Шуваев Александр Викторович: другие произведения.

Черный, черным, по-черному

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


Оценка: 4.34*28  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Продолжений и, тем более, полной версии здесь выкладывать не буду по понятным причинам. Не хочу подводить ресурс. До конца далеко, а здесь, - примерно половина.

  Черный, черным, по-черному
  
  Я - грешный человек. Не только не принадлежал никогда ни к одному вероисповеданию, но и не испытывал никакой настоящей потребности в какой-то там вере. Это позволяет мне считать себя не то, что просто грешником, но - грешником нераскаянным. Это совсем другое дело. Грешник - это что, по утверждению нашей замечательной христианской церкви все мы грешны, один Бог без греха, причем больше всего эту истину любят повторять попы, монахи и просто ханжи, то есть те люди, которые в глубине души считают, что уж их-то это не касается.
  С математической точки зрения эта максима обозначает по сути, что если грешны все, то никаких грешников нет вообще, поскольку они ничем не выделяются среди прочих. Практическое следствие тоже недурно: если все грешны, то кайся - не кайся, греши - не греши, твори милостыню, или нет, а - не отмоешься. Всегда будешь виноват, в точности, как перед властями у нас на Руси. Даже афоризм такой есть, чисто наш, кромешный: "Был бы человек, а статья найдется". Когда грешны все, это очень удобно и властям, и церкви, каждый ходит под топором, все слушаются, потому что помнят, что виновны, и нечистоту их, грехи их тяжкие власти просто терпят, до времени прощают по неизреченной милости своей, а чуть что... Зато нераскаянный грешник вроде диссидента в поздне-советские времена, плевела среди тучных пажитей, паршивой овцы в стаде, раковой клетки в простате, и может твердо рассчитывать на Бараний Рог и Каленое Железо. Даже если грехи его невелики, никак не больше, чем у окружающих, даже меньше, - это ничего не меняет. Это люди, которые предпочитают обойтись без Бога (именно так, с большой буквы) лишь бы только не каяться перед специально выделенным для этой цели чиновником, и именно по этой причине нет им ни прощения, ни пощады. Кстати "чиновник" и "иерарх" - два слова, в переводе на русский обозначающие буквально одно и то же. Вот и я.
  Нет, и у меня бывало: когда кругом рвались мины, а совсем рядом горели машины моей автоколонны, я, понятно, молился. Типа: "Господи, иже еси на небеси, - пронеси. Ты ж знаешь, что я, в глубине души, по-настоящему-то, в тебя верю. Ну ей-богу. Вот только дай уцелеть, а там я начну совсем другую жизнь. Веровать буду, нелицемерно, окрещусь, начну добрые дела творить, свечку... ну, это ладно, там посмотрим" - примерно так. Только воевать мы к тому моменту научились хорошо, не паниковали, а в себя приходили быстро, налетчики, - кто уцелел, конечно, - драпали, и всякая дурь относительно покаяния тут же проходила. Когда я, от не хрена делать, заводил на эту тему разговор со специалистами, получалось довольно забавно. Честные Отцы и прочие торговцы спасением принимали какой-то особенно важный и торжественный вид, в последнее время даже появился специальный термин: "пафосный". Так себя ведут паршивые, пьющие старомодные актеры, исполняя "тр-рагедию", и политиканы, когда говорят что-нибудь такое про Родину, Народ, Святыни, Душу, Святую Русь, Веру, и тому подобное. Особенно явственно это проявлялось в тех случаях, когда они знали, кто я такой, слыхали о моей репутации, или же получали надлежащее понимание в предварительной беседе. Нет, сын мой. Сие никак нельзя считать искренней верой, идущей от сердца, но - всего лишь суеверием, что более сродни язычеству. Надо впустить веру в свое сердце, Уверовать...
  - А если не получается?
  На это мне, как правило, предлагалось войти в какой-нибудь приход, посещать проповеди, исповедаться и очистить душу, а там, постепенно, Господь, в неизреченной милости своей, просветит меня. Может быть. Нет, вы не подумайте, я над ними не издевался, никогда гневно не отвечал, в ответ на "сына" ничего вроде: "Не сын я тебе, не было у меня таких отцов, падла долгогривая". Не был ни еретиком, ни воинствующим атеистом, ни даже антиклерикалом. Был то, что называется, "ни горяч, ни холоден, но лишь тепел". Мне просто, - действительно очень просто, без всякого вызова, - было по фигу. Никак. Так ни разу, за всю свою жизнь, и не покаялся.
  С тем и помер двадцать третьего октября 2025 года в возрасте шестидесяти семи лет в кругу умеренно безутешных родственников, чад и домочадцев.
  Помер, в общем, по-дурацки: от запущенного рака молочной железы. Это у мужика-то.
  То есть в первый раз я обнаружил неладное за шесть лет до смерти, пошел к приятелю-онкологу, прооперировался и лет пять был в порядке. Потом пришел рецидив, но, понятно, не как в первый раз, а исподволь, довольно коварно. Стало как-то трудновато дышать, я списал это на возрастные проблемы с сердцем, а потом оказалось поздно, потому что истинной причиной одышки оказался раковый лимфангоит. Тот же приятель распорядился, чтоб взяли биопсию, успехи по части лечения рака в последние годы были достигнуты немалые, но мне не повезло. Леченая, облученная, прооперированная в прошлый раз, моя опухоль оказалась из категории "нетаргетных", неподдающихся новым способам лечения. Предстояло лечение по старинке, с предельными дозами жуткой отравы в ассортименте и лучевой терапией, и я, прикинув шансы, сроки, сумму ощущений, процесс и его промежуточные последствия, решил на это дело забить. Решил не терять силы и начал помирать. Почему не покончил с собой? А черт его знает. Наверное, немаловажную роль сыграло то, что у меня не было жутких, нестерпимых болей, характерных при раковом поражении плевры, - но, может быть, сыграло свою роль и еще что-нибудь. Я весь из себя такой непредсказуемый. После принятого решения я прожил еще четыре с половиной месяца, так что домочадцам, - на девяносто процентов подразумевается, понятно, жена, - успел надоесть только умеренно. Однажды утром обнаружил на высохших ногах этакий синюшно-мраморный рисунок и сделал прогноз: больше двенадцати часов, но ни в коем случае не больше суток. Практически часов восемнадцать-двадцать. Как обычно, не ошибся, потому что был все-таки очень приличным профессионалом, а момент прогноза был из числа немногих, когда голову не туманили ни наркотики, ни раковая интоксикация.
  Повторяю, неверие мое, вовсе не будучи воинствующим, было при этом и глубоким, и органичным. То есть я не испытывал ни малейших сомнений в том, что со смертью кончится ДЕЙСТВИТЕЛЬНО все. Каким-то образом, вот так сразу, больше ничего не будет. Эта убежденность составляла столь неотъемлемую часть моей души, что я ни разу в жизни даже не задумался о каком-то там "загробном существовании". Я ошибался.
  Дано ли мне сие в награду или наказание, достается судьба эта всем, немногим избранным, или я такой один, - не знаю, но только я ошибался. После моей смерти прошел самый короткий из всех, которые только возможны, промежуток времени, и я очнулся. Короткий настолько, что, возможно, просто не существовал в реальности, но только я даже не усомнился, что это не продолжение агонии, а какой-то совсем новый этап. То ли вся моя прежняя жизнь была сном, а теперь я, наконец, проснулся, то ли, закончившись сном, продолжилась, я не знал тогда, не знаю теперь, и, откровенно говоря, не испытываю особого желания знать.
  Это не просто так, это, если хотите, мое "кредо" из опыта той еще, прежней жизни. Нет, не сочтите меня за бездельника, за свою долгую все-таки жизнь я сделал порядочно, больше многих и многих других, но гораздо меньше, чем мог. С какого-то хрена боялся неудачи, хотя неудач-то у меня, как раз, было всего нечего. Боясь действовать, я очень любил обдумывать вопросы, не имеющие ни малейшего отношения к реальной жизни. Не делал, а читал всякие интересные книжки. Не делал, а мечтал. Не делал, а выдумывал всякие завлекательные истории. И, помимо всего этого, напряженно раздумывал над "вечными вопросами". И в голову не приходило идиоту, что они на то и вечные, что думай - не думай, а толку не будет. Потому что, если хотя бы на один из них найти полезный для жизни ответ, то какие же они тогда, к кобелям, вечные? Но вот среди них был такой: а что делать, если никак не можешь понять, сон это или явь, различить никак не можешь, но все-таки сомневаешься? Ну, тут я, надо сказать, проявил завидную решительность, раз и навсегда определив для себя, что если отличий от яви никаких нет, то и вести себя надо, как наяву. На всякий случай.
  Довольно долго я лежал, не решаясь открыть глаза, боясь пошевелиться, и даже дышал с осторожностью, потому что - мало ли что? Потом поразился глупости последнего соображения, устыдился, а потом взял, да и открыл глаза.
  Было темно, но темнота эта не имела никакого отношения к Тьме Кромешной, просто так себе ночь, и на стенке перед самым моим носом светились полосы и трапеции от уличного освещения, что просочилось сквозь неплотную драпировку окна.
  Следом я пошевелился, и это оказалось делом, с одной стороны, очень легким, а с другой - каким-то очень уж незначительным, лишенным привычного масштаба.
  Я пошевелился, и испытал почти забытое ощущение особого рода зыбкости под матрасом, не столько ухом, сколько всем телом услыхал едва слышный звон и лязг металла. Панцирная сетка. Я спал на такой с семи и до восемнадцати, на трех последовательно сменявших друг друга кроватях, которые отличались только размерами, после чего решительно и бесповоротно освоил более современные типы ложа.
  Нет, и позднее имели место отдельные эпизоды: на стажировках, практиках, в колхозах и командировках. Помнится, порядочно мешали половой жизни: не то, что скрипели и лязгали, а прямо-таки выли и даже рычали, стоило только чуть-чуть увлечься, прямо беда.
  Вот только на этот раз мне все эти варианты не грозили, подо мной имела место, несла меня сквозь ночь, моя собственная кровать. Та самая, на которой я спал в квартире бабы Тани и деда Толи. То есть, с формальной точки зрения, непонятным оставалось, - какая по счету? Но на самом деле никакого вопроса не было, потому что одет я был в длинную ночную рубашку, а под боком ощущался обезьян Борька, неизбывная мягкая игрушка. Извечная, то есть, настолько, что даже хвост имела обсосанный лично вашим покорным слугой, когда он пребывал в соответствующем нежном возрасте. То есть дело обстояло весьма печально. Не запредельно, - возраст до года, не знаю, можно ли такое выдержать хотя бы в принципе, - не убийственно, - четыре-пять лет, детский сад, - но печально. ОЧЕНЬ. Чем больше я задумывался этой ночью над сложившимися перспективами, как общей, так и отдельными частностями, тем меньше они радовали, тем больше поводов для депрессии у меня появлялось. Господи, да за что ж мне такое? Да что же мне теперь делать? Я с необычайной яркостью вспомнил карикатуру из "Крокодила", где рослые, красивые, радостные такие родители волокут болтающегося между ними отпрыска в первый класс, а он, обливаясь горючими слезами, извивается и вопит: "Десять лет! За что!!?". Карикатура остроумная, но ни у кого она не могла вызвать так же мало веселья, как у меня сейчас. Ведь, казалось бы, один к одному, - а не смешно!
  Предположим, я сейчас приму принципиальное решение ничего не менять, из осторожности и ради маскировки. Предположим. Вот только не будет ли это вроде решения алкоголика с понедельника бросить пить? То есть из разряда тех, которые мудрено выполнить. Такое недеяние на самом деле будет похуже иной тяжелой работы. Нет? А вы примерьте на себя, попробуйте. Ответьте самому себе, для начала, на ряд вопросов, совсем простых.
  К примеру, каково будет день за днем, на протяжении месяцев, писать палочки, крючки, кружочки, если вы, в свое время, очень недурно умели шить сосуды, сухожилия и нервы?
  Как впишется бессмертный текст: "Ма-ма мы-ла ра-му" - в контекст умения прочитать книгу в пятьсот страниц за один выходной? А те, кто честно отучился в "меде", читают именно в таком темпе, примерно.
  Во сколько невосстановимых нервных клеток обойдется вам четыре года школьной арифметики, если вы, вообще говоря, совсем недурно интегрируете?
  Каким способом вы воспримете школьный курс ботаники за пятый класс, если последние годы, перестав оперировать, профессионально занимались клинической иммунологией со всеми ее головоломными генетическо-цито-гисто-биохимическими тонкостями по части иммунитета, и не свихнетесь ли прежде, чем до этого пятого класса доживете?
  Как будете учить, к следующему уроку, "стр. 52 с первого по третий абзац", если за месяц весь этот учебник не то, что выучить, заучить наизусть его можете, причем с гарантией?
  А если все это, да одновременно, - надолго вас хватит?
  Интересный парадокс: если принять прямо противоположное решение, в нашей клятой жизни среднего советского человека это практически ничего не изменит по сути.
  Итак, я, работая с тем напряжением и концентрацией, к которым меня приучила родная профессия, прохожу примерно по классу в месяц, аккуратно сдавая все положенные экзамены. Год, ну - полтора, а, на самом деле, меньше, потому что, практически, с определенного момента достаточно будет просто сдавать контрольные с этими самыми экзаменами, не вызывая лишних вопросов, потому как, - вундеркинд, и ничего с этим не поделаешь.
  Дальше-то - что? Университет, в котором могу заглянуть однокурсницам под мини-юбку, не нагибаясь, поскольку своей макушкой достаю им, аккурат, до пиписьки, и, главное, выгляжу никаким не карликом, а в полном соответствии с возрастом? Школа для одаренных детей? Да в ЧЕМ одаренных? И какие у меня, счастливого четырежды дедушки, темы для общения со сверстниками от восьми до пятнадцати, какие общие интересы, будь эти дети хоть трижды одаренными? Ведь бить будут, при всей одаренности и со всей одаренностью, потому как рано или поздно не сдержусь. Нет. Какое там "рано - поздно", постоянно буду чужаком, на отшибе и на особицу.
  Ладно, выучился. Годам к двенадцати. Если по прежней специальности, то вполне - вполне. Дальше - картинки, потому что они доходчивее. Первая: "Пиздюк на приеме в поликлинике". Вторая: "Пиздюк на дежурстве". Третья: "Оно же на обходе в отделении". Четвертое: "То же самое в (ну-ка, дружно, напрягли воображение!!!) в операционной". Не знаю - как, но предположим. Потом - что? Какая такая трудовая деятельность у нас предусмотрена для несовершеннолетних, и к какой работе меня допустят? И, кстати, что я сам-то смогу при своих размерах и физических возможностях? Чисто теоретически просматривался вариант с наукой, но и его следовало считать, в лучшем случае, резервным.
  Можно годам к восемнадцати закончить второй ВУЗ...
  И так далее, и тому подобное, но ведь жизнь человека состоит не только из профессии. У особей мужского пола годам к пятнадцати появляется потребность не только в регулярном сбросе накопившейся спермы, но и в чем-то вроде подружки. Итак, вводная: ей - пятнадцать, а вам - семьдесят пять лет "составного опыта". Младшая внучка, и только малость не дотягивает до правнучки, с точки зрения энтузиазма и гормонального фона секс, скорее всего, возможен, а все остальное?
  В сотый, в тысячный раз задаваясь этими, - и, поверьте, многими-многими другими, - вопросами, я дошел до того, что начал считать происшедшее чем-то вроде чистилища: мол-де, слишком много не сделал в прошлой жизни только в силу лени и вялости. Мог, да не сделал, не проявил нужных качеств, и потому меня запустили на штрафной круг, как допустившего промашку биатлониста. Потом я все эти думки бросил: бесполезно, да и те, кто впоследствии столкнулись со мной в новой, этой жизни, - они-то чем виноваты? Так что, спустя некоторое время я очередной раз убедился: если бог есть, то он совершенно аморален. Или, если кому-то это слово покажется несущим слишком негативный оттенок, пусть будет: "Находится вне морали" - это то же самое абсолютно, но только по-русски. Любые мерки морали людей, переменчивые, как сама жизнь, не имеют к божеству, даже если оно есть, никакого отношения. Оно не жестоко, а просто, опять-таки по нашим понятиям, абсолютно безжалостно, когда мелет наши судьбы на своих медленных мельницах. И молить его о чем-то - бесполезно, и бесполезно говорить о бесполезности молитв, потому что, - если мины, - молиться все равно будут.
  Впрочем, для этих мыслей имелись некоторые основания. Веселые люди китайцы делят болезни на "иньские" и "яньские", нормальным людям так просто не понять, но, в общем, лихорадка-бред-жар-воспаление-острая боль-буйство - это "янь". А "инь" - это всякие тихие вещи, которые мы, грешные, называем атрофиями, дистрофиями, склерозами, ишемиями. Вялость-слабость-дряблость и всякого рода тихая утрата функции. Так вот мои грехи в прошлой жизни носили, если можно так сказать, по преимуществу иньский характер. Всю свою сознательную жизнь был довольно черствым эгоистом, вялым, трусоватым, склонным к конформизму. Порядочное мое равнодушие к чужим бедам, нуждам и судьбам проистекало не столько от бесчувственности, сколько от нежелания ввязываться и связываться, от нелюбви к хлопотам. Но даже и эти качества не были яркими, агрессивными. Вы заметили аномально высокое содержание частицы "не" в этих строках? Не привлекался, не участвовал, не судим. Махнул рукой, поленился, отложил на неопределенный срок. Случаи срыва, причем по-настоящему страшные, когда сносило башню, и только чудо спасало меня от самых печальных последствия, все-таки имели место, но исключительно редко. Настолько редкими, - а их можно перечислить по пальцам даже одной руки, - что я предпочел считать их как будто и вовсе не бывшими, поскольку так мне показалось более комфортным. Вроде как, если ничего такого не было, то можно считать себя слабаком и на этом основании не напрягаться и дальше. Теперь-то я понимаю, что зря, что закон, в котором есть исключения, и вовсе не закон, а обманывать самого себя относительно собственной натуры есть самая опасная, самая тягостная, самая бесполезная форма самообмана. Потенциал меряют не по средней активности, а именно что по высоте пиков, но только это позднее понимание не играет никакой роли, и жизнь прошла так, как она прошла. Именно на основе этих соображений и существовала, особенно поначалу, рабочая гипотеза, что мой добавочный круг, - это что-то вроде: "не хочешь - заставим" - в доброй армейской практике.
  Эта бессвязная скачка бессчетных мыслей утомила меня настолько, что, вы не поверите, я умудрился под утро заснуть. Проснулся снова, понадеялся, и зря: та же ночная рубашка. Те же ноги тоньше рук, бывших у меня еще какой-то год тому назад.
  Среди бесконечного множества опасений чуть ли ни главным было это: помню ли, смогу ли восстановить бесконечные подробности своего повседневного существования шестидесятилетней давности? Зря опасался. Существует расхожее мнение, в нем, собственно, почти никто и не сомневается, что старики хорошо помнят события детства и молодости, и плохо - то, что было вчера или час тому назад. Так вот это - заблуждение. Не то, что никакая не истина, но истина, вывернутая прямо-таки наизнанку. На самом деле старики хреново помнят свою молодость, просто недавние события они помнят еще хуже. Помимо этого, недавние события еще и менее актуальны, потому что не вызывают сильных эмоций, а если вызывают, то почти исключительно негативные. Я - семилетний помнил все шестьдесят семь лет своей прежней жизни куда лучше, нежели в "биологические" шестьдесят семь три месяца тому назад. Наверное, это связано с безотказной работой новенького, с иголочки мозга без малейших признаков склероза, - а также алкогольной, токсической, гипоксической и всех прочих форм энцефалопатии, накопленных со всем моим старанием за "плюс-шестьдесят" лет. Помнил, где раздевалка. Помнил, где класс, помнил свою парту и товарищей с учителями. Помнил так, как будто это было вчера.
  Новое опасение возникло тогда, когда я за вышеупомянутую парту сел. Возникло внезапно, вызвав прилив мгновенной паники с потом и сердцебиением.
  Дабы разрешить свои сомнения, я даже извлек из красного ранца тетрадку-черновик и украдкой написал: "Шла собака по роялю...". Слава богу. Привычный, родной, до боли знакомый чудовищный почерк врача с сорокапятилетним стажем. Собственно говоря, как я и предполагал: "личность", "Я", "эго", "индивидуальное сознание", - называйте, как хотите, неважно, - в конце концов, можно свести к интегральной сумме двигательных навыков. Так что, сохранив благоприобретенное за все шестьдесят семь лет сознание, я автоматически сохранил и весь набор ручных, речевых, сенситивных и мыслительных навыков. А вот теперь, начиная прямо с этой минуты, они неизбежно начнут меняться.
  "Нажим-м - волосяна-ая, нажимм - волосяна-ая..." - в 1-м "А" сорок человек за установленными в три ряда деревянными партами, покрытыми толстым слоем мрачно-зеленой, пока что еще вонючей масляной краски. Между рядами ходит Галина Юрьевна, серьезный, старательный профессионал еще той закваски, неукоснительно выполняющий свои профессиональные обязанности. Она реально давит голосом на окончание каждого "нажим-м", честно дает надлежащий релакс в конце каждой "волосяной", и непрерывно ходит между рядами, заглядывая в каждую тетрадку. Метода диктовки отработана так, что я ВЫПОЛНЯЮ инструкции, хотя и подсознательно: голова, по понятным причинам, занята совсем другим.
  - ... Молодец, Женя, - профессиональным тоном говорит она, - сегодня намного лучше. Стараешься.
  Грубо вырванный из своих мыслей, я, ради разнообразия, заглянул в свою тетрадку. Да, разница была. "Крючки" строчной "и" выводила рука очень приличного хирурга, немножко - часовщика, очень немножко - ювелира и радиолюбителя "коротковолновика" с пятидесятилетним стажем. Человека, уложившего много тысяч кирпичей во многие и многие стены, раскроившего сотни квадратных метров стекла, спаявшего тысячи контактов и завернувшего бесчисленное количество шурупов, болтов и гаек. Рука взрослого, привыкшего к тиражированию, абсолютно точному повторению стереотипных движений. Очевидно, то самое подсознание никак не связало эту деятельность - с привычным для меня письмом от руки взрослого человека. Так что никаких "курица лапой" тут не было и в помине. Разница со вчерашней писаниной была такой, что это могло бы показаться подозрительным, но я, поразмыслив, решил плюнуть. В те времена представления среднего советского человека, - и учительницы начальных классов тем более! - о мире были простыми и нерушимыми, как Небесная Твердь, никакому удивлению не было места, а наивность того поколения по меркам 2025 года кажется вообще невероятной. Постарался Женя, - вот и начал писать каллиграфически. Хороший мальчик.
  Однако же из этого незначительного события я сделал вывод, имеющий достаточно серьезные и далеко идущие последствия, пожалуй, - первый из ряда многих в моей новой жизни. Пока нет иных идей, а время и возраст позволяют, заняться наработкой навыков, приобретение которых непременно требует терпеливого, скучного повторения одного и того же сотни, тысячи раз. Разумеется, поначалу это не имело никакой четкой формулировки, так, смутная идея, можно сказать, - проблеск. Интересный парадокс: будучи свято уверенным, что освоил и переосвоил весь курс школьной премудрости много раз, вдруг на первом же уроке обнаружить, что у тебя имеются пробелы по части чистописания. Кстати, это имело и свои узкие, конкретные результаты: теперь у меня каллиграфический почерк, чуть упрощенный по сравнению с прописями на шестьдесят пятый год, и более всего напоминающий с виду нынешний типографский курсив. Да, я не хуже вашего знаю крылатую фразу: "Чистописание - наука ослов", но категорически утверждаю, что никаких отрицательных последствий от своего безукоризненного почерка в последующей своей жизни не имел, а кое-какие дивиденды - так вполне. Интересно, что прежний у меня сохранился точно так же, и в прежнем виде, они существовали как бы параллельно, как разные режимы одного автомата.
  
