Человек этот списал себя с пребывания на земле, сам себе не нужен, некоторые же имели усердие видеть в нём живое наличие бродящего времени. Неизвестно как он оказался в пионерском лагере "Мечта", для многих даже неизвестно было ли вообще такое, когда лагеря этого не было. Сразу ходил он тяжело и мало, сперва с тростью, потом на костылях, затем вообще перестал ходить, худые ноги казались чужим обретением, висели, в коленях едва сгибались, прекратили ноги чувствовать землю. Коляску старую откуда-то притащили, на ней санитарки лагеря возили скованного человека. Санитарки шли от социализма. Сердоболие, согласно требованию строя, имело несомненную установку.
Партсекретари не в счёт, строй сверху управляли неважные назначенцы зараженные болезнью спазм, других наверху не пускали. В назидание верхним извращениям нравоучения, люди снизу поддерживали наличия быта с прозябанием и солидарностью. Погружённые в социализме люди имели неплохое общественное присутствие, хорошие переживания в них существовали сами по себе. Кроме основной занятости, населению иногда приходилось принимать участие в государственном голосовании.
Совладетели капитала и назначенцы сверху: временами устраивают демократические праздники, отвлекают массы от основного труда. Согласно учению классиков мирового капитализма, неважные люди с самого верха, усвоили, что массы следуя древнему стадному поведению человеческого сообщества, несут природное дребезжание личного нутра, и заодно с колеблющимся политическим воздухом социумного состояния, реагируют на указания следовать исключительно по пути назначенного повелителя стада, вожака. Остальные не в счёт - поскольку это люди ума, а таких мало. Этим изобретением, классики капитала вручают людям ощущения стадного позыва, которые гораздо древнее любой общественно экономической формации. Стадо идёт за вожаком, население следует за партийным назначенцем, держится указанного направления; все довольны своим выбором. А он вовсе не их. Народ спрошен: кто им вершина!? Народ своё мнение крестиком обозначает! Стадный народ отказывается от личных соображений и насущных забот. Стаду назначен вожак, люди, приобщённые к технологиям правильного соблюдения допустимых норм, возвращают из древней памяти стадное поведение. Колыханием политического ветра, соприкосновением бокового тепла, ощущают наличие указанного лидера, допустимым поведением, ходом единого направления утверждают заранее назначенного вожака. Это самое передовое обнаружение властвующего современного капитала.
Иных санитарок и кухонных работниц, коляска тоже отвлекала, хоть и безвыборно, заботой догоняла; было и такое, что некоторые ответственные работницы ворчали, когда отвлечения вынужденной заботы не вовремя вылазили. Усердие отмеренного хода текущей занятости, в такие минуты замедлялось. Кто-то скажет: во многих местах и странах такой гуманный порядок установлен, везде голосуют, и благотворительность там тоже существует!
Может и существует, там порыву ухода за больным почасовая оплата установлена, а тут, всего жалостливость, милосердие, и сострадание; денег не платят. Частично, пенсию сварного, санитарки иногда худо ощупывали: лекарства, кефир и бублики, когда лагерь не работает, прочие заботы едва ли могут вместиться в малую долю бывших трудовых заслуг. Это неподходящий упрёк.
Сразу Алексеевичу выделили комнату в старой постройке. Небольшие комнаты этой постройки рядились, как предназначение для сна подсобных работников, каким Виктор Алексеевич не числился. Длинная невысокая пологая крыша из обгоревшего шифера заслонена ветвистыми акациями и грецкими орехами. На высоких ветвях гугукали горлицы, вяхири и совы, мелкие соколы редко залетали. Когда же каркали вороны, Виктор Алексеевич говорил: чувствую, за мою душу пришли. В мае когда акаций цветут - пчёлы сладко жужжат, осенью по крыши катятся твёрдые орехи, ударяют рядом, бывает, прямо в коляску падают орехи - инвалид их подбирал.
