, да и сил в ней не чувствовалось - ни колдовских, ни душевных. Поверх полагающегося строго одеяния столичная жрица куталась в сшитый из соболиных шкурок плащ и поминутно прижимала к лицу надушенный платок - ни дать, ни взять, знатная Владетельница, ради непонятной забавы решившая прикинуться жрицей.
   Матерь Смилла, завидев их, скривилась так, точно у нее заболели все зубы разом, но не сказала и слова поперек, когда Милестская жрица, едва спешившись, тут же заявила о снедающей ее головной боли и потребовала комнату для отдыха и горячую воду.
   Мужчины оказались настроены более решительно, и первым делом захотели посмотреть на оступившихся жриц. Уж не знаю, что они хотели увидеть, но спелёнутые заклятьями, лежащие на своих кроватях, словно восковые куклы одержимые явно не пришлись им по вкусу. Хозяйке Римлона попеняли одновременно и за слишком мягкое, по мнению жрецов, содержание оступившихся, и за то, что Ольжана с Ларинией из-за пожирающей их заразы Аркоса превратились в столетних старух. Дескать, как перевозить такие мумии - они же от малейшего толчка на куски развалятся!
   Смилла на такое замечание с заметным холодком ответила, что изложила в письмах все весьма подробно, и если совет, получив тревожные известия, слишком медлил в принятии решений, то это его, а нее вина. Увы, это замечание не сбило спесь со служителей - пропустив тираду Матери мимо ушей, они надменно заявили, что вечером хотят еще раз допросить свидетелей сами, после чего удалились в отведенные им гостевые покои.
   - Мирна не выдержит, - мой голос был едва слышен, но Смилла все равно услышала эти, обращенные в спину уходящих жрецов слова и тут же развернулась ко мне.
   - Я могу защитить ее от разбирательств, сказать, что пережитый ей в храме ужас сказался на ее здоровье не лучшим образом, но тогда тебе достанется в два раза больше яда от этих, так называемых, судей. Глядя на них, я понимаю, что зря упрекала тебя и Морида в самонадеянности - у вас просто не было иного выхода, - тяжело вздохнув, Матерь на несколько мгновений замолчала, беззвучно шевеля губами, а потом, тряхнув головой, продолжила. - Иринга никогда не испытывала тяги к служению и приняла полный обет жрицы согласно воле князя Арвигена, когда ее род впал в немилость. Земли, пожертвование храму, обеспечили ей место Старшей и безбедное существование, но она до сих пор более изнеженная Высокая, чем жрица. Ни помощи, ни разумных суждений от Иринги ждать не стоит.
   Что же до жрецов, то они оба весьма благосклонно относились к хозяйке Мэлдина, и то, что теперь дело попало именно к ним, означает одно. Громкого суда не будет, а бывшие друзья Ольжаны приехали сюда спасать свою шкуру, - в последних словах Смиллы прозвучала горечь, и я, взглянув в алые, полные тревоги глаза служительницы, спросила первое, что пришло на ум.
   - Они попытаются обвинить в запретном колдовстве нас?
   Матерь невесело фыркнула.
   - Они не настолько безумны. А вот запугать и заставить молчать попытаются наверняка. Падение Ольжаны ударило и по ним, а если дело окажется громким, то назначенным советом судьям уже самим придется отвечать на вопрос - почему они не заметили, что в Мэлдине нечисто.
   Так что тебя и Морида ждет строгий допрос, и я не смогу ему воспрепятствовать. Напраслину на вас я возводить не позволю, но перетерпеть придется немало. Мужайся.
  
   Все вышло так, как и предсказала Смилла - милестские судьи собрались с мыслями к вечеру и возжелали видеть свидетелей произошедшего в Мэлдине святотатства аккурат после ужина, сказав, что разбирательство будет проходить в Западной молельне при согласии и присутствии Матери Римлона. Эта формулировка обозначала лишь одно - обычных жриц не подпустят даже к дверям судилища, дабы они не услышали лишнего.
   Я ожидала этого вызова весь день и не стала медлить, пришедши в назначенное место не намного позднее судей - когда я переступила порог молельни, Иринга, устроившись в принесенном кресле, еще поспешно оправляла складки платья. Смилла, поглядывая на нее, неодобрительно хмурилась, но молчала; жрецы же, склонившись друг к другу, что-то тихо обсуждали. Мое появление судьи словно бы не заметили, но и я ничего не стала говорить первой. Прижавшись спиной к колонне, обвела приехавших взглядом, с каждым мгновением чувствуя себя точь-в-точь как на сельской площади в тот день, когда убили Ирко. И пусть здесь не было краснорожих, задыхающихся от злости и страха братьев Гордеков, пусть не цедил сквозь зубы свои обвинения Радко, суть происходящего от этого не менялась.
   Сжав кулаки, я подняла голову вверх, дабы взглянуть в спокойное лицо статуи Малики, и краем глаза уловила какое-то копошение за ажурной, из белого камня решеткой, опоясывающей верх молельни широким поясом. Резные цветы узора походили на те, что раскрошил Морид, чтобы попасть в Нижний храм Мэлдина. Он тогда обмолвился про известняк, проявляя странную для "карающего" осведомленность в таких вещах, и я предположила, что его братья знакомы с устройством храма тоже не понаслышке - уж кто-кто, а они точно не останутся в стороне и сделают все, чтобы увидеть суд своими глазами.
   В следующее мгновение я уверилась в своей правоте. К решетке с той стороны прижалось молодое, безусое лицо - еще миг, и Кирк, одарив меня ободряющей улыбкой, снова нырнул в сгустившуюся за отдушиной тьму. Рассмотреть наверняка прятавшегося там второго брата я не успела - судьи решили все же вспомнить о своих обязанностях.
   После ритуальной фразы о справедливости и непогрешимости суда, творимого по воле Семерки ее верными служителями, с меня потребовали клятву говорить перед ликом Малики лишь правду. После же немедля приступили к допросу, который тут же едва не перерос в обвинение во лжи и подлоге верительных писем. Дескать, матерь Дельконы известна своей строгостью и замкнутостью - не стала бы она посылать в далекий Амэн жриц для дальнейшего обучения!
   Все это возглавляющий судилище служитель Хозяина Грома цедил сквозь зубы, даже не удостаивая меня взгляда, но всю его игру сломала матерь Смилла. Вытащив из рукава платок, она неожиданно громко высморкалась, и спокойно заявила недоуменно воззрившемуся на нее мужчине:
   - Прежде, чем обвинять эту жрицу в подлоге писем, вы могли бы спросить об их подлинности меня. Я состою в весьма обширной переписке с Хозяйками иных святилищ, а потому почерк и печать Матери Вериники знаю хорошо.
   - Зато вы не слишком жаловали Мэлдин! - немедля огрызнулся тот, но тут же осекся после сердитого шипения второго жреца.
   - Прекрати, Крестон! Ты не на базаре.
   - Жрицы из Дельконы - самые лучшие травницы. Лишь изготовленное ими средство может унять мою мигрень, - рассеяно заметила теребящая край головного покрывала Иринга. Оба мужчины посмотрели на нее с плохо скрытым раздражением, а Смилла спокойно заметила:
   - Думаю, вопрос о возможном подлоге можно считать закрытым. Что еще вы хотели знать?
   Знать, как оказалось, жрецы желали все и в подробностях, но особенно их интересовало то, как я догадалась о том, что в храме происходит запретная волшба, и, самое главное, почему, узнав о святотатстве, я не стала писать в Милест, а решила вызвать Седобородого. Этот мой призыв, да еще то, что я провела в Нижний храм Мэлдина мужчину, были, по словам Старших, едва ли не худшим преступлением, чем сама Аркосская ворожба. Осознаю ли я, что совершила, пойдя против освященных веками правил, понимаю ли, какое наказание грозит мне теперь за эти, в высшей мере безумные поступки?
   Я не осознавала, и, более того, упорно отказывалась признать свою вину, постоянно упирая на то, что времени было в обрез - я не могла расходовать его на долгую переписку и судебную волокиту. Судьи кивали головами, и все начиналось по новой. Жеманные вздохи Иринги, обвиняющие взгляды Крестона и суровые возгласы второго жреца, имя которого для меня так и осталось загадкой.
   Смилла больше не вмешивалась в допрос - она застыла в своем кресле, словно статуя, но когда во время очередного круга расспросов я встретилась с Хозяйкой Римлона глазами, она одобрительно мне кивнула, чтоб уже в следующее мгновение вновь застыть эдаким суровым изваянием.
   Эта молчаливая поддержка вкупе с улыбкой затаившегося в отдушине Дирка и помогли мне продержаться до конца. Страха я, как бы не старались милестские судьи, не испытывала - в моем сердце была лишь злость на лицемерных служителей, которые с завидным упрямством пытались поменять черное и белое местами. Не раз и не два я с трудом удерживала себя от того, чтобы не ответить на их вопрос какой либо дерзостью - гнев судей мог навредить и Мориду, и даже самой Смилле.
  
   Наконец, убедившись, что ничего нового они от меня не услышат, судьи вынесли свой вердикт. За то, что я, пусть и по нужде, нарушила законы святилища, на меня налагался запрет на посещение большого храма Малики в Милесте сроком на три года и ждало искупление вины в виде дополнительных утренних и вечерних молитв.
   Устранив таким образом ненужного свидетеля, который мог сболтнуть в столице лишнего, судьи оставили меня в покое и велели привести Морида. У меня же при этих словах сердце сжалось во сто крат сильнее, чем во время допроса - я видела, что приехавшие жрецы раздосадованы и злы разговором со мною, и, значит, попробуют отыграться на "карающем". Так оно вышло.
   Морид не заставил себя долго ждать - он ступил в молельню всего через несколько вздохов после требования жрецов. Наверное, ожидал своей очереди за дверью. Я же, глядя на него, закусила губу - тщательно вычищенная куртка теперь болталась на "карающем" так, словно была снята с чужого плеча, на стягивающем ее поясе можно было смело проделать еще пару дырок, а на свежих полотняных бинтах, которые укутывали ладони и пальцы "карающего" уже проступила сукровица.
   Каждый шаг давался Мориду с видимым усилием, но спину он держал прямо, зло суженные глаза "карающего" ясно указывали на то, что он не будет оправдываться. Уж скорее постарается укусить в ответ.
   Несколько мгновений судьи молчали, но, не дождавшись ни низкого поклона, ни раболепного приветствия, заговорили, начав с угрозы.
   - Понимаешь ли ты, воин, что ступив в Нижнее святилище Малики, совершил святотатство и осквернил своим присутствием храм? - Крестон обвиняюще ткнул пальцем в стоящего перед ним Морида. - Знаешь, сколько тебе будет стоить искупление подобной вины?
   - Я полагаю, что трудно осквернить то, что уже и так было отравлено присутствием демона. Куда мне до подобной твари, - говоря это, "карающий" неотрывно смотрел в глаза жрецу, и подобное поведение озлило судью еще больше.
   -Насколько мне известно, на тебя уже налагался штраф за непочтительность и оскорбительные речи касательно служителей Семерки. Вижу, взыскание было слишком мягким, - теперь в голосе жреца чувствовалась нешуточная угроза, - Возможно, повторное взыскание все же научит тебя почтительности.
   На скулах Морида выступил лихорадочный румянец - еще более заметный на посерелой, покрытой струпьями коже. Одно, нестерпимое долгое мгновение он колебался - я, словно наяву слышала его мысли о братьях, о безденежье, о том, как тяжко им придется... Но потом "карающий" тряхнул головой и сказал.
   - Я - воин, и не силен в долгих речах. Если моя вина состоит в том, что я не прошел мимо врага и остался верен присяге... Налагайте свой штраф. Что уж там...
   - Да как ты смеешь??? - Крестон, бледный от негодования, вскочил из кресла так, точно его змея укусила, - Как ты, неотесанный вояка смеешь рассуждать...
   - Святотатец!- возопил со своего места второй жрец, и я не выдержала.
   - Он пришел в храм по моей просьбе. Я сама провела его в святилище - значит, и весь спрос с меня!
   -Тихо!- Смилла, внезапно перестав изображать из себя ледяную статую, поднялась из кресла, - Хотя бы перед ликом Малики ведите себя достойно.- осадив таким образом нас, она повернулась к жрецам.
   - Вам не хуже меня известно, что при некоторых объстоятельствах соблюдение буквы закона возможно далеко не всегда, и это как раз такой случай. К тому же, какие бы отношения не связывали меня с хозяйкой Мэлдина, меньше всего я хочу, чтоб ее имя чернь трепала на площадях, ведь проступок Ольжаны бросает тень и на всех нас.
   Смилла говорила ровно и словно бы даже слегка небрежно, но я поняла, что скрывается за ее словами. Она уверила жрецов, что тоже будет молчать - следствие по Мэлдинским делам закончится, даже толком не начавшись, и все, причастные к нему будут держать язык за зубами.
   - Вот именно. Но я полагаю, что человек, уже уличенный в злоязычии, не станет молчать, но напротив - сделает все, чтобы раздуть мерзкую сплетню. - Немного успокоенный заверениями Матери, Крестон вновь опустился в кресло, бросив при этом неприязненный взгляд на Морида.
   "Карающий" ни сказал в ответ ни слова - лишь катнул желваками, и тогда вновь заговорила Смилла.
   - Семью Морида хорошо знают в этом святилище - никто из них не был святотатцем. Что же до резких слов, сказанных им против Ольжаны, вы бы поняли их причину, если б выслушали его до конца.
   -Опять слушать эти ужасы? - Иринге, очевидно, надоело судилище, и она неожиданно решила вмешаться в ход беседы, - Он ведь все равно скажет тоже самое, что и жрица.
   -Искать несоответствия в показаниях, отделяя зерна от плевел - это и есть наша обязанность, - кисло ответил на это замечание другой жрец, после чего развернулся к Крестону, - С другой стороны, картина произошедшего вполне ясна, и если Матерь Смилла готова поручиться за этих двоих, то разбирательство можно считать завершенным.
   - Но штраф за злоязычие это не отменяет - дерзость касательно служителей Семерки должна пресекаться сразу, - тут же процедил Крестон, и остальные судьи согласно склонили головы. На том судилище и закончилось - после завершающей фразы о том, что дело было решено верно и обжалованию не подлежит, нам с Моридом было позволено удалиться восвояси.
  