  - СтАять!!!
  Вот так вот. Это в семилетнем возрасте, во время учебы аж в первом классе, прямо в сентябре месяце. В благословенные, буколические времена раннего Брежнева. Приглядевшись, я без труда узнал остановившее меня существо: Вова Рыжов, подпольная кличка "Топ". В этой своей жизни я видел его в первый раз, зато в прошлой встречал неоднократно и без малейшего удовольствия. Я в то время был мужчиной среднего для первоклассника роста, то есть какой-то там метр-с-кепкой, но этот был и еще на два-три сантиметра пониже и уже в том возрасте имел неизреченно-гнусную физиономию с пугающим взглядом мутно-голубых глаз. Да каких там глаз, - типичные гляделки. На головенке этакая редковатая белесая поросль цвета картофельных ростков в темном подвале. Это был человек, которого мы все, я и мое окружение, боялись без малого десять лет, пока он, наконец, не сел. До сих пор не знаю, не могу понять природу этого явления, но только при одном его виде у нас сердце уходило в пятки, а язык прилипал к нёбу. Что-то в его тоне, голосе, особых словах, гнусных, как отрыжка, в бессмысленности безудержной агрессии лишало нашего брата воли к сопротивлению. Нет, не все поддавались его влиянию одинаково, некоторые не гнулись, изо всех сил преодолевая страх, но вот случаев вполне правильного поведения не помню. Потому что единственно правильным в таком случае было бы ИСКРЕННЕЕ недоумение: "Ты что, мальчик? Ты сбесился? Ах, ты..." - искренне не почувствовать ничего такого и попросту взять за ухо. Как того и заслуживает наглый сопляк, ни больше - ни меньше. Но мы-то, мы-то никак не могли оправдать собственную трусость. Создалось такое мнение, что он как-то особенно хорошо толкается, сбивая с ног. Толкаться он, действительно, любил, но от точно такого же толчка в исполнении кого-нибудь другого большинство из нас даже не покачнулись бы.
  - Деньги - есть?
  И я услыхал собственный задушенный писк:
  - Не-ет...
  Денег у меня действительно не было: до школы я ходил пешком, а в столовой кормили бесплатно. Копейки на буфет получали уже в солидном возрасте десяти лет, но и в двенадцать рубль был суммой более, чем солидной. Капиталом. Так что Топ милостиво предпочел поверить моим словам, не полез шарить по карманам, как поступал в более солидном возрасте, и перешел к следующему номеру программы.
  - Ручка - с открытым пером?
  Дело в том, что наш год был как бы ни первым, когда школьные власти СССР пошли на дерзновенный эксперимент, разрешив младшим школьникам писать авторучками.
  До этого первоклассники сполна знакомились со всеми прелестями "вставочек" и чернильниц-"непроливашек", - а тут вдруг остались сущие мелочи вроде промокашек и "перочисток". Так вот по какой-то непонятной причине в семилетнем сообществе особенно престижной считалась именно авторучка "с открытым перышком". У меня даже успела мелькнуть паническая мысль относительно того, что я скажу бабе Тане относительно пропажи ручки, и тут поразился тому, что такая мысль вообще возникла. Какие, блядь, отчеты? О ЧЕМ Я, ВООБЩЕ? Столкновение конкурирующих программ в мозгу, - это, вообще говоря, плохо. Очень часто это выражается в каком-то ступоре, когда человек замирает в бездействии. Положение может усугубиться тем, что этот ступор могут неправильно воспринять посторонние. Решить, например, что это со страху, и вас можно брать тепленьким. А я стоял, и ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не знал, что мне делать в такой ситуации? К счастью, а, может быть, и нет, а, может быть, - смотря для кого, он разрешил мои сомнения, подвергнув своему знаменитому, своему фирменному толчку.
  
  Мосчо* I: Кураж
  
  С трех лет и до самого отъезда по распределению за мое здоровье и физическое развитие отвечала, занималась им баба Таня. Занималась, как умела, так что заставить меня заниматься каким-нибудь спортом было некому, а сам я не проявлял на этот счет ни малейшего энтузиазма. Ходил медленно, в активных играх на свежем воздухе участия почти не принимал. По возможности, избегал ситуаций, связанных с какой-либо соревновательностью вообще: от конфликтов, чреватых дракой, и до шахматных партий. Не стремился в победители каких-либо отдельных людей. Не интересовался футболом (даже по телевизору) вообще, а хоккеем - очень мало. По какой-то причине вбил себе в голову, что неуклюж, и на этом основании даже и не пытался играть в пинг-понг или волейбол. Считал, что "ведение" баскетбольного мяча, волейбольный удар не в сетку и не за край площадки, умение кататься на коньках, прыжок через "козла", чтобы уж не совсем провальный, - это для высших существ, которые не я. Нерасторопный, рассеянный, я от рассеянности был и еще более медлительным и нерасторопным. Так считали все, и так же очень долго считал я. Лет до восемнадцати - так точно, а отдельные остаточные явления имели место аж до двадцати восьми. Интересно, что какого-то там чувства собственной неполноценности, вообще говоря, не было. По крайней мере, никаких бездн отчаяния, депрессий, суицидальности. Сейчас, анализируя, вспоминаю что, как ни странно, было даже что-то вроде тихой, глубокой, как будто бы ни на чем не основанной самоуверенности.
  
  *Мосчо: в поразительной по своей глупости британской комедии главный злодей, понятно, русский имел особую мистическую силу, что-то вроде "харизмы" или "маны", но на оборот круче, и называлась она "мосчо". Именно так англичане произносят русское слово "мощь". Переводчики, то ли специально, то ли по еще большему идиотизму не стали переводить англицизм на исходный вариант звучания и оставили "мосчо". Мы тут с товарищами посовещались и решили: пусть будет еще один термин. Сходный с "мощью", но все-таки с ней не совпадающий. Характеристика боевых возможностей с ироническим оттенком. Короче - "мосчо".
  
  
  Но, повторяю, это было устойчивое мнение. То, что я неуклюж, медлителен, и, следовательно, слаб, окружающие принимали, как должное, но интереснее то, что я сам очень долго не обращал внимания на отдельные факты, которые не вписывались в сложившуюся концепцию.
  Когда приходилось делать физическую работу, даже очень тяжелую, то работал-то я хорошо, неутомимо. А когда чуть осваивался, то начинал работать ловко, точно, экономно.
  Я, неуклюжий, практически никогда ничего не ронял, не разливал, не рассыпал, не спотыкался, а падал, поскользнувшись на льду, раза два за три зимы. Поскальзывался, то, что называется, ноги выше головы, - и не падал. Во вполне еще подростковом возрасте прекрасно перемещался даже по ОЧЕНЬ пересеченной местности, безошибочно прыгая с кочки - на кочку в болоте, с выступа - на выступ при спуске с крутых склонов. Нормально, даже с одинарным сальто прыгал с вышки в воду.
  Отменно плавал и нырял. Раз, поспорив на "четвертную", прошел пешком семьдесят два километра за двенадцать часов. Во дураки-то были. Никогда не бегал на длинные дистанции, было лень и, главное, мучительно скучно. Однако, когда садисты с военной кафедры устроили нам кросс "в сапогах по пересеченной местности" на пять километров для начала, я, своей неуклюжей, тяжеловесной рысью ("Как в штаны наложил" - радовался свежей, оригинальной метафоре старший лейтенант Т.) без особых эмоций пробежал всю дистанцию, показав третий результат среди ста тринадцати молодых людей мужского пола. При том, что вообще смогли добежать шестьдесят семь.
  Аккурат в восемнадцать, когда на смену подростковому периоду окончательно пришла юность, а с ней - безупречное здоровье и непривычный прилив сил, научился плавать с аквалангом, даже шесть раз прыгнул с парашютом. Казалось бы - вот он, перелом-то, самый момент стать уверенной в себе личностью, победителем. Отчасти - да, и со второго курса уж лузером-то считаться я не мог ни по каким статьям. Но до двадцати восьми я подсознательно продолжал считать себя хрупким юношей.
  И нет нужды, что тесть за глаза называл меня "Женька-трактор", - умный был мужчина, Царство Небесное, никогда особо не зависел от мнения общества, если имел свое, правильное. Оно произошло от впечатления, которое произвела на него моя эффективность на всякого рода хозяйственных работах по дому: выкопать, разгрузить, загрузить, снести старый сарай, сложить из кирпича новый, - и так далее.
  И то, что искренне считал перерывы на отдых в тяжелой работе этакой данью традиции, не имеющей реальной причины. Думаю, что лет аж до сорока я просто не успевал устать от подъема и до отхода ко сну. Чем бы весь этот день ни занимался.
  Почему именно до двадцати восьми? Да потому что именно в двадцать восемь с интервалом в две недели страшно набил морду двум здоровенным лбам, каждый из которых был крупнее меня и тяжелее килограммов на десять - пятнадцать. Набил от безысходности, поскольку как-либо договориться, претерпеть ритуальное унижение, удовлетворить какие-нибудь хамские требования не выходило никак. Вот как нарочно, в обоих случаях. Классическое проявление закона парности случаев: лет семь-восемь ничего подобного, даже за памятные двадцать месяцев в Афгане, а потом два урода подряд. Вот не хочу верить в мистику, а, все-таки, сдается мне, это жизнь, потеряв терпение, как нашкодившего щенка насовала меня носом в то, что я с таким упорством не желал видеть.
  Чем ребята заслужили такое обращение, рассказывать не буду: до сих пор противно вспоминать собственное поведение до того. Только наступал момент, когда я ловил себя на мысли, что уже не думаю, что мне за это будет, а только прикидываю наилучший вариант удара или захвата. Что и как делал с первым - не помню. Снова осознал себя с того момента, когда сжав кулаки, все никак не мог восстановить дыхание, - это я-то! - а он, весь ободранный, в одежке, превращенной в окровавленные лоскуты, копошился на полу, пытаясь встать, но все время падал снова. Пока не отчаялся и не лег окончательно.
  О ходе второй баталии мне рассказали свидетели. Если бы я знал, что подмога так близко, то, скорее всего, никакой баталии и не было бы. А тут ребята появились на том клятом складе как раз в тот момент, когда я взялся за партнера вплотную, - и не стали вмешиваться. Говорят, не было нужды, да и мешать не хотели. Стояли, сволочи, и аплодировали. Ядовитый, как кобра, и едкий, как каустическая сода, Виталик описывал это так: "Ты вдруг подпрыгнул на месте, просто так, никуда, потом взмахнул обеими руками, тоже по воздуху, никуда не целясь, и только потом схватил его своими грубыми лапами прямо за голову. Потом подпрыгнул опять, продолжая держаться за его башку, согнул пополам, а потом как-то боком разогнал его и воткнул теменем в угол. После этого он больше не шевелился, даже не пробовал, но ты все равно достал его из угла и минуты две трепал, как фокстерьер - крысу. Относительно стиля скажу следующее: множество лишних движений, но с такой скоростью, что он даже чирикнуть не успел. Шансов среагировать там не было, отвечаю. Вот если б ты его еще и укусил, то был бы это "стиль Павиана", однозначно, а так даже ума не приложу...".
  С этим надо было что-то делать, и я потихоньку придумал для себя что-то вроде комплекса, этакую помесь ката и разминки. Ничего особенного, да и заточено именно под меня, но, может быть, потом расскажу поподробнее. Скажу только, что основной темой является то, что я назвал "фазными движениями": фазные удары, прыжки и пальцевые захваты с разворотом "на правах удара". Без замаха, без подготовки движением, без стандартных стоек, от центра - к периферии, на манер бича что угодно - рука, нога или все тело (в последнем случае так называемая "большая диагональ"). Занимался лет двадцать, почти каждый день по нескольку раз, но без фанатизма, по десять - двадцать минут. Стоит ли говорить, что драк в моей жизни больше никогда не случалось.
  Так я о рефлексах: неторопливость, нерасторопность и даже медлительность вовсе не обозначают медленной реакции. Вот и у меня она при ближайшем рассмотрении оказалась, мягко говоря, выше среднего.
  И, наконец, последнее. На четвертом курсе с полгода занимался вольной борьбой. Тренер говорил, - подходящее телосложение: длинные руки, недлинные, очень мощные ноги, хорошая мышечная масса. Но... Ни амбиций, ни пресловутой "спортивной злости", ни жажды победить во что бы то ни стало. Как раз то, что называется "не боец". Такие тренерам не нужны.
  