Коридор в старом зданий не предусмотрен, длинный неширокий навес прикрывал одинаковые двери и узкие окошки, защищал летние комнаты от прямого дождя и зноя. Зимний снег заметал навес, косой дождь мыл глухие надолго замкнутые дощатые двери и забитые фанерой окна. Вне сезона, в летних спальнях никто не жил, помещения ждали летние каникулы. Каждую весну перед заездом, наружные давние деревянные сложения, красили зелёной краской для защиты и красоты. Зелень была везде, дети, которые раньше именовались пионерами и носили красные галстуки, теперь украшали юные шеи зелёными и синими косынками, были поглощены мировой зелёной программой, требовали от взрослых любить: солнце, ветер, преобразовательные лучевые батареи, ветряки, и невмешательство в детскую жизнь. Зелёнка ещё замечалась на царапинах ног и рук детей, она помогала заживлять кожу раньше, чем кожа того хотела. Отдых от учёбы, в летние лагерные смены, имел и скучные распорядки: заставляли в обед спать, ходить строем в столовую и на море. Игры с мячом, шахматы, шашки, а особенно купание на море - было самым увлекательным занятиям дня; к тому же храбрые ребята играли в назревающую войну и вечные прятки.
В старом зданий лагеря жили: повара, уборщицы, дворники, и старый слесарь Фёдор Петрович там жил, он больше всех общался с потерявшим двигательное предназначение человеком. Был инвалид известен тем, что на нефтепроводе "Дружба", начиная от Уренгойских сибирских скважин извергающих природные залежи огня и химий, до самого Ужгорода и дальше, сваривал спаренными электродами огромные трубы. Передний край новообразованного социализма нуждался в дешёвой энергии, сварщикам две зарплаты падали. Виктор Алексеевич был в то время женат, у жены две её дочери, растил их как родных, зарплата социализма имела преимущества и несла уважение перед семьёй.
Даже если некий обременённый ленью человек не хотел трудиться, социализм умудрялся его привлекать к труду. Когда всё же, трудовая государственная единица смела отлынивать от работы, какую-то зарплату всё же придумывали такой единице, заставляли охранять некое ненужное излишнее назначение. Строй запрещал людям выпрашивать подаяния.
Случилось так, что жена Виктора Алексеевича неожиданно умерла. Вагончики, в которых он долго проживал, распродали дачникам, нефтепровод "Дружба" украли партийцы, заодно с далеко скрытыми сообщниками. Сварщик остался в самом низу строя. Начислили пенсию, но дочерям пенсия показалась не привлекательной, и они его выгнали из квартиры. Кроме обиды и горечи, он унёс с собой чемоданчик полный старыми фотографиями и давнишними письмами в конвертах со следами содранного сургуча.
Жизнь пошла объёмная, каждый незакрывающийся подъезд многоэтажки, хоть и не вагончик, но всё же какое-то безветренное сухое жильё. Затем придумали бронированные двери с кодами, установили пропускной режим со строгими привратниками на входе в высокий дом. Дела пошли худо, мусорные отсеки на уровне асфальта не закрывались, и крысы что мешали спать в дальнем углу застеленным ветошью, в зиму нёс некое тепло. Залазили крысы в пищевую торбу с отходами, по прикрытому телу ползали, как-то с крысами он сдружился, лицо фуфайкой и чемоданчиком закрывал. Затем хорошие изменения случились, скитающегося среди многоэтажек и мусорных контейнеров, пахнущего крысами человека, в майские праздники пригласили за накрытый стол, угостили водкой и горячей едой. Рассказал он свою жизнь, ...и попал на окраину города благодаря пожеланию доброй семьи и особенно хозяйки, которая работала завхозом в пионерлагере "Мечта". Сразу, по распоряжению завхоза, жил Алексеевич в старых постройках, ...а развалившийся строй, стал совсем нагло поступать. Пришла комиссия профкома, возглавляемая озабоченным пьяницей Антисиным. Завхоза уволили, пропала куда-то добрая женщина, не запомнили её имя. Инвалида приказали навсегда убрать.