  
   После того, как двери Западной молельни закрылись за нашими спинами, "карающий" смог сделать всего несколько шагов, после чего его повело в сторону, и он тяжело, надсадно дыша, прислонился к одной из колонн.
   - Морид! - я кинулась к нему, прижалась щекою к грубому сукну его куртки - сердце в груди "карающего" билось часто и неровно. Тем не менее, его ладонь тут же огладила мои, скрытые под покровом косы, а сам он хрипло прошептал:
   -Помоги мне, Энри... Я не дойду... Сам.
   - Конечно, - я немедля поднырнула ему под руку, и через несколько мгновений мы вновь шли по прямому как, стрела, коридору. "Карающий" то наваливался на меня едва ли не всем своим весом, то пытался идти сам, но ноги его то и дело заплетались, а дыхание оставалось таким же тяжелым и хриплым. Я же, ведя его прочь от молельни, молила Малику лишь об одном - чтоб судьи еще немного задержались и не увидели, что допрашиваемый ими "карающий" едва переставляет ноги. Такого унижения он бы не вынес.
   Наконец, казавшийся мне бесконечным коридор сделал крутой поворот и мы, миновав развилку, оказались в недосягаемости от судейский глаз. Морид отпустил мое плечо и привалился к стене, закрыв глаза, но тут же вздрогнул, услышав шорох. Странный, скребущийся звук повторился, а потом часть стены рядом с нами резко ушла в сторону - в открывшейся нише стояли братья Морида.
   Кирк первым бросился к "карающему" и, схватив его за руку, вопросительно посмотрел в глаза, но Морид отвернулся и тихо сказал.
   - Подвел я вас. Теперь еще и штраф платить придется...
   - Да пусть они ими подавятся, - средний брат сделал шаг вперед, и я увидела, что его губы дрожат от едва сдерживаемого гнева, - Я им в лицо эти деньги швырну, крысам эдаким.
   -Было бы еще что швырять, - невесело хмыкнул Морид, но, так и не закончив предложения, согнулся в приступе жестокого, выворачивающего нутро кашля. Когда же приступ прошел и "карающий" поднял голову, я увидела на его губах кровь. Последний час стоил ему слишком дорого, отняв и так уже ничтожный запас жизненных сил.
   - Я пока к себе - соберу лекарства. А до кельи тебя братья доведут, - я коснулась ладонью щеки Морида, а он в своей обычной манере тряхнул головой.
   - Не бери в голову, - и вновь зашелся кашлем.
   Я же, не тратя больше драгоценное время на слова, со всех ног поспешила в отведенную мне келью.
   Устроившаяся на сундуке Мирна, заметив меня, только руками всплеснула, а увидев, как я поспешно собираю лекарства и, услышав, что Мориду после допроса стало совсем худо, вскочила с насиженного места и умчалась за горячей водой и полотном.
   Тем не менее, войдя в келью "карающего", я поняла, что наша с ней помощь безнадежно запоздала. Кирк стоял возле окна, сжимая в руках небольшой медный таз для умывания - плавающие в нем сгустки крови были такого цвета, словно Морид во время очередного приступа кашля просто выплюнул собственные легкие. Но еще хуже был исходящий от них запах разложения - несмотря на все усилия, проклятье продолжало работать, а суд еще и ускорил неизбежное. Все кончено.
   Я судорожно вздохнула, и произнесла, глядя на Кирка:
   - Унеси это. Подальше, - собственный голос показался мне чужим и до странности ломким, но я лишь крепче сжала ремень лекарской сумки. Хор плакальщиц, состоящий из меня и братьев, совсем не то, что нужно сейчас Мориду.
   Подавив готовое сорваться с губ рыдание, я подошла к постели, на которой вытянулся "карающий". Он лежал без сознания - глаза обвели черные тени, нос заострился, на лице проступили невидимые прежде морщины. Нет, он не казался постаревшим - скорее, бесконечно усталым, но смерть вскоре должна была освободить его от ставшей непосильной ноши.
   - Он умирает, - средний брат, которому вот-вот предстояло стать главою семьи, уже тоже не строил иллюзий - он стоял у изголовья кровати, скрестив руки на груди и, казалось, сам готов был превратиться в каменное изваяние. - Скажи, ты можешь сделать так, чтоб Морид больше не мучился?.. Хотя бы сейчас?
   - Могу, - это простое слово далось мне с трудом, а парень, внезапно утратив всю свою закаменелость, шагнул вперед и, схватив мою ладонь, крепко сжал в своей.
   - Тогда сделай так... Пообещай, что его последние часы пройдут спокойно.
   Сильные пальцы сжали мои руки едва ли не до хруста, и этот жест был красноречивее любых слов, но говорить я уже просто не могла, и потому просто кивнула.
  
   ...Морид пришел в себя глухой ночью - к тому времени решившие остаться вместе со мною на это нелегкое дежурство Кирк и Мирна уже крепко спали, а я, глядя, на то, как голова девчушки покоится на плече уснувшего сидя парня, решила, что не стану будить их без нужды.
   Начавшую терзать Морида лихорадку удалось унять с помощью одного из дельконских зелий - входящие в его состав травы хоть и обладали сильными дурманящим свойствами, зато хорошо снимали боль и жар, так что теперь "карающий" не метался в беспамятстве, исходя кровавым потом, а просто спал на наскоро смененной постели. Я же сидела подле и сторожила его сон, совершенно не рассчитывая на то, что он придет в себя - отмеренного мною зелья могло хватить на сутки забвенья.
   Темнее менее, когда я перевела взгляд со спящих Кирка и Мирны на Морида, то увидела, что его глаза широко раскрыты.
   - Энри, который час?- этот, едва слышный вопрос подтвердил то, что хотя зрачки "карающего" под влиянием зелья были сильно расширены - они почти поглотили радужку глаза - его сознание оказалось незамутненным.
   -Полночь давно миновала, а точнее, прости, не скажу, - я осторожно коснулась его руки, но, увидев, как "карающий" облизывает растрескавшиеся, покрытые черными корками губы, спросила, - Хочешь пить?
   - До одури, - хрипло признался Морид и тут же усмехнулся, - Только принеси мне чистой воды. Без этих своих зелий.
   - Почему ты решил, что я буду поить тебя отваром?- подойдя к столу, я налила из глиняного кувшина воды в небольшую чашу, тут же вернулась к постели "Карающего"
   - Потому что почти не чувствую собственного тела - его словно пухом набили. Я даже решил, что помер.
   - И что же убедило тебя в обратном? - понимая, что у Морида вряд ли хватит сил на то, чтобы удержать чашу, я, присев на постели, осторожно приподняла голову "карающего" и поднесла край посудины к его губам.
   - Твой плаксивый вид, Энри.
   Я невольно улыбнулась на эту его подначку, а Морид, напившись, лукаво взглянул на меня.
   -Вот. Так уже лучше. Теперь я узнаю крейговскую жрицу, которая может не только дать отпор разбойникам, но и накрутить хвост демону.
   "Карающий" явно пытался подбодрить или хотя бы поддразнить меня, но сейчас я не хотела вступать с ним в очередную шутливую перепалку.
   - Не стоит, Морид. Если бы могла - забыла бы Мэлдин, как страшный сон, - я привстала со своего места, намереваясь поставить на стол опустевшую чашу, но "карающий" перехватил меня за руку и, хотя вызволить запястье из его ослабевших пальцев теперь не составило бы никакого труда, я не стала этого делать. Вновь присев на край постели, я поставила чашку прямо на пол и посмотрела на разом осунувшееся и ставшее на диво серьезным лицо Морида. Он же, перехватив мой взгляд, сказал:
   - Будь у меня еще хоть капля времени, я бы поступил иначе, но сейчас скажу прямо. Ты - беглянка, Энри, а твоя дорожка в Делькону была отнюдь не прямой.
   - С чего ты это взял? - я не отвела взгляда и не отняла руки, хотя слова "карающего" были словно гром с ясного неба. Прошлое казалось надежно погребенным, преследователи - далекими, и вдруг, в один миг, все изменилось.
   Морид же, помолчав немного, продолжил тихим, хриплым голосом:
   - Ты не лжешь, но при этом многое не договариваешь, а твою волю закалили отнюдь не посты и молитвы. И еще - тебя выдают глаза. Когда ты смотришь на куртки "карающих".
   Это, самое последнее откровение, все же заставило меня отвернуться. Малика и Седобородый, ну как я могла забыть, с кем имею дело! После событий в Мэлдине я воспринимала Морида как соратника и товарища, а потом, когда эта внезапная дружба стала перерастать в нечто иное, не стала противиться росткам нового чувства... И вот теперь все закончилось в один миг - сейчас со мною говорил глава пограничной заставы. Умный и хладнокровный. Натасканный чувствовать людскую ложь и страхи, точно собака - звериный след.
   Едва я об этом подумала, как пальцы "карающего" сильнее сжали мое запястье.
   - Наши княжества враждуют не один десяток лет, Энри. На войне случается всякое, а вдов и сирот не счесть ни у нас, ни у вас. В Дельконе ты искала защиты, но я вижу, что в стенах святилища тебе тесно и душно. Выживать же в одиночку вне храмовых стен всегда нелегко, а молодой женщине тяжелей вдвойне, поэтому я хочу предложить тебе защиту и имя.
   - Что? - думая, что ослышалась, я повернулась к Мориду, а он ответил на мой ошеломленной взгляд кривой усмешкой.
   - Вернее, я могу дать лишь имя и положение вдовы с причитающейся долей. А вот мои братья станут тебе и защитой, и опорой, а наше имение - домом. Я говорил с ними.
   - Морид, - все, подходящие к такому случаю слова, разом вылетели у меня из головы. После того, что "карающий" понял обо мне и моем прошлом, его предложение и вовсе звучало невероятно, но, тем не менее, он, так и не дождавшись от меня внятного ответа, сказал:
   - У нашего рода нет ни особой знатности, ни денег, но братья в обиду тебя не дадут, а тебе не нужно будет более скрываться. Если ты согласна, то разбуди Мирну - ей легче будет достучаться до Смиллы, ведь до утра я вряд ли протяну.
   Столь долгие речи отняли у "карающего" последние силы. Он вновь надрывно закашлялся, но, не смотря на приступ, все одно попытался продолжить свою речь, но я прикрыла его губы ладонью и торопливо произнесла.
   -Не надо, Морид. Не мучь ни себя, ни меня.
   "Карающий" на мгновение смежил веки, точно обещая быть осторожным, но едва я отвела руку от его лица, тут же хрипло прошептал:
   - Ты согласна?
   - Нет, - этот отказ дался мне тяжело, но по-иному я поступить не могла, что тут же, вздохнув, и попыталась пояснить Мориду:
   - Для меня было бы честью войти в такую семью, но я не хочу взваливать на плечи твоих братьев свои беды и становиться им обузой. К тому же я не думаю, что Кирк оставит здесь Мирну с сестрой, и это делает мое присутствие в твоем имении и вовсе нежелательным. Ты только представь, что может прийти в головы нашим сегодняшним судьям, если они узнают, что все участники истории с демоном живут под одной крышей.
   Губы "карающего" горько скривились:
   - Представил... Это и есть причина твоего отказа?
   -Не совсем, - очередное признание далось мне еще тяжелее, но и солгать теперь я не могла, а потому, взяв руку Морида, сжала ее в своих ладонях и тихо произнесла.
   - Мне нужен ты сам. А если тебя не будет, то и все остальное ни к чему.
   -Это... Неразумно, Энри, - рука "карающего" слабо дернулась - и я, угадав, что он хотел меня привлечь к себе, подчинилась этому едва заметному движению. Прильнула к его груди; закрыла глаза, чтоб не показать готовых пролиться слез и тихо прошептала:
   - А когда мы с тобой поступали разумно?
   Морид хмыкнул что-то неразборчивое, а потом его правая рука осторожно легла мне на затылок - прямо под тяжелый узел из кос.
   - Ты останешься, Энри?- теперь шепот "карающего" было едва уловим, а я вместо ответа лишь крепче прижалась к нему. Слезы таки нашли себе дорожку - намочив ресницы, они катились по щекам, а в горле стоял горький комок, не позволяющий мне сказать больше не единого слова.
   Вслушиваясь в неровный, ослабевающий стук сердца Морида, я пыталась передать ему часть своих сил и вдохнуть жизнь в постепенно угасающую искру. Разумом понимала всю тщетность этих попыток, но, тем не менее, отчаянно пыталась удержать истаивающую, растворяющуюся в безмолвной черноте жизнь. "Карающий" же просто молча оглаживал мою шею, и это простая, слабая ласка отдавалась болью у меня под сердцем...
   А потом пальцы Морида замерли и он тихо прошептал:
   - Ты слышишь? - И через несколько мгновений вновь добавил. - Вот, опять они.
   Я вскинула голову, вслушиваясь в окружающую тишину. Ничего...Лишь треск фитиля свечи, да дыхание спящих. Но едва я собиралась сказать об этом Мориду, как услышала это...Далекое конское ржание и вторящее ему карканье ворона... Шум ветра, в котором чудится неясный, но такой притягательный призыв... И вновь тишина.
   -Я слышу это уже несколько ночей, - хрипло прошептал Морид, - Вначале решил, что просто брежу из-за настоек, но потом я стал различать слова. Такого мне при всем желании не придумать.
   - И ты молчал, - упрекнула его я, с замиранием сердца слушая теперь явно различимый конский топот. Казалось, к обители приближался целый отряд всадников. Подковы гремят, ударяясь о мерзлую землю, позвякивают удила и вооружение, а голоса неведомых пришельцев сливаются в один призывный клич!
   Морид при последних звуках весь напрягся, а я обернулась к Кирку и Мирне. И не зря - невзирая на все возрастающий шум, они продолжали спать. Причем сковавший их сон казался вдвое крепче прежнего... Догадка, еще не ясная, заставила меня вздрогнуть и, обернувшись, к Мориду, спросить:
   - Что ты разобрал из услышанного?
   "Карающий" помрачнел:
   - Не так уж и много. Что-то об охоте, о погоне, о бешенной скачке. Но главное не это, а то, что меня тянет к этим голосам.
   Словно в ответ на его слова за окном вновь раздалось конское ржание. Теперь оно звучало совсем близко - казалось, что всадники каким-то немыслимым образом перемахнули через высокую храмовую стену, и теперь гарцуют прямо в саду святилища. Неожиданный порыв ветра заставил задрожать оконные рамы, а последовавшее за этим карканье ворона окончательно пояснило природу ночных пришельцев. Сжав что было силы руку "карающего", я обреченно выдохнула.
   - Это Ярые Ловчие, Морид.
   А в следующий миг сильный удар снаружи разбил оконный переплет, и сотни осколков из раскуроченной рамы посыпались на пол настоящим дождем.
  
   Глава 2 Перекресток судеб
  
  
   Звон разбитого стекла еще не стих, а в келью через окно хлынула тьма - не обычная ночная мгла, а густая, словно смола, осязаемая чернота. В мгновение ока она растеклась по стенам и потолку, заполнив собою всю комнату и выстудив воздух.
   Тем не менее, свечи выстояли - слабые огненные язычки колебались и чадили, но все же продолжали гореть. В их неровном, дрожащем свете все вокруг утратило вещественность, обернувшись образами из горячечного сновидения: искаженное ужасом личико пробудившийся Мирны, пытающийся прикрыть ее своим телом Дирк, с трудом приподнявшийся на постели, сцепивший зубы от напряжения Морид и упавшая передо мной и "карающим" тень. Маслянисто-черная, вспухающая пузырями и тянущаяся вверх, она стремительно сгущалась, тяжелела, обретая все более четкие очертания, пока не превратилась в высокого, закованного в тяжелые, воронёные латы воина. Бледное лицо, бескровные губы, седые, выбившиеся из-под шлема волосы напоминали клочья тумана, а накинутый на плечи Ловчего плащ внизу утрачивал очертания, превращаясь в клубящуюся мглу. Но больше всего пугали глаза незваного гостя - в оправе темных ресниц словно бы тускло светилось жидкое серебро, но взгляд этих слепых, не имеющих ни зрачков, ни радужки глаз был остер, словно у сокола, и проникал, казалось, в самую душу.
   В течении одного удара сердца мы с Ловчим смотрели друг на друга, а потом его тонкие губы шевельнулись.
   - Перекресток. Не сейчас, но очень скоро. Две судьбы, две жизни - не ошибись...
   - Оставь её!- пальцы севшего на кровати Морида наконец-то нашли мою ладонь и сжали ее изо всех сил, - тебе ведь я нужен?
   На лице Ловчего не дрогнул даже мускул, когда он перевел свой страшный взгляд на "карающего":
   - Пора. Я не могу долго находиться в чужом святилище.
   И в это мгновение Дирк, то ли угадав, то ли почувствовав, о чем идет речь шагнул вперед:
   - Не-е-е тро-ошь бра-ата! - из-за волнения речь парня стала совсем невнятной, но сжатые кулаки говорили о том, что ему совершенно плевать, что представляет из себя появившийся из темноты пришелец.
   - Похвально, - произнес, даже не поворачиваясь к Дирку, Ловчий, а потом свечи потухли, тьма поглотила келию, а пальцы Морида, все еще сжимающие мою ладонь, внезапно разжались...
   Наверное, я закричала, но собственный голос остался для меня неслышим - вязкая мгла поглощала все звуки, а когда она неожиданно схлынула, о визите Ловчего напоминало лишь разбитое окно и вытянувшийся на постели, уже бездыханный Морид.
  