  ... Он с сопением толкнул меня, но я уже разворачивал туловище вправо, одновременно подбивая его руки левым предплечьем и подшагивая тоже левой ногой. При этом "проваливаются" и не такие, как он. И их горло точно так же удобно ложится в захват правого локтевого сгиба. Тело сработало, как отменно смазанный автомат, само по себе выбрав вовсе не самопальный комплекс, а режим старой, доброй вольной борьбы. Только, соответственно, с небольшой ремаркой. Вариант для улицы, непонятно, откуда взявшийся. Как известно, при страшном удушающем захвате существуют три варианта контратаки: локтем под дых, каблуком - по ступне, и расслабленной кистью, с размаха, - по яйцам. Чтобы все эти номера не прошли, нужно, соответственно, развернуться к захваченному боком, напрячь все мышцы, подогнуть ноги и завалить противника на себя. Я тут говорил о своем борцовском опыте, так вот шея Топа буквально ничем не походила на шею даже самого паршивого борца.
  Когда я, в завершение единого, слитного, плавного движения начал заваливать его на себя и только не успел еще поджать ноги, раздался тихий, почти неслышный звук.
  Хруп. Его можно приблизительно охарактеризовать, как влажный хруст, едва различимый, слышимый даже не столько ухом, сколько всем телом. Почти несуществующий звук, - и возбуждающе хрупкое, как у мышки в кулаке, тельце Топа обвисло, как будто из него разом вынули все косточки.
  На самом деле обмякнуть можно очень по-разному, но этот вариант я не спутал бы ни с чем другим даже при всем желании. Перелом шейного отдела позвоночника по механизму тракция-экстензия, то есть когда шею переразгибают, одновременно вытягивая. Перелом - и разрыв спинного мозга не знаю где точно, но очень, очень высоко, не ниже "це-три", а вялый паралич сменится децеребрационной ригидностью только спустя какое-то время. Сердце пропустило очередной удар, я воровато оглянулся по сторонам и убедился: все, как в прошлый раз. На тихой, невзирая на близость к центру города, густо засаженной желтеющими тополями, сиренью и жимолостью улице Парижской Коммуны не было видно ни одной живой души, а раз не вижу я, то не видят и меня. Скорее всего, он и так никому, ничего уже не скажет, но, раз уж так вышло, следовало подстраховаться, и я пхнул его голову ботинком. Понятно, не врезал с размаха, как по футбольному мячу, потому что могут остаться следы, а, скорее, грубо катнул в сторону. А потом перешел на другую сторону. Все. Меня тут не было. Я шел домой очень неторопливо, классической походкой первоклассника, то есть мотая головой со стороны в сторону и, время от времени, дрыгая ногами прямо на ходу. Когда еще имелась тень сомнения, я живо вспомнил, что в СССР гражданин до двенадцати лет не подлежит вообще никакой уголовной ответственности. Нет, случившееся нельзя афишировать ни в коем случае, черная метка на всю жизнь, все самое паршивое и в последнюю очередь, слухи, очень возможный переезд в другое место. Но если попасться на чем-нибудь менее серьезном, это не будет иметь фатальных последствий в виде регистрации в ДКМ, суда, колонии и несмываемого пятна в биографии. Хоть один плюс среди непроглядно-черного поля сплошных минусов.
  Я уже говорил о себе, как о человеке не религиозном, равно как и о том, что мне не чуждо суеверие. Как хотите, но убийство в первый же день моей новой жизни... ладно, непреднамеренное, только с очень большим трудом можно счесть случайностью. Что-то тут присутствовало, какой-то невыразимый словами намек, причем намек от силы не вполне человеческой. А, откровенно говоря, скорее всего совсем нечеловеческой или даже надчеловеческой. Впрочем, я и прежде впадал иной раз в нечто вроде мистической паники, имел такую особенность. Хорошо только, состояние это никогда не длилось долго, минуты, край - час-полтора. Мучила ли так называемая "совесть"? Я вообще не уверен, что она у меня есть или когда-нибудь была. Стыд за некрасивый, не стильный поступок - имелся. Жалость, сочувствие, вроде бы имелись. Иррациональный страх перед ответственностью - порой еще как. Чувство долга, даже так называемые моральные обязательства, - сколько угодно, хотя, понятно, носили ограниченный характер. А совесть? Не знаю. Не исключено, что я просто не понимаю, что это такое. На войне мне, порой, приходилось стрелять, не исключено, что при этом были убитые, хотя точно не уверен. Но, если и были, то по этому поводу я никаких терзаний не испытывал и не испытываю, это точно. То ли от природы, то ли в силу профессии нет у меня отношения к человеческой жизни, как к святыне. Как ни крути, а - смотря какой человек и какие обстоятельства.
  Говорят еще, преступника тянет на место преступления, так вот на своем опыте я не могу подтвердить и эту расхожую истину. Лично меня совершенно явственно тянуло куда подальше. С одной стороны, убедиться в том, что Топ больше никому, ничего не скажет, казалось полезным для здоровья, но я хорошо знал наших простых, хороших советских людей, крепко в них верил и оттого представлял себе его ближайшую судьбу так ясно, как будто видел это воочию. Рано или поздно его найдет какой-нибудь сердобольный прохожий: средних лет тетенька, у которой "внуки такие", или неравнодушный пролетарий лет сорока. Сначала они присядут рядом с ним на корточки, похлопают по щекам или потрясут за плечи, приговаривая что-нибудь вроде: "Пацан, пацан, ты чего?". А потом не преминут поднять обоссанную тушку на руки, - ну как же, ребенок же! - доломав ему шею, дорвав спинной мозг и перегнув гортань. Если заметят, что обоссанная, дело хуже, могут и не поднять, потому что так далеко их альтруизм не зайдет, но сразу не заметят, потому что молодой человек был одет в куцее серое пальтишко. Наши простые сердобольные люди с инстинктивной безошибочностью в подобных случаях делают прямо противоположное тому, что нужно: поднимают на руки семилетних джентльменов со свернутой шеей и оставляют лежать на спине тех, кто принял граммов восемьсот и залакировал это пивом. Я одно время подрабатывал на скорой и знаю: это правило почти не знает исключений.
  А, кроме того, на момент этой встречи Топ просто еще не знал, кто я и где живу.
  
  Скажете, - и это все? Да преимуществ - видимо-невидимо! Сколько можно сделать упущенного, скольких ошибок можно избежать. Это так, но смотря что считать преимуществом. Да, можно сделать то-то, или не делать того-то, - но прибавит ли это тебе счастья? Удовлетворенности жизнью? И в мою взбаламученную голову пришла очередная гипотеза, - как я ни гнал от себя эти мысли, они время от времени возвращались. Собственно говоря, она была вариацией прежней, но отличия имелись: на самом-то деле я хотел многого, но струсил, сдался, не проявил необходимого напора, и теперь жизнь моя скатилась на исходные позиции, как вниз, к самому подножью скатывается скалолаз, не сумевший одолеть Перевал. Главное отличие этого варианта в том, что он, как ни странно, более конструктивен. Во-первых, - открывает веселенькую перспективу, а во-вторых - заставляет самым серьезным образом задуматься, чего я на самом деле хочу. На полном серьезе, - это значит без малейших попыток самообмана, если я не желаю смотреть то же слишком длинное кино в третий, четвертый и все последующие разы.
  Без самообмана? Думаете, это так легко? Злодеи, наслаждающиеся злодеяниями ради злодеяний, зная, что это злодеяния, и без всякой выгоды для себя, - все-таки редкость. Может быть, таких людей нет и вовсе. Злодеем может быть человек, в душе которого зазубренным наконечником на долгие годы застряло слишком сильное чувство: ненависть или, наоборот, любовь того сорта, что сродни болезненному пристрастию и не лучше никакой ненависти. В таких случаях месть или мотивация типа "не доставайся же ты никому", или комбинация того и другого, очень часто сопровождается садизмом.
  Маньяки, существа, по сути, двойственной природы, когда в одном мозгу умещается личность, очень часто удивительно бесцветная и неинтересная, - и дьявол, время от времени захватывающий управление. Когда эксперты пишут, что они "вменяемы", это только половина правды, потому что вменяемость их не носит постоянного характера.
  Повыше сортом и, зачастую, поопаснее будут те, чью натуру целиком подчинила большая, может быть, слишком большая для человека идея. Она иссушает душу, делает человека черствым и равнодушным, и он идет к своему миражу напролом, не щадя попавшихся под ноги.
  И все они склонны себя оправдывать. Те, кого посадили на пожизненное, заслужившие расстрел десятки раз, - они для себя хорошие. Они склонны себя оправдывать. Даже раскаявшись, даже, вроде бы, искренне, они ставят себе в заслугу хотя бы это раскаяние, делают из него внутреннюю опору. Есть еще дьяволопоклонники: казалось бы, - куда дальше? Однако же изворотливая человеческая психика находит лазейку и здесь: на самом-то деле, Сатана хороший, гордый, умный, несущий людям знание и могущество, это сторонники Адонаи (сатанисты по какой-то причине предпочитают называть Господа именно этим именем) оболгали его в своих писаниях и проповедях.
  Ты черней черного, ведешь себя соответственно, каждое слово твое отравляет, само присутствие твое оскверняет, ты не скрываешь своей растленности, всячески ее подчеркиваешь, постоянно ищешь новых грехов и кощунств, поскольку существующих тебе не хватает, - и все-таки, на самом дне, под всеми завесами покровами, глухими палубами и фальшивыми полами неизменно лежит это: я хороший. Человек не может не быть последним, абсолютным для себя эталоном добра и зла, это противоречит природе. По-другому жить попросту невозможно.
  Что уж говорить об остальных, людях средних и дюжинных, не очень хороших и не очень плохих, а просто слабых и оттого склонных придерживаться традиции. Они либо говорят себе правду о собственных побуждениях, как редкое, редкое исключение, либо вовсе о них не задумываются. Просто поступают, как принято в их окружении, а если что не так, то прощают любимых себя.
  А вот теперь, выходит, все это не для меня. Теперь все это для меня запретно, и я должен всегда говорить себе правду? И действовать в соответствии с этой правдой? Тогда сделаем эксперимент, - начнем с малого и прямо сейчас, не откладывая, потому что это бесполезно: я свернул Топу шею, не имея с самого начала намерения убить, а потом вполне сознательно оставил его помирать и даже предпринял кое-что, чтобы он не выжил и меня не заложил. А переживания? Я прислушался к себе: злорадства, пожалуй... нет, пожалуй... правда, но есть ощущение примерно как от хорошо выполненной работы. Я поступил так, как, скрывая это от себя самой, жаждала моя душа, как она, в глубине своей, считала правильным. Убить человека, которого боялся и ненавидел, обидчика и агрессора, - что может быть естественнее? На протяжении всей своей истории люди хотели этого и поступали соответственно, у мужчин это вообще являлось прямой их обязанностью, пока Иисус из Назарета не посеял в душах некоторые сомнения по этому поводу. Молодец, Женя, а теперь сформулируй то же, только для общего случая. Можно своими словами? Можно, потому что формулируешь тоже для себя. Хорошо, совсем хорошо, это когда можешь поступать так, как тебе хочется, и плевать при этом на мнение прочих, по отдельности и взятых разом. Цель любой карьеры, - это максимум возможностей для произвола. Оговорюсь, что, в принципе, по своей воле можно заниматься благотворительностью либо же попытками осчастливить всех. Вот как Ленин, например. Молодец, Женя, хороший мальчик, правдивый. Как Маленький Ленин. Почти. А теперь сделай следующий шаг, и признайся, что мыслишка о благотворительности и всеобщем счастье у тебя возникла только для того, чтобы навести тень на плетень, даже сейчас, и когда никого, кроме тебя самого, тут нету.
  И так, чтобы по-настоящему сильно, ты хотел вовсе не благотворительности с общим счастьем, а совсем другого. Само собой разумеется, что время от времени тебе очень хотелось выебать вот эту, с глазами, а в возрасте от четырнадцати и, примерно, до восемнадцати, - вот эту, эту, эту, и, пожалуй, еще вон ту, - и такое малое количество только в связи с тем, что больше данный момент не видишь. Но главное даже не это.
  В той, минувшей жизни я сильнее всего, до предела, до слез, хотел проделать с некоторыми отдельными людьми примерно то, что нынче проделал с Топом, только намного, намного круче. За что? За многое, в том числе за обиды, но если сделать широкое обобщение то выйдет: они тебя ограничивали, так или иначе не давали немедленно получить желаемое.
  Что Топ? Помер быстро, не почувствовав, что умирает, ничего не успев понять, наверное, почти безболезненно. Да он меня благодарить должен, за такую-то смерть! Разве такое я хотел сделать с иными из своих знакомых по прошлой жизни? Единственно только, что недолго, по слабости характера сильные эмоции у меня подолгу не держались, а все это вместе именовалось благопристойным термином "отходчивость". Нет, отходчивость, - это когда хотел и мог вбить зубы в глотку и глаз натянуть на жопу, но он, к примеру, убежал, а спустя час ты уже не хочешь. Хотя по-прежнему можешь, и вы оба об этом знаете. А если до смерти хочешь искалечить или убить, но ссышь, то это никакая не отходчивость, и ни разу не Всепрощение. Это просто яд, от которого в силу молодости и здоровья не умираешь сразу, но отбирающий при этом месяцы и годы жизни.
  Интересные же, однако, результаты дает даже самая поверхностная попытка анализа. А ведь все кругом, да и сам я считал себя довольно кротким, причем искренне. А на самом деле самыми сильными, - только нереализованными, - мотивациями у кроткого меня оказались ненависть и месть. После страха, понятно, поскольку в противоположном случае они были бы реализованными.
  Когда я, наконец, дошел до дома, то лицо мое горело так, что я был вынужден умыться холодной водой, днем, чего прежде не делал. Это не приходило мне в голову, потому что умываться утром, - это такой ритуал, который выполняют по причине того, что так полагается, а про остальные случаи ничего такого не говорилось, и предложение умыться в какое-то другое время воспринималось, как посягательство на личную свободу и священные права личности.
  Доставшийся на мою долю промежуток Нового Времени, примерно с Ускорения и до самой моей смерти, отличался еще и тем, что всякие неочевидные люди начали спокойно присваивать себе звания профессоров ("не докторов наук", это им казалось слишком скучно, а именно "профессоров") и академиков. Их безграмотные писания охотно публиковались, потому что, в отличие от настоящей науки, обещали чудеса и были насквозь понятны публике. Один из таких поганцев напечатал аж целую книгу, где доказывал, что человечество произошло от двух разных биологических видов.
  Если отбросить подробности, то одну группу можно условно назвать "травоядными", а другую - "каннибалами". Первая - питалась, чем придется, а вторая - отбирала у первой добычу, не гнушаясь, в случае голодовки, и самими "травоядными". Теория, сама по себе, бред, доказательства высосаны из пальца или вовсе отсутствуют, она противоречит буквально всем имеющимся фактам, но кое-что подмечено верно. На протяжении всей истории одна группа людей работала, а другая - отнимала у первой. Только не говорите мне ничего про классовую теорию, я ее и без вас добре наслушался. Она никак не отменяет утверждения, что в самой основе образования классов лежит биология. Одни менее способны на риск, труднее приходят в ярость, когда сам черт не брат и гори оно все синим пламенем, другие - более, причем, порой, намного, очень намного более.
  Риск, - он риск и есть, люди второй группы гибнут раньше времени неизмеримо чаще, но зато все бабы - их, и потомства у них остается, как минимум, не меньше. Жрать ближних, в прямом смысле этого слова, дело чреватое, в диком состоянии все вирусы, все прионы, все паразиты - твои, совпадение в этом смысле стопроцентное, поэтому мясное направление в людоедстве стало, со временем, одним из самых универсальных табу, и в наше время встречается как редкое исключение. Со временем "каннибалы" перешли на более безопасную модель: вместо того, чтобы жрать тело "травоядных", они начали пожирать их жизнь.
  В поисках пропитания и прочих благ человек тратит жизнь, и тот, кто отбирает у тебя часть произведенного, тем самым отбирает у тебя часть жизни. А тех, кто вякает, бьют, связывают, запирают, калечат, насилуют, - а убивают только как исключение, дозировано, в целях назидания прочим.
  Разумеется, будучи чистой воды паразитами, не имеющими никакой позитивной роли, "каннибалы" губили бы свои племена, погибая сами. Они не льют пот на протяжении всей жизни, не гнут день-деньской спину в ежедневном, монотонном труде, но, в случае чего, льют кровь и отдают жизнь.
  В переводе на современный язык, люди делятся на тех, кто умеет воевать, и тех, кто этого не умеет. Всякое там: "Может, но не хочет" - или: "Может, но боится" - следует без колебаний отнести к графе "не умеет", причем как бы ни к худшему сорту неумения. Потому что необученные крестьяне, твердо решив отстоять независимость своего народа, как правило, с этим справляются. Делают оружие, создают тактику, усваивают приемы борьбы и придумывают новые: они умеют. А те, кто не готов на риск, жертвы, смерть, воевать не умеют, несмотря на все число, вооружение и умных генштабистов. Под Константинополем с его миллионным населением туркам противостояли четыре тысячи наемников, а остальным даже и в голову не пришло вооружиться и выйти на стены. У народов, умеющих воевать, когда доходит до края, женщины берут в руки оружие, старухи льют на головы врагов кипяток, а там - будь что будет. Тут двести тысяч способных носить оружие, как минимум, сидели и ждали, когда их спасут.
  В прежней своей жизни я вел жизнь "травоядного", это не подлежит сомнению. Применительно к нашей гуманной и высокопроизводительной эпохе "травоядная" жизнь, это когда получаешь столько, сколько тебе согласны дать. Задают, так сказать, корм. Чтобы иметь больше, надо, соответственно, отобрать у других, и не позволить отобрать у себя. И то, и другое надо уметь. Надо уметь воевать. Что бы вам ни врали, это - главное из мужских умений. Оно неизмеримо превышает по своей ценности пресловутый интеллект, если хотите знать, интеллект для мужчины вообще важен постольку, поскольку способствует умению воевать. А если уж выпал такой случай, нужно научиться воевать лучше, чем кто бы то ни было, во всяком случае, - настолько хорошо, насколько смогу.
  Нет, однако же, как глубоко въедается привычка говорить красиво вместо того, чтобы говорить правду. В цивилизованных странах воины исподволь стали солдатами, то есть теми же самыми "травоядными", время от времени платящими за корм - кровью, а как называют человека, который воюет исключительно за свои интересы? Вот именно. Преступник. Есть и другие названия, но ни одно не может считаться почетным званием в так называемом цивилизованном обществе. Уже это говорит о желании как-то затушевать, скрыть от общественного сознания истинное положение вещей.
  Это легко говорить: "научиться воевать", да: "стать воином". Есть такое мнение, что отваге - не научишься, человек, в общем, рождается героем или трусом, отважным или склонным к панике, упорным, или склонным сдаваться при первой же неудаче. А жизнь и воспитание только помогают, шлифуют то, что было заложено при зачатии, или же в какой-то мере этому мешают. На то, в общем похоже, и, если это так, то учи - не учи, а особого толку не будет. Жаль, если зря потрачу время, но так и не смогу войти в вожделенную категорию "каннибалов". Людей, получающих от жизни удовлетворение. Ладно, хоть поднакачаюсь.
  И еще: кое-что я ведь, все-таки, знаю. Знаю, например, что людям не свойственно бояться дел, которыми они владеют в совершенстве. Чем лучше ты что-то делаешь, тем больше ситуаций, в которых неудача, по сути, исключена. Применительно к драке или бою это обозначает, что во многих случаях, когда новичок паникует и гибнет, ветеран уцелеет практически гарантированно. Если ты не склонен к риску, добейся, чтобы рискованными для тебя было бы как можно меньше ситуаций. Если хорошо умеешь, то можешь даже сойти за смельчака.
  "Если твое умение избежать сражения совершенно, ты не будешь знать поражений в битвах. Но помни, что, избегая сражений, ты рискуешь проиграть всю войну даже тому, кто и несовершенен и неискушен, а всего лишь груб."
  "Совершенный полководец сам выбирает время и место сражения, тот, кому сражение могут навязать, несовершенен."
  "Совершенное перемещение войска есть основной способ самому выбрать место и время сражения."
  Поняли? Если нет, то я переведу. Если вы хорошо бегаете, то вас не догонят, а поэтому и пиздюлей дать не смогут. А скрытно пробравшись в то место, где тебя не ожидают, получаешь шанс напасть неожиданно.
  Древняя мудрость про войска прекрасно приложима и к малой группе лиц, и к одному человеку, к "бескровному" конфликту интересов, вражде молодежных банд и даже одной конкретной драке. Даже одиночка может навязать противнику не просто драку, а достаточно сложное сражение, в котором быстрое отступление сочетается со стремительными контратаками и завершается решительной атакой на разгром.
  Надо уметь перемещаться. Надо уметь импровизировать перемещение в любых условиях. И никуда не спешить в учебе, как планировал, избегать риска до тех пор, пока он не перестанет быть риском. Чтобы научиться, у нас есть пять лет полной неподсудности и здравого смысла: не Бог весть что, конечно, но хоть что-то.
  Ну, свое тело я, худо-бедно, знаю, хотя объективная ревизия не повредит. В разах, секундах, килограммах, метрах. О! Еще в градусах. Да не в тех, что вы подумали, а в угловых. Как-то же надо мерить растяжку. Тело, кстати, как тело, если не считать хронического тонзиллита. В тот раз оперировался, в этот - не знаю, как будет. В той жизни отсутствие гланд мне особенно не мешало.
  Получить то, что мне нужно, в те времена реально было получить из трех источников. Армейский комплекс преодоления полосы препятствий. Собственные наработки по "фазным" прыжкам. И, наконец, то, что рассказывал (и показывал!) мне про свое увлечение внучок Рома, кровиночка. Он лет в шестнадцать увлекся паркуром и занимался, по крайней мере, до своего отъезда в Китай, на стажировку. Закончил ИСАА, стал, если по-старому, синологом, - и укатил. А по-новому, то, как положено: ни понять - ни запомнить.
  Он рассказывал, показывал, я обозначал интерес, задавал умные вопросы, запоминал, - но сам уже не пробовал. Больше всего меня волновало, понятно. чтобы он не свихнул себе шею и не проломил голову, но про свои опасения я молчал. Так, между прочим, "флегматизирующие" советы по части безопасности, этакую смесь Кадочникова с брейком, без особой надежды, что послушает, но он у меня, вообще говоря, парень благоразумный, в папу. Идиотом пробыл всего года два, не больше.
  Армейский комплекс здесь, при всех его достоинствах, насквозь дубовый. Вдумайтесь: тогда простых советских людей не испортил еще даже "Гений дзюдо", и почти никто не слыхал слова "каратэ". Из того, что я когда-либо видел на то время, все действия по преодолению препятствий грешили общим пороком: солдатики после каждого движения гасили инерцию, боролись с ней вместо того, чтобы утилизировать.
  