В курортной зоне трамвайно-троллейбусного управления, был самый старый, и когда-то единственный, просторный, сложенный из ракушечника двухэтажный дом; наружные стены более полуметра. Дом этот был наличием какого-то одесского писателя, кого именно неизвестно, таких много, но с приходом народной власти дом и огороженную территорию национализировали. Непомерно обширную частную собственность передали разраставшемуся тогда гортранспорту. Мимо, девятнадцатый одноколейный трамвай катается, для удобства труда и быта сотрудников, в писательском здании ведомственный детский садик утвердили, внутри помещение частично перепланировали. Для безопасного равновесия детей, в середине лестничных перил, добавили ещё одни поручни, электрические розетки подняли на недосягаемую высоту. В огороженном вокруг просторе появились: горки, качели, песочницы, деревянные домики и кораблики, даже списанный открытый трамвай затащили, пусть прививает детям любовь к общественному транспорту.
Сама, просторная территория, постепенно обрастала прочими нужными зданиями. Отстроили двухэтажный спальный корпус пионерлагеря, весь третий этаж большая огороженная концертная площадка. Соорудили пансионат для отдыха передовых работников электротранспорта. Строить более трёх этажей, запрещали: береговая геология и минздрав. Высокие здания обворовывают здоровье и сокращают годы передовым работникам. Задымленная угольная кочегарка, что рядом с садиком вырядилась, казалась лишней, но территория нуждалась в горячей воде, дымила кочегарка зимой и летом. Пятилетки быстро прокрутились, успешно подобрался распад коллективного сообщества, малых детей стало совсем мало, и садик упразднили как ненужную взаимосвязь социальной системы. Пансионат, пионерлагерь, и кочегарка остались работать.
Бывший детсад никак не задействовали, строение было занесено в госреестр недвижимых памятников культурного наследия. Дальнейшее переоборудование здания было запрещено, намеревались сделать музей одесских писателей. Беспомощного трубопрокладчика после запрета профсоюзной комиссий, перенесли в этот заброшенный музейный дом. Внутренняя тишина будущего музея нарушалась, когда заходили сердобольные женщины, такова их предрасположенность: скрипели высокие голоса, коляска скрипела, и гнев наступившего времени тоже возмущал унылое здание.
У пионеров кроме программных мероприятий, как известно, были и неучтённые игры, иногда играли дети в те самые прятки и войнушки, прятались в охраняемом культурой доме. Обнаружили инвалида, просили, чтобы не выдавал их скрытое наличие, за это задумали и обещали, до самого моря его прокатить. Он одобрил детское желание, но задумка не всегда быстро катится, конец сменны приближается, лето кричит, старик в коляске одеялом закутан. Такая его радость и грусть.
Всё же, откуда-то с самого низа земной поверхности, волны моря будоражили осевшую совесть и усердия трёх предыдущих поколений. В предпоследний день первой лагерной смены нашлись внесистемные игроки детского упрямства, выкатили инвалида из заброшенного дома, толкали заодно с маршем отряда, рядом катили инвалидную коляску. Вожатые сразу были против, в дальнейшем плавно и тихо присмирели, делали вид, что не замечают нарушение порядка, отчего становились совсем совершенными и даже отзывчивыми конвоирами. Монастырский берег был единственно неоккупированный открытый участок моря, был и бетонный пирс, который уходил в доступную водяную глубину. Школьников, воспитатели не пускали на платформу. Но непослушные дети коляску завезли на самый край пирса, возле продольного причального мола - пристани из бетонных блоков - где для удовольствия ежедневно рыбачили удочками старые рыболовы, к ним напросился инвалид, и именно туда его закатили. Были тут и ныряющие удальцы, которые разгонялись по бетонному выступу моря, ласточкой летели в воду, ощущали удовольствие от переменной среды, наблюдали ракушечную глубину, показывали выносливую храбрость от долгого погружения на дно. По некой обычной неосторожности, в азарте развлечения и соревновательного веселья, храбрецы скинули коляску с инвалидом в море. Коляска утонула, а руки и парализованные ноги принялись спасение искать, пока виноватые пловцы соображали своё назначение, одетый человек намокал и судорожно барахтался в воде. Наконец ныряльщики спохватились, пошли свою вину исправлять, заграбастали утерю за рукава и штанины, вплавь принялись утягивать человека на берег. Бетон пирса был высоким, а до берега, как для инвалида потерявшего коляску, тоже порядочно. Когда подплыли к тёплому песку, Виктор Алексеевич обнаружил терпкость в ногах, ощутил твёрдость нагретого песка, и усилиями прошедшего отчаяния стал ползти, упирался руками, и вялыми ногами робко помогал. Удальцы выполнившие спасательное назначение, тут-же сняли свою вину, побежали дальше нырять, про инвалидную коляску забыли.
