Недалеко от дома Емельяна, на одной улице, но напротив, жила семья Васильевых, в прошлом курских переселенцев. Пётр Васильевич Васильев - первый из переселенцев хозяин - владел землями, наделёнными императрицей, несколько гектаров подкупал у государства и был зажиточным и уважаемым в селе человеком. Но в конце ХХ века случилась беда в хозяйстве Васильевых и других. Начался падёж скота, и никто не знал, от какой хвори, до тех пор, пока не приехал из губернии ветеринарный надзор и приказал весь скот сжечь и закопать. Определил надзор и границы потерпевших беду дворов. Много погибло в тот год коров и свиней, овец и коз, не жалели ни кур, ни уток, оставили в покое лишь гусей и лошадей. Лошади, по сути, и спасли хозяйство. Старший сын, Филипп, уже жених, активно помогал вести хозяйство. Легко управлялся с лошадьми, гонял их в ночное, где еще была речка, а затем придумал извоз. Мама, жена Петра Васильевича, Аполинария, была против затеи сына. Вначале Филипп возил пассажиров до города и обратно, затем поступил на госслужбу и возил почту от Мелитополя до Второй Покровки. После двух лет госслужбы собрал немалую по тем временам сумму денег. В доме появилось благополучие сельской жизни. Хозяйство возродилось, отец был доволен, но сам захворал и уже не мог управляться с ведением дел. Одна дочь вышла замуж за какого-то шалопая и уехала с ним в Сибирь, а вторая неудачница осталась одинокой и присматривала за домом и младшим братом Сеней, которому шёл только седьмой год. Осталась у деда одна надежда - Филипп. А Филипп вдруг решил жениться и свадьбу справить как все в селе - широко. К свадьбе готовились заранее: в хлеву рос к осени боров, был обречен один теленок, купили двух овец, своих не было, а всё остальное считалось малыми заботами.

Свадьба Филиппа Петровича и Харитины Алексеевны длилась три дня в "бархатный" сентябрьский период. Во дворе усадьбы были накрыты сбитые из досок столы на 100 человек приглашенных, а сколько было захожих, прохожих, их никто не считал. Столы накрыты белыми скатертями, которые на третий день, естественно, уже превратились и в темно-коричневые, красно-желтые и другие цвета яств и разных напитков. В первый день "рекой" лились казенная водка и различные вина: в основном болгарские и албанские. В последующие дни на столе главенствовал чистейший, как слеза, самогон. Его изготовляла в селе особая категория людей, "специалисты", и напиток этот изготавливался из чистейшей пшеницы, свеклы, абрикосов и других зерновых и фруктов. "Самогон" часто превосходил по своему качеству, очистке, запаху и безвредности для организма казенную водку. Стол ломился от продуктов, мясных и рыбных. Наиболее популярными в то время были зажаренные молодые поросята, свежезакопчёные окорока, утки, запечённые с яблоками, нашпигованные гуси, крольчатина. А царствовала на столе из рыбных - белая азовская и черная икра. Бычки, силява, барабулька и жареная тюлька тоже были почитаемы на любителя. Отыграли гармони и песни свадьбу, наступили будни. Жених Филипп и невеста Харитина были богато по тем временам и красиво одеты, да и сами они пылали молодостью и поистине были красивой парой. Правда, хозяин, Петр Васильевич, был против женитьбы Филиппа на мещанке и всё советовал ему дочь Ульяну, очень зажиточного в селе хозяина, имевшего не только большие земельные угодья, но и свою мельницу. Ульяна была заводилой на молодёжных вечеринках и нередко позволяла Филиппу уже под утро проводить её до дома. Но на этом всё и заканчивалось. Филипп как-то на одной из вечеринок заметил всегда стоящую в сторонке Харитину, подошел к ней: они обменялись какими-то репликами, назвали друг другу имена, и вдруг Филипп предложил ей станцевать "польку". "Я танцую только вальс", - ответила Харитина. А Филипп, естественно, только слышал о том, что такой танец есть, но в селе его никто не играл и не танцевал. Тема танцев была отрезана надолго. Дело в том, что Харитина была из интеллигентной, тогда называли мещанской, семьи. Отец её, Самохвалов Илья Степанович, работал в земской управе на высокой должности. По полученному в Екатеринополе (центре губернии) образованию он являлся инженером по сельхозтехнике и управлял от земства всем этим хозяйством Большого Покровского уезда. Через его ведомство проходили все закупки сельхозтехники хозяевами земель, их эксплуатация и ремонт под наблюдением опытных мастеров. Тогда не разрешалось закупать сельхозтехнику, которая не приводилась бы в действие самим человеком, лошадиными силами и силами других животных. При таких условиях отец Харитины, направленный на госслужбу в Большой Покровский уезд, жил безбедно. Он получал приличное жалование из госказны и вдобавок процент от договорных ремонтных работ. Жена его работала учителем в начальной земской школе. В доме у них была библиотека, состоявшая из нескольких десятков редких книг, которые дочь выдавала всем желающим, которые умели читать. Но всё в жизни молодых уже не увязывалось в понятие самостоятельности. Жили они после свадьбы в родительском доме Филиппа. Но Харитина под разными предлогами убегала домой "на часок". Родителям было понятно её поведение. Они договорились встретиться. Ведь речь шла об отделении новой семьи, получении земли, строительстве дома и обустройстве. Вопрос о выделении земли решился просто - отец Харитины как чиновник управы договорился с главой о выделении резервного из двух участков государственной земли для переселенцев. Родители решили: землю, участок оплачивает отец Харитины, а дом будет строить Петр Васильевич. Всё получилось, как задумывалось. В Российской державе было спокойно, осваивались Сибирь, Дальний Восток, и России примыкались некоторые азиатские поселения. Прошёл год, как у молодых родился первенец - сын Иван, и их уже ждал новый дом, построенный Васильевым П. В. Поселение в те годы в новый дом тоже сопровождалось праздничными ритуалами, но на этот раз они были более чем скромными.