  Вечер прошел ничего себе, за десять минут, вместо обычных двух-трех часов, сделал уроки и пошел гулять, а вот на следующий день начались осложнения. В гости пришла мама и, спустя какое-то время, неожиданно спросила:
  - Ты чего дуешься?
  Я, понятно, дуться и не думал, и от неожиданности ничего не мог ответить.
  - Ты не заболел?
  И меня, вроде бы успокоившегося, вроде бы нашедшего точку опоры, снова затопил тоскливый ужас: я понял. В семь лет я, естественно, страшно радовался маминому приходу, а достаточно (даже, пожалуй, чрезмерно) болтливым был и со всеми остальными. Вот только к шестидесяти семи годам общительности, равно как и наивной, открытой доброжелательности у людей, как правило, убавляется. Вот и у меня, в том числе.
  А ведь это я не смогу. Это так же невозможно, как, например, читать "Веселые Картинки", потому что "Мурзилка" еще туда-сюда. Такой уровень лицемерия, похоже, все-таки выше моих сил. Надо было что-то решать. Господи, надо было что-то говорить. Я вздохнул и, решившись, сказал слова, которые были не хуже и не лучше других.
  - Мам, мне скучно в школе.
  Мать всегда была одним из самых противоречивых людей, каких я когда-либо знал. С одной стороны, жуткая дура, склонная совершать глупейшие поступки, с другой, - когда в процесс мышления не вмешивались гормоны, - умнейший человек, с безупречной логикой, бездонной интуицией и почти сверхъестественной проницательностью. Я с ней практически не жил, но, включившись, она понимала меня куда лучше и бабы Тани, и вообще кого бы то ни было на всем свете. Можно было бы сказать, - видела меня насквозь, но это все-таки был не тот случай, и, в ответ на свою провокацию, я получил надлежащее нравоучение. Вспомнив глаза и взгляд покойного Топа, я махнул рукой, и, рискнув добавить в голос вовсе недетской досады, сказал:
  - Да понимаю я все! Только, по-моему, мне там нечего делать. Сама увидишь...
  Некоторое время она продолжала глядеть на меня насквозь подозрительным взглядом, но так ничего и не сказала. Чтобы как-то стронуть ситуацию с места, надо было чего-то натворить, и я натворил. Потратив два часа в ближайшее воскресенье, я скопировал пресловутые прописи в две тетрадки: в одной - по-нормальному, а в другой - поперек строчек, ровно, с нажимом и волосяными, совершенно одинаковыми буквами, но поперек. Скандал вышел порядочный, для нормального семилетки это было бы серьезным переживанием, но я-то был уверен, что меня не убьют, а драть детей в моей семье было как-то не принято, и поэтому не переживал. Галина Юрьевна, повторю, отличалась серьезным профессионализмом. Ее профессиональное умение было, по-моему, как-то поумнее ее самой. Так бывает, причем не так уж редко, и этот опыт подсказывал ей, что мой дикий поступок не подлежит привычной классификации проступков, которые вообще совершают младшие школьники. Детская шалость? Баловство? Да, она чувствовала, не могла не чувствовать в этом деянии совершенно определенный вызов, но он по всем мыслимым и немыслимым критериям не ассоциировался с голубоглазым курносым существом семи лет от роду. Не мог, а поэтому и не осознавался, как вызов, а просто ощущался, как некий диссонанс. Вроде и хулиганством не назовешь, а, с другой стороны, чем-то явно похуже хулиганства, как бы ни угроза педагогическому процессу в масштабах всего класса.
  - ... Ну и что мы с тобой будем делать, Босоргин?
  Риторический вопрос, обращенный к, - повторяю, - комплекту белобрысых вихров, голубых глаз, наивно моргающих снизу-вверх, курносого носа и чернильных пятен (специально не смывал!) на пальцах. Советская педагогика тех лет отличалась крайней серьезностью подхода. Интересно только, какого ответа она ожидала.
  - Знаешь, что? Пригласи-ка маму в школу...
  В ходе последующего визита мать, на мой взгляд, проявила истинную гениальность, проведя свою партию без единой фальшивой ноты. Беседа началась в учительской, но потом разговор принял такой характер, что дамы почли за благо перейти в опустевший класс, причем меня то звали внутрь, то выставляли в коридор, чтобы потом позвать снова. Так что всего разговора я не слышал. Очевидно, мать сыграла на нежелании училки привлекать лишнее внимание со стороны начальства. Слабым местом плана было то, что довольно много в нем зависело от меня: до сих пор не пойму, как им пришло в голову, что я смогу выдерживать такую, - да что там, очень непростую! - линию поведения. Очевидно, у них не было другого выхода и они решили попробовать. На другой же день меня пересадили на заднюю парту и спрашивали только время от времени. Я честно, ни в коем случае не пытаясь умничать, - отвечал. Еще я вместе со всеми писал контрольные работы. Остальное время урока я, к примеру, решал задачи из "Дидактического Материала", аккуратно записывая решение в стандартную тетрадочку о двенадцати листах, за первый класс, за второй, за третий, - и сдавал на проверку вместе со всеми. Дружить ни с кем не дружил, потому что невозможно, на переменках время от времени играл в "дОгоны", потому что организм, как-никак, требовал своего, а дома никаких "домашних работ", понятно, никогда не делал, а у меня их не спрашивали. Мне было, чем заняться.
  Сидишь, к примеру, читаешь солидный том "Спортивной медицины" и, одновременно, сверлишь доску гвоздем-соткой. Левой рукой - правой. Левой - правой. И так далее, пока не просверлишь, после чего начинаешь сверлить новое отверстие. Поначалу я пользовался просто абы какими досками, потом нашел себе обрезок бруса из сухой лиственницы и надолго остановился на нем. Подыскал замену после того, как превратил в форменный дуршлаг, живого места не отыскать, впрочем, в исполнении семилетки времени на это ушло достаточно много. Со временем перешел на гвозди потолще.
  "Спортивную медицину" из библиотеки мне принес, понятно, дед Толя. Гордый, как аристократ, прямой, как шпала, крутой, иногда, до свирепости, он во многих вопросах проявлял порядочную наивность - и отличался неожиданным чадолюбием. Любил и своих троих детей, и внуков, и, впоследствии, правнуков. Другой все-таки спросил бы, зачем яйцу из первого класса "Спортивная медицина", а этот молча принес из областной библиотеки, - и все. Нельзя сказать, что баба Таня была поумнее, они оба к дуракам не относились, но ум у них имел качественные различия, и она, безусловно, была поопаснее. От нее я книгу прятал, но однажды не проявил достаточной бдительности и был пойман с поличным. Захожу в комнату, а она листает злополучный том.
  - Интересно, - спрашивает с прохладцей, которая не сулила ничего хорошего, - и чего ты смог понять в этой книге?
  По сю пору не знаю, что именно вызвало у нее умеренное неодобрение данных штудий. Могу только предполагать: кое-какие нормативы приводились применительно к женскому организму, и даже упоминалось неприличное слово "менструация". Она, вообще говоря, работала врачом, вовсе не была ханжой, но подобное знание считала несколько преждевременным. Я-то думаю, что гиперопека в этом плане связана, по преимуществу, с тем, что у чада могут возникнуть вопросы, на которые неподготовленным взрослым отвечать, типа, неловко. Да и в лом.
  - То, что хотел, - понял. - Я, как мог солидно, пожал плечами. - В каком возрасте какие нагрузки и упражнения можно, а какие - нет. Последовательность тренировок. Противопоказания и ограничения. Спортивное питание. - Чего тут понимать-то?
  Она задала пару вопросов из прочитанного, убедилась, что специфически-зловредный интерес к менструациям, эстрогенам и яичникам у меня отсутствует, и не препятствовала, но, по-моему, определенная настороженность у нее сохранилась.
  В первом классе мы подтягиваться даже не пытались. Я, во всяком случае, не мог подтянуться ни одного раза. Это пришло потом как-то само собой, попробовал однажды - и получилось, это обозначало что-то вроде этапа в моем физическом развитии. И отжиматься нам полагалось не от пола, а от скамеечки.
  Кстати, о скамеечке: прыг на нее с места, прыг. Прыг. С закрытыми глазами, пока не научишься попадать девятнадцать раз из двадцати. А теперь с разбега. Пять шагов во весь опор, - и постепенно довести до пятнадцати, потому что это уже обеспечивает разгон до полной. И гасить инерцию приседанием, забавно отклячивая задницу назад-вниз. Разбежаться-прыгнуть-удержаться-повернуться - и бегом на исходную позицию. Попробуйте на досуге, здорово бодрит. Твердо придерживаясь исходному намерению не спешить, я, тем не менее, к новому году с разбегу вспрыгивал на гимнастическое бревно, разворачивался на девяносто градусов, и пробегал его вдоль. Звучит незамысловато, но в семь лет запрыгнуть на бревно - это совсем не то, что в двенадцать или даже в десять. С разбега на перила балкона своего собственного третьего этажа, - изнутри, конечно, - это уже следующим летом, через неделю после восьмого дня рождения. До этого несколько месяцев вспрыгивал на ограждения дорог: из труб такие, с шарами, помните? Их я довольно скоро начал пробегать из конца в конец, от одной улицы и до другой.
  
  
  Искусство войны I: кратко о блицкриге
  
  
  Он вошел в квартиру и даже в одиночку загородил всю дверь, но, разумеется, он пришел не один. Куда там. Такие уважаемые люди на серьезные переговоры одни не приходят. С ним вместе явились трое молодых джигитов в белых костюмах и лаковых штиблетах, при длинных смоляных волосах и маленьких усиках, как положено. И еще Реваз, временный хозяин квартиры и мой приятель, то ли сам по себе, то ли четвертым. К моменту встречи на толстой, грубой лепки морде визитера застыло безразлично-угрожающее выражение: очевидно, именно с таким видом он привык обсуждать дела с малознакомыми деловыми партнерами. Однако же, когда он увидел меня, выражение это пропало, как по мановению руки. Физиономия потенциального покупателя расплылась в широкой улыбке, не став при этом ни красивее, ни симпатичнее. Он готовился к привычной, рутинной работе, но увидав, с кем придется разговаривать, видимо, ощутил вдохновение и мгновенно переменил планы. Дело, помимо всего прочего, обещало неплохое развлечение: такие люди вообще любят хорошую, немудреную шутку. Может, чуть грубоватую, но от этого еще веселей. У него были коротко стриженные черные кудри с едва заметной проседью, и широкие, тугие щеки. Щетина на них, равно как и на крутом подбородке, не то, чтобы небритая, - очевидно, ее просто невозможно было выбрить. Рост, на взгляд, чуть повыше метра восьмидесяти, необъятный торс, солидное брюхо, руки, поросшие черным волосом, как лапы паука-птицееда.
  - Это ти имеешь товар на продажу, а? Ти?
  - Я.
  Это его друг-Реваз привел в качестве покупателя? Его?!!
  - Ревазик, - продолжал веселиться небритый, - это он?
  Реваз, сцепив зубы, - очевидно, гость вел себя вопреки каким-то договоренностям, ситуация выходила из-под контроля и активно переставала ему нравиться, - выдавил: "Арчил..." - и дальше фраза по-грузински, напряженно-звенящим голосом. Гость, не оборачиваясь и продолжая разглядывать меня, как выставленного на продажу щегла, пророкотал что-то пренебрежительно-насмешливое.
  - Молодэц, - проговорил он, придвигаясь ближе, и положил мне на плечи лапу размером с хороший окорок, приобнял, - такой молодой и уже дэла, а?
  Под солидным слоем сала чувствовался массив тугих, как хорошо накаченное колесо, мышц, от всей его необъятной туши тянуло жаром и пахло сырым мясом, а вот широкие ладони оказались мягкими, как оладьи.
  - А красывый какой! Как дэвушка. Хочэшь - как дэвушка?
  С этими словами он, облапив еще и второй рукой э-э-э... пониже талии, похлопал меня по заднице и сделал попытку поцеловать в губы, но я отвернулся.
  - Х-харашо будит, - бормотал этот педераст, похоже, и впрямь, уже не в шутку, возбуждаясь, - Дядя Арчил уме...
  Кое-чего, все-таки, нельзя терпеть ни при каких обстоятельствах. Он притиснул меня так, что у меня не было ни малейшей возможности ударить его, как полагается. Поэтому пришлось обойтись тем, что возможно. Я за петельку выдернул из особого кармашка на штанине пружинный "Фенг", выщелкнул лезвие и воткнул его герою-любовнику в брюхо снизу-сзади, над краем подвздошной кости.
  