  
   Утром выяснилось, что визит слуг Седобородого в святилище имел и другие последствия: от содержащихся под замком мэлдинских жриц остались лишь две небольшие кучи серого пепла, а одного из наших с Моридом судей нашли мертвым - судя по распухшему, потемневшему от прилившей крови лицу, его хватил удар. Очевидно, потрясение из-за узнанных подробностей преступления Матери Ольжаны было слишком сильным.
   Во всяком случае, именно так указали в бумагах враз потерявший надменность Крестон и притихшая Иринга. В мэлдинское дело, хоть и запоздало, но все же вмешались Ловчие, и теперь судьи спешили умыть руки. С Морида даже сняли штраф за злоязычие. Посмертно.
   Все это мне с горькой улыбкой поведала Матерь Смилла, когда я на пару с Мирной, сидела у кровати Дирка. Крестьянская поговорка оказалась верной и в этот раз - беда действительно не ходит одна: парень слег утром, с жаром и сильной головной болью, а к вечеру стал совсем плох. Я отпаивала его остатками дельконских зелий, прикладывала ко лбу мокрое полотно и старательно гнала от себя мысль о том, что к внезапной хвори Дирка причастен навестивший нас ночью Ловчий. Старые предания утверждали, что хотя слуги Седобородого и являются охотниками за нечистью, сторожа наш мир от аркосских тварей, людям встреча с ними тоже редко приносит что-либо доброе. А парень заступил Ловчему дорогу. И хотя слуга Седобородого вроде бы даже одобрил эту безумную смелость, кто может сказать о том, какие побуждения и желания двигают Ловчими на самом деле?
   Мирна разделила со мною все хлопоты о больном - толкла в ступке коренья, приносила чистое полотно и воду. А когда считала, что за ней не наблюдают, гладила лежащую поверх одеяла руку Дирка и шептала, что никогда его не оставит.
   Так мы провели два тревожных дня - беспокойство о парне не оставляло места ни сожалениям, ни тоске, а участь судей прошла как то мимо, ничего не затронув в наших с Мирной душах. Ну а к исходу вторых суток жар Дирка пошел на убыль - он даже ненадолго пришел в себя, пожаловался на донимавший его непонятный гул в голове, а потом, напоенный укрепляющими и снимающими лихорадку зельями, вновь уснул. Я через пару часов тоже задремала прямо в кресле - вначале мне казалось, что веки смежились не более чем на четверть часа, но на самом деле проснулась я на заре третьего дня от крика Мирны. Подскочила, словно ужаленная, еще не вполне понимая, что происходит, а девчушка уже повисла у меня на шее, смеясь и хлюпая носом.
   Взглянув поверх головы совершенно ополоумевшей Мирны, я встретилась глазами с лежащим на высоко взбитых подушках Дирком. Осунувшийся за время лихорадки, он тепеь весь светился от переполнявшей его радости, а потом смущенно, точно извиняясь за устроенный переполох, улыбнулся и сказал:
   - Я, ка-ажется, слышу.
   - И что же ты слышишь? - я, потрясенная таким признанием не меньше Мирны, застыла столбом, не сумев вымолвить больше ни слова, а парень, приняв моё восклицание за вопрос, ответил:
   - Мирна сме-е-ётся, и себя я то-оже слышу, - а потом, помолчав немного, удивленно спросил, - Эне-ейра, почему ты плачешь?
  
   Неожиданное и невозможное в обычных обстоятельствах исцеление Дирка немного смягчило горечь от потери Морида для его семьи. Ловчие оказались справедливы, хоть и по-своему, но благодарности к ним я не испытывала.
   Меж тем время моего пребывания в Римлоне близилось к концу: Морид нашел свое последнее пристанище в Верхнем святилище - его могильная плита теперь смутно белела не более чем в двадцати шагах от алтаря. В такой близости от сердца храма всегда хоронили лишь Верховных служителей Семерки и глав семейств, что своей знатностью и могуществом соперничали с самими Владыками ирийских княжеств. Неслыханная честь для лишенного длинный вереницы славных предков и обширных земель главы дальней заставы! Это решение Матери Смиллы не только отдавало должное совершенному Моридом в Мэлдине, но и молчаливо свидетельствовало о том, что память об отчаянном и отважном "карающем" не будет забыта, что бы там не решили судьи из Милеста.
   Я же, как только были отслужены все заупокойные, стала собираться в дорогу - пополнила припасы, поправила свою зимнюю одежду и вытребовала новую подорожную у Хозяйки Римлона. Это оказалось нелегким делом, поскольку моему отъезду противились все. Сама Смилла, намекала на близость суровых холодов и то, что пускаться в путь после предсказания Ловчих далеко не самое лучшее решение; Мирна обижалась на меня за то, что я не останусь на ее обручение с Дирком, которое должно было состояться через три месяца - сразу же по истечении срока самого сурового траура для семьи Морида. Это время девчушка должна была провести в Римлоне, пока Дирк с братом будут улаживать дела имения. Рудана просто плакала в голос, а моридовские родичи звали к себе - погостить, а, может, и остаться, если мне так захочется.
   Я же на все эти уговоры твердила о том, что мне необходимо вернуться в Делькону, и таки добилась своего, выехав за ворота Римлона ранним утром следующего дня. Подо мною была подаренная Моридом кобыла, а я вновь носила привычную одежду - высокие сапоги, теплые плотные штаны, добротная куртка. О моей принадлежности к служительницам Малики свидетельствовал лишь притороченный к поясу травнический нож да врученный Матерью Смиллой плащ жрицы - на меху, с однотонной, но богатой вышивкой.
   Ночью зима полностью вступила в свои права - стылую землю покрывал тонкий слой снега, и солнечные лучи заставляли его искриться так, что глазам было больно. Но меня эта радостная, сверкающая девственной чистотой белизна наводила на мысль о саване, укрывшем Морида... Как раз в этом, а не в стремлении вернуться в Делькону, и была главная причина моего отъезда из Римлона. Горе и душевную боль я привыкла глушить работой, но в Римлоне ее было маловато, а сочувствие Мирны и Смиллы лишь еще больше подтачивало те немногие душевные силы, которые мне еще удалось сохранить.
   Трудная дорога заставит думать лишь о насущном, холодный ветер выстудит жалость к себе и сожаления о несбывшемся, и со временем я смогу вспоминать Морида с теплотой и нежностью, а не с болью под сердцем. Что же до пророчества Ловчего, то оно меня не пугало - лежащая впереди дорога казалась мне прямой, лишенной всяческих перекрестков... И пустынной.

Ставгар

  
   Прошло не более пяти дней с тех пор, как Олдер передал обращенного в беркута Владетеля посланцам князя Арвигена, как Бжестров понял, что ничего не знал о настоящей ненависти. Ненависть к амэнцу, обратившему молодого воина в безгласную птицу - живую игрушку для пресытившегося обычной жестокостью князя - вначале казалась неизбывной и глубокой, но теперь она превратилась в пересыхающий на солнце ручей по сравнению с той злобой, которую Ставгар питал к Ревинару с племянником. И для этой испепеляющей сердце и душу ненависти конечно же были причины.
   Хотя Арвиген запретил своим посланцам использовать для подчинения зачарованного беркута магию, ничто не мешало амэнцам делать жизнь пленника невыносимой другими способами. Птицу ведь можно не кормить и не поить, держать в тесноте и мраке, обернув дорожную клетку плотным плащом, а душу человека легко изранить словами и едкими насмешками... Но если Ревинар более всего заботился о том, чтобы птица никоим образом не удрала, и в первую очередь стремился усмирить, а не разозлить беркута, то его племянник не знал удержу ни в чем. Иногда казалось, что на лишенном речи и человеческого облика Владетеле Мелир просто отыгрывается за то, как Олдер отхлестал его словами при их недолгой встрече. А, может, молодой амэнец просто принадлежал к той породе людей, которые быстро пьянеют от безнаказанности и ощущения собственной власти.
   Как бы то ни было, именно Мелир додумался до того, как одновременно унизить и птицу, и заключенного в ее теле человека. В одном из городов он уговорил Ревинара задержаться подольше, дабы заказать для беркута богато расшитый клобучек и нагрудник из алой кожи с вытесненным на нем гербом Амэна. Всем известно, что Владыка Арвиген любит украшать своих ловчих птиц самым изысканным образом, так что будет совсем неплохо, если они привезут перед очи князя не просто взъерошенного беркута в клетке, а немного его принарядят.
   У Ревинара же на погоду разболелась старая рана - он уже и так подумывал о том, что следует немного задержаться в теплой и чистой корчме, дав отдых усталым костям, но при этом не хотел показывать слабость. Предложение же племянника давало отдыху вполне веский довод, да и сама идея показалось ему довольно неплохой. Ровно до тех пор, пока ему не довелось примерить принесенные мастером вещи на птицу. Беркут, увидев яркий нагрудник и клобучок с султаном из красных перьев впал в настоящее бешенство - от его протестующих криков звенело в ушах, а сам он с такой яростью бросался на прутья своей клетки, что они, казалось, вот-вот сломаются под его напором.
   Мелир, увидев, что таки нашел слабое место владетеля, уже собирался произнести очередную колкость. Но Ревинар, опасаясь, что беркут в таком состоянии может переломать маховые перья, а то и вовсе покалечиться, остановил племянника.
   - Не сейчас. Он и так беснуется. Боюсь, это все же была не лучшая твоя идея.
   Но Мелир лишь предвкушающе улыбнулся:
   - Крейговцу пора учиться послушанию, дядя. А еще крепко затвердить, кому он отныне принадлежит душой и телом. Я все же попробую довести этот урок до конца!
   С этими словами он подошел к клетке и уже взялся было за щеколду, но уже в следующее мгновение отскочил в сторону, тряся рукой. Загнутый на конце, острый и сильный клюв беркута распорол молодому амэнцу палец не хуже, чем рыболовный крючок.
   - Малохольная тварь! Как ты посмел!- Мелир буквально взвыл от боли, а беркут немедля ответил ему торжествующим клекотом и предупреждающе расправил крылья - уступать без боя он не собирался.
   Посмотрев на ухмыляющегося дядю, молодой амэнец попытался подступиться к владетелю еще раз и лишь чудом не заработал себе очередную рану. После чего уже не так уверено обернулся к Ревинару.
   - Может, накинуть на него сонные путы? Слабые и ненадолго?
   Но тот лишь отрицательно покачал головой.
   - Ни в коем случае. На магию Владыка наложил прямой запрет, а я никому не посоветую идти против воли Арвигена даже в малом... Займись пока рукой, а я уберу подальше с глаз клобучок и нагрудник - нам всем надо успокоиться, а завтра решим, что со всем этим делать.
  