ПРИШЛА ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Здесь нам потребуется некоторое отступление на несколько лет назад, так как события тех прошлых лет тесно связаны с дальнейшей судьбой семьи Васильевых.

В мире было неспокойно, и на земле российской сказывались не только степные бури, которые валили хлеб, но и отголоски зарубежных войн. Степные пыльные бури вновь "подкосили" многие домовые хозяйства. В 1905 году урожай зерновых настолько был мал, что едва хватало на корм домашнему скоту. Благо ячмень устоял наполовину и лошади пережили зиму нормально. Однако для посева зерна пшеницы в запасах дворов почти не оказалось. Хозяева стали закупать посевные семена, в основном в поселениях Николаевской и Одесской губерний. После пыльных бурь несколько дней шли проливные дожди, и чёрная пыль дальнего чернозема стала благодатной основой для нового урожая. Жизнь в селе шла своим чередом, и на вечеринках, обычно на окраинах улиц или возле речки под многими ивами, собиралась молодёжь. Играли гармони, пелись песни, стали появляться звуки баяна. Девчата в летнее время были в цветных ситцевых платьях, под которыми, естественно, никакого нижнего белья, иногда кроме белой сорочки, не было. Парни были одеты в широкие бесформенные штаны, похожие на шаровары, неизменно в белых сорочках-косоворотках, на плечах внакидку висел двубортный пиджак, в правом кармане которого был у зажиточных табак рассыпной, а у других - махорка. В левом кармане первых была упаковка папиросной бумаги, спички и редко бензиновая зажигалка, у других ребят - нарезанная газетная бумага и кресало (кусочек фарфора, стальной кусочек металла и в медной трубке набитая вата). Зажиточные ребята иногда давали прикурить (отсюда, наверное, и пошло это изречение) самокрутки другим, в основном спичками, иногда зажигалками, это было по тем временам уже круто. На вечеринках, как правило, никаких "тусовок" не было, тем более драк. Драки происходили либо индивидуально из-за девушки или уже более тотально - улица на улицу. В этом случае в разбор вступали старосты улиц или полицейский Управы, который обладал высочайшей властью по успокоению беспорядков в селе. И как-то вдруг незаметно для села в стране разразилась революционная буря от сибирской реки Лены до Санкт-Петербурга и Москвы. Революционные события тех лет косвенно затронули и волостной центр Большая Покровка. Рабочие кирпичного завода учинили забастовку, требуя от хозяина повышения зарплаты, улучшения жилищных условий в казарменных общежитиях, их поддержали мукомолы ветряных мельниц, которых в селе было около десяти. В один из выходных дней рабочие вышли на центральную улицу, устроили митинг. Выступавшие высказывали свои требования. Редкие прохожие быстро удалялись с площади, митингующих никто не слушал. К полудню трое верховых жандармов во главе с главой полиции разогнали митинг, а некоторых зачинщиков изолировали в кутузку. Среди "зачинщиков" оказался и заводской подросток из погрузочного цеха Матвей Гридасов. Продержали задержанных сутки на воде и хлебе, а на вторые сутки по велению и помилованию царя всех бунтовщиков в России за единичным исключением велели отпустить по домам и накормить. Долго помнил Матвей Гридасов, как шеф-повар из ресторана Димы Филя "Степь" лично разливал им в большие "миски" наваристый борщ с куском свинины, затем давал частицу зажаренной дрофы с овощами и по большой кружке узвара. Дежуривший при этом жандарм разрешил после обеда справить нужду и закурить. После обеда жандарм велел всем поспать, а когда стало темнеть, открыл решетчатую дверь, выпустил задержанных во двор участка, затем открыл калитку во въездных воротах и сказал: "Ну, с богом, горланы, по домам".