Лагерный отряд, сполна истратил отведённое для купания время. Построился отряд на обед идти. Проявившие порыв активности пионеры стали искать каталку, а её нигде нет. Подобрали дедушку без наличия кресла-каталки, он как-то на ногах стал держаться. Обхватили с боков старика, медленно ведут, ноги неумело сгибаются, перебирают песчаный пляж, затем по кочкам пошли плестись. И отряд тихо идёт. Наставники, головы пионеров в движении пересчитывают. Юные сопроводители инвалида вынуждены замедленно идти, по очереди меняют друг друга нарушители порядка. Строй ожидает запроводчиков медленного деда, их головы тоже посчитаны. Учебная практика присматривающих вожатых, требует от студентов строгую дисциплину и навыки ответственности большие, чем пединститутские экзамены.
Санитарки, медсёстры ахнули, весь лагерь всполошился, матрацы в дом Куприна несут, чудо свершилось, руками хлопают удивлённые сотрудники и не перестают дальше удивляться.
Виктор Алексеевич сам в столовую ходит, слесарю лагеря помогает. Сварщику, что в кочегарке трубы перекраивал, показывает, как беспрерывный шов монолитно удерживать. Ещё любил он нечто неслыханное вторить, особенно если это повторенное ударяло в ноздри. Сто грамм водки любил повторять. Дело такое..., в писательском доме он один продолжал прозябать. И дух писателя, что раньше в том доме жил, сделался носителем его мысли. Возможно, в стародавних печатных тисках ужато давнее писательское правило: не мешать постати, жить своей жизнью, не препятствовать соображению действующему, быть самим собой. Описывать так, чтобы вовлечённый человек не понял, что его в не своё дело заманивают, иначе может обидеться, воспротивится, почувствует неловкость, ...и испортит рассказ. Убежит натура от важного понимания, не удастся тому писательскому дому увидеть вместившегося человека, не обнаружит витающая память его таким, какой он на самом деле по жизни определился. Спокойно, не спеша, соразмерно тихому настроению пребывает в писательском доме случайно обнаруженный временем этот человек. Нет нужды мешать характеру выбранного лица быть тем, кем хочет состояться. Надо предоставить возможность образу поступать по желанию, какое сам считает нужным. А вдруг ему именно так вот и захотелось. Давний дух южнорусской школы, который продолжает реяться в том уже снесённом писательском доме, с насмешкой смотрит из высоты времени, следит за действиями незначительных новых людей, мало ли что может он выявить: необдуманная затея, городская хитрость словестного остроумия, крестьянское обыкновение, удалые рискованные похождения, или сомнительные очертания образа. Не те теперь люди.
Заметно окреп Виктор Алексеевич, но другая беда пошла гулять.
Бездействующий лагерный корпус и админздание лагеря организовали зимнюю скрытную сходку начальственного назначения. Противоречия обнаружились, по наводке, или какой-то иной причине здания разбомбили, таковы издержки войны. Выжил ли бывший инвалид лагеря, незнаем, это неопределённый вопрос. Говорят, инвалидность больше подходила брошенному человеку, якобы пошёл добровольцем на гражданскую войну, чтобы совсем ног лишиться. Вряд ли старика в солдатский строй зачислят, окопам сварщик не нужен.
Куда пропал неизвестно, в тревожную эпоху всегда куда-нибудь кто-то пропадает. Если вы что-то о нём узнаете, обязательно в лагерь сообщите. То, что пионерлагеря уже нет, не помешает - это другое наличие. И спальный корпус, и админздание, заодно и весь писательский дом вывезли грузовики, как внезапно образовавшиеся каменные руины. Навсегда пропали мирные назначения камня. Куда сообщения высылать, где искать, неизвестно. Скорбно думать о пропаже знакомого человека, хоть и нет с ним совместного интереса.
...А чего скорбеть может, сам решит вернуться. Во, сколько инвалидов прибавилось, каталки, и костыли каждому понадобятся.