   Этой же ночью томящийся в клетке без сна Владетель обнаружил, что задвижку одной из дверок его темницы можно открыть - то ли он сам расшатал ее своими метаниями по клетке, то ли ненавистный Мелир не задвинул ее до конца. Беркут, конечно же, не стал долго размышлять над тем, что стало причиной такой счастливой случайности, а немедля попытался сбежать. Его птичья суть жаждала неба и свободы, а человеческая натура просто сходила с ума от мысли о грядущем утром унижении.
   Около четверти часа беркут бился над отделяющим его от свободы запором - мощный клюв все же плохая замена человеческим рукам - но наконец дверца оказалась открытой, и встрепанная, нахохленная птица бочком выбралась из опостылевшей клетки. Вцепившись кривыми когтями в край стола, внимательно осмотрелась - комната тонула во мгле, которую не мог разогнать даже слабый свет ночника, силуэты спящих на кроватях амэнцев были едва различимы, а тишину нарушало лишь человеческое посапывание да осторожное копошение мыши в дальнем углу.
   Темный квадрат окна удостоился наиболее долгого осматривания - крутя головой то так, то эдак, беркут внимательно разглядывал старую деревянную раму, свинцовый переплет и плащ на подоконнике - им, очевидно, заткнули сквозящую щель. Хотя вожделенная свобода казалась близкой, как никогда, Ставгар медлил, ведь малейшая оплошность загубила бы на корню все его намерения.
   Наконец, не заметив ничего подозрительного и сочтя, что опасности нет, беркут оттолкнулся от стола и тяжело взмахивая крыльями перелетел к окну. Но как только когти беглеца коснулись оконных досок, как сверху на птицу упала тяжелая ткань, мгновенно опутавшая ее с ног до головы.
   - Ага, попался! - торжествующий возглас Ревинара слился воедино со злым клекотом беркута - отчаянно пытаясь выбраться из ловушки, тот драл материю когтями и клювом, но амэнец споро накинул на птицу еще один кусок мешковины, и, кликнув на помощь Мелира, с завидной ловкостью принялся спеленывать бьющегося на полу пленника.
   Когда же беркут оказался полностью обездвижен и мог лишь грозно сверкать глазами на своих мучителей, Ревинар, небрежно похлопав птицу по покрытому тканью боку, обернулся к Мелиру.
   - Вот видишь - управились без всякой магии да и руки твои в этот раз остались целы. Надеюсь, ты вспомнишь об этом случае перед тем, как вновь решишь задирать кривоплечего Остена.
   Молодой амэнец нахмурился:
   - Я знаю, что ты все еще сердишься на меня за тот случай, дядя, но Олдер все равно не имеет права так поступать с нами.
   - Эх, молодо-зелено... - Ревинар, прищурившись, пристально взглянул в лицо племяннику, - Я знаю Олдера много лет и потому с уверенностью могу сказать - в бою лицом к лицу ты ему не соперник, Мелир. Как и остальные. Остен - лучший - именно поэтому Арвиген и прощает ему все. Но снисходительность нашего Владыки имеет свои пределы, а Кривоплечий рано или поздно ошибется. Вот тогда его и можно будет ударить в спину, но, дожидаясь назначенного часа, даже в мыслях не смей переходить дорожку Олдеру. Уяснил?
   - Уяснил, - улыбка Мелира казалось одновременно и хищной, и предвкушающей. - Твои советы идут на вес золота, дядя. А теперь, может, закончим дело, из-за которого не спали почти целую ночь?
   ...Именно тогда, в тот миг, когда Ревинар, потряхивая в воздухе серебряными, весело позвякивающими бубенцами, заявил, что начнет птичью экипировку именно с них - дабы беркуту больше было неповадно сбегать, внутри Ставгара что-то сломалось. Нет, он не прекратил сопротивления - птица по-прежнему отчаянно билась в путах, грозно клекоча, но с каждым движением Бжестров понимал всю бесполезность и никчемность этих попыток. С неожиданной силой и горечью осознавал то, что они лишь веселят амэнцев. И то, что он действительно больше не человек, а лишь покрытая перьями живая игрушка... И что надеяться не на что...
   Когда принаряженная и вновь водворенная в клетку птица неожиданно притихла, Ревинар с племянником даже удивились, а после, решив, что таки усмирили гордеца, отправились досыпать. Беркут не мешал их сну - лишь привязанные к лапам бубенцы тихо позвякивали, когда дрожь пробегала по его телу.
   На следующий день ничего не изменилось - владетель словно бы больше не замечал того, что краткий отдых закончился, оставался совершенно безразличным к шуткам Мелира, не упустившего возможности расхвалить новый птичий наряд. Даже свежая зайчатина оставила беркута равнодушным, хоть его и не кормили уже несколько дней.
   Ревинар, наблюдая за такой покорностью, уже мысленно начал праздновать победу, даже не подозревая, что это - лишь затишье перед бурей. Оставив надежду на освобождение Ставгар, одновременно, перестал противиться и приживленной ему птичьей половине своей души - он больше не стремился отделить свой разум от диких стремлений беркута, а даже напротив - старался слиться с ними, превратиться в яростное, не сдерживаемое более человеческими понятиями существо. Раз амэнцы хотят видеть в нем лишь хищную птицу, они ее получат!
   Ревинар с Мелиром и не подозревали, что творится в голове у пленника, а потому успели даже немного порадоваться присмиревшей и покорившейся их воле птице. Правда, радость эта оказалось преждевременной и очень недолгой - через два дня внезапно разбушевавшаяся непогода, застав амэнцев вдалеке от людского жилья, загнала их в ближайший лесок, в котором они и просидели до самых сумерек. Хотя прошло несколько часов, ветер не утихал, а крупные хлопья мокрого снега слепили глаза так, что сбиться с дороги и пропустить указующие столбы на развилках было легче легкого. Потому небольшой отряд остался на месте дневки - временный лагерь укрепили, натаскали еще больше хвороста и лапника, приготовили на костре нехитрый ужин.
   Устроенный под пушистой елью беркут наблюдал за людской суетой из-под накинутого на клетку плаща. Сегодня утром с него за примерное поведение сняли таки ненавистный клобучок. И теперь янтарные птичьи глаза следили за каждым движением амэнцев, не упуская ни малейшей детали, но сам беркут не издавал ни звука ровно до тех пор, пока утомленные непогодой люди не погрузились в сон около костров.
   Вот тогда то беркут и начал свою маленькую месть - он кричал на все лады, хлопал крыльями и звенел прикрепленными к ногам бубенцами, словно каторжник - кандалами. Не прошло и восьмой доли часа, как он своими воплями перебудил весь лагерь. Злые спросонья амэнцы попытались унять птицу, но не тут то было - беркут продолжал шуметь и лишь потом - толи вняв людской ругани, толи просто притомившись, затих.
   Отнюдь не вдохновленные такой проделкой амэнцы вновь разошлись досыпать, но и в этот раз их дрема продолжалась совсем недолго - переведя дух, Владетель с новыми силами принялся за старое. К делу он подошел вдохновенно и с выдумкой - к крикам и звону бубенчиков добавился стук клювом о деревянные планки клетки. Естественно, продолжать спать под такую колыбельную мог только совершенно глухой, так что лагерь оказался разбужен снова. Разбушевавшейся птице грозили, приказывали умолкнуть, проклинали ее всеми, известными в Амэне ругательствами - ничего не помогало, а вопли беркута не могли приглушить даже несколько, наброшенных на клетку плащей. Вытащить же пленника из его тюрьмы не решался никто - весь вид беркута говорил о том, что он настроен более чем решительно, а остаться без пальцев или с расклеванной до кости рукой желающих не нашлось.
   В этот раз птица не успокаивалась долго, так что следующее утро выдалось для невыспавшихся амэнцев хмурым не только из-за затянутых тучами небес. Перед тем, как отряд тронулся в путь, Мелиру и Ревинару все же удалось закрыть клобучком глаза беркуту - они надеялись, что это опять сделает птицу более смирной, но просчитались. Пока отряд пробирался по раскисшей, мгновенно превращающейся под копытами коней в болото дороге, птица была занята тем, что старалась содрать с головы ненавистное украшение.
   Снять его, правда, не вышло - клобучок как раз и рассчитан на то, что прирученный беркут или сокол не сможет избавиться от него самостоятельно, но зато к вечеру Владетель истрепал и изломал украшающий клобучок алый султан так, что он потерял всякий вид.
   Ревинар наблюдал за проделками птицы скрипя зубами - лишь теперь он понял, что беркут не только объявил войну своим конвоирам, но и выиграл первое сражение. Но хуже всего то, что наказать его за это было нельзя - старые методы воздействия перестали действовать на птицу, а на пользование магией был наложен запрет самим Арвигеном. Они с Мелиром таки сломали зачарованного крейговца, вот только этим сами себе сделали хуже - как воздействовать на того, кто потерял всякий страх?
   Между тем, беркут продолжал доводить амэнцев до белого каления всеми доступными ему способами, и теперь в этом зачарованному Владетелю помогала, казалось, сама дорога. На этом участке пути постоялые дворы почти не встречались, а крестьянские домишки в деревнях были небольшими и бедными. Так что ночевать Мелиру с дядей приходилось в компании беркута - снести его на сеновал, под надзор прочих членов отряда и с глаз подальше, они опасались. Слишком ценный, хоть и обременительный груз. Ревинар, после очередной бессонной ночи, дошел даже до того, что сняв с беркута вконец потерявший всякий вид клобучок и бубенцы, воззвал к человеческой сути пленника и его совести, но птица оказалась так же глуха к мольбам, как и к ругани.
   Так что, когда через несколько дней пути в вечерних сумерках перед отрядом замаячили потемневшие от времени стены большого постоялого двора, амэнцы восприняли его, как подарок от всех Семерых богов. Наконец-то их ждет обильная пища, хорошая выпивка и возможность хоть как-то выспаться.
   Беркут же к отнесся к жилью c безразличием - и воодушевление амэнцев, и суета возле длинных, крытых соломой конюшен хоть и были ему понятны, но ничего более не бередили. Они означали лишь то, что амэнцы сегодня, скорее всего, обезопасят себя от его выходок, но завтра им снова предстоит дорога. А настоянная, выдержанная ненависть и хлещет больнее.
   Пока Ставгар занимал свой ум изысканием новых способов досадить конвоирам, дорожную клетку внесли внутрь полутемной, уставленной столами и длинными лавками залы. Спертый воздух, наполненный запахом капустной, щедро сдобренной чесноком похлебки и ядреным духом влажной, сохнущей в тепле жилья одежды немедля заполнил легкие беркута и показался ему отвратительным. Такими же мерзкими показались ему греющиеся у очага, пьющие и споро работающие ложками в глубоких мисках люди - словно и не был он совсем недавно одним из них... Сердито заклекотав, птица нахохлилась и отвернулась от весело потрескивающего в очаге огня, который теперь ее лишь раздражал.
   Ревинар же, дождавшись когда клетку водрузят на стол и, узнав, что у хозяина постоялого двора в погребе есть не только крепкое, пряное вино, но даже немного лендовского, купленного по случаю у проезжих купцов, васкана, немедля заказал последний, чтобы выгнать засевший в костях холод.
   Рекомый напиток появился перед конвоирами Ставгара за считанные мгновения - служка с поклоном выставил перед ними васкан, блюдо с жареной курицей и, согнувшись в этот раз едва ли не пополам, поспешил к другим столам. За несколько лет работы он повидал всякое и научился безошибочно определять тех, от кого лучше держаться подальше, а от этих двоих знатных путников буквально несло раздражительностью и спесью, кою они с удовольствием выместят на низшем.
   Ревинар, проводив служку неприязненным взглядом, разлил васкан по стопкам и сразу же, без долгих предисловий, опрокинул в себя крепкую и злую настойку. Васкан почти до боли опалил ему язык и горло, ухнул огненным клубком в живот, но этого амэнцу показалось мало, и он тут же вновь наполнил стопки, выдав короткое:
   - Если эти северяне что и умеет делать, так это выпивку.
   Мелир, как раз нацелившейся на покрытую аппетитной, поджаристой корочкой куриную ногу, возразил дяде.
   - Я слышал, что лендовцы - неплохие воины.
   - Разве что пока рвут глотки таким же дикарям, как они сами, - губы Ревинара насмешливо искривились, - Все, что они могут - это пыжиться, показываю свою важность, но лендовцам никогда не встать вровень с нами. Если бы в их землях не было столько железной руды, наш князь никогда бы не снизошел до общения с этими северянами. - Он снова налил васкана себе и племяннику, тряхнул головой, - за Амэн!
   И Мелир немедленно поддержал этот тост. Тепло и васкан быстро делали свое дело - стянувшее нутро в тугой узел напряжение заметно ослабло, неприятности последних дней подернулись пеленой и отступили куда то назад. На душе у него с каждым вздохом становилось все легче и веселее, и веселье это надо было на кого-то излить, так что после пятой стопки молодой амэнец не придумал ничего умнее, как прижаться лицом к стоящей на соседнем столе клетке и, глядя в желтые, немигающие глаза птицы, спросить:
   - Что, завидуешь, крейговец? Тебе то теперь васкана даже не нюхать!
   Беркут ударил сразу же - словно только этого и ждал, и если бы не Ревинар, что было силы отдернувший быстро захмелевшего племянника от клетки, тот бы наверняка лишился глаза.
   - Ублюдок! - обиженно взвыв, Мелир прижал ладонь к распоротой до крови щеке, но в этот раз дядя был не склонен ему сочувствовать. Вновь усевшись за стол, он оторвал от куриной тушки крылышко и заметил.
   - Не дури. Ешь лучше, чтоб не только васкан в желудке плескался.
   Мелир хоть и зашипел от злости напополам с болью, все же послушался дядю - погрозив беркуту кулаком, он вновь принялся за еду, а Владетель демонстративно развернулся в своей клетке хвостом к амэнцам... И замер...
   В первое мгновение Ставгар не поверил собственным глазам - прямо на него смотрела сидящая за тонущем в полумраке столом Энейра. Надвинутый на лоб капюшон серого плаща служительницы Малики бросал густую тень на лицо дочери Мартиара Ирташа, но беркут все равно различил и тонкие, обострившиеся черты, и скорбную линию губ... Невероятно близкая и вместе с тем какая то чужая и далекая - словно закованная в ледяной панцирь - на долю мига мир Бжестрова сузился до закутанный в плотный плащ Эрки, и беркут, не помня себя, с диким клекотом бросился грудью на прутья клетки.
   От неожиданности Энейра вздрогнула и подалась назад - подальше от блёклого круга света и ни с того ни с сего взбесившейся птицы, а Ставгар, негодуя и трепеща от одной мысли, что та, которую он в мыслях и сердце почитал своей невестой, та, чье лицо он уже даже не надеялся увидеть, вот-вот отвернётся и уйдёт - теперь уже навсегда - из его жизни, вновь бросился на разделяющую их преграду, непрестанно повторяя: "Эрка! Эрка!"
   Чуда не произошло - из горла беркута по-прежнему рвался лишь пронзительный клёкот, даже отдаленно не напоминающий человеческую речь, а Энейра, вжавшись в стену, еще больше надвинула на лицо капюшон - теперь ее черты лишь угадывались в полумраке, да и то с трудом. Но она не ушла прочь и не растворилась в воздухе, точно полуночная мара - Бжестров уже был готов окликнуть её снова, но замер на месте, смекнув, что своим поведением может привлечь к Эрке внимание амэнцев. При всей своей ненависти к Мелиру и Ревинару он признавал за ними и ум, и лисью хитрость. Его конвоиров вполне может заинтересовать жрица, что вызвала такое беспокойство у беркута, а их расспросы ни к чему хорошему не приведут. Значит надо отвести их возможные подозрения и сделать так, чтобы амэнцы посчитали его призыв всего лишь очередной выходкой.
   Все эти соображения пронеслись в голове Ставгара за пару мгновений, и дольше этого короткого отрезка беркут медлить не стал. Развернувшись, он, вновь пронзительно крича, кинулся на прутья с такой силой, что клетка дрогнула. Ревинар, как раз разливающий по стопкам остатки васкана, сбился из-за этого клёкота - часть выпивки пролилась на гладко выскобленный стол, и это не на шутку разгневало захмелевшего амэнца.
   - Ах ты, собачий корм! Что, опять неймётся?- Ревинар, обернувшись к клетке, смерил беркута полным злобы взглядом, - Ну уж нет, пташка, сегодня твои штучки не пройдут: проведёшь ночь в отдельной комнате под замком - можешь орать хоть до хрипоты, если горла не жаль. А потом, когда мы будем на месте, будь добр, доведи Арвигена до того, чтобы он собственными руками открутил тебе голову!
   - Много чести для крейговского ублюдка. Наш князь его, скорее, в отхожем месте утопит, - немедля поддакнул дяде Мелир, а после, неверным жестом подзывая служку, добавил, - А если б наш князь свернул после этого шею кривоплечему, получилось бы и вовсе славно!
   - Ты заговариваешься, - тут же отдёрнул племянника Ревинар, но повторный заказ выпивки одобрил, и Ставгар смекнул - обошлось. Но хотя амэнцы продолжали пить и говорить о своём, он всё равно ещё долго опасался посмотреть в сторону Энейры, хотя именно этого ему и хотелось сейчас больше всего. Вновь увидеть её лицо, её глаза, увериться, что она жива и здорова, а там и сам Арвиген не страшен! Но страх выдать дочь Ирташа амэнцам сделал Владетеля осторожным - он упрямо смотрел на постояльцев, на огонь в очаге, на расторопно снующих между столами служек до тех пор, пока едва ощутимое, прохладное дуновение не заставило его обернуться.
   Энейра всё так же сидела за столом - обхватив ладонями кружку и зябко кутаясь в плащ. И хотя взгляд ее терялся под опушенными ресницами, а сама она, казалось, полностью ушла в свои мысли, Ставгара не покидало ощущение, что Эрка его узнала. Несмотря на птичий облик и невозможность речи! От этой мысли сразу становилось легче - словно с души убрали тяжелый камень, ведь теперь он мог сознаться самому себе в том, чего боялся больше всего. Страшился так, что даже не смел озвучить в мыслях: если он все же вырвется из клетки и доберётся до Крейга, все его усилия пропадут втуне, ведь ни одна живая душа его не признает. Ни мать, ни сестра, ни Эрка, ни Славрад... Так и летать ему беркутом в поднебесье до конца своих дней, тщетно окликая близких!
   Но теперь этот страх ушел, и его место заняла надежда, пусть и слабая, робкая, словно пламя свечи... Тихо заклекотав, беркут вновь повернулся к огню - хотя амэнцы и были уже в подпитии, не следует забывать об осторожности. Ревинар уже один раз подловил его, соблазнив возможностью побега, но второго такого раза у амэнца не будет.
  