  
  Мосчо II: Ударная Сила
  
  Я вполне разделяю мнение, что всякие там "рукопашки" вкупе с "боевыми искусствами", сами по себе не больно-то годятся для реальных боевых действий. Хотя бы потому что кун-фу с голыми руками куда хуже кун-фу хотя бы даже с обыкновенным ножом. Там для того, чтобы убить или искалечить, нужен акцентированный удар, который нанесешь не всегда и не из каждого положения. Зато хороший нож наносит урон даже при касательном ударе, а мимолетный тычок накоротке способен отправить супостата на тот свет не хуже никакого акцентированного удара ("Пером" не бьют, "перо" суют". Помните?). Пистолет? Это, понятно, сильнее, но от пистолета шум. А, главное, в 60-е - 70-е преступление, совершенное при помощи ствола скрытого ношения становилось ЧП областного масштаба, как минимум. Вся милиция вставала на уши. На раскрытие бросали все силы, и, поскольку стволы были все наперечет, а милиция скурвилась еще не окончательно, - раскрывали. Через месяц или через пару лет, но, в общем, без исключений. А нож и в те годы считался делом обыкновенным. Сколько народу в СССР погибло от самых обыкновенных кухонных ножей только за тридцать лет после войны, - Хиросима отдыхает.
  Для гражданского конфликта, когда с обеих сторон участвуют единицы или, край, пара-тройка десятков людей, а полномасштабной гражданской войны все-таки нет, холодное оружие, пожалуй, предпочтительнее, потому что даже сколь угодно продажная власть может в конце концов забеспокоиться и, на всякий случай, пришибить обе стороны. А еще, ну, - люблю я ножи!
  В прежней жизни я довольно долго интересовался ювелирным делом, но, как обычно, ничего в этом направлении не предпринимал. Решился аж лет в пятьдесят, кое-что получалось, но, понятно, ничего серьезного. В таком возрасте поздно осваивать совершенно новую профессию, хотя очень редкие удачные исключения случаются. Теперь ощущение бесконечного времени впереди подействовало на меня достаточно парадоксально. Я решил, что все успею, но, на основании этого, не отложил, а начал, только никуда не торопясь. Понятное дело, не ювелирное дело в точном смысле: это как-нибудь потом. Значительно удобнее представлялось научиться всерьез работать с металлом, благо дед Толя, к очень хорошему набору инструментов, имел золотые руки и многому мог научить. Тем более, что и уровень у меня порядочно отличался от нулевого. Дед был страшно доволен моим увлечением и тихо, про себя, надеялся, что я пойду по его стопам и стану, наконец, инженером из настоящих. С детьми не вышло. Понятно, ему и в голову не приходило заподозрить что-нибудь дурное. Вот ни капли паранойи у человека не было. Таким образом, вместо того, чтобы стать ювелиром, я стал оружейником. А когда мне требовался станочный парк, я, пользуясь умело налаженными отношениями с Эрихом Карловичем, тупо отправлялся в школьную мастерскую. Он тоже проникся, от души рассчитывая... не знаю, на что. Что я буду наследником его мастерства? Очень может быть, он одинокий был, ни жены, ни детей, вот и привязался к старательному и вежливому пареньку, который умел слушать и слушался. Позже, когда я перенял у него тонкое мастерство термиста, видел на его глазах слезы, ей-богу. Я, наверное, так и не перестану удивляться, до чего просто обмануть взрослых, если у тебя смазливая детская мордочка.
  Мы с ним даже сталь варили, он исхитрился сделать что-то вроде электропечи, - и варили. Наберешь всякого перспективного лома, - то побольше ломаных напильников - поменьше рессор, то наоборот, и смотришь, что получится. Откровенного дерьма, правда, ни разу не получалось, а так любопытно: у нас получались аккуратные такие слитки, мы их, если получится, разрубали зубилом, если нет - резали "победитом" на станке, пробовали всяко, даже срез в микроскоп смотрели. Есть люди, которые вообще работать не любят и этим гордятся, а мне их жалко: им просто недоступно множество удовольствий. Я считаю, что деятельность правильного мужчины должна состоять из чередования грабежа и работы, отъема и производства. Но даже из тех, кто к убогим не относится, тоже бывают люди на разную стать. Иному дай косить, топором махать, или что-нибудь в этом роде, а другие вроде меня. Мне самый кайф, - одному, не торопясь, по всем правилам, так, чтобы получилось безупречно, чтоб аж самому понравилось. Сделаешь клинок, наточишь, потом начинаешь с ним колдовать: то цементируешь, то отжиг с марганцевой рудой, то еще что. А потом точишь начисто и полируешь, сам готовишь пасты со все более мелким зерном, позже перешел на фетровые круги с пастой, идеально сбалансированные, и вращал их с умеренной скоростью электродвигатель исключительного качества.
  Не мудрствуя лукаво, я добивался зеркальной поверхности лезвия, а с булатами и травлением возился нечасто, под настроение.
  Сначала точил попросту, разными брусками по порядку, потом через третьи руки достал немецкого производства профессиональный набор для точки. Какой остроты при этом добивался, говорить не буду. Почему? Не поверите. Делал изделия и посложнее. Пружины к этому моменту я навивать умел, без ложной скромности, - неплохо, это в тех редких случаях, когда не удавалось найти готовые, вот и делал пружинные арбалеты. Понятное дело, - однозарядные. Пружины, кстати, ставил такие, что не сжимались до нужного размера под тогдашним моим весом, сдавливать приходилось специальным винтовым устройством навроде струбцины. Стрелой служил заостренный стержень с продольными ребрами, весом в шестьдесят граммов. Издалека, понятно, не попадешь, но метров с восьми пробивало человека навылет. С огнестрелами история особая, это позже.
  
  Вот как чувствовал, взял с какого-то перепугу самый длинный из своих носильных ножей, дуру с клинком в двадцать пять сантиметров. При всей толщине дяди Арчила, этого все-таки хватило, хоть и на пределе: вначале я почувствовал, как острие скребет по его хребту. Остальные ткани человеческого организма, включая хрящи, моих ножей не задерживают вообще, и я распорол ему все брюхо наискось, до печенки и чуть далее.
  Можно было бы проще, можно. Можно было, к примеру, отхватить ему хозяйство, все целиком, это красиво, можно было бы попросту вспороть бедренные сосуды вместе с нервом, и так, и так ему пришел бы конец, но на тот момент ни один из этих вариантов не годился, этого потом не объяснишь, но чувствуешь безошибочно. За каждое деяние, достойное смерти, соответственно полагается своя смерть. То есть я в самый первый момент достал забрюшинное пространство, вскрыв ему брюшную аорту или нижнюю полую вену, или то, и другое вместе, не знаю.
  Мы стояли, обнявшись, и поэтому он не мог ни ударить меня, ни оттолкнуть, ни, ухватив ручищами, шваркнуть об стенку, на это требуется какое-то время, секунда или две, но их у него не было, потому что "Фенг", развалив по пути часть кишок, рассек ему печень уже через долю секунды. Вас когда-нибудь били в солнечное сплетение? Умножьте эффект на десять, и вы получите примерное представление о том, что бывает, когда в него бьют ножом. Человек не может ни вдохнуть, ни крикнуть, и застывает в параличе.
  Надо чувствовать паузы, СПП, помимо всего прочего, отменно учит еще и этому. Я разорвал дистанцию падением, в кувырке назад через левое плечо, одновременно убирая "Фенг" на место.
  Может быть, мне надо было сразу же, прямо и бесхитростно напасть. Может быть. Скорее всего, я спокойно уложил бы их всех прежде, чем они успели бы понять, что происходит. Вот только на тот момент мысли об этом у меня не возникло, была совсем другая, - делать ноги, а времени на раздумья не было совсем. Лишние четверть секунды, - и джигиты начали бы приходить в себя, а точной диспозиции у меня не было, значит - не было и плана на молниеносный бой. На то, чтобы положить всех, вместе с мудаком -Ревазом, и не завязнуть. Но главное, повторяю, - в тот момент в голове у меня существовала иная мысль, а я, выйдя из кувырка в стойку, увидал открытую дверь на балкон и - никого между собой и этой дверью. На дальнейшие решения времени не требовалось, можно сказать, вообще, потому что следовали они без привлечения мыслительного процесса, в автоматическом режиме. Рывок с места, три шага, "баланс" на перила, - четвертый, блядь, этаж, нужно хоть сколько, хоть десятую долю секунды "на сориентироваться"! - и я уже ухожу вертикально вниз, солдатиком, разворачиваясь в воздухе. Хват за нижнюю перекладину перил, вис, обозначить качание вперед, - прыжок на перила нижнего балкона, только самортизировать, не вставая по-настоящему, - и валиться дальше. На то, чтобы упасть с такой высоты, требуется чуть больше полутора секунд, я потратил на спуск примерно три с четвертью - три с половиной. Это, надо сказать, время совсем немалое, много можно успеть, много - обдумать, особенно если делать то и другое одновременно.
  Когда я, разворачиваясь в воздухе, шагнул с перил вниз, дядя Арчил еще стоял на ногах, они только начинали подламываться под его тушей. Поскольку я в тогдашнем своем нежном возрасте приходился ему аккурат до подбородка, то стоял он, наклонившись вперед, значит, и валиться ему предстояло мурлом, - не называть же ТАКОЕ - лицом?! - вниз. Наверное, только успели пробиться наружу первые брызгучие струи крови из чисто вскрытой наискось аорты. Скорее всего, с тех пор он успел-таки упасть, хотя и не сто процентов. Наверное, уже кто-то кинулся поднимать, - но не факт, что успел.
  Наверное, следующий находится на половине пути к балкону, хотя, может быть, они бросились к боссу вдвоем. Совсем не исключено.
  Баб там нет, визжать, как циркулярная пила, махать руками и метаться, как китайская шутиха, доводя панику и бардак до наивысших градусов, - некому, головы у джигитов лишними знаниями не отягощены, так что рефлексы должны быть в порядке. Таким образом, очень может быть, один уже готовится выскакивать из квартиры, и надо поспеть к этому моменту. Ревазик, - сука, ебаный недоумок, тварь черножопая! - тот, понятно, в ступоре, в раскладе не участвует, и в расчет на бой его можно не принимать. Думал я примерно об этом, но, понятно, не так, как излагаю теперь. Сам я тем временем огибал угол, стремясь поскорее достигнуть подъезда: балкон выходил на торец пятиэтажки, так что и подъезд был угловой. Бежал я так, как не бегал дотоле ни разу, ни в этой жизни, и не в той, пользуясь всеми способами ускорения передвижения в помещении, чтобы успеть к тому моменту, когда кто-нибудь из джигитов впопыхах вылетит из квартиры. Дальше предполагалась засада секунд на десять, - и звонок.
  Я не успел самую малость: когда я выскакивал на площадку четвертого этажа, дверь злополучной квартиры Љ10 как раз начала распахиваться. Один из черноусых устремился наружу, кажется, даже успел меня увидеть, когда я остановил его выстрелом из "Гвоздя", снизу - вверх, в укромное местечко за подбородком, отчаянным прыжком занес его назад, в коридор, и захлопнул дверь за спиной. Динамика, однако, есть такой раздел механики. Мы столкнулись, когда он стремился вперед, а я изо всех сил прыгал с места ему навстречу, и "болт" из пружинного самострела не шибко-то снизил его импульс, так что удар чуть не вышиб из меня дух, но я и тут умудрился, хоть отчасти, "прокатить", пируэтом в прыжке. Огибая скручивающееся, валящееся назад тело, я оттолкнулся от него и влетел в гостиную "двушки". Картина маслом.
  Все-таки у холодного оружия имеют место отдельные недостатки. Вы примерно представляете себе, какого размера лужу образуют на полу примерно пять литров крови? Не? В ней, действительно лицом вниз, тут я угадал правильно, отмокает туша дяди Арчила, рядом, наклонившись над бездыханным телом босса, - в белых брюках, натурально, - стоит на коленках один из джигитов. Второй, в позе оперирующего хирурга подняв кверху окровавленные руки, стоит рядом и дико таращится на что-то. А, это он на меня: не ожидал почему-то. Выхода не было, и мне пришлось все-таки лезть в эту хлябь. На этот раз "фазный" прыжок, стелющийся, чтобы проскользить по кровище, а не вломится со всей дури, забрызгав все, вплоть до стенок, а себя - в первую очередь. Первого - разряженным "Гвоздем", пониже затылка, в сочленение первого позвонка с затылочной костью, со всей дури, добавив для хлесткости кисть. Хрусть. Второй не нашел ничего лучшего, чем начинать закрывать морду. Это хорошо, это дает время достать "Фенг". Хоть один грамотный удар за всю кампанию, тычковый во второе межреберье слева, с "плоским" доворотом, в таком случае почитай вся кровь остается внутри, а наружу поступают, разве что, самые пустяки. Теперь пару осторожных шагов. Чтобы избежать следующих фонтанов. Первого, скромного, поскольку виновник ткнулся головой в тело и вообще падал невысоко. И второго, по всем правилам, поскольку "хирург" рухнул эффектно, - плашмя и во весь рост. Самый долгий этап от первого удара и до его падения, - это когда я, спрыгнув, вдоль стены несся к подъезду и вбегал на четвертый этаж, потому что пришлось огибать два угла, сама лестница не в счет, там перила, в передвижении можно задействовать чуть ли ни все мышцы и получается быстрее, чем по прямой. Секунд двенадцать, край - пятнадцать. На все - про все в пределах полминуты, это с запасом. Нормально.
  Шорох. Ну, понятно, это Ревазик. Вот он, стоит у стенки и борется с когнитивным диссонансом. То ли упасть на коленки и начать блевать, то ли сунуть голову в угол и завизжать от смертного ужаса, - потенциалы у обоих побуждений, по всему, выходили примерно одинаковые. Я, стараясь восстановить дыхание, подошел к окну и тщательно вытер "Фенг" о занавеску. Осмотрел левый рукав гимнастерки, подаренной месяц тому назад Камалом Фархадовичем, - и собственноручно перешитой под новые функции. Крови не видно, видно при первом ударе гладкий, как шлифованное стекло, клинок на обратном ходу хорошо обтерся об одежду пахана. Кеды, понятно, в кровище, но на черные самострочные шаровары попало удивительно мало. Все это время, вроде бы не глядя на Реваза, я, однако же, постоянно его контролировал, - и он это знал. Вряд ли, конечно, но мало ли что взбредет в голову охуевшего со страху идиота? Эта классическая фигура как раз и славится своей непредсказуемостью. Но нет.
  - Ти что сделал, - услышал я хриплый, сдавленно-потрясенный голос, - а!? Ти что натварил, псих? Это же сам Чиха Батумский, ти панимаишь?!! Ти покойник тепер, понял-да?!!
  Он совершенно явно себя накручивал, непонятно, правда, - зачем, но мог и накрутить, поскольку трудно выдумать обстановку, которая могла больше поспособствовать истерике. Я остановил его взглядом, снизу-вверх, не сомневался, что подействует, и подействовало. Вот говорят, что взгляд холодный, как лед, - так этого мало. Он должен быть, как ледяная грязь, как перемешанное с битым стеклом содержимое уличного сортира при советской автостанции в декабре. Это не дается само собой, это надо осваивать, специально изыскивая лучшие образцы для подражания. Сделал паузу.
  - А ты? Кстати, будь я деловым, меня любой правеж оправдал бы без писку. А вот ты отвел уважаемого человека бог знает к кому, и в результате мы имеем четыре жмура.
  Ну, то есть, на самом-то деле их будет пять, но об этом я решил ему пока что не сообщать.
  - Ойй, - он все-таки опустился на пол, проблемы таких размеров явно превышали его способности переваривать, - шьто типер дэ-элать, а-а?
  - Подумать надо. - Я равнодушно пожал плечами. - Зависит от того, знает еще кто-нибудь, куда ты его повел, или нет.
  - Нэ знаю, - он вцепился себе в щеки с такой силой, как будто хотел содрать с себя лицо целиком, - ничего нэ понимаю сэйчас... Кажитса - нэт... Нэт, нэ должно.
  - А меня не называл? Имя, фамилию?
  - Пагади... Нэт, точно нэт.
  - А как, как называл, точно вспомни? Только не ври...
  - Гаварил... мальчик гаварил, пацан савсэм, да...
  - Договаривай. Сопляк, пиздюк, или что-то вроде, но только по-грузински. Что товар хороший, говорил, и что взять его совсем легко. Наверное, добавил, что можно и даром, но лучше все-таки заплатить какие-нибудь пустяки. И привел ко мне одному четырех рецидивистов во главе с вором в законе. Для чего, спрашивается? Реваз, ради бога, не обижайся, - но ты большое говно. Прямо-таки редкостное.
  Он опустил глаза. Стыдно падле. Ну, пора его слегонца успокоить. Я подошел к нему и положил руку на плечо.
  - Ладно, не переживай. Давай пока что притрем тут, а то как бы ни протекло соседям вниз...
  Это я в каком-то неочевидном кино из рублевых видеосалонов видел, как с потолка капает кровь, аж в конце восьмидесятых.
  Говоря эти слова, я вставил ему клинок "Фенга" в ямку над левой ключицей, сверху - вниз, на римский манер, - и зажал рот, ненадолго, на всякий случай. Подождал, пока затихнет, и только после этого вытащил ножик.
  Вот когда говорят, что в бою может убить кто угодно, а после - только немногие, то это, в общем, правда. Когда я резал этих кавказцев, то знал, что поступаю правильно, и другого выхода у меня нет. А вот с этой гнидой, которая, собственно, и заварила всю эту кашу, испытывал большие сомнения. Чего-чего только ни придумывал, чтобы только не решать проблему радикально, не лишать Ревазика его молодой жизни, но так и не придумал. Не думаю, чтобы он побежал доносить о случившемся властям, подручным Чихи или еще каким бандитам. Нет. Просто-напросто он не справится с проблемами, запаникует, наделает глупостей, попадет не к этим, так к тем, на него нажмут, - и он сдаст меня в первые же десять секунд. Все это неизбежно, как уплата налогов, а по-другому быть не может.
  Я забрал хабар, который собирался загнать ныне покойному знакомому ныне покойного Реваза, загатил уже свернувшуюся кровавую лужу бельем с постели, и занялся мародерством. Мне было до кончика хвоста любопытно: прихватил Чиха Батумский хоть какие-нибудь наличные, или пришел вовсе пустой? Побившись сам с собой об заклад, поставил на то, что - захватил: серьезные воры на самом дел достаточно осмотрительны, могло оказаться и так, и этак, почему в таком разе не заплатить малость за хороший товар? Да, такие люди способны, ради куража, плюнуть на деньги, на ЛЮБЫЕ деньги, но исходно он на возможность всласть покуражиться не рассчитывал. Во всяком случае, - стопроцентно.
  Это пари я выиграл: результат меня приятно порадовал: почти восемьсот рублей во внутреннем кармане пиджачка у одного из молодых, явно основная сумма, предназначенная собственно для покупки, и еще двести тридцать по мелочи, в кошельках джигитов. У самого босса, как положено, в карманах не было ни копейки. Бандиты и вообще склонны на свой, извращенный лад подражать властям, что-то подобное наблюдалось и тут: наш, советский пахан, на манер членов Политбюро, тоже жил при коммунизме. Надо сказать, на май семидесятого года тысяча рублей была очень, очень хорошей суммой.
  Раздумывал некоторое время, - не бросить ли на месте сражения "Фенг" и разряженный "Гвоздь", но заела жаба. Кроме того, имелись еще и рациональные основания, поскольку оба изделия отличались уж слишком большим своеобразием и, теоретически, могли дать следствию зацепку. Забрал с собой.
  У бедолаги, лежавшего в коридоре, оказался выломан затылок, наружу торчали куски костей и на полу валялись кровавые комки вынесенных мозгов, один, кстати, растоптанный: болт потерял остойчивость и ударил в крышу черепа под углом или вообще плашмя, а я, впопыхах, вляпался. Некоторое время я размышлял, - не забрать ли с собой и "болт", но потом решил не париться: думаю, у милиции это примерно первый случай в практике, а, как известно, чем больше версий у розыска, тем спокойнее злоумышленнику. Как мог, отмыл кеды, задействовав, в числе прочего, зубную щетку хозяина, вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь. Во дворе берегся, но, бог милостив, никого рядом с подъездом так и не встретил.
  Тогда моим личным рекордом было шесть этажей. С шестым этажом я бы не поспел, и грузина пришлось бы валить в подъезде, так что начались бы технические сложности и варианты. Даже не знаю, как развивались бы события в этом случае. С девятого этажа я, скорее всего, грохнулся бы, а, еще того вероятнее, на девятом этаже напал бы на троицу в белых костюмах сразу, и будь, что будет.
  Я шел и чувствовал, как все мое тело наливается свинцом. Что ни говори, а бой разительно отличается от тренировки, даже самой жестокой. Тридцать - сорок секунд, - и я вымотан, выжат досуха. А люди, бывало, дрались врукопашную часами, чуть ли ни весь день, - и как это у них получалось? То ли генетика, то ли начинали не с семи, а с четырех лет. То ли я молодой все-таки, не набрал полной силы и, главное, стойкости, выносливости. Проехав четыре остановки, я еле вылез из троллейбуса и домой не шел, а плелся, как кляча на живодерню. Скорее всего, дело даже не в суммарной нагрузке, а в дикой дозе адреналина и прочих субстанций, которые опустошили энергетические резервы моих мышц и, главное, нервов. Такую бурю в условиях тренировки не вызовешь, даже на соревнованиях не больно-то. Но, так или иначе, я выиграл бой, они ничего не смогли противопоставить моим действиям. Так что, может быть, если бы предки действовали в том же стиле, им и не пришлось бы рубиться часами? Но, в качестве практического вывода: в соревнованиях участвовать все-таки надо. Это хоть как-то позволит адаптироваться к биохимическим бурям вроде только что пережитой.
  И, - смех-смехом, а шутки могли получиться плохие: мне уже месяц, как шел тринадцатый год, полный иммунитет к УК СССР закончился, и, теоретически, меня могли взять за задницу. Да-да, за ту самую, на которую полчаса назад имел виды дядя Арчил.
  