СЕМЬЯ ГРИДАСОВЫХ

Матвей жил на окраине села в большом, но захудалом доме, где осталась, кроме младшего брата, в основном женская часть семьи. Отец умер пять лет назад, после окончательно разорившегося деда. Мать, уже не выходившая из комнаты, всё казалось ей, мыла посуду, вытирая сухим полотенцем одну тарелку, которую ей дала самая старая дочь Настя, ещё работавшая санитаркой в волостной больнице. В хозяйстве дома Гридасовых была одна корова, куры и небольшое "стадо" полудиких гусей, которые сами себя кормили много месяцев в году. Рано утром они уходили в степь, и поздно вечером вожак их приводил домой в свой отсек хлева. Сестра Матвея Полина, старше него на 4 года (засыхающая невеста), работала подавальщицей на мельнице. Ей приходилось брать и таскать мешки с зерном килограммов по 40-50 и засыпать под жерло гранитных зерномолов. А после помола такие же мешки с мукой выставлять к входу для погрузки. Плечи у Полины, руки напоминали мужские, да и вся она была больше похожа на мужика. Но в семью она приносила немалый натуральный доход в виде "чернового" зерна и муки. Самый младший Гридасов Григорий ходил в земскую школу. Семья "перебивалась с воды на хлеб", но не сказать, чтобы жили они впроголодь. Напротив, заработки Насти, Матвея да и Полины обеспечивали их всем необходимым. Большим подспорьем была корова, которая снимала многие проблемы сельской жизни. Однако из года в год её всё труднее стало содержать. Летом благо она на пастбище, а три, иногда и четыре месяца в году ей нужен был корм. Сено в степных краях - на вес золота. Посевной магар, хороший корм для скота, тоже стоил дорого. На своих тридцати сотках земли Гридасовы половину отводили для растений, которые поедала корова. Были полосы ячменя, который срезали полуспелым, большие грядки тыквы и свёклы. Рос в немалых количествах и паслён. Заготавливались на зиму и опавшие с деревьев листья, которые уже к весне запаривались для коровы. У всех членов семьи были свои заботы, но каждый знал, что в общие "закрома" дома надо внести свою лепту. Этот коллективизм сохранился у Гридасовых полезным до будущих времён. Началась Первая мировая война, которая затронула своей безудержной жестокостью и Большую Покровку. Был призыв и в Российскую армию. Но мало кто понимал среди солдат, командиров, не говоря уже об интеллигенции столичных и крупных губернских городов: "За что воюем?" Однако и в Большой Покровке набрали несколько новобранцев и повели на верную смерть. В 1915 году в селе появились отряды австрийцев и немцев, которые не встретили внутреннего сопротивления армии и в основном отдыхали от переходов и наедались на хлебах и сале местных крестьян. Русская, плохо вооружённая армия последовательно гибла на западных границах. Благо длилось всё это военное действо недолго. В октябре 1917 года в России к власти пришли большевики, лидеры Коммунистической партии во главе с В. И. Лениным. Революция коммунистов 1917 года, которая началась в Петербурге, а затем охватила большую часть страны, стала факелом надежды обездоленных рабочих и крестьян. Естественно, революции было предопределено жестокое сопротивление регулярных царских войск. Особенно ярко проявилось противостояние созданной большевиками в 1918 году Красной Армии армиям белогвардейцев Деникина, Врангеля, Колчака. Разразилась Гражданская война, особенно в Западной части России и на юге. Брат шёл на брата, убивали друг друга за веру - справедливую с той и другой стороны. В Большой Покровке сменялась власть за властью. Однажды село захватили отряды махновцев, правда, на этот раз они не грабили. Несколько верховых подъезжали к каждому двору и просили помочь, кто чем может "Вiльнiй Укрiанi". Сзади за верховыми шла большая подвода типа "арбы", куда и складывались "провианты", дарения хозяев: ячмень для лошадей, птица, сало, хлеб паляницами, мёд, иногда и целая свинья и, конечно же, самогон за "Вiльну Украну". Махновцы не вмешивались в дела местных властей, занимались в основном поборами. А вот когда село захватывали деникинцы или врангелевцы, те сразу же восстанавливали царскую структуру власти, притом более усиленную полицией. Находили активистов, содействующих советской власти, нередко на центральной площади устраивали показные расстрелы при сборе жителей. Всё это омрачало сознание людей, завихряло его без просвета ясности: кто прав?