   Энейра
  
   Уже через пару дней после начала своего путешествия я убедилась в том, что в одном Матерь Смилла безусловно была права - погода стояла премерзкая. Это были не холода, которыми меня так пугали, а совсем напротив - неожиданно чередующиеся со снегопадами оттепели. Утром острый наст резал лошади ноги, днём дорога из-за подтаявшего снега превращалась в глинистое болото, а от сырости не спасал даже подаренный хозяйкой Римлона плащ на меху - она пробирала до самых костей и застывала склизлым, холодным комом внутри, заставляла трястись в ознобе и лишала сил быстрее, чем честный, сухой мороз.
   Я же еще и осложнила себе путь, решив сделать изрядный крюк - мне пришло в голову посетить место, где некогда стоял Реймет. Глупое желание, которое лишь ещё больше растравит душу, но я не стала ему противиться, ведь вряд ли получиться когда-либо ещё раз оказаться в тех местах. Со слов Матери Смиллы мне было известно, что город так и не был отстроен заново, что его давно покинули даже служительницы Малики, храм которых уцелел при пожаре не иначе, как чудом, и теперь среди развалин не сыскать ни одной живой души, но это меня не остановило. Я, конечно же, осознавала, что не смогу найти не то, что могилу отца, но даже развалины дома, в котором некогда жила наша семья, и, тем не менее, стремилась к поросшему чертополохом и укрытому снегом пепелищу с таким же упрямством, с каким бабочка летит на огонь. И задерживала меня лишь непогода.
   Последний переход дался мне особенно тяжело - из-за начавшейся метели я сбилась с пути, пропустив указующий столб на перекрёстке, и оказалась на боковой дороге, которая привела меня к давно сгоревшим выселкам на три двора. От человеческого жилья остались лишь пара обугленных до черноты, еле различимых под облепившим их снегом стен да покосившийся дощатый забор, а сразу за пожарищем тёмной громадою вставал лес.
   Пришлось поворачивать назад и возвращаться по собственным следам, которые уже почти полностью завалил снег. И я бы почти наверняка вновь пропустила хоженый тракт, если б не сидящий на ветви скрюченной липы ворон. Нахохленная птица, завидев меня, разразилась сердитым карканьем - точь-в-точь ворчливый старик, выказывающим молодым своё неудовольствие - и тяжело взлетел вверх, уронив на меня пушистые комки снега. После такого приветствия трудно остаться незамеченным - провожая взглядом мерно взмахивающего крыльями Вестника, я заметила просвет между деревьев, а в нём - облепленный снегом столб, и вскоре была на искомой мною дороге.
   Метель утихла вскоре после того, как я выбралась на тракт, но взамен снегу пришёл мороз, а лошадь шла с трудом, глубоко проваливаясь в свежие замёты, так что к тому времени, когда впереди замаячили стены постоялого двора, мы обе совершенно выбились из сил.
   Плащ служительницы Малики привлёк ко мне внимание, едва я оказалась во дворе - до того старательно рубивший поленья рыжий служка немедля оказался у моего стремени и помог спешиться, а после, перепоручив лошадь конюшему, взвалил на плечо седельные сумки и провёл вначале в залу, а после - и в снятую мною у хозяина комнатушку. Тут бы, по хорошему, парню следовало уйти, но вместо этого он застыл на пороге, переминаясь с ноги на ногу.
   Я, откинув капюшон, пригладила волосы и, уверившись, что служка так и не заговорит первым, спросила:
   - Вижу, у тебя ко мне дело. Не молчи - говори.
   - Дочка кухарки нашей, Рейны, заболела. Жар у неё и кашляет сильно, - немедля вскинулся парень и тут же добавил, - пожертвуем, сколько скажите.
   - Милостивой в храме жертвовать будете, а не мне, - присев на стоявший в углу ларь, я стала перебирать травы в своей сумке. - Простуда в такую погоду - дело нехитрое. Что ей мать давала? Или обычные средства не помогли?
   Служка на мой вопрос лишь вздохнул:
   - Молоком горячим поила и цветом липовым. Но Рейну сейчас от печей не оторвать - народу больно много прибыло. Она малявку под моим надзором оставила - я ей, как-никак, дядя. Только Милице сейчас хуже стало.
   Я еще раз посмотрела на нескладного, служку, у которого на щеках еще и пух толком не пробился. Вполне возможно, что беспокоится он зря, а мои руки и ноги, немного отогревшись, теперь ныли от усталости, требуя отдыха, но я решила с ним немного повременить. Ведь уже не раз могла убедиться, чем может обернуться обычная на первый взгляд простуда.
   Заболевшая девчушка ютилась в крохотном, душном закутке - лежала, свернувшись калачиком, на сундуке, который, занимая большую часть комнатушки, служил ей постелью, а заботливо подоткнутый кожух исполнял для больной роль одеяла. Кроме жара и кашля малявка жаловалась на сильную боль в горле, которое было не просто красным, а малиновым. После нехитрых вопросов выяснилось, что заболела моя нечаянная подопечная после того, как ела снег - поспорила с другими детьми, кто больше снежков сгрызёт. Спор Милица выиграла, причём, по её словам, намного опередив своих приятелей мальчишек, вот только к вечеру разболелась.
   Пожурив не в меру азартную пациентку, я, подозвав маячившего у порога служку, сказала ему, что ничего страшного с его племянницей не случилось, а после велела приготовить мне кипятка и раздобыть на кухне козьего жира. Парень оказался расторопным - я и мигнуть не успела, как уже получив всё необходимое, смогла заняться лечением. Вначале заставила девчушку прополоскать горло отваром из ромашки, мяты и шалфея, а после растерла ей грудь и пятки козьим жиром, укутала потеплее, переплела растрепавшиеся косицы, одновременно вливая в неё собственные силы - уж больно худой и тонкокостой она была. От такого лечения малявку разморило и потянуло в сон - когда я стала осторожно поить её тёплым отваром мать-и-мачехи, она даже глаза не захотела открывать. Когда же с целебным питьём было окончено, Милица вновь свернулась калачиком и окончательно уснула.
   Я же, уверившись, что с ней всё будет в порядке, собралась было уходить, но тут на пороге вновь возник давнишний служка. Выглядел он донельзя встрепанным и встревоженным, но, взглянув через моё плечо на спящую Милицу, разом успокоился. Вот только я его настроений не разделяла, и, выйдя в коридор, сердито прошептала:
   - Ты бы лучше за племянницей смотрел. Тогда и меня не пришлось бы звать.
   Парень покраснел и смущённо фыркнул:
   - Да я слежу, но со снежками промашка вышла. Я сам, как помладше был, на спор сосульки грыз, и хоть бы раз чихнул. Вот и решил, что вреда не будет.
   И что после такого я должна была ему ответить? Пожурив непутёвого дядю ещё немного, я дала ему травы, и, пояснив, как и что ему следует делать, чтобы Милица поскорее встала на ноги, направилась в зал. К усталости добавился голод, который вряд ли можно было унять сухими лепёшками и сушённым мясом. Чтобы восстановить силы, мне нужно было отведать чего-нибудь горячего.
   Впрочем, о своём решении я едва не пожалела - в зале было шумно и дымно, а уж чесноком, капустой и несвежей одеждой смердело так, что комок к горлу подкатывал. К тому же и большая часть столов оказалась занята. Поколебавшись, я всё же двинулась вперёд, выискивая себе местечко потише, и вскоре обнаружила пустующий в полутёмном углу стол. За ним то я и устроилась: на гладко выскобленных досках не было жирных пятен или крошек, оставленных прежними едоками, а укропная похлёбка на куриных потрохах и еще тёплый, серый хлеб быстро примирили меня с висящим под потолком залы чадом.
   Поев, я почувствовала себя лучше, и уже готова была пригубить подогретое с пряностями вино, как в зале появились новые посетители. В этот раз до постоялого двора снизошла амэнская знать - это легко было понять и по одежде, и по речи, и по сопровождающим их людям, но не показное богатство привлекло к высокородным всеобщее внимание. От амэнцев просто веяло спесью и едва сдерживаемой злобой. Причём, опаснее выглядел более молодой - было в его красивом, породистом лице что-то нехорошее, а на окружающих он смотрел так, словно только и выискивал, на ком сорвать гнев.
   Но самым злым в этой компании, без сомнения, был беркут - необычайно крупную, нахохленную птицу с ярко-янтарными глазами внесли в дорожной клетке сразу вслед за знатными господами. И хотя беркут сидел в своём узилище неподвижно, каждое его пёрышко, казалось, излучало бессильную ярость.
   Меж тем амэнцы устроились как раз напротив меня - на свету, и, водрузили клетку с птицей на ближайший стол рядом с собою. Такое соседство было мне не по нраву, но уйти прочь я могла только мимо амэнцев, а оказаться рядом с этими людьми или, того хуже, привлечь их внимание мне не хотелось ещё больше. Потому я и выбрала меньшее из зол - надвинув на лицо капюшон плаща служительницы, осталась на своём месте.
   Амэнцы сразу же заказали выпивку и еду, и по мере того, как пустели стопки, голоса моих нежелательных соседей становились всё громче. Я же грела пальцы о кружку, медленно цедила своё вино и без всякого интереса слушала чужой застольный разговор... Пустая, на первый взгляд, болтовня - желчь мешается с надменностью - но потом более молодой и более пьяный амэнец ни с того ни с сего решил подразнить беркута. Закончилось это начинание вполне ожидаемо - кровь от удара клювом залила щёку глупого парня.
   Но меня зацепило не это, а слова, с которыми амэнец обратился к птице. Едва я успела сообразить, что же так резануло слух в речи и интонациях того, кому хмель уже крепко ударил в голову, как беркут повернулся в клетке и устремил на меня свои пронзительные янтарные глаза.
   Прошло мгновение или два - не больше - беркут замер в своей клетке, а я застыла в углу, крепко сжимая в руках кружку и не в силах отвести взгляд от налитых солнечным огнём радужек. А всё потому, что глазами птицы на меня, казалось, смотрел человек. Пристально, неверяще, а потом - с радостью узнавания и какой-то совершенно безумной надеждой!
   Сглотнув вставший в горле ком, я попыталась отвести взгляд в сторону и стряхнуть окутавший сознание морок, а беркут, словно угадав моё желание, с отчаянным клёкотом бросился грудью на прутья клетки. Я испуганно вжалась в стену, так и не отведя взгляда от ополоумевшей птицы, а та, заходясь криком, билась в своей деревянной темнице с такою силой, что казалось, толстые прутья не выдержат напора и разлетятся в щепки. А ещё...
   Клёкот несомненно принадлежал беркуту, но, одновременно, было в нём нечто иное, неприсущее птицам. Нечто трудноуловимое, то, что почти невозможно разобрать, но оно действительно было, и меня не морочили!
   Едва я пришла к этому выводу, с тоскою подумав о том, что теперь интерес амэнцев к моей особе - лишь вопрос времени, как беркут, издав ещё один крик, успокоился, а амэнцы начали бранить негодную птицу на чём свет стоит. Смекнув, что Милостивая таки отвела беду, я, пытаясь успокоиться, быстро допила содержимое своей кружки. Только теперь, вновь услышав голоса нежданных соседей, я стала понимать, что же меня так насторожило во всех их словах.
   Слух резануло не то, что амэнцы говорили с беркутом - в этом то как раз не было ничего удивительного. Ласково поговорить со скотиной, успокоив её не только рукою, но и голосом - обычное дело для деревенских жителей, а Высокие охотно хвалят охотничьих собак, сопровождая слова прикормом. Всё это так, но здесь важно не то, что ты сказал, а как. Тихо промурлыкал или громко, сердито окрикнул, похвалил или пожурил - во всех этих случаях важен именно голос.
   Амэнцы же делали упор на сами слова, на их смысл - именно так люди разговаривают друг с другом. Пустая блажь? Я вновь украдкой взглянула на притихшую птицу - чужие причуды не заразны, но ведь было во взгляде беркута нечто человеческое? Было. И мне не пригрезилось.
   Ещё раз присмотревшись к амэнцам, я уловила то, что оба они обладают даром. Не столь мощным, как у памятного мне до сих пор кривоплечего "Карающего", но достаточно сильным. Тем более, что старший из этой пары будет, скорее всего, брать не силой, а умением, как тот же самый Кридич. Так что же за птицу везут с собою два не самых слабых колдуна, да не кому-нибудь, а самому Арвигену, как ясно следовало по их же словам?
   Прежде, когда дар был закрыт, чтобы ясно различить невидимое для обычного глаза или следы колдовства, мне следовало постараться - требовался заговор, приставленное к переносице лезвие и капля собственной крови. Такое в общем, пусть и тёмном, но наполненном людьми зале не провернёшь, но теперь, с открывшимся и подчинившимся даром собирать силу по капле не требовалось. Требовалось душевное спокойствие, а у меня даже пальцы дрожали.
   Вздохнув, я перевела взгляд на огромный зев очага у дальней стены и стала внимательно следить за отблесками огня. Дыхание постепенно выровнялось, а поток мыслей перестал напоминать взбесившийся ураган... Вот и хорошо, вот и славно... Наскоро начертив перед лицом необходимый знак (вот и сослужили мне добрую службу и чадной сумрак по углам, и густая тень под капюшоном плаща), я медленно и так, чтобы взгляд оставался рассеянным, перевела его на нахохлившегося в клетке беркута.
   И не увидела птицу. Вместо неё перед моими взглядами переливался и клубился туман, словно бы заключенный в сетку, сплетённую из алых и багровых, почти чёрных нитей. Нити заклятия, необычно толстые и до омерзения напоминающие непомерно исхудавших пиявок, явно указывали на то, что породившее их колдовство хоть и не имело отношения к Аркосу, было густо замешано на крови.
   Заключённая в сетку дымка, меж тем, постепенно меняла очертания - вначале приобретя форму птицы, почти сразу же стала расплываться, вытягиваться, и вот передо мною возникло видение человека. Он стоит на коленях, густо оплетённый багровыми нитями колдовства, что сковало его по рукам и ногам... И хотя обострившиеся черты лица зачарованного почти сразу стали искажаться и вытягиваться, обращаясь в загнутый клюв беркута, я узнала эти линии скул и подбородка, излом бровей и очертания губ.
   Да и как мне было их не узнать - обращённый в птицу человек оказался никем иным, как Ставгаром Бжестровым!
   Едва слышный стон сорвался с губ словно бы сам собой - шум в зале тут же поглотил его, а я, в полнейшем замешательстве, отвела взгляд от зачарованного Высокого. События в Мэлдине и смерть Морида почти изгладили из моей памяти гадание на кольце и сопутствующее ему беспокойство о судьбе Бжестрова, но теперь я словно вживую увидела перед собою явившуюся в золотом ободке сшибку двух конных воинов и тянущиеся к краям миски кровавые нити.
   Тогда я попыталась отвести беду, послав Ставгару письмо с предупреждением, но изменить пророчество оно, как теперь можно было убедиться, не смогло. Толи не получив весточки, толи не вняв содержащимся в письме словам Бжестров таки ввязался в губительную для него авантюру. И последствия её были много хуже того, что сулило гадание.
   До крови закусив нижнюю губу я вновь посмотрела на запертого в теле птицы Ставгара. Подобное колдовство было редкостью - мало кто из Знающих обладал достаточными для подобного ритуала силами, навыками и дерзостью, и ещё меньше было тех, кто мог бы похвастаться тем, что подвергшийся превращению человек остался жив. Впрочем, и выжившего вряд ли можно было назвать счастливцем - постепенно животная и человеческая душа зачарованного сливались, а память о прежней жизни утрачивалась. Закономерный итог и жестокое наказание для того, кто оказался слишком дерзок в своей самонадеянности, и не мне - недоученной служительнице Малики - спорить с решением колдунов, превосходящих меня и по силе, и по знаниям. От того же "кривоплечего" я ускользнула лишь чудом - вряд ли Седобородый поможет мне ещё раз...
   Пытаясь дать хоть какой то лад пришедшим в смятение мыслям и чувствам, я тряхнула головой и, потупившись, стала изучать царапины на столешнице так, словно в них могла скрываться спасительная подсказка. Не изжитый до конца страх перед амэнцами всколыхнулся в душе с новой силой, разум твердил об осторожности, но в глубине сердца жило понимание того, что отвернуться сейчас от Ставгара, пройти мимо его беды, утешая себя тем, что помочь ему всё равно не в моих силах, будет самым худшим предательством, какое только можно себе представить. Я ведь сама видела ту отчаянную, безумную надежду, что вспыхнула в глазах зачарованного беркута: отнять её, растоптать - деяние сродни убийству.
   К тому же - в Мэлдине ни я, ни Морид не отступили перед Аркосской тварью, которая была куда как опаснее двух колдунов, а тогдашнее наше предприятие выглядело ещё хуже чем то, во что я собиралась ввязаться сейчас. Единственное - не будет рядом со мною ни Мирны, ни отчаянно смелого амэнца, разменявшего свою жизнь на наши. Вот только поставил бы Морид на кон свою душу, если бы узнал, какой трусихе прикрывает спину? Да Морид первым бы упрекнул меня за проявленное малодушие.
   ...Приняв решение, я оторвала взгляд от столешницы: Ставгар должен почувствовать, что узнан. Сосредоточившись, я представила Бжестрова таким, каким знала его прежде, представила, как касаюсь его плеча, улыбаюсь ему, говорю, что он более не одинок. Что я его не оставлю и всё будет хорошо.
   Последнее утверждение было ложью, но зачарованный беркут, уловив направленное ему внушение, вновь обернулся в мою сторону, и я мысленно поклялась сама себе, что сделаю для Ставгара всё возможное.
   Амэнцы, к счастью, были слишком заняты едой и выпивкой, и потому не обратили внимания на то, что происходило прямо у них под носом. Впрочем, они и вели себя так, словно людей, кроме них самих, вокруг нет. Я же не смогла выудить что либо полезное из их разговора, кроме того, что направляются они прямиком в Милест, ведь зачарованная птица предназначалась в дар самому Владыке Амэна.
   Сложить внятный план того, как вызволить Бжестрова из их лап, у меня сходу так и не вышло, я решила воспользоваться теми преимуществами, что давал мне плащ служительницы. Никого не удивит, если жрица Малики по такой погоде решит пристать к хорошо организованному отряду, дабы под защитой знатных спокойно добраться до города.
   А уж в дороге я смогу и лучше присмотреться к амэнским колдунам, да и подходящий случай обязательно подвернётся, если держать ухо востро.
   После того, как решение было принято, смысла дальше находиться в общем зале уже не было - мне настоятельно требовались отдых и тишина, дабы привести в порядок мысли, ну а амэнцы настолько увлеклись выпивкой и разговором, что не видели ничего вокруг себя. Поплотнее завернувшись в плащ, я прошла мимо них - серая ткань едва не задела рукав старшего из амэнцев, но тот даже головы не повернул. Оно и к лучшему.
   Поднявшись в комнату, я привела себя в порядок, переплела косу и скользнула под тонкое лоскутное одеяло. Сон пришёл сразу - навалился тяжёлой непроницаемой пеленой, как только я смежила веки, но пробуждение оказалось не лучше. Меня словно под бок толкнули - открыв глаза, я несколько мгновений напряжённо всматривалась в темноту, пытаясь сообразить, что происходит, а из-за дверей раздавались нестройные, пьяные голоса и тяжёлые шаги.
   Моя милка всё брыкалась,
   Но подол я ей задрал -
   Сразу ласковою стала.
   Непристойный куплет оборвался на полуслове, сменившись глухим бормотанием, а потом горе-певец заплетающимся языком обречённо произнёс:
   - Забыл. Как там дальше, дядюшка?
   - Молчи, Мелир, - язык второго амэнца (я всё же узнала эти голоса) заплетался не меньше, - Лучше молчи, или я решу что демонов Остен прав, и тебя следует выпороть.
   - Меня нельзя пороть, дядюшка! Я ведь твой родич!
   - Молчи! Или иначе будешь ночевать в той же комнате, что и малохольный крейговец! И...
   Фраза так и осталась неоконченной, сменившись грохотом упавшего тела и руганью, а я, выбравшись из постели, на цыпочках прошмыгнула к двери и, щёлкнув замком, чуть-чуть приоткрыла её.
   Щель была узкой, но её хватало для того, чтобы увидеть полутёмный отрезок коридора, и амэнца, который безуспешно пытался встать с пола, опираясь на плечо своего не менее пьяного спутника под резкие и словно бы издевательские крики беркута. Клетку с зачарованным Ставгаром мне не было видно, но её, очевидно, несли за перебравшими хмельного колдунами.
   Наконец, амэнцу удалось встать и он, опираясь на стенку прошёл немного вперёд, а потом, остановившись у дверей соседствующей с моим убежищем комнатушки, трясущимися руками отпер дверь.
   - Заносите... Чтоб ты охрип, недоносок!
   Гулко тупая сапогами, слуги внесли в комнатушку дорожную клетку и тут же поспешно вышли, а амэнец, с силой захлопнув дверь, кое-как провернул ключ в замке и, начертив в воздухе охранный знак, медленно, всё так же опираясь о стену, побрёл куда-то вглубь коридора. Следом за ним слуги потащили на своих плечах второго. Я же так и стояла возле двери - не обращая внимания на то, что пол леденит босые ступни, а сквозняк пробирает до костей. Стояла, и не могла поверить нежданной удаче - амэнец хоть и возился с ключом, но дверь так и не запер - характерного сухого щелчка за поворотом ключа так и не последовало!
   Наконец, шаги амэнцев стихли в глубине коридора, а я, осторожно прикрыв двери вернулась к кровати. Меня бил самый настоящий озноб - не только от холода, но и от волнения. Неужели получится вызволить Ставгара, не набиваясь амэнцам в попутчики? Неужели они допустили оплошность? В такую удачу даже не верилось, но потом мне всё же удалось совладать с собой и подумать уже более здраво.
   Допустим, дверь действительно не заперта, и я могу выкрасть беркута из клетки - дальше что? К полудню амэнцы протрезвеют и обнаружат пропажу. Перетрясут постоялый двор от крыши и до подвалов, допросят даже мышей в подполе и поймут, что искать им следует срочно отбывшую с подворья служительницу Малики. Смогу ли я достаточно хорошо запутать следы и уйти от погони? И на какой из дорог амэнцы будут искать меня в последнюю очередь?
   Вопросов много, а ответов - ни одного. Вариант просто выпустить птицу из клетки, а самой остаться на месте я отвергла сразу, потому что не могла посчитать подобное помощью. Ну, улетит беркут - и что с ним будет, если он доберётся до Крейга? Это если зачарованная птица вообще умеет летать... Нет, просто открыть задвижку на клетке - это не помощь, а очистка совести. Хотя и уверенности в том, что мы с Бжестровом оба доберёмся до родных краёв по-прежнему не было. Но, запутав следы, я могу если и не уйти от погони, то выиграть время, за которое смогу разобраться в опутывающем Владетеля заклятии.
   Пока я раздумывала, в коридоре то и дело раздавались шаги и тихий говор постояльцев, но потом стихли и они. Выждав некоторое время, я вновь выскользнула из постели - натянула на себя одежду, обулась и вышла в коридор. Теперь он был почти полностью погружён в темноту - на ночь в нём оставили лишь два светильника - один в конце коридора, а другой - у лестницы. Чтобы никто не свернул на крутых ступенях шею.
   Я спустилась вниз, проверила чёрный ход и вернулась обратно, так и не встретив ни одной живой души. Задержавшись у дверей, за которыми находился зачарованный Владетель, провела кончиками пальцев по тёмным доскам - замок и вправду был открыт, а кроме того - пьяный колдун не смог толком наложить охранное заклятие.
   Легко толкнув дверь, я ступила в комнату. Пятно лунного света падало на грубо сколоченный стол и клетку. Я сделала ещё шаг вперёд и под моей ногою скрипнула половица. От этого звука беркут в клетке зашевелился, встопорщил перья, но не издал ни звука. Вот и славно.
   Медленно приблизившись к столу, осмотрела клетку и, не обнаружив охранных заклятий, открыла дверку. Заколдованный беркут неуклюже выбрался из своего узилища, а я, подхватив тяжёлую, нахохленную птицу на руки, прижала её, словно величайшее сокровище, к груди и тихо вышла из комнаты.
   Вернувшись к себе, я посадила беркута на стол и стала собирать так толком и не разобранные пожитки. Проверила сумки, застелила постель, нашептывая отвод на чары. Всё это время зачарованный Владетель неподвижно сидел на своём месте и пристально наблюдал за каждым моим движением. Янтарные глаза птицы казались необычайно яркими в полумраке комнаты - они словно бы светились изнутри, и от этого становилось не по себе. Мнилось, что передо мною не просто обращённый в беркута Бжестров, а что-то иное, отличное и от хищной птицы, и от человека, которого я знала прежде. Впрочем, о том, что действительно сотворили со Ставгаром, следовало думать позже - когда мы окажемся как можно дальше отсюда.
   Покончив со сборами, я подошла к столу, коснулась перьев на шее беркута самыми кончиками пальцев. Он тут же повернул голову, наградив меня тревожным и внимательным взглядом.
   - Тебя научили летать? Или это должен был сделать тот, к кому тебя везли?
   Зачарованный мигнул - это были явно не те слова, которые он ожидал услышать при встрече - потом посмотрел уже более сердито, но артачиться не стал. Переступив с лапы на лапу, беркут тяжело оттолкнулся от столешницы и перелетел комнату. Устроился на спинке кровати и вновь наградил меня сердитым взглядом.
   - Я спрашивала не из пустой прихоти.
   Подняв оконную раму, я впустила в комнатушку морозный воздух и махнула рукой в сторону утонувшего в намётах деревянного сруба.
   - Жди меня там - возле конюшни. Я скоро спущусь.
   Беркут гневно щёлкнул клювом - казалось, ещё мгновение, и ночную тишину разорвёт сердитый, протестующий птичий клёкот. Но человеческая натура пересилила. Беркут, так и не издав ни звука, перелетел к окну. Устроившись на подоконнике, вопросительно оглянулся, а после выбрался наружу и в несколько взмахов крыльев добрался до нужной крыши.
   Особой красоты, если честно, в его полёте не было - движения слишком резкие и тяжёлые для птицы, но главным было то, что держался на крыле он вполне уверенно.
   Закрыв окно, я задула огарок свечи. Погрузившаяся во тьму комната словно бы уменьшилась в размерах, и стала казаться выстуженной и затхлой - такой, словно бы в ней не ночевали месяца три. Если амэнцы будут отсыпаться после пьянки хотя бы до позднего утра, отвод скроет все следы моей ночёвки - накинуть на меня колдовскую узду, как в своё время сделал кривоплечий, у них уже не получится. Седой военачальник оказался неплохим учителем.
   Выйдя в коридор, я заперла двери у себя, а потом ненадолго задержалась у комнаты, которую амэнцы отвели беркуту. Ключ вошел в чужой замок лишь на две трети, но мне всё же удалось провернуть его до тихого, сухого щелчка и переломить так, чтобы шейка не торчала из скважины.
   Заклинивший замок, конечно, не являлся серьёзным препятствием для амэнцев, но мне любая их заминка и задержка могла бы пойти на пользу, так что выбирать не приходилось.
   От мысли, что вновь предстоит игра с амэнскими колдунами, в душе всколыхнулись недобрые предчувствия - спускаясь по лестнице, я всё ждала скрипа двери или гневного окрика, но всё прошло гладко. Незаметно спустившись вниз и прокравшись к чёрному ходу, тихо выскользнула во двор, ступила на белый, скрипнувший под подошвой снег... И пока наискось, через двор пробиралась к конюшне, живущая под сердцем тревога всё нарастала, хотя и нужно было сделать всего четыре десятка шагов. В эти мгновения я словно видела себя со стороны - тёмная фигура на белом снегу, мишень, в которую вот-вот вонзится стрела - но когда, наконец, зашла в стойло и провела рукой по густой гриве своей лошади, страх отступил.
   Я быстро взнуздала и оседлала кобылу, закрепила седельные сумки. Ласточка недовольно всхрапнула, ударила копытом - столь ранняя побудка пришлась ей не по нраву, но солёный сухарь вполне примирил лошадь с беспокойной ночью. Как только я вывела её из конюшни под уздцы, дежурящий на коньке крыше беркут немедля спикировал вниз - на спину лошади, и уцепился когтями в переднюю луку седла. Ласточка, к счастью, была не из пугливых - она лишь недовольно тряхнула головой и тихо фыркнула, так что за ворота постоялого двора мы выбрались без лишнего шума.
   Оказавшись на тракте, я взобралась в седло и направила лошадь к темнеющему впереди лесу. Беркут так и остался на выбранном им месте - днём, когда придётся проезжать через какое-нибудь поселение, нам наверняка нужно будет разделиться, чтоб не привлекать лишнего внимания, а пока пусть будет так, как есть.
   Неожиданный порыв ветра пронёсся меж деревьев, уронил с нависающей над дорогой ветки целые комья снега на мой плащ. Я собрала рукой пушистые хлопья, поднесла их к лицу и прошептала, переиначивая старый наговор:
   Снег впереди меня,
   Снег позади меня.
   Укрой, защити -
   Следы замети.
   После чего бросила снег через левое плечо и, не оглядываясь, послала лошадь вперёд.
  