  Так вышло, что на протяжении десяти-двенадцати лет наибольшую роль в моей судьбе играли мужики примерно одной возрастной категории. Примерно от сорока пяти - до шестидесяти. Не могу сказать, что они так уж походили друг на друга: дед Толя, классный инженер, меломан и любитель изобразительного искусства имел очень немного общего, к примеру, с Камалом Шарафутдиновым. Но было и кое-что общее для них всех. Все воевали, все пережили войну, все восстанавливали страну, каждый в своей области. Все умели, могли, хотели сделать (и сделали!) много, за делами незаметно постарели и оказались не то, чтобы на свалке истории, а в ее пыльном чулане. В кладовке, где хранится еще годное барахло на всякий случай. Время не дало им возможности толком, как надо, позаботиться о себе, а это тоже неправильно. К старости даже самые идейные мужики понимают, что крепкое хозяйство, хороший достаток, возможность оставить солидное наследство детям есть такой же достойный атрибут правильной мужской жизни, как война, любовные приключения и серьезная работа в молодости или в зрелые годы. Если они говорят другое, то вряд ли сознательно кривят душой. Они нуждаются в самооправдании, а поэтому подкручивают свое подсознание, чтобы оно, в свою очередь, обманывало их.
  Эти - не нищенствовали, не оказались брошенными, бездомными и бездетными. Нет, просто однажды, оглянувшись по сторонам, заметили, что перестали влиять на жизнь вокруг, и нечего ждать впереди, и ничего интересного больше не будет. Все они считают, что в молодости, по глупости - по неопытности упустили множество шансов. Не пошел в "Бауманку", хотя приглашали. Не выучил английский. Не доучился в институте. А то бы уж я! Последняя надежда - дети, оказываются какими-то неправильными, и, вместо того, чтобы делать полезные вещи, не сделанные родителями, делают собственные глупости. Не оправдывают надежд.
  Так вот когда в орбите такого человека оказывается пацан, который серьезно относится к делу, который он считает делом своей жизни, это действует почти безотказно. Им кажется, что они в соответствующем возрасте были именно такими, - и готовы буквально на все. На самом деле я, видимо, походил не на них, а на их представление о себе в молодости, на их идеал - себя. На то, как бы они вели себя, если бы. Ты, практически чужой пацан, становишься роднее родного, тебя начинают считать своим истинным продолжением, второй попыткой. Тоже, может быть, не отдавая себе в этом отчета. Только надо вести себя правильно, я - старался. Понял принцип, продумывал линию поведения, и следовал ей. Если что, - терпел. Если Эрих Карлович или Федор Павлович, мой учитель физики, вели себя с неизменной мягкостью, то остальные проявляли порой серьезную крутость нрава. Постоянно или время от времени, но всерьез. Даже такие неожиданные личности, как Абрам Парибский, кандидат математических наук, работавший простым учителем в соседней школе, которая была с математическим уклоном. Чего уж говорить о других.
  
  Такие глаза не забудешь: светло-светло карие, почти желтые, с крупным, четким сетчатым рисунком радужки, пристальные, редко мигающие. Даже если бы я ничего не знал о стоящем передо мной худощавом мужчине средних лет, то все равно распознал бы снайпера. У многих знакомых мне пуштунов такой же взгляд, только глаза, по большей части, черные. Смотришь, этак, в его черные глаза, улыбаешься, а он тебе улыбается. По-хорошему, открыто, с доброй такой хитринкой.
  - Тебе чего, пацан?
  И голос у Камала Фархадовича хороший, навроде как у Петрушки из народного кукольного театра, отвернувшись, - так и не отличить. Да еще если говорит Петрушка этим голосом важно, веско, размеренно, в полной уверенности, что - будут слушать, никуда не денутся. Представили?
  Вообще же он по-русски разговаривал чисто, без акцента, но с некоторыми особенностями, присущими только ему. Кое-где "а" заменял на звук, близкий к "я", так что получалось "дя", "ня", - или "яга" вместо "ага", - и так далее. Кое-где "ч" звучало близко к "ц", а согласные в середине слов звучали мягче, чем принято. Но, повторяю, все это воспринималось, как особенности родного для человека русского языка и слуха вовсе не резало. А словарный запас этот казанский татарин имел куда как богатый, это я без издевки, без стандартных, как силикатные кирпичи, намеков на мат и командирский язык, реально хорошая, выразительная речь. Это я в том смысле, что он умел донести до собеседника любую свою мысль, объяснить все, что считал нужным. Ну, не без армейщины, понятно. Ученики и сослуживцы бережно хранят в памяти незабвенные "камалязмы" вроде: "Нар-рисовяли, квад-дрят продолговатой форьмы...". Или, к примеру: "Руки согнули в голеностопных суставах, и по пАраметру плящадки шяга-ам...". Это не мешало всерьез его уважать.
  - Камал Фархадович, научите меня воевать.
  - Иди домой, - он осторожно вздохнул, - мальчик. Не шяли, неч-чего тебе тут... Техника, машины... Сьшибут, не приведи Аллах.
  Он в своей жизни повидал всякого, но такое случилось, видимо, все-таки в первый раз, он не мог, так сразу, классифицировать явление и, соответственно, не имел готовой линии поведения для моего случая. Людям, столкнувшимся с непривычным, очень свойственна попытка втиснуть его в рамки привычного, в данном случае, он принял мое обращение за мальчишескую шалость.
  - Мне очень надо. Очень-очень.
  - Иди, а? Ты что, в училище собрался поступать? Так рано тебе. Года через... - он окинул взглядом мою незначительных размеров фигуру, - года через три. А лучше через пять.
  - Тогда будет поздно.
  - Ты что, сирота? Детдомовский? - Он снова оглядел меня, теперь довольно-таки подозрительно. - Вроде не похож. Что-то я не пойму, чего хочешь?
  - Я прошу вас научить меня воевать.
  - Заладил. Чего хочешь-то? Зачем тебе.
  - Я, наверное, трус. Собак боюсь, пацанов, пьяных дядек, учителей. Меня начинают ругать, я трясусь. Знаю, что ничего такого не сделают, а все равно трясусь. Поэтому вру все время. Не дружу ни с кем, потому что обижают.
  - Э-э, - он бесцеремонно взял меня за плечо, покрутил так и этак, - тебя, пожалуй, обидишь...
  Уж в чем-чем, а по этой части обмануть его было делом совершенно безнадежным, новобранцев майор насмотрелся и с первого взгляда видел, кто на что годен. Его не обманула моя худоба, зато и мои жилы, и мою манеру двигаться он просек сразу. В девять лет особых мускулов не отрастишь, как ни бейся. Да не очень-то и надо, если уж откровенно. Всему свое время. Зато и вес никакой.
  - Ну-ка, - подтянись!
  - Сколько раз?
  - Сколько сможешь.
  Я подтянулся двенадцать раз, последние три - не совсем идеально, но, безусловно, - в зачет. Помимо гимнастических снарядов, я в эти два года много лазил по деревьям, начал осваивать брахиацию*, по примеру крупных обезьян, но в то время, понятно, преуспел еще не слишком сильно. Кисти, пальцы - да, хорошо подвинулись от гвоздей, эспандеров да еще, не в последнюю очередь, от постоянной возни с железом, - а плечевой пояс развивался пока что медленно, туго. Бог с ним, пока мал, главное, что нужно накачать, это нейроны: обрести общее умение, - и железные отдельные навыки! - использованию инерции, моментов, положений собственного тела.
  - Я ж говорю - сила есть. Кость широкая. Почему бьют?
  - Бесполезно. Как доходит дело до драки, одна мысль - убежать. Трясусь, не сопротивляюсь... не потому что ударить боюсь, а того, что со мной за это сделают. Глупость, конечно, знаю, что не убьют и не покалечат, только от страху думать не могу... Не боли боюсь, не разбитого носа... Самих боюсь.
  
  *Способ передвижения по веткам исключительно на руках: хватаясь за ветку, сначала подтягиваешь к ней тело, потом, используя его инерцию, - проносишь дальше, хватаясь свободной рукой за следующую ветку, - и так далее. Выглядит очень просто, не сможет, наверное, ни один гимнаст.
  
  - Воды - боишься?
  - Нет. Ни высоты, ни темноты я не боюсь. Только людей и собак.
  - Ты отомстить хочешь? Кому-нибудь или сразу всем? Тогда иди в секцию. Бокс там, борьба. Через полгода набьешь ему морду. Иди домой.
  - Я не морду хочу набить, я хочу храбрым стать. Как солдаты на войне.
  - Пацан, - иди домой. Заяц родился зайцем, и волком не станет, как его ни учи. Ты родился зайцем. Таких, чтоб ни с мужчиной поговорить, ни с бабой договориться, кругом много развелось, а живут как-то до самой смерти, и ничего. А солдаты... что солдаты? Кое-кого из солдат тоже расстреливали за трусость, не без того.
  - А если бы научили, - меньше бы пришлось расстреливать?
  Он не то, чтобы вздрогнул, - гвардии майор Шарафутдинов двигался мягко, плавно, вольготно, и даже как-то благостно, такие не вздрагивают, - а как-то обозначил паузу в своем движении. Незаметную для того, кто ее не ждет, но я-то - ждал.
  - Меньше. - Он согласно кивнул. - Совсем немножько. Некоторые со временем привыкли бы.
  Он глянул на меня внимательнее. И сказал, когда приходить. Видимо, ему стало интересно. Серьезного профессионала легко отличить по тому, что его заводят проблемы соответствующего его ремеслу профиля. Неподдающиеся, или сложные, или красивые, - или, наконец, необычные. Когда это проходит окончательно, человек больше не может считаться профессионалом и лучше бы ему из профессии уйти. По моей профессии, - кто хотя бы мельком не приложит голову к попавшемуся на пути трудному диагнозу, хотя бы в голове не прокрутит пары предложений по лечению чего-нибудь особо каверзного, - тот не врач. Перестал им быть, либо же никогда не был.
  Будь он научным работником тема, наверное, называлось бы как-то вроде: "К вопросу об эффективной боевой подготовке так называемого "ссыкуна обыкновенного" с генетически детерминированными признаками". Но он, слава богу, научным работником не был. С другой стороны, - жаль.
  
  Он дал мне палку длиной около метра и сказал.
  - Тычь. Невяжно куда. В нос, в морду, в тело. Сильно не бей, в глаза не суй, не калечь. Просто тычь, дразни. Постярайся, чтобы он не успевал ухвятить пальку зубами. Но пока это невяжьно.
  Пока?!!
  Не знаю, где он достал этакую тварь. Не исключаю, что, и впрямь, - свел. Он - мог. Но все равно, вдумайтесь, какова издевка над соответствующего плана хозяевами: спереть у них со двора злобного цепного кобеля! Лохматый помесоид покрупнее "немки" и чуть помельче "кавказцев", с кривоватыми лапами и совершенно невменяемый. Очевидно, неизвестные хозяева, "тренируя" в нем качество, официально именуемое "злобность", необратимо свели его с ума. Он постоянно давился от злости, хрипел и кидался рвать все живое с такой страстью, что, кажется, способен был удавить себя цепью. Существует идиома: "Злой, как цепной кобель" - так вот этот представлял собой в этом смысле предел совершенства. Я не знаю, что надо сделать с живым существом, чтобы оно уже не испытывало никаких эмоций, не имело никаких желаний, кроме одного: вцепиться в кого угодно, кому довелось подвернуться, и порвать в клочья. Не зная его настоящей клички, про себя так и назвал "Цепной". С точки зрения психики он уже не был живым существом, вышел за грань и должен считаться демоном. Я подошел, и он рванулся ко мне, исходя лаем, яростью, и воспаленной ненавистью ко всему живому, хрипя и до звона натягивая цепь. Рванулся так, что я поневоле отшатнулся, хотя и пребывал от чудища на вполне приличном расстоянии. До дистанции, хоть сколько-нибудь опасной, оставалось добрых три-четыре шага.
  Товарищ гвардии майор дал мне настоящую, крепкую палку, видимо, в том числе, на всякий случай, - отбиться, если псина однажды все-таки оборвет стальную цепь. Сказали тыкать, я и тыкал. Несильно, достаточно часто, по часу-полтора кряду каждый день. Тыкал, и недоумевал, никак не мог взять в толк, зачем это нужно. По всему, таким способом можно развить только жестокость, любовь к мучительству, к издевательству над слабыми или приведенными в беспомощное положение. Я был дурак со своими шестьюдесятью девятью годами "составного" опыта, а он - насквозь прав, только дошло это до меня несколько позже.
  Для эффективного бойца жестокость необходима, и дело не только в том, чтобы новобранец без раздумий выполнял любой приказ. Бывают случаи, когда твоя жизнь зависит от того, способен ты выколоть оппоненту пальцем глаз, или с хрустом вывернуть кадык, или сломать пальцы, - либо же нет. Большинство людей в ожесточении боя способны ударить камнем, палкой, топором по чем попадя, тем более - выстрелить, а вот выдавить глаз - уже не все, или с малым промедлением, которое может обойтись куда как дорого. Более того, умеющий воевать должен, в том числе, уметь нанести удар без особой на то эмоциональной мотивации вроде пресловутой "горячки боя", дикой ярости или возбуждения. Настоящий враг превосходно умеет пользоваться всякого рода "культурными табу" вроде пресловутого: "Ты же не выстрелишь в безоружного?" - на вооруженного обывателя эти трюки так или иначе действуют, если и не остановят, то затормозят, отсрочат нужное действие, а того, кто воевать умеет - нет. Тут да, для воспитания бездумной жестокости разные школы применяют разные приемы, как правило - не афишируемые, в отличие от всякого рода "рукопашек" и разбивания кирпичей валунным лбом. Где-то нужно оторвать голову котеночку, - маленькому, пушистенькому, только что открывшему глазки, в соответствии с другой школой того же самого - заживо ощипать подросшего птенца. Кто-то, - не помню - кто, - рассказывал о необходимости откусить голову живой мыши или хомячку. То и другое, думаю, лабораторное, но не факт и не универсально. В некоторых местах, по слухам, молодых притравливают на кровь и посерьезнее, на людях: и кнут, так, чтоб шкура клочьями, и раскаленным шилом в глаз, и все прочее.
  Мне такого рода "прививка садизма" не нужна, поскольку ее вполне заменяет "рабочая", вовсе не замешанная на эмоциях привычка хирурга, но он и не собирался делать ничего подобного. Вроде бы и похоже, но на самом деле различие большое, а уж направленность совсем разная. Страх перед чужой яростью, агрессией, моральным давлением процентов на девяносто носит характер иррациональный, как боязнь высоты или замкнутого пространства у невротиков. Когда крепко привыкаешь к ярости бессильной, неразрывная связь "чужая ярость" = "опасность" потихоньку размягчается и начинает незаметно подаваться. Свирепый - но в клетке, свирепый - но на цепи, свирепый - но я вдвое сильнее, - и поэтому он ничего мне не сделает. Просто не сможет, физически не сможет, хотя и по разным причинам. А еще я владею тем-то и тем-то, а это дано не всем. Клетка настоящая заменяется "клеткой" условной, уже из твоего умения, скорости, силы. Итогом, концом "пути в тысячу ли" должно стать состояние, когда ярость, агрессия истинная или показная, тон, мимика, взгляд, все то, что в совокупности именуется "понтами", перестает иметь значение. Остается сухой остаток в виде численности, вооружения, габаритов визави, а также исходные знания об опасности-безобидности его, если такие знания есть.
  Надо сказать, что собачка не успела ухватить палку зубами ни разу: я как-то сразу приноровился брать такие паузы, при которых она хватала исключительно только воздух. Тык. Тык. Тык его. Это оказалось так просто, что на четвертый день я сидел на корточках таким образом, чтобы его зубы лязгали сантиметрах в двадцати от моего носа. Можно было ближе, но слюни, запах... И в морду я теперь тыкал его без палки, попросту пальцем. Дело даже не в том, что у меня какая-то исключительная реакция, - хорошая, даже очень, но совсем не супер, - а в том, что реакцию собак преувеличивают. Нервная - примерно, как наша, если лучше, то не намного, зато фазной мускулатуры у них куда меньше. Это значит, что за некоторыми из движений, присущих людям, ни пес, ни даже волк поспеть не могут. Это как с зенитными орудиями, когда работать приходится по гиперзвуковым целям - уследить электроника успевает, выбрать действие - тоже, начать движение - опять-таки да. Повернуться не успевает. То есть никаких шансов. Пума, пантера или тигр меня, наверное, сгребли бы. Не буду экспериментировать, потому что это будет эксперимент в другой области знания.
  На пятый день Цепной не вылез из будки. Я, оглянувшись, сделал то, что мне было категорически запрещено: зашел внутрь "зоны смерти" радиус которой был равен в точности длине цепи плюс расстояние от ошейника до конца челюстей Цепного, но он все равно не показался. Я приближался к будке несколько по-крабьи, вперед правым боком, но не от вдруг возникшей безумной храбрости, а поскольку был твердо уверен: пока он будет вылезать, я окажусь в пяти метрах за невидимой границей. После первого же шага внутрь круга послышалось предупреждающее рычание, уже привычный бешеный хрип, но, по мере моего продвижения, он становился все тише, пока не смолк. Тогда я повернулся к будке спиной и пошел прочь. Тихий скулеж, мне, все-таки, очевидно, померещился.
  Он не появился и на следующий день, жратва в миске осталась нетронутой, и тогда бравый гвардии майор, вооружившись той самой палкой, пошел выяснять, в чем дело. Оказалось, Цепной подох, забившись в самый дальний угол будки. Признаюсь, это вызвало у меня определенные опасения, которые я немедленно выразил. Камал Фархадович на секунду задумался, а потом медленно помотал головой.
  - Нет. Пены было бы больше. И вообще, он же жьрял и пил до вчерашьнего вечера. Никакое это не бешеньство, просто загоношил ты его. Не сьмог больще зьлиться, и жить стало нечем.
  Вот так вот. Умер, потому что жизнь утратила смысл. Какая хрупкая, возвышенная натура. А ведь, - с виду, - ну, ни малейшей утонченности.
  Если вы ожидаете каких-нибудь секретов по части боевых искусств, то зря. Ко всяким там приемам без оружия Камал Фархадович относился очень спокойно, если не сказать, - прохладно. Это, кстати, можно сказать и многих других фронтовиках, прошедших "и Белоруссию, и, после, Пруссию". Он любил и умел действовать штыком, прикладом, малой саперной лопаткой (и большой, кстати, - тоже), классическим кинжалом, финкой и бебутом, чуть ли ни всеми частями АКМ, камнями и палками, сапогами и каской, - но придавал всему этому сугубо вспомогательное значение.
  К стрельбе относился всерьез. На уровне хорошего снайпера стрелял из всех советских винтовок и немецких винтовок времен войны, но в чем был истинным гением, так это во владении АКМ. Тут он, бывало, брал первые места и на окружных, и на союзных соревнованиях, творя вещи, возможные только теоретически: заряжал шесть патронов и, очередью, сносил на расстоянии десяти метров пять бутылок, поставленных не на равном расстоянии друг от друга. А в одну короткую очередь сбить листья с отдельно торчащей ветки для гвардии майора вообще не составляло трудностей.
  Разумеется, был виртуозным гренадером, без промаха попадавшим гранатой в любое место, которое не было закрыто герметически. Для этого использовал отскоки гранаты от препятствий, видел, куда она непременно скатится при попадании в ту или иную точку. Если кто-то догадается, и предположит, что он здорово играл в баскетбол, то будет прав: он не промахивался по кольцу ни из какой позиции, но по какой-то причине не занимался баскетболом всерьез.
  Все вышеперечисленное имеет непосредственное отношение к делу, но не составляет его сути, поскольку главное его умение состояло в другом. Кратко его можно обозначить, как "штурмовые действия пехоты в наступлении". "Преодоление участков сильно пересеченной местности с наличием искусственных препятствий, или районов городской а также индустриальной застройки в условиях комбинированного огневого воздействия высокой интенсивности" - каково сказано, а? Это когда ты перемещаешься, к примеру, по выстланному минами полю, перегороженному шестью-семью рядами колючей проволоки, а по тебе лупят из всего, начиная от винтовок и кончая шестидюймовыми гаубицами. Важна именно система, а не частности, уверенное владение системой, а не отдельные навыки, даже сколь угодно выдающиеся. Именно от него я хотел именно этого, ну, - в первую очередь. Кроме того, у него присутствовало качество, отличающее мастеров от прочих ремесленников: он умел приспосабливать свое знание к меняющимся реалиям, и не ленился делать этого.
  Но кое-чего он понять, и, следовательно, дать, мне не мог: сейчас все-таки не война, и умение драться именно что без оружия серьезно повысило бы мой статус. А если говорить заумно, но точно, используя принятую терминологию: "Облегчило бы оптимальную социализацию на стартовом этапе" - но идеала на этом свете нет, этому я учился у других людей, и немножечко сам, потому что у человека должно быть что-то, принадлежащее только ему. Мне далеко до талантов Фунакоши или Мифунэ, но у меня тоже есть опыт того, что Фейхтвангер очень точно назвал "тяжким путем познания".
  