И вдруг наконец-то власть окончательно установилась. Был создан Ревком, исполком (вместо земской управы), гражданская милиция. Люди в селе стали жить спокойно. Но эта спокойная жизнь длилась недолго, наступил голод. Голод охватил всю восточную часть Украины и западную территорию России, вплоть до Волги. В селе Покровка почти каждую неделю в каждой семье появлялся покойник. Бессильные люди уже не успевали хоронить усопших не то от голода, не то от какой-то болезни. Остававшихся людей поддерживала неведомая сила надежды, веры в тот день, когда они вновь станут жить.

А КАК ЖЕ СЕМЬЯ ВАСИЛЬЕВЫХ?

В это время в 1920 году Ивана Васильева призвали в армию. Вначале он служил в "карантинном" отделе чрезвычайной комиссии Екатеринослава, а через три месяца его направили в какую-то спецшколу в Москву. В последнем письме он написал: "У меня всё хорошо, нормально, служба мне нравится, но писать, наверное, больше не смогу. До встречи!". Это было, по сути, последнее известие о нем.

В период голода Филипп Петрович вдруг слёг и не смог вести хозяйство. Случилось всё внезапно, дед умер в лихорадочной судороге глубокой ночью. Якобы от холеры, но кто знает. Семья вся осталась живой, и никто не заразился. Семья Васильевых, как и другие, держалась и выживала на "плечах" женщин. Главное бремя ответственности лежало на усилиях мамы Харитины. Каждая из старших сестёр была какой-то умелицей. Кто вышивал, кто шил платья (в доме была швейная машинка), кто учил детей грамоте. В этом деле преуспевала старшая дочь - Маша. Конечно же, во многом им помогала бабушка Харитина. Зарабатывали этим трудом натуральные продукты и даже помогали совсем неимущим людям. В 1922 году был обильный урожай зерновых культур, уродились овощевые, яблоки и груши усыпали дворы, а виноград некуда было девать, давили на вино. По-новому закудахтали куры, необычно закрякали утки, и с высоко поднятой головой счастливо загугукали гуси. Дворовые собаки были без привязи и всегда старались подползти на передних лапках к хозяину или хозяйке двора. Характерно, что все сытые кошки спали "калачиком" всегда на видном месте. На крылечке, на пороге у летней кухни, а иногда, более нахальные, аж на четвёртой подушке в заветной спальне.

Осень в этом году была запоздалой, в конце сентября стояла жара. Две старшие девочки - Маша и Оля учились в начальной школе. Несколько позже в школу пошли Анна и Ира. В этот период уже в течение последних нескольких лет при советской власти всем было спокойно. В октябре 1920 года был учреждён волостной ревком, который возглавила Евгения Самохвалова, военным комиссаром был назначен Ф. Астахов, заведующим земельным отделом - С. Блинов, волостной комитет народного собрания возглавил К. Н. Прокопов.

В 1923 году в ревком была направлена секретарём по идеологии Надежда Коноваленко. Сотрудники ревкома несколько настороженно относились к ней, но, познав о том, что она из этих, родных ей мест, стали более благосклонно к ней относиться. У первого секретаря ревкома было главное убеждение: раз это её народ - значит, она справится, они друг друга поймут, а партии это и надо: крепкая связка с народом. В этом же 1923 году село Большая Покровка стало районным центром Мелитопольского округа Екатеринославской губернии. В посёлке работали поликлиника и больница на 20 коек. В трёх начальных школах работали 11 учителей, обучалось 240 школьников. В посёлке открылись более двадцати магазинов, трижды в неделю собирались большие базары, продавались не только сельскохозяйственные продукты, но и промышленные товары.

Жизнь в семье Васильевых была спокойной и умеренной. Дети росли уже при новой идеологии, и это сказывалось на их формировании людей нового типа.