   Ревинар и Мелир
  
   Ревинар проснулся поздно - с тяжёлой головой и мерзким, кислым привкусом во рту. Вначале он, всё ещё лёжа на кровати с закрытыми глазами, погрешил на хозяина постоялого двора, который поит благородных проезжих дешёвым пойлом для черни, но, припомнив вчерашнее, снял обвинение. В настигшем его, Ревинара, похмелье виновно не качество выпивки, а её количество. Да и, если уж начистоту, не стоило мешать лендовский васкан с амэнским тёмным, похожим на бычью кровь вином - они хороши лишь порознь, но никак не вместе.
   Всё это Ревинар знал, но вчера позволил и себе, и племяннику и хмель, и отдых. Слишком уж утомили его и дорога, и отсутствие сна, и зачарованный Владетель... Ну почему треклятый Остен не лишил беркута голоса? А голос у бывшего крейговца между тем был омерзительный - он выучился не только пронзительно клекотать, но даже скрежетать, хотя, казалось бы, птичье горло не может издавать таких звуков. И кричал всегда подолгу, словно не ведая усталости!
   Сколько раз за последние дни Ревинар мечтал открутить взбесившейся птице голову, сколько раз его пальцы сами собой сжимались в кулак при одном взгляде на зачарованного крейговца. Но пленник принадлежал князю Арвигену, и бессильная, не способная излиться на виновника злость утомляла больше чем плохая погода, дальняя дорога и недосып. Стоит ли удивляться, что добравшись, наконец, до надёжного пристанища и возможности отдохнуть от причуд заколдованного Владетеля, посадив того под крепкий замок в дальней комнате, Ревинар отпустил вожжи, позволив и себе, и отряду пить столько, сколько захочется? Притом, что его люди всегда знали свою меру?
   Вот только мешать васкан с вином всё одно не следовало, да и Мелир, как оказалось, мгновенного хмелеет от крепкого лендовского пойла...
   Боль раскалённой спицей пронзила голову от уха до уха и открывший было глаза Ревинар глухо простонал. Боги, в какую же жалкую развалину превращает славного воина незаметно подкравшееся похмелье!
   Амэнец зло ругнулся, проклиная и свою беспечность, и коварные напитки, но довести затейливую тираду до конца не успел - откуда-то сбоку донеслись торопливые шаги, и ещё через миг перед Ревинаром появилась поднесённая вышколенным слугой крутобокая кружка с пивом.
   Приподнявшись на локте, амэнец жадно приник к глиняному краю - холодная хмельная горечь унимала жажду и заливала бушующий в груди пожар. Когда кружка была осушена до самого дна, Ревинар даже смог поднять голову и спросить:
   - Который сейчас час?
   - Уже полдень.
   Услышав ответ, Ревинар недовольно поморщился, но, узнав, что все люди его отряда уже давно собраны и готовы, сменил гнев на милость. Благодушное настроение не испортилось даже после взгляда на по-прежнему спящего Мелира. Умывшись и одевшись, Ревинар спустился вниз, чтобы съесть чего-нибудь горячего и придумать, как всё же унять беркута.
   В зале в этот час было намного меньше как чада, так и людей - обеденное время ещё не подошло, так что амэнец с удобством устроился у очага. Принёсший ароматную, щедро сдобренную перцем мясную похлёбку служка кланялся ещё ниже вчерашнего - так, что казалось вот-вот переломится пополам - и это поведение зародило у Ревинара подозрение, что он помнит далеко не все события вчерашнего вечера. Что ж они с племянничком учудили?
   Вспомнить удалось лишь после десятой ложки горячего и густого варева, когда взгляд амэнца упал на прошмыгнувшую к выходу из зала служанку с зарёванным, опухшим лицом. Это сегодня она кажется невзрачной, бледной молью, а вот вчера - в свете очага и хмельном тумане казалось очень даже хорошенькой. Крепкий стан, приятные округлости под платьем, разрумянившиеся от беготни между столами и кухней щёчки, прилипшие ко лбу и шее светлые, выбившиеся из косы кудряшки и молодость... Ревинар откровенно ею любовался и уже раздумывал было - не согреет ли девчонка этой ночью ему постель, но тут в дело вмешался Мелир.
   Племянника, увы, потянуло не на любовь, а на драку. Вот только достойных противников вокруг не было, и Мелир прицепился к принёсшему очередной кувшин с выпивкой служке. Дескать, смотрит дерзко, без подобающего почтения, а ещё своей смуглой мастью напоминает ему Остена.
   Смехотворное обвинение, но его хватило для того, чтобы Мелир ударил служку со всей силы - и добро бы кулаком, но племянник использовал отпущенный ему колдовской дар. Он вскинул левую руку, исступлённо выкрикнул заклятие - и служка повалился на пол, забился на досках, точно в припадке падучей.
   Белобрысая девчонка, что так приглянусь Ревинару, кинулась к нечаянной жертве Мелира, попыталась прикрыть его от рассерженного колдуна своим телом. Такое вмешательство пришлось племяннику не по нраву - схватив служанку за косу, он оттащил её прочь от корчащегося на полу парня и ударил ногою под дых. Один раз, второй... Третьего не случилось, потому что Ревинар нашёл в себе силы привстать из-за стола и заплетающимся языком окликнуть Мелира.
   Это помогло - племянник хоть и взбрыкивал бывало, точно молодой необъезженный жеребец, в основном всё же слушал дядю. Он оставил своих жертв и вернулся к столу. Парня унесли, девчонка убежала следом... А Ревинар, вместо того, чтобы отчитать, а то и наказать племянника за то, что тот попусту расходует колдовской дар, начал перемывать кости Остену.
   В самом конце их посиделок - когда они из зала поднялись наверх, он, правда, обещал отправить Мелира на ночёвку в комнату к беркуту, но это так и осталось пустым обещанием... Мда, отдохнули. От всей души.
   От таких воспоминаний аппетит у Ревинара как то сразу пропал - мясная похлёбка разом утратила всю свою прелесть, показавшись теперь слишком жирной и острой. Окликнув служку, амэнец велел принести себе холодного пива, и равнодушно спросил:
   - Что там с тем парнем, что рассердил моего племянника?
   Служка, услышав вопрос, согнулся в поклоне так, что чуть не коснулся лбом коленей.
   - Он уже пришёл в себя, господин. Ещё слаб, но в своём уме. Только язык отнялся...
   - Длинный язык приносит многие беды, - проворчал Ревинар, а потом, сняв с пояса кошель с серебром, бросил его служке. - Отдашь парню, чтобы зла не держал. Да смотри - не смей запускать в кошель свою загребущую лапу!.. И кстати - кто та девчонка, что за него вступилась?
   - Его невеста, господин.
   - Ясно, - ни с того, ни с сего Ревинар вновь ощутил на языке мерзкий кислый привкус. - Что стоишь? Неси пиво, да побыстрее!
   Кружка появилась на столешнице словно по волшебству, но хмель уже ничем не мог помочь Ревинару - мерзость на языке сменилась неприятным, ноющим чувством в груди. Словно сердце маялось в предчувствии неминуемой беды. Амэнец не торопясь, медленно допил кружку, встал... И стремглав кинулся вверх по лестнице. Как он мог забыть о малахольном крейговце? Беркут уже полдня без надзора!
   ...Когда вытащенный из кармана ключ попросту не вошёл в скважину замка, сердце в груди Ревинара сжалось так, что он несколько мгновений не мог даже вздохнуть. Амэнец тяжело привалился к двери, ещё раз, возвав и к богам, и к демонам, попытался совладать с замком, но ничего не изменилось. Всё ещё ощущая боль за грудиной, он сжал ключ в руке и завопил, что было силы:
   - Эрло! Негодник! Собери всех и притащи мне хозяина этого клоповника! Быстро!
   Ответом на приказ стал торопливый топот множества ног, обутых в тяжёлые сапоги - слуги, сжимая оружие, сгрудились в коридоре. Эрло, протащив хозяина постоялого двора по лестнице, точно куль с мукой, кинул насмерть испуганного человека под ноги Ревинару.
   Тот, все ещё с трудом переводя дыхание, с омерзением взглянул на розовую плешь простёртого перед ним человека и процедил:
   - Твои ключи никуда не годятся - замок заклинило.
   - У меня есть запасные... от всех комнат, - поняв, что онемевший служка был лишь началом свалившихся на него вместе со знатными господами бед, хозяин постоялого двора постарался распластаться на досках ещё больше, но этому его намерению помешал объёмный живот и новый приказ.
   - Раз так, открой дверь. Живо.
   Увы, запасной ключ тоже не подошёл. Плешь несчастного трактирщика из розовой стала бордовой, и он едва слышно прошептал.
   - В скважине что-то застряло, мой господин. Я не могу...
   - Ломайте! - Ревинар, скривившись, отвернулся от дрожащего, точно студень, человека, а дюжие слуги занялись непокорной дверью. На хозяина они старались не смотреть - потемневшее и разом постаревшее лицо Ревинара не сулило им ничего хорошего.
   После второго удара дверь поддалась - с грохотом провалилась внутрь комнаты, а колдун рванулся вовнутрь даже прежде, чем опустилась поднятая ударом пыль... И столбом застыл у стола, глядя на пустую птичью клетку.
   Беркут исчез. Треклятый зачарованный крейговец пропал из своей надёжной и крепкой тюрьмы словно по волшебству... Всё ещё не в силах оторвать взгляд от прутьев клетки, Ревинар почувствовал, как волосы на его затылке становятся дыбом. По шее словно провели куском льда - острым и холодным. Таким же беспощадным и мёртвым, как взгляд Владыки Арвигена, который не получит теперь новую живую игрушку.
   " Я - мертвец". Плечи Ревинара согнулись - он словно бы наяву ощутил тяжесть мраморной плиты, которая станет его надгробьем в семейном склепе... Если у него вообще будет могила - гнев Владыки не знает границ.
   А ещё - вряд ли Арвиген ограничится наказанием лишь одного человека - сполна достанется и Мелиру, а то и весь род получит опалу. А этого допустить нельзя. Никак нельзя.
   Глубоко вздохнув, Ревинар распрямился и внимательно оглядел и пустующую клетку, и комнату. Окно никто не открывал, клетку не сломали изнутри, а аккуратно отперли снаружи, и беркут охотно пошёл к этому неизвестному похитителю в руки. Последнее, правда, ещё ни о чём не говорит - зачарованный крейговец ради побега стакнулся бы и с самим порождением Аркоса.
   А вот кто осмелился прибрать к рукам зачарованную птицу?.. Увы, сходу узнать что-либо о похитителе не вышло - неизвестный находился в комнате совсем недолго, а потому следы его пребывания оказались очень слабыми и к обеденному времени практически распались. Если бы Ревинар зашёл проведать беркута с самого утра, он, возможно, ещё смог бы уловить след, но сейчас уже было слишком поздно. Но там, где не поможет колдовство, есть плеть в руках благородного и страх...
   Выйдя из комнаты, Ревинар сходу отвесил затрещину хозяину постоялого двора. От удара тот согнулся, но устоял на ногах - главным образом потому, что вышколенные слуги благородного не дали ему упасть. Тысячник же ударил ещё раз, а после, схватив несчастного за грудки, прорычал.
   - Вор! И собрал целое подворье ворья! Беркут предназначался самому Владыке - за такую покражу я с тебя кожу живьём сдеру. Освежую, как тушу на бойне!
   - Господин, - от такого обещания толстяк стал совершенно белым, а Ревинар отвесил ему смачную оплеуху и продолжил.
   - За воровство у самого князя я твой двор - кубло разбойничье - дотла сожгу, твоих родственников в неволю отдам. Смекнул? А теперь отвечай, да побыстрее - кто из твоих постояльцев съехал сегодня утром?
   - Так метель же... Почти никто и не съехал, разве что торговец один - ему к началу торгов в Истам надо поспеть.
   Ревинар презрительно фыркнул и, отпустив наконец толстяка, обернулся к слугам:
   - Вы - берёте подмогу и езжайте за торговцем. Догоните и обыщите. Остальные - перетряхните всех постояльцев этого клоповника... И разбудите Мелира, в конце концов. Сейчас не до отдыха.
  