  Он поставил меня перед одним из самых знаменитых участков полосы препятствий, так называемым "лабиринтом".
  - Ну-ка попробуй...
  - Любым способом?
  - Любым. - Кивнул он безразлично. - За исключением тякьтичеського приема "обход с фланга". Время пошло...
  Он включил секундомер, а я с разбегу вскочил на ближайшую из труб конструкции, как, бывало, вскакивал на перила, и вихрем понесся поверху, перескакивая с трубы на трубу. Почти не глядя под ноги и не выбирая дороги. Уж что-что, а этот элемент я освоил недурно. На последней трубе я погасил инерцию, оттолкнулся от нее и тем же путем прибежал обратно.
  - Арьтисьт. - Невозмутимо констатировал он. - Только в густом подлеске это тебе не поможет. Теперь давай по земле.
  Решив больше не шутить, я прошел лабиринт так, как он этого хотел, только "фазными" прыжками, ни разу не ухватившись рукой ни за одну трубу. Созорничал, - да и то как сказать, - опять-таки на обратном пути. Воспользовался тем, что полоса рассчитывалась все-таки на взрослых людей, я "исполнил тетрапода", то есть пробежал через "лабиринт", как и было сказано, по земле, только напрямую и на четвереньках. Не то, чтобы как собака, но шустро и без задержек.
  Скажете, - выделывался? Не без того, но и притворяться валенком с этим человеком тоже не имело смысла. Пусть знает, с кем имеет дело сразу, чтобы не тратить лишнего времени на выяснение. И ничего страшного, видел я его подопечных по линии ДОСААФ, не был я по сравнению с ними никаким "дурноезжим конем". Кстати, насчет подлеска: там у меня выработался свой способ передвижения, как бы ни более эффективный, чем по ровной земле. О том, что мои "фазные прыжки" все-таки произвели на него впечатление, я узнал только потом. Все остальное он либо знал, либо понял.
  
  
  
  
  
  
  Мосчо III: немного о Фазе
  
  Кто-то при очередном упоминании о "фазных" действиях может проявить скепсис: опять неизвестно - что, дар, которым обладают только избранные. Очередное: "Тогда Терг впал в боевой транс..." - или: "Я вошел в режим "фуги" одним толчком...". Не говоря уж о магии. Извольте объяснить "как", если у вас не хватает слов - найдите. В противном случае ваш рассказ будет игрой без правил. Просто не игрой.
  Так вот, это заблуждение. Может быть, я самовольно дал свое название вещам, названным задолго до моего рождения, но я ничего такого не видел, не слышал и не читал. А то, о чем я говорю, это просто, в той или иной мере доступно всем, и достаточно практично.
  У всех млекопитающих мускулатура делится на "фазную" и "тоническую". Первая - быстрая и реактивная, но менее сильная и не слишком выносливая. Из нее почти целиком состоят глазодвигательные и "вокруглазные"* мышцы, ее много в мускулах предплечий и кисти, языке и губах. Меньше, но порядочно в мышцах плеча, стопы, голени, даже бедра. Мышцы ягодиц и туловищная мускулатура по большей части "тонические", не слишком быстрые, но их сила и выносливость на самом деле огромны, просто удивительны. Кстати, дамам полезно помнить, что именно эта мускулатура у них не слабее, чем у мужчин.
  То, что я условно называю "фазным ударом", это удар, при которой ударная поверхность первично разгоняется за счет фазной мускулатуры, менее скоростная и более мощная подключаются уже в ходе движения, в момент нанесения удара снова включаются дополнительные "фазные" ускорители. Примерно на этом основан знаменитый "кистевой удар" при рубке саблей или шашкой, но это частность, недостаточно последовательная. Фазный удар рукой в "чистом" виде может быть нанесен совершенно неожиданно, без видимой подготовки, молниеносен, среагировать на него нельзя, хлесткий, может быть очень болезненным, эффективно ошеломляет и дезориентирует, но при этом не может нанести тяжелых повреждений, нокаутировать, сбить с ног. Исключением являются "фазный" удар пальцами в глаза с пронацией или (чаще) супинацией**, когда пальцы завершают распрямление в конце движения, на самый миг удара, удар пальцами в кадык с захватом его по ходу супинации, а также хлесткий удар расслабленной кистью по яйцам.
  
  *Буквальный перевод латинского "m. orbicularis oris", мышца "зажмуривания", сводящая веки.
  
  **Пронация - поворот кисти ладонью вниз, супинация - соответственно, - ладонью вверх. Даже есть такие мышцы предплечья: пронаторы и супинаторы, они как раз относятся к преимущественно фазным.
  
   Сами по себе "фазные" удары освоить несложно, однажды поняв, - не забудешь, подкрепления и тренировки не требуют. Куда сложнее дается умение "еще раз" подключить к удару тоническую мускулатуру в самый момент нанесения. То, что именуют "концентрацией" в традиции карате. Вот это приходится вырабатывать долго, а потом постоянно тренировать. Точно так же, как полное отсутствие подготовительных движений на момент начала удара, потому что удар должен начинаться, - именно как удар, - из любой позиции, если дистанция позволяет.
  "Фазные" прыжки несколько отличаются по природе. Это - локомоторный навык. Стоя, вы незаметно или открыто перемещаете центр тяжести, а потом убираете из-под тела ноги, тело начинает падать "вслед" за перемещенным центром тяжести, а вы не даете ему упасть, соответственно перенеся обе ноги, "подставив" их под перемещенный центр тяжести. Пока они обе оторваны от земли, можно "заднюю" сделать "передней". Развернуть тело хоть на сто восемьдесят градусов. Выгодно тем, что прыжок происходит опять-таки мгновенно и без видимой глазом подготовки, может быть скорректирован в ходе выполнения и по определению в своем конце обеспечивает телу отсутствие инерции. Можно в любой момент развернуться на ходу или даже на бегу, не останавливаясь. Комбинируются с фазными ударами, что при техничном выполнении дает очень высокий эффект, но комбинации из фазных прыжка и удара, выглядящие предельно просто, достаточно сложны в освоении. Наконец, "фазные" прыжки сами по себе эффективный способ передвижения, мало уступающий "обычному" бегу. Это удобно для длительных кроссов, поскольку, радикально изменив "аллюр" получаешь возможность нагрузить иные группы мышц, давая отдых тем, что нагружались при нормальном беге. В таком случае перемещаются, практически, боком вперед, не заморачиваясь заботой о неожиданности.
  Фазные прыжки могут сочетаться с хаотически разнонаправленными уклонами, что крайне затрудняет прицеливание. Если этот стиль боевого перемещения хорошо отработан, то практически в человека можно попасть только из автоматического оружия, либо уж вовсе случайно. Так что никакой мистики, просто что-то вроде легирующей добавки, которая делает рукопашный бой, штурмовые действия, боевое перемещение чуть-чуть более эффективными. В современном бою это чуть-чуть не так уж редко спасает жизнь.
  
  
  Не могу поручиться, но сдается мне, он не преминул перенять и освоить мой фокус, а потом - встроил его в какую-нибудь очередную систему атаки, штурма или безопасного отхода.
  Младший лейтенант Шарафутдинов начал свой боевой путь в Сталинграде, в конце октября месяца сорок второго, и практически сразу начал сплетать между собой отдельные немудреные наработки, помогавшие выжить, но при этом выполнить боевую задачу. По его словам, в тот момент пехота уже могла, но еще очень плохо умела воевать. В полной мере его умения развернулись через девять месяцев, на Брянском фронте, когда пехота чуть ли ни в первый раз за всю войну прорвала оборонительные позиции, укреплявшиеся немцами долго и тщательно. Рекогносцировка, подбор состава и вооружения штурмовых групп для данного конкретного участка, боевое перемещение и взаимодействие внутри группы и между группами в бою, которые, при этом, в значительной мере планируются заранее. По его словам, умение это по какой-то непонятной причине утрачивается после войн, так что при очередной войне его приходится буквально воссоздавать заново. На мой взгляд, причина тут достаточно банальна: во время большой войны такие бойцы и командиры заняты войной, - бьют врага, - а вот кто, в случае чего, будет останавливать их в мирное время? Людей обученных, тренированных, прошедших искусственный и, главное, естественный отбор по одному-единственному признаку: чтобы удержать их было нельзя. Все остальные, кто угодно, будут хуже просто по определению, и проиграют. Разумеется, эти свои соображения я держал при себе. Гвардии майор, скорее всего, понял бы меня не так, как хотелось. Надо сказать, в чем-то он оставался не менее наивным, чем прочие его современники: не знал истинной цены некоторых своих рассказов.
  Совершенно бесхитростно поведал, что после Брянского фронта и до Берлина был ранен всего один раз и не слишком тяжело.
  Что во время штурма пресловутых Зееловских высот шли вместе с передовыми танками 1-й Гвардейской Танковой, - и, по его словам, "чуть-чуть впереди" их, причем общие потери составили меньше десяти процентов, а безвозвратные - вообще два. А те, кто дошел с ним от Курска до этих самых Зееловских высот, так и вообще уцелели поголовно.
  То есть, в переводе на русский язык, таких людей можно остановить только атомной бомбой, да и то если повезет, потому что в момент взрыва они запросто могут оказаться в каком-нибудь совсем другом месте. А теперь, исходя из собственного здравого смысла, скажите, могут быть власти заинтересованы в широком распространении такого рода науки - среди собственных мирных граждан? Любые власти любой страны? Да они все сделают, чтобы ее забыли, и самой памяти-то не осталось. Доказать? Вспомните, много ли вы читали о штурмовых действиях и действиях штурмовых групп во время войны до самого конца 80-х? Лично я - ничего. Может быть, не обращал внимания, но и это тоже кое-что значит. Потом-то - обращал...
  Любому доброму, и даже не слишком доброму человеку хочется иметь наследника, а если наследство имеет специфический характер, то и наследник подойдет не всякий. У него, например, отсутствие таковых вовсе не носило трагического характера. У кого другого не было детей, или - дети получались не такие, как нужно, а у гвардии майора и тут все обстояло по особому. Просто-напросто четыре девки, хорошие такие, правильные татарки, женственные, хозяйственные мамины дочки. Ну чего, спрашивается, плохого? Да замечательно все! Вот только к штурмовым действиям у них, ну, ни малейшего интереса. Думаю, ему и самому не пришло бы в голову оставлять такого рода наследство - дочкам. Начальство совершенно безнадежно не обращало внимания, тупо и глухо отмалчивалось, не давая никакого ответа. От безнадежности он учил меня.
  Все ли давалось мне в этой науке легко? Нет. У меня обнаружилась категорическая неспособность к метанию гранат. У нас на курсе говорили, - нет соответствующей извилины. Хоть ты тресни, - не соображал, и все!!! Она и улетала-то у меня метров на восемь - десять. А первый раз, когда я, зажмурившись, вскинул ее прямо над головой, занося за плечо, он, не выдержав, тоже закрыл глаза.
  - Отьставить. Совсем. Лучше вообще не пробуй.
  - ??!
  - Только хуже будет. Думать - думай, почаще, а пробовать запрещаю. Бывает, люди не умеют, их можно натренировать, а у тебя - порча.
  Это высказывание опять показалось мне лишенным всякого смысла бредом, но к этому моменту я уже убедился, что в таких случаях лучше не умничать, а слушаться. Сказали думать, я и думал, только, к сожалению, не знал - о чем именно.
  Есть у меня свойство, у других, наверное, тоже, у кого больше у кого меньше, но у меня есть точно: я как-то умею загрузить трудно решаемую мыслительную задачу в подсознание. Прямо как грязное белье в стиральную машинку-автомат. Как конкретно что там делается - не знаю, а результат - бывает вполне приличный. Не всегда, понятно. Правда, для этого всего-навсего нужно грызть и точить задачу много часов или даже дней подряд, неотступно и неустанно, тогда загрузится.
  В данном случае я вдруг вспомнил, как начинал играть в настольный теннис. Я - правша, истинный, не переученный, и нормальные правши по преимуществу бьют справа-налево, я - прекрасно бил слева-направо, что делают немногие любители, а по-нормальному - нет! Все видел, все повторял, - не выходило. Тело не понимало, - и делай, что хочешь! Со временем освоил, но ощущал это так, как будто переделывал технику удара "слева" под правую сторону.
  Наутро пульнул гранату, но не как положено, а правой рукой - снизу вверх, откуда-то из района левого паха, повернувшись к цели правым боком, и получилось неожиданно прилично. Наставник глянул, и выдал вердикт:
  - Как будто поссал и отряхнул элемент. Ладно, теперь развивай...
  "Элементом" он почему-то именовал хуй. Вообще, надо сказать, он по какой-то причине избегал ругаться матом в моем присутствии, хотя, безусловно, умел и пользовался в общении с другими. А насчет гренадерских умений скажу: с этого момента пошло, и даже вполне прилично. Со временем освоил даже классический способ, хотя точнее будет сказать: "Способ, с виду похожий на классический". На самом деле общего между ними столько же, сколько у акулы и дельфина. Метание с левой руки, - совсем отдельная статья, но тоже справился. Можно даже сказать, что это стало моей собственной "изюминкой" в бою на коротких дистанциях, с использованием "огнестрела", или без. Могу сказать, к примеру, что на близких дистанциях гайки, свинчатки, шарики от крупных подшипников и даже галька мало чем уступают пистолету при работе против человека, не защищенного бронежилетом и каской. Шарик от подшипника хорош на дистанциях поближе, булыжник - на больших расстояниях. С восьми - десяти метров ворон бью даже на лету, но воробьев, разумеется, только сидячих. "Взрослая" рогатка и вообще серьезное оружие, но про это и без меня знают довольно многие.
  Поглядев, как он гоняет взрослых парней, ожидал, что нечто подобное предстоит и мне, но нет. Ни тебе кроссов на десять километров по пересеченной, ни марш-бросков с полной выкладкой. Стрельба, боевое перемещение, препятствия, работа холодным оружием, "связки" в штурмовых действиях, бой в траншее - сколько угодно, а собственно тренировки выносливости и терпения, - только постольку-поскольку. Улучив момент, я поинтересовался данным обстоятельством, а он даже несколько удивился.
  - Ты учись. Работать будешь потом. Тренировка - это работа, а ты маленький. Твоя работа расти. Кушяй хорошо.
  Похоже, он категорически отделял наработку навыка, - от собственно тренировки, и не гнал лошадей. Подумав, я нашел в таком подходе определенный смысл: пока нет гормонов, туманящих мозги, надо тренировать нейроны, будут гормоны, отращивающие мясо, наступит пора тренировать мясо на мускулы. Да и, откровенно говоря, наработка навыков в соответствии с теми требованиями, которые спокойно, без грубости, просто и четко проговаривая, чем недоволен, предъявлял гвардии майор, выматывала так, что я едва таскал ноги. Кроме того, марш-броски с кроссами у парней были не каждый день, а мои многообразные нагрузки именно, что каждый, когда больше, когда меньше, но неукоснительно. И насчет "кушай": здоровье у меня улучшилось значительно, я стал выносливым и терпеливым, костяк и мускулы все-таки развивались, но был все-таки уж слишком тощим. Что бы мне ни говорили, но лишнего худым, это ни к чему.
  И про стрельбу. С этим у меня, слава богу, исходной "порчи" не было, со способностями все обстояло, по словам Камала Фархадовича "нярьмально", и за четыре года он меня надрессировал очень прилично. При этом он беззастенчиво пользовался своим особым положением, так что я за это время успел спалить чертову уйму патронов. "Мелкашка", "стечкин", "марголин", ПМ, обычная "трехлинейка", снайперка с диоптрическим прицелом, СВД. Настоящие винтовки, понятно, только с положения лежа: не то, чтобы я уж совсем не мог их удержать, но элемент борьбы с весом и сильной отдачей влиял все-таки слишком сильно на человека весом тридцать пять - сорок пять килограммов. С колена и положения стоя стрелял только последние года полтора, до тринадцати с половиной. Разумеется, - "АК", стрелял много, освоил очень недурно, но мастерства своего наставника так и не достиг: тут все-таки нужна не просто "нярьмальная", а какая-то особая генетика.
  А в остальном - да, я нормальный такой снайпер, при желании брал, в том числе, первые места на соревнованиях приличного уровня, призовой стрелок из пистолета, автоматчик. Все это звучит хвастовством, при этом не отражая реального положения вещей. Русский язык, действительно, гибок, богат и выразителен, но и, подобно любому другому, имеет свои ограничения. Для некоторых вещей и явлений на других языках есть адекватные понятия, которые в нем отсутствуют. Например, умение вести подавляющий огонь, прижимать к земле пулеметчиков на позиции, ослеплять амбразуры, - умение важнейшее, но к "снайпингу" не относится. У тех же американцев есть очень емкий термин: "ганфайтер". "Ган" - пушка/ствол, "файтер" - боец/борец, так что на русский это можно перевести примерно, как "мастер боя с использованием огнестрельного оружия". Потому что у нас "стрелок" - это человек, вооруженный легким огнестрельным оружием, автоматчик, - соответственно, автоматом, пулеметчик - состоящий при пулемете, и нигде не говорится об их умении воевать. О том, есть ли хоть какой-нибудь толк в том огнестреле, при котором они состоят. А если человека называют "ганфайтером", то сразу же становится ясно, что кун-фу против него не то, что бесполезно, а просто вредно: только устанешь перед смертью. И то же самое относится к подручным средствам, дамасским кинжалам и фамильным катанам с двухсотлетней историей. Так что правильнее сказать, что он вырастил из меня приличного ганфайтера.
  Когда он объяснял, в чем состоит смысл автомата и учил меня "прижимать" врага огнем, не давать ему высунуться, прикрывая атакующих, то сказал все-таки:
  - Но я, когда моя очередь прикрывать, цяссе все-таки попадал.
  Вот в это я верю. Хвастуном Камал Шарафутдинов не был.
  Кем он был? Это не так просто. Вот, говорят, что, мол, рядом с таким человеком хорошо воевать, если, не дай бог, придется. Это как сказать. Да, обучит, да правильно построит бой, не сделает глупостей, выручит, если это только возможно. И он же без колебаний положит вверенный ему личный состав, если это необходимо для выполнения приказа. Так что, все-таки, солдат, безупречное орудие на службе государю, практически полностью лишенный собственных целей.
  