В октябре 1930 года во Второй Покровке было организовано шесть колхозов, создана МТС, которой вначале государство поставило 26 тракторов, 4 комбайна и другую сельхозтехнику. В июле 1933 года село было переименовано на Приазовское как центр Приазовского района. В селе была открыта семилетняя школа, а в 1937 году была ликвидирована безграмотность всех взрослых селян.

Ваше право спросить: "Зачем я столько страниц посвятил описанию жизни прапрадедов и дедов семей Коноваленко, Васильевых и Гридасовых?". Дело в том, что все эти родословные семьи имеют прямое отношение к рождению и жизни моей жены Нины. Вспомним Николая Ивановича Коноваленко, этого обаятельного человека, изумительного, талантливого трудолюба. Как только он во всем посёлке Приазовье играл на всех музыкальных инструментах. Особенно ему покорялись баян и аккордеон. Слушать его вариации на этих инструментах - это значит жить в другом мире музыки души и сердца. Не случайно, а по призванию он многие годы был одним из авторитетных директоров Дома культуры Приазовского района. Ещё одна особенность была в его характере - созидание. Он каждый день что-то придумывал, особенно любил растения: яблони, груши, виноград и другие. Всё на своём участке выращивал, скрещивал, однажды показал мне выращенный им "болгарский" перец величиной средней головки капусты. Так вот, Николай Иванович, ещё в юности обедневший вконец, вдруг женился на тоже такой же без гроша Нюсе (Анне) Гридасовой, которая являлась двоюродной сестрой Нины. Нюся, правда, была постарше на год-два. Вот такая связь давно была у этих семей. Некоторые взаимосвязи этих семей так и остались нам неизвестны.

В связи с советскими преобразованиями в мирном и спокойном посёлке Приазовье начались "волнения" во многих семьях села. Волнения эти были, конечно, локальными, домашними, но они затрагивали древнейшие устои образа жизни селян, и это не могло не сказаться на отношениях детей и родителей. Страдали те и другие, но неумолимая сила подсознания молодости, её энергетика брали верх, и родители или сдавались, или из-за потрясений здоровья после решений детей уходили в мир иной. Не минула сложная и резкая современность тридцатых годов и семью Васильевых. Начитавшись в газетах многочисленных призывов на стройки социализма, Анна Васильева в 20 лет от роду приняла решение ехать в Донбасс, на металлургический комбинат, где плавят сталь. Харитина всё молилась Богу и постоянно ходила в церковь Большой Покровки. В Донецке Анну приняли на работу по справке поссовета о её гражданстве и сразу же определили в общежитие для таких же деревенских, "пришлых" на заработки. Работа на комбинате в горячем прокатном цеху была не из легких. Надо было таскать двухметровым металлическим крюком ещё раскаленные болванки металла конвейер в прокатный цех. Там из этих болванок якобы ковали, протягивали железнодорожные рельсы. За 8 часов такой работы с перерывом в 30 минут Анна приходила в общежитие уже еле-еле, выбирая свою койку, "рухалась" на неё прямо в одежде.

В комнате общежития, где она жила, было шесть кроватей, прибитый к стене громадный умывальник, в котором никогда не было воды, пока сама не принесешь из коридорного общего туалета. Умоешься или помоешь руки - выноси за собой помойное ведро, иначе никто из жильцов после тебя не будет этого делать. Благо единственным утешением в общаге была своя у каждой койки тумбочка. В ней было всё. Наверху в выдвижном ящике: мыло, тетрадь для писем, письма от родителей, всякая мелочь. Внизу - женское белье, тапочки и выходные туфли. Заработная плата у Анны, по тем временам, была приличной. Она могла себе позволить, кроме трат на еду, купить новую обновку: платье, туфли и даже искусственные серёжки и духи. На работе в перерыв давали бесплатные обеды из трех блюд. Обеды мужского характера: сытный борщ, котлеты или кусок жареного мяса, компот. Для девушек это было слишком, и многие съедали наполовину. Завтракали обычно в общежитской столовой за копейки: молоко, бутерброд с колбасой или ветчиной и чай краснодарский. А ужинали где кто хотел, идя с работы. От завода, правда, всё было далековато и не совсем по пути, поэтому многие приходили в ту же столовую общаги, которая не славилась изысканными блюдами, но каждодневно готовила холодные и горячие на ужин простые блюда из натуральных продуктов. Выходной день был один, только в воскресенье. В эти дни в заводском парке во второй половине дня и до позднего вечера играл духовой оркестр, рядом с танцевальной площадкой. На танцы собиралась молодежь разных полов и возрастов и веселилась до времени, где кому как оно велено.