   Встрёпанный со сна Мелир нашёл дядю внизу - потягивая пиво, тот наблюдал за тем, как часть его людей обыскивает надворные постройки. Другая часть была занята наверху - оттуда слышались голоса постояльцев, детский плач, торопливая скороговорка хозяина обыскиваемого подворья.
   Молодой аристократ с удовольствием выпустил бы самым крикливым кишки - голова после вчерашнего болела у него немилосердно - но сейчас ему было не до разборок с чернью. Потемневшее, с залёгшими у рта складками лицо Ревинара заставило Мелира поспешно, словно на княжеском смотре, отдёрнуть куртку и поправить пояс. Таким разгневанным он родственника ещё не видел.
   - Прости, что проспал, дядя.
   - Арвиген простит, - мрачно взглянув на племянника, Ревинар вновь отхлебнул из кружки и лишь после этого уточнил, - тебе уже сказали?
   - Да. Наш беркут исчез, - Мелир поспешно отвёл глаза. Под испытующим взглядом Ревинара он чувствовал себя виновным в произошедшем, и это совершенно ему не нравилось.
   - Его украли. И мне бы очень хотелось понять, кому понадобилась эта малахольная птица, - дядя недовольно повёл плечами и снова уткнулся носом в кружку.
   Мелир же оглядел полутёмный зал. Думалось тяжело, с усилием - он словно бы вращал тяжёлый мельничный жёрнов, но одну огреху в рассуждениях дяди он всё же нашёл.
   - А если не украли? Если просто отпустили? Чтобы отомстить, например... Тот служка с наглыми глазами...
   - Которого ты посчитал похожим на Остена? Вряд ли - после твоего колдовства он на ногах не стоит, - Ревинар презрительно фыркнул, намереваясь отвергнуть столь нелепое предложение, но вдруг весь подобрался, словно рысь перед прыжком, - Его подружка-служанка!.. Пойдём-ка побеседуем с этими голубками.
   Мелир, отчаянно мечтающий о кружке холодного и горького пива, перечить дяде не стал, но беседа всё равно не задалась. Едва только Ревинар, отловив белобрысую и зарёванную девчонку, намотал её светлую косу себе на кулак, как сверху примчался Эрло с сообщением. Они проверили всех постояльцев, кроме служительницы Малики. Она встала на постой вчера, и ещё не спускалась, на стук не отвечает, а трактирщик наотрез отказывается открывать её дверь запасным ключом. Дескать, служительница может посчитать такое вторжение оскорблением, и беды тогда не оберёшься...
   - Хммм... Как думаешь, Мелир - в таком шуме можно спать? - Ревинар нехотя, словно бы даже с сожалением отпустил служанку и направился на второй этаж. Выслушав торопливые пояснения трактирщика, подошёл к запертой двери, постучал, представился:
   - Не соблаговолит ли высокородная служительница Милостивой оторваться от молитв и уделить время тысячнику Ревинару?
   В ответ не раздалось ни скрипа, ни шороха, и Ревинар, повернувшись к толстяку, раздражённо велел:
   - Ключ. Гнев служительницы - моё дело.
   В этот раз проблем с замком не было - он открылся на диво легко, но когда тысячник ступил в комнату, то сразу нахмурился, а последовавший за дядей Мелир насторожился. Во временном обиталище жрицы что-то было не так, но вот странность эту молодой колдун никак не мог уловить до тех пор, пока дядя не направился к выходу, пробормотав:
   - Шкуру спущу с дурака - здесь вообще никто не ночевал! Даже воздух затхлый!
   - Погоди немного, - ухватившись за проскользнувшую было идею Мелир напряг своё колдовскоё чутьё и ещё раз начал осматривать крохотную комнатушку. Кровать, стол, стены, окно... Действительно - ни малейшего следа от присутствия людей. Словно бы они не только здесь не жили, но даже не убирались, да только комната чистая - ни пыли сверх меры, ни паутины. А это значит...
   Взволнованный неожиданным открытием Мелир повернулся к дяде:
   - Здесь отвод. Жрица или кто-то иной просто очень хорошо прибрали за собой.
   - Думаешь? - нахмурившись, Ревинар ещё раз осмотрелся и задумчиво покачал головой:
   - Похоже, ты прав. Но привычка не оставлять следы где попало свидетельствует лишь об осторожности, а не о преступном умысле. Да и зачем жрице Милостивой малохольный беркут? Что она будет с ним делать?
   Мелир, который в узком кругу частенько сравнивал служительниц Малики с мышами из-за серых платьев, нехорошо усмехнулся:
   - Возможно, крики беркута помешали старой грымзе спать, и она выпустила Владетеля из клетки? Чтобы нам насолить?
   - Чушь! Если бы жрице досаждал клёкот беркута, она бы высказала своё неудовольствие нам. Причём, в весьма цветистых выражениях, - Ревинар закусил губу, нахмурился пуще прежнего, - Что-то здесь не сходится, Мелир. Причин отпускать или воровать беркута здесь не было ни у кого, за исключением служанки. Да только она вроде как всю ночь заливалась слезами около своего жениха... Так что подождём, с чем вернутся посланные за съехавшим со двора торговцем люди да вызнаем побольше о служительнице и о белобрысой девчонке.
  
   Посланные вдогонку за торговцем слуги вернулись ни с чем как раз тогда, когда Мелир пил уже вторую кружку вожделённого пива, а дядя расспрашивал хватающегося за сердце трактирщика о жрице. Тот краснел, сопел, и был бы рад не отвечать ничего. Потому как если благородные что-то не поделили со служителями Семёрки - это их дело, а ему лучше держаться от этой свары подальше, но отмолчаться не вышло. После того, как Ревинар второй раз повторил угрозу сжечь постоялый двор, невезучий хозяин рассказал всё, что помнил. В подробностях расписал подбитый мехом плащ служительницы со сложной вышивкой, упомянул, что лошадь у неё была явно хороших кровей, а вот по поводу внешности жрицы так и не сказал ничего внятного. Очевидно, ему просто не могло прийти в голову, что на служительницу можно смотреть как на женщину.
   Поскольку торговец оказался непричастен к похищению, а то, что светловолосая служанка всю ночь дежурила у постели своего жениха, подтвердила вся обслуга постоялого двора, из подозреваемых у дяди с племянником осталась только неожиданно исчезнувшая служительница. Ревинар с самой кислой миной вновь взялся за расспросы, и, угробив без малого ещё один час, выяснил, что жрица Малики ещё молода и обладает подобающей её сану внешностью. Самым разговорчивым оказался один из служек, заявивший, что служительница по лицу очень схожа с крейговцами - их кровь без сомнений течёт у неё в жилах. Уставший от тщетных расспросов Ревинар уже был готов отмахнуться от этого свидетельства, как от надоедливой мухи, но тут в игру вступил уже изрядно истосковавшийся Мелир.
   - А, может, происхождение жрицы - это и есть повод?
   - К чему ты клонишь? - дядя недовольно покосился на племянника.
   - К тому, что одаренная жрица могла понять, что за птицу мы везём. Что, если она просто решила помочь тому, кто родственен ей по происхождению и крови?
   - И ради этого поставить на кон своё положение? - Ревинар недоверчиво качнул головой. Сам бы он никогда не стал подвергать себя риску из-за чужого человека, но женщины от природы склонны к сумасбродству. К тому же - если жрица происходила из крейговцев, то её действительно могло возмутить то, как обошлись с её соотечественником, а что до риска, то она могла рассудить, что плащ Служительницы послужит ей защитой.
   Хотя может статься и так, что все эти измышления - обычная пустышка, и у жрицы-крейговки были совсем иные, никак не связанные с похищением беркута, причины сняться с места...
   Но для того, чтобы понять, так ли это, ей следовало найти!
   Приняв решение, Ревинар встал из-за стола, и, взглянув на племянника, сказал:
   - Не знаю, прав ли ты, но сейчас мы действительно займёмся поисками этой жрицы. И не думаю, что это будет слишком сложно - служительницы Малики не часто путешествуют верхом, да ещё и в одиночку. Она наверняка запомнится селянам, у которых остановится, или служкам на очередном постоялом дворе.
   - Как будем искать? - Мелир в предвкушении погони весь напрягся - словно пёс.
   - На ближайшем перекрёстке разделим людей, пусть опрашивают всех встречных о жрице, - Ревинар задумчиво почесал переносицу, - а сами пойдём по пути, который покажется наиболее правдоподобным.
  
   Глава 3 Бег
   Олдер
  
   Первый кордон встретился Олдеру аккурат после Риона - небольшого городка, лежащего на границе северных вотчин Амэна. Жёлто-чёрный, полосатый, словно оса, стяг был виден издалека, и Остен, почуяв новую беду, пришпорил коня, направляя его к закутанным в зимние плащи воинам. Перекрывший дорогу десятник, к сожалению, знал совсем немного - доложив, что далее по тракту в селениях бушует пошесть, он предложил поехать в объезд - к деревушке "Три Ручья". Там постоялый двор хоть и маленький, но чистый, и новостей будет поболе.
   Олдер, не меняясь в лице, поблагодарил за совет, и поворотил на запад. Ехать пришлось действительно недалеко - через утопающий в снегу сосновый бор, но тысячник, глядя на янтарные, тёплые отсветы в окнах показавшегося из-за деревьев постоялого двора, лишь нахмурился. Он уже давно понял, что, поджидая Бжестрова на дальней границе у Кержского леса, заметно отстал от жизни. За время своего пути тысячник уже не раз слышал и про то, что серая тля в этом году изрядно попортила виноградники, и про пожар, уничтоживший богатое Мэлдинское святилище Милостивой, и про язву, поразившую скот в Западной Алете, но вот про поветрие, поразившее север, ему до этого часа слышать не доводилось.
   Остен ещё крепче сжал поводья - отсутствие дурных новостей успокоило его, сделало слишком беспечным, а беда, меж тем, лишь дожидалась своего часа. И настигла его теперь - всего в нескольких днях пути от дома, от сына... При мысли о том, что "Серебряные Тополя" могут обернуться для Дари не убежищем и защитой, а смертельной ловушкой, Остен едва не заскрипел зубами, но пороть горячку было нельзя. Даже при самых худших раскладах он всё равно доберётся до имения, и никакие кордоны его не остановят, но сперва следует вызнать, что за зараза посетила северные края, и уже потом - действовать.
   В этот раз Седобородый не стал слишком уж испытывать терпение тысячника - на постоялом дворе тот нашёл и горячую похлёбку, и приют на ночь, и нужного человека. Смурной полусотник "Карающих" поведал Олдеру, что зараза начала распространяться недели три назад. Более всего она напоминала лесную лихорадку - тот же жар, те же зудящие пятна на коже и опухшее горло - но в отличие от рекомой болезни, косила взрослых наравне с детьми.
   Новое поветрие не на шутку напугало селян - несмотря на зимнюю пору, многие из них покинули свои дома в надежде убраться как можно дальше от смертельной заразы, но при этом, как водится, понесли болезнь на новые места. Выставленные кордоны если и не остановили, то основательно замедлили распространение поветрия - на земли самого Остена болезнь ещё не перекинулась, хоть и подошла к ним вплотную. Вот только добраться до своего родового гнезда напрямую тысячник уже не сможет - придётся делать солидный крюк.
   Олдер, сидя с полусотником за одним столом, согласно кивал, подливал тому подогретое, сдобренное специями вино, и почти не задавал вопросов. Зато когда узнал, что завтра не спавшему толком уже несколько дней воину предстоит рейд вдоль поражённых болезнью земель, тихо заметил:
   - Иди-ка ты спать. Всё одно нам по пути - и сам рано встану, и твоим залёживаться не дам.
   Воин упрямо мотнул головой:
   - Не положено, глава. Через три часа мне людей на ближайших кордонах поменять надо. Проверить...
   Договорить полусотник не успел, потому как Остен отрицательно качнул головой и произнёс:
   - Иди спать. Мне надо, чтоб ты завтра смотрел на мир ясными глазами, а не клевал носом в седле. За воинами я прослежу.
   Полусотник, смекнув наконец, что тысячник не собирается подловить его на слабости или небрежении службой, пробормотав слова благодарности, поспешил встать из-за стола и удалиться на покой. Остен же не торопясь допил вино и принялся за оставленных на его попечение "Карающих". Двоим попенял за нерасторопность, троих отругал, осмотрел лошадей, в нужный час наведался на кордоны... В итоге, спать тысячник лёг далеко за полночь, но всё одно провёл остаток ночи без сна, ворочаясь в постели с боку на бок. Смутная тревога не давала ему покоя, а вычленить этот неожиданный страх из целого клубка чувств никак не выходило. Возможно, делу бы помог Антар - уж кому, как не эмпату, разбираться в подобных тонкостях, но Остен сам отослал чующего с письмами в Милест. Как выяснилось, очень некстати.
   Недобрые предчувствия не покинули Олдера и на следующее утро. Он хмуро смотрел на засыпанные снегом поля и редкие, сиротливо тянущие ветви к небу деревья; слушал короткие пояснения полусотника и кутался в подбитый мехом плащ - на скорую смену погоды заныла оставленная Бжестровом рана на руке.
   Не добавляло хорошего настроения и запустение, пришедшее на эти земли. В ближайших селениях улочки были тихи и безлюдны - не лаяли собаки, не играла в снежки детвора. Большинство жилищ оказались покинутыми, и встречали воинов наглухо закрытыми ставнями, а те дома, из труб которых всё же вился дымок, более всего напоминали крепости во вражеской осаде. Люди всерьёз опасались того, что смертельная зараза протянет к ним свои костлявые руки через установленные властью кордоны, и потому старались уйти подальше от опасных мест. Те же, кто остался, боялись каждого чиха - двери открывали лишь после многочисленных окриков, отвечали неохотно и торопливо. Ну, а в одном из домов "Карающим" и вовсе поведали, что в село приходили упыри - царапали двери, выли под окнами, а после разорвали и съели дворового пса. Полусотник, услышав такую историю, едва не разразился ругательствами на тупиц, которым со страху мерещится всякая аркоская муть, но Остен остановил его, а после, уже уходя со двора, указал рукою на двери в хлев. На гладко оструганных досках были чётко видны следы когтей...
   - Может, шатун? - тихо предположил полусотник, когда они с Олдером уже выезжали из поселения. - Больной или подраненный - жира не нагулял, спать не залёг?
   Но Остен его не поддержал:
   - В этих краях волки наперечёт, так откуда взяться медведю?
   Разговор оборвался, так толком и не начавшись, и далее они ехали молча. Путь выходил тягостным, потому как царивший в сёлах и хуторах страх, казалось, можно было намазывать на хлеб - настолько он был осязаемым...
   Более никаких странных следов воинам не встретилось, но к полудню лёгкий морозец сменился оттепелью - тяжёлая серая хмарь затянула всё небо до самого горизонта, а копыта коней теперь чавкали в каше из снега и грязи... В итоге, после того, как хмурый день сменился тяжёлыми, стылыми сумерками, было принято решение встать на ночлег. Отдыхать решили на заброшенном хуторе. Вламываться в дом и сносить с петель заколоченные двери никто не стал - у покинутого ныне хозяйства были очень добротные надворные постройки, да и сена сбежавшие от заразы хозяева припасли немало.
   На снегу, укрывшем землю, не было заметно никаких иных следов кроме птичьих, но Остен почему то ощущал в стылом воздухе сладковатый, едва уловимый привкус тлена. Причём смертью веяло не от дома - ею, казалось, дышали окрестные поля да едва видимый в сгустившихся сумерках овраг.
   Решив, что обязательно наведается к нему с утра, Олдер, после ужина, вызвался нести стражу первым, и, поймав на себе удивлённый взгляд полусотника, тихо пояснил ему, что из-за разнывшейся старой раны всё одно не уснуть, так пусть от его бессонницы будет хоть какой-то толк.
   Полусотник если же и не поверил такому объяснению, то виду не показал - он прекрасно понимал, что Остен, будь на то его воля, мог спокойно взять на себя командование отрядом, отстранив теперешнего главу одним движением бровей. Но тысячник "карающих" выбрал себя роль скромного попутчика, который не оспаривает приказов полусотника, а лишь ненавязчиво его страхует - так зачем докапываться до истинных побуждений намного более опытного и знающего главы? Который, как известно даже новобранцам, ещё и обладает колдовским даром - так стоит ли лезть ему под руку?
   В итоге, стража была распределена так, как того и желал Остен, и ещё через некоторое время тысячник, устроившись у надёжно запертых изнутри дверей, вслушивался в дыхание спящих да смотрел в волоковое оконце на засыпанный снегом двор.
   Первые часы прошли тихо - мир казалось, не просто уснул, а оцепенел в холодных объятиях зимней ночи. Ни одного лишнего скрипа, ни одного шороха или движения - разве что тучи на небе разошлись, открыв бледный лик ущербной луны. Её болезненный, тусклый свет исказил привычные очертания вещей, углубил, словно бы вычернив, тени, превратив ничем не примечательный двор в неясную грёзу... Олдер же, поймав себя на том, что уже несколько мгновений стоит с закрытыми глазами, но при этом продолжает каким то образом видеть опостылевший снег, тут же встрепенулся и даже ущипнул себя за запястье, прогоняя внезапный сон. И почти сразу заметил краем глаза, как мимо сеновала промелькнула тень. Сутулая, клонящаяся к земле, словно под бременем прожитых лет.
   Сонное оцепенение Остена как ветром сдуло - он привычно подобрался, ещё раз осторожно осмотрел двор, и почти сразу уловил какое-то копошение среди построек. Что там происходит, разобрать было нельзя - мешали падавшие от ограды и старого дерева тени, но кто-то там явно был.
   Олдер ещё раз осмотрел двор, после отошёл к спящим и растолкал долженствующего его сменить воина. Тот вначале лишь осоловело хлопал глазами и даже порывался что-то спросить, но увидев, что тысячник прижал палец к губам, в итоге не проронил ни звука. Остен же, пояснив воину знаками, что следует делать, вновь прокрался к выходу и осторожно выскользнул в чуть приоткрытую дверь. Покривился на слабый хруст тонкой снежной корочки под сапогом и, держа оружие наготове, начал пробираться вдоль стены, не выступая за границы скрывающей его тени.
   Меж тем копошение прекратилось, затем раздался тихий хруст ломаемой ветки, и вновь тишина. Напряжённая, тяжёлая - такая, что шум собственной крови в ушах кажется оглушительным... Остен, уловив новое движение, бросился незнакомому пришельцу наперерез, и в тот же миг понял, что совершил недопустимую глупость. Лезвие со свистом рассекло пустоту, а сам тысячник оказался посреди снежного пятачка в широкой полосе лунного света - лучшую мишень трудно даже вообразить... Вот только пришелец руководствовался вовсе не зрением!
   Олдер и сам сначала не понял, что заставило его развернуться влево - к тёмному срубу колодца с журавлём, ведь оттуда не доносилось ни звука, но в следующий миг, увидев, наконец, пришельца, тысячник понял, что это был тот самый запах тления, что не давал ему покоя вечером.
   На заиндевелых брёвнах стояло... Более всего существо походило на согнутого годами, дряхлого старика, вот только даже у самого древнего деда не будет такой морщинистой и дряблой, висящей складками кожи, длинных - до самых колен - рук с кривыми когтями и ушей с острыми кончиками. А ещё даже у самого уродливого человека никогда не будет такого лица - с по-совиному круглыми, затянутыми жемчужными бельмами глазами, провалами ноздрей вместо носа и необычайно мощными челюстями.
   Тварь, хоть и была вроде бы слепа, всё равно уловила, что на неё смотрят - она распрямилась, словно бы красуясь, предвкушающе провела по морщинистым губам узким, чёрным языком.
   В то же колдовское мгновение чутьё Остена просто взвыло об опасности - он резко обернулся и ударил мечом, не глядя. Лезвие вспороло плоть нападающего, и вторая тварь, жалобно заскулив, отскочила в сторону, пятная снег вонючей, тёмной кровью.
   А вот это было уже плохо. Раньше Олдер уже видел этих существ, но лишь издалека, ведь падальщики по праву считались хоть и не самыми опасными, но наиболее мерзкими и трусливыми тварями во всём Ирии. Питаясь любой мертвечиной, какую только могли найти, они, бывало разрывали свежие погребения на погостах или ворошили могильники скота, а порою появлялись даже на полях сражений - особенно, если тел было много, и их не успевали предать огню или земле. Мёртвого человека падальщики разрывали на части за считанные мгновения, но живых людей боялись панически, и, обычно, при встрече тут же бросались наутёк. Напасть твари могли лишь в одном случае - если объелись мертвечиной до такой степени, что совершенно потеряли страх.
   Не спуская глаз с тварей, тысячник перехватил оружие и сделал медленный шаг назад и в сторону. Стоящий на колодезном срубе падальщик немедля повернул уродливую морду вслед его движению и недовольно фыркнул. Остен предупреждению не внял, и сделал ещё один шаг - этого оказалось достаточно, чтобы обе твари - и раненная, и здоровая - бросились на него разом, словно по команде.
   Первый падальщик, оттолкнувшись от края колодца, прыгнул вперёд, широко разведя в стороны когтистые лапы - точно обняться хотел. По этим-то уродливым конечностям тысячник и ударил. Тварь с воем покатилась по земле - вторая заорала сразу вслед за ней, причём явно от боли. Мысленно отметив, что с этой стороны нападения опасаться больше не стоит, Олдер шагнул к раненному им падальщику. Тот, утратив всю смелость, больше не пытался напасть, а, поджав искалеченные ударом меча лапы, свернулся клубком и тихо скулил. Тысячник, глядя на эту картину, лишь брезгливо скривился и глубоко вогнал лезвие меча в спину твари. С усилием вытащил оружие, обернулся.
   Вторая тварь лежала скорчившись на снегу - из её левого бока торчал тяжёлый арбалетный болт, а сам стрелок уже спешил к Олдеру вместе с другими воинами.
   - Я бы и раньше выстрелил, - ещё совсем молодой парень заговорил прежде, чем тысячник обратился к нему. - Сразу бы выстрелил, но ты, глава, их собою закрывал - я не мог. А так бы сразу...
   - Ты всё сделал верно, - видя, что воин сам не свой, Олдер не стал ему пенять за нарушение устава, а просто хлопнул по плечу, - И рука у тебя верная. Хорошая рука.
   От неожиданной похвалы юнец замолк на полуслове, а Остен обернулся к подоспевшему полусотнику, и, указывая на трупы падальщиков, произнёс:
   - А вот и наш медведь-шатун...
   - Лучше бы и в самом деле медведь оказался - он хотя бы заразу не разносит,- глава отряда посмотрел на падальщиков с нескрываемым омерзением, а после озадачился более насущным вопросом, - Вот только почему они в спячку не залегли? Не припомню, чтоб эти твари мороз любили...
   - Ну так настоящих морозов пока не было, - тысячник, зачерпнув горсть снега, оттёр лезвие меча. Прищурился, оценивая результат, - А ещё где-то неподалёку для них нашлось столько поживы, что падальщики забыли и о холоде, и об осторожности.
  
   Трупы тварей спалили утром на соседнем поле. Падальщиков не скупясь обложили соломой и хворостом, добавили найденный на подворье бочонок смолы, и подожгли. Остен даже огню нашептал, чтоб тот горел сильнее и жарче, изводя заразу.
   Благодаря этому костёр вспыхнул сразу, но в путь воины выдвинулись лишь тогда, когда пламя стало потихоньку идти на убыль. Олдер предложил отклониться от первоначального маршрута и первым делом исследовать настороживший его ещё со вчерашнего вечера овраг, и полусотник охотно откликнулся на эту идею. Могила, способная насытить несколько трупоедов, должна быть отнюдь не маленькой, а это наводило уж совсем на нехорошие мысли.
   Овраг оказался глубокой балкой - её склоны густо заросли ивняком, а по дну струился так и не замёрзший ручей. По весне, напитанный талыми водами, он наверняка превращался в бурную речку, но и сейчас был довольно глубок на вид. А ещё чёрная вода меж покрытых наледью камней источала гнилостный, тяжёлый дух, который теперь заставил поморщиться весь отряд, а не одного Остена, как накануне.
   Двинувшись вдоль разрезающего поля оврага, воины постепенно стали находить всё новые и новые нехорошие приметы - взрытый когтями снег и отпечатки уродливо - плоских ступней свидетельствовали о том, что падальщики просто-напросто облюбовали эти места. А усиливающаяся вонь указывала, что впереди воинов ждёт гнездо этих тварей. И хотя и Остен, и едущие с ним люди примерно знали, что за зрелище их ждёт, действительность превзошла все ожидания.
   Примерно через час пути исходящий из балки смрад стал невыносимым, а перед глазами воинов оказалось гниющие месиво из тел коров, овец и коз - часть склона сползла в ручей, обнажив нутро устроенного в балке могильника. Животных хоронили в спешке и закопали неглубоко - понадеялись, видимо, на грядущие морозы, но они так и не пришли, зато теперь среди раздутых от трупного яда тел и уже освободившихся от плоти костяков копошилось не меньше пяти падальщиков. Стая, которую в обычное время не увидишь даже в кошмарном сне.
   Одна из тварей, пытаясь добраться до мозга, яростно колотила по камню обглоданным ею же козьим черепом; две других, не поделив между собою особо лакомые на их взгляд куски, кружились по склону, скаля зубы и пытаясь задеть друг друга длинными передними лапами. Ещё один падальщик, устроившись возле раздутого, перемазанного грязью и гноем трупа овцы, выедал внутренности погибшего животного, громко урча и полностью погрузив уродливую голову в разорванное брюхо, а рядом с ним, развалившись меж обглоданных коровьих ребёр, блаженствовала мелкая, и, похоже, самая молодая тварь.
   Падальщики, заполучив невиданное ими доселе изобилие еды, опьянели и обнаглели до такой степени, что утратили всякую осторожность - в сторону приблизившихся людей они даже не повернулись. Лишь одна из тварей - та, что с козьим черепом, - в самый последний миг почуяла что-то: её уродливая, со слепыми глазами морда повернулась прямо к Остену. Она даже раззявила пасть, чтобы завизжать, предупреждая других, но этот крик немедля обернулся громким всхлипом, когда арбалетный болт вонзился ей в горло.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

64

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 8.00*121  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Чернованова "Попала! или Жена для тирана"(Любовное фэнтези) Л.Огненная "Академия Шепота"(Любовное фэнтези) В.Касс "Избранница Архимага"(Любовное фэнтези) А.Светлый "Сфера: эпоха империй"(ЛитРПГ) О.Иконникова "Принцесса на одну ночь"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) А.Верт "Пекло 3"(Киберпанк) М.Олав "Охота на инфанту "(Боевое фэнтези) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"