Так случилось, что именно на танцах Анна познакомилась с молодым энергичным партнером, который работал на том же заводе, где и она. Однажды он представился девушке, что его зовут Иваном, а по фамилии Малышев и работает он мастером в заготовочном цехе, где получает всю продукцию завода и распределяет её на отправку по определенным адресам. Иван Владимирович Малышев жил в коммунальном доме специалистов. У него была комната метров десяти в квартире, где, кроме него, ещё жило три семьи. Комната, правда, была полностью изолирована от общей кухни, так как располагалась прямо при входе. Неизвестно, для чего она предназначалась ранее, но характерно, что в ней было "полуслепое" окно. Первый этаж, окно полное, а видно только вверху ноги прохожих, когда они идут по тротуару. Знакомство Анны с Иваном продолжалось долго, но молодость брала своё. Выходец из Курской области, Иван Малышев приехал из чернозёмной, но нищенской деревни, как и многие другие, на заработки, чтобы как-то поддержать многочисленную семью. Встреча с Анной для него была какой-то грозой, молнией, которая отвлекла его от бренной жизни. Он не знал уже, что делать, как поступить, но больше не смог не видеть Анну и стал каждодневно навещать ее на рабочем месте. Сверстницы похихикивали и желали удачи. Случилось так, как случилось. Анна ждала ребёнка, а Иван не был этому рад.

УДАЧА ОКАЗАЛАСЬ ДОМАШНЕЙ

Анна уехала рожать в Приазовье к бабушке Харитине, сёстрам и тёткам. Быстро собралась в дорогу налегке. Иван проводил её до поезда и обещал приехать за ребёнком при первом же известии. Прошло около месяца, как Анна была под наблюдением у матушки, теток и сестёр. Кормили и поили её парным молоком, овощами и всеми необходимыми продуктами. Вскоре её определили в районную больницу, где она и родила дочь, которую назвали Ниной. Прожила она у матушки более года и вновь уже с годовалой дочкой собралась в Донецк. Муж Иван писал письма, но так и не приехал, ссылаясь на занятость. Однако Иван встретил Анну с дочкой у поезда, и они мирно и весело, как ничего необычного не произошло, поехали автобусом в его общежитие.

В течение около двух лет между Иваном и Анной были хорошие дружеские отношения, но где-то, на каком-то миллиметре двух душ, застряла заноза, то ли в сердце, то ли в голове, но застряла она именно у Ивана. Анна душой чувствовала, что в их отношениях что-то происходит, но не могла понять, что именно. Однажды Анна прогуливалась с дочкой уже после рабочего времени, и, о ужас, она увидела своего Ивана, целующегося на скамейке с какой-то девицей. Естественно, она образумилась враз. В комнату общежития Анна уже не впустила Ивана и начала собираться в дорогу. Ехать было куда. К бабушкам, к тёткам в Приазовское. Собралась быстро, на заводе рассчитали тоже хорошо, даже профсоюз выделил денежное пособие.

Приехала Анна в родное Приазовье, и её с радостью встретила бабушка Харитина, она и приютила их. Жили Анна и дочь Нина в Приазовье до поступления Нины в 1-й класс средней школы. В начале го 1940 года Аня вдруг собралась ехать в Мелитополь, дабы найти работу. Оказалось всё непредвиденно - её приняли на швейную фабрику промкомбината города швеей. Аннушка проработала на этой фабрике более года, а жила в "теплушке" этой же фабрики вместе со строгой сторожихой бабой Сеней. Анна часто в выходные дни приезжала к тёткам в Приазовье, а на лето после детсада нередко оставляла дочь Нину у бабы Харитины. Жизнь как в селе, так и в городе постепенно улучшалась. Люди простые жили нормально, но без роскоши. Казалось, ничто не предвещало никакой невзгоды или беды. Старшая сестра Анны Ольга уже несколько лет была замужем за комбайнёром колхоза "Гигант" в Приазовье, и жили они добротно и счастливо. Имели свой дом, завели домашнее хозяйство. Ольга работала в районной библиотеке. Младшая сестра Анны Ирина училась в медучилище Мелитополя. Сёстры нередко встречались в городе, хотя каждая из них мало имела свободного времени. И в Приазовье жизнь шла своим чередом.

Большую культурно-просветительскую работу в этот период проводили районный Дом культуры и три колхозных клуба. При них работали хоровые, драматические, танцевальные кружки художественной самодеятельности.