  
  В отличие от меня, вы не слыхали ни о "Прокопьевском" кладе в 1974-м году, ни о "Вересовском", в 1981-м, соответственно, и теперь уже не услышите, потому что оба выкопал я, в 1969 и 1970. Прессу звать не стал. Беда в том, что превратить клад в нормальные деньги куда как непросто. А если тебе одиннадцать лет, то сложности возрастают на порядок. Да и клад кладу - рознь. Золото, драгоценные камни и прочие пиастры попадаются, дай бог, в одном кладе из десяти, хотя и сами клады, как известно, вещь нечастая. Чаще всего в кубышках попадается что-нибудь гораздо более невзрачное. Вот и у меня: подумаешь, сто двадцать два серебряных царских рублевика девятнадцатого века. Так? Так, да не так. Это для того, кто закопал их лет восемьдесят тому назад, все они были примерно одинаковыми, а вот я выяснил, что они очень даже неодинаковые. Например, шесть "гербовых" 1811-го и одиннадцать 1844 шли аж по двести, или около того, были и другие недешевые экземпляры, от пятидесяти и до восьмидесяти за штуку, но и прочие стоили не менее десятки. Но тут во весь рост встает вопрос: кому и как продать? Мамонтовых и Третьяковых в стране победившего социализма нет, поэтому дорогие и даже сверхдорогие коллекции в СССР делались единственным способом: многолетней, постепенной покупкой задешево уникальных вещиц у лохов. По-другому стоящие коллекции не собираются. А у пацана "экземпляры" скорее всего попросту отнимут, застращав и надрав на прощание уши. Для меня, в моем положении, попытка получить всю прибыль без потерь и затрат вообще находилась за гранью реального. Коллекционерам ЖИЗНЕННО необходимы лохи? Они их получат. Рыбак и наживка в одном флаконе, - это может оказаться забавно. Только на то, чтобы найти подходящую кандидатуру, мне потребовалось четыре месяца.
  
  
  Он происходил откуда-то с запада, из Белоруссии и не имел буквально ни одного из положительных качеств одесских евреев, ни их остроумия, ни очаровательного сленга, ни заразительно жизнелюбия. Зато сколько угодно въедливой занудности. Причем это становилось ясно с первого же взгляда.
  - Ну уже покажите, что там у вас, молодой человек... Только учтите, что мне это года три как неинтересно, и если бы не просьба Витеньки...
  С такой внешностью только Шейлока играть. Цены б не было. А сколько брезгливой скуки на лице. Нет, этого не опишешь, это надо видеть. Я достал из левого кармана маленький сверточек из газеты "Молодой Коммунар" и суетливо развернул перед хозяином. Там находились четыре самых черных и плохо сохранившихся монеты из всего клада.
  - Это что, - брезгливость в его лице превратилась в отвращение, - те самые кругляши, о которых говорил Витенька? Юноша, заберите этот мусор...
  - Что, совсем ничего не стоят, - заканючил я, - а мне говорили...
  Продолжая ныть, я начал заворачивать монеты назад, будучи в полной уверенности, что коллекционер непременно меня остановит. Дело в том, что одна монетка из четырех относилась к разряду довольно редких.
  - Только потому что вы потратили время на посещение, - с этими словами он предельно небрежно, почти брезгливо взял одну из монет, - разумеется, ту самую, - по два с полтиной за экземпляр.
  Я, временно остановив упаковочные операции, медленно, печально открыл портфель. Достал из него старинный, сильно потертый кожаный футляр, который выпросил у тетки Лены, старшей сестры бабы Тани, и, прикрыв его телом от старика, открыл. Разумеется, он попытался заглянуть мне через плечо: при небольшом росте он все-таки был повыше, и у него более-менее получилось. Там было на что посмотреть. Я изучил секреты английских дворецких, непревзойденных специалистов по чистке серебра.
  - Раз пришел, так покажи уже остальное...
  - Зачем? - Проговорил я самым проникновенным тоном, оборачиваясь. - Это слишком дорого для вас. Там нет ни одной монеты по два с полтиной. И даже по червонцу нет ни одной. И эта, - я вынул монету из его цепких пальцев, - стоит дороже. И вы это знаете лучше меня.
  Он машинально дернул рукой вслед за ускользнувшей добычей, с недоумением глянув на осиротевшие пальцы, но куда там. Я уже укладывал монету, вместе с остальными тремя, - в футляр.
  - За такие деньги я лучше оставлю их себе. Хоть обменный фонд будет.
  - Мальчик, не капризничай. Так дела не делаются, поверь моему опыту...
  - А вы больше не будете говорить глупостей? Пробовать наменять на грош - пятаков? Я пересмотрел все каталоги, какие нашел в трех библиотеках. Даже которые с "ятями", дореволюционные, знаете?
  - Юноша... а как зовут вашу маму?
  Михаил Соломонович умел перехватывать инициативу, этого у него не отнимешь.
  - Чего?! А! Не Дора и не Сара. Даже не Мария. Так что тут вы ошибаетесь. Я не из ваших. Я еще хлеще. Как раз бабка по матери у меня урожденная Колычева, знаете?
  - А, - он меланхолично кивнул своим классическим носом, - миллионщики. Из раскольников. Тогда да таки. У них бывает... Так почем продаешь, купчина?
  - Я тут подсчитал. - Подал ему бумажку. - За все - про все выходит вот так.
  Он печально улыбнулся.
  - Доставайте свои серебряники, и я покажу вам, почему это не так.
  Я прихватил с собой сорок одну монету, потому что сроду не любил класть все яйца в одну корзину, и он произвел разбор буквально по каждой. С параллельным указанием правил, по которым этот разбор проводится. Чем отличается отличное состояние от просто "очень хорошего", - и показал на примере своих, аналогичных. И какой бывает разница в цене между двумя этими категориями. Показывал мелочи, которые отличают между собой две, на первый взгляд, идентичные монеты, и по этой причине цена может различаться в десятки, сотни раз. О том, например, что одинаковых монет в разные годы чеканят порой очень разное количество, и уже разные годы влияют на редкость и цену. Лекция носила прикладной характер: она иллюстрировала, как именно формируется цена на тот или иной экземпляр. При этом мне показывали такие каталоги, причем, отчасти, самодельные, что я тихонько краснел за наивное, щенячье хвастовство своими познаниями. Но на это у него имелась своя часть расчета: подавить человека необъятностью эрудиции никогда не вредно, а между множеством тонких, мало кому известных фактов особенно легко просунуть какую-нибудь маленькую, полезную брехню. Или, что еще удобнее, полуправду. Заметив такую попытку один раз, я начал слушать с напряженным вниманием и не стеснялся в таких случаях перебивать.
  - ... оптом, как известно, дешевле.
  - С этим не поспоришь, но, все-таки, - до определенного предела. И товар бывает разный. Если купить всю партию, а новой не будет с гарантией, то цену можно установить такую, какая приятна лично вам. Монополию, Михаил Соломонович, тоже никто еще не смог отменить.
  Но то, что я замечал кое-что, не значит, что я заметил все. Да и не надо: человек, который уж совсем не дает себя развести, представляет для купца мало интереса, а жадность продолжает регулярно губить фраеров. Я не гнался за максимальной суммой, я не гнался даже за "правильной" ценой, меня интересовала сумма психологически комфортная. Вот меньше, - плохо, а если столько - то и нормально. Это не только с ним, не только тогда, это, если хотите, мой жизненный принцип в отношении денег. А чтобы не считали лохом, полезнее поступить по-другому. Дать себя развести, пусть даже в мелочи, но явно, - а потом провести по отношению к умнику показательную акцию. Чтобы и сам зарекся, и другие на всю жизнь запомнили.
  - Кстати, Женя (я, по ходу разговора, представился) учтите, что я не держу дома таких денег. В квартире вообще редко случается больше пятидесяти рублей одновременно.
  - Не понимаю, с какой стати вы мне это говорите.
  - На всякий случай, молодой человек. Понимаете, у дурных людей бывает расчет, что на шкета двенадцати лет не подумают, а вы, Женя, что-то уж больно красиво щиплете.
  Надо признаться, что на такой эффект от своей выходки я не рассчитывал. Этот фокус знают многие, только по какой-то причине не хотят разбираться и как-то называть. Если сделать резкое движение, то любой человек отреагирует рефлекторно, как дикое животное. Если двигаться медленно, то понятно, - человек отреагирует вполне сознательно. Но есть этакий промежуточный темп движений, на который рефлекторная реакция уже отсутствует, а сообразить "по стандартной процедуре" обычный человек еще не успевает. Это - производит впечатление, хотя с какими-нибудь спецами этот номер, понятно, не пройдет. Нет, я и сейчас считаю, что поступил правильно, обозначить, кто есть кто, в подобных случаях очень полезно, но то, что меня примут за малолетнего наводчика воровской шайки, все-таки не ожидал.
  - Мсье Желтовский, ответьте мне на два вопроса, совсем простых. Сколько лет вы живете в этом городе? И, в свете этого, - кто из блатных знает про вашу квартиру недостаточно, чтобы еще посылать наводчика? С таким вот неслучайным товаром. А насчет щипачества..., - я показал ему свои мозолистые, со въевшейся смазкой, с твердыми кончиками пальцев, - если б я пошел в воры, то только в медвежатники.
  - Нет, ты не думай, я обратил внимание, что монетки твои, как только сейчас из-под штампа. Если не секрет, то как ты это делаешь?
  - К сожалению, секрет. Причем чужой. А как добиться, чтобы спокойно лежащее серебро вообще не темнело, это я уже сам.
  - О-о, какой благоразумный молодой человек... Вы, может быть, не откажетесь оказывать мне небольшие услуги? Время от времени?
  Тогда-то я и понял, что за умеренное уменьшение своего, в значительной мере виртуального, дохода могу получить довольно много в виде солидного организационного ресурса.
  Он стал самым старшим по возрасту в странной коллекции (компанией не назовешь, поскольку они не только не дружили, но и, по большей части, не знали друг друга) моих взрослых друзей и самым, пожалуй, опасным, хищным, недоверчивым. У него было как у многих и многих в то время: взрослая дочь с внуками в Израиле, и взрослый сын тоже пару лет тому назад тоже перебрался на Землю Обетованную. А он, соответственно, каждый раз объяснялся, отрекался, клеймил и клялся в своей неизбывной любви к Социалистическому Отечеству. На самом деле его держала, понятно, только коллекция и ничего более. Все это богатство, как известно, категорически запрещалось вывозить. За примерно полгода нашего знакомства и сотрудничества, выполнив несколько десятков невразумительных с виду поручений, я понял смысл происходящего. Еще я узнал, насколько широко распространены среди отечественного еврейства наркотики. Правду сказать, не ожидал. Вообще вся его деятельность в последние годы была направлена на решение сложнейшей, труднейшей и очень опасной задачи: незаметным образом превратить коллекцию - в капитал, капитал - вытащить за бугор, а после этого перебраться к детям. Буквально на каждом этапе оставляя клочья одежды, шкуры и мяса в зубах многочисленных служб любимой Родины и интернациональных хищников, специализирующихся на оказании подобных услуг. При том, что все мало-мальски ценные экспонаты находятся на учете в соответствующем ведомстве. На это способны, понятно, только евреи, другим просто не стоит и пытаться, но даже и евреям приходится тяжко.
  У каждого народа есть особый, только ему присущий сорт глупости. У меня есть теория, что именно по этой причине до сих пор ни у кого не вышло захватить весь мир. Есть он и у евреев, народа, безусловно, избранного: будучи, вроде бы, самыми умными, они склонны считать всех остальных, любых гоев вообще не то, что глупее, а вообще полнейшими кретинами, органически неспособными к самостоятельному мышлению, заведомыми жертвами своих комбинаций, пищей. Если бы не этот врожденный порок, они владели бы всем миром, но он у них есть, и поэтому присущее антисемитам (не тем, кто более-менее, вроде Гитлера, а окончательно ёбнутым) убеждение, что они-таки владеют, довольно сильно преувеличено. Не будь у них этого качества, они не были бы теми евреями, которых мы знаем. Гражданин Желтовский относился к самым, что ни на есть, по всем признакам избранного народа, - и по этому признаку в том числе.
  И все-таки ко мне он, единственный среди всех, относился с иррациональной настороженностью, чуял что-то, не понимая, что именно, хотя при этом, безусловно, доверял. Я по его просьбе выполнял не только функции курьера, на которого сроду не подумаешь: после пары испытаний, он охотно эксплуатировал мои ручные навыки. Я реставрировал всякие вещицы. Доводил до идеального состояния, - или, наоборот, "старил", - монеты. Под конец я даже скопировал два клейма известных ювелирных домов, - правда, для того, чтобы вышло вообще неотличимо, мне пришлось применить пару технологических приемов из электронной промышленности. Несколько упрощенная фотолитография, но ему об этом знать было совершенно ни к чему. С первой попыткой вышел конфуз: я сделал клеймо идеально, но, так сказать, "позитивно". Не в зеркальном отражении. Вот это, - не примечать слона, - сорт идиотизма, присущий именно мне. Заказчик, помнится, очень смеялся. Думаю даже, именно с его заданий я начал по-настоящему, на профессиональном уровне соображать в ремесле ювелира.
  Не в искусстве, конечно, с выдумкой у меня, как раз, так и осталось не фонтан, а, скорее, по части как сделать ту или иную хитрую вещицу по готовому образцу или, хотя бы, по рисунку. Некоторыми своими достижениями по части обработки платины и близких металлов я и вообще тихо горжусь. Михаил Соломонович мне даже платил, - от одной пятидесятой до одной двадцатой части от цены реально сделанной работы, хотя сколько он заработал на "неизвестных, ранних" вещах от Картье и Фаберже с моими клеймами, не хочется даже думать. Кстати, отдавали на экспертизу, под тем соусом, что подозреваем подделку. Нет, говорят, подлинник. И предложили цену: не расцвет, говорят, поэтому так мало. Я, понятно, делал вид, что всего этого не понимаю, и только изредка терроризировал его внезапными намеками и выводами. Ладно, суммы, которые я заработал с ним, на нем и при его посредстве относились к категории психологически комфортных, так что Бог ему судья. Все бы ничего, но однажды он неожиданно завел со мной разговор на сексуальные темы. Нет, слава богу. не то, что вы могли подумать, с ориентацией у старого жида все было в порядке. Он всего-навсего поинтересовался, нет ли у меня на примете какой-нибудь веселой девочки. От неожиданности я поначалу даже не понял, о чем именно идет речь, так что немая сцена в моем исполнении получилась исключительно удачно. Потом понял.
  - Нет. Не интересуюсь пока. Поженилка не выросла. Но могу разузнать. А какой, к примеру, возраст?
  - Мальчик. Если бы мне понадобилась вот такая, - он показал уровень где-то на пятнадцать сантиметров выше своей всклокоченной шевелюры, - лошадь, с вот таким, - он описал дугу диаметром с полметра, приставив ее к своей узкой груди, - бюстом, я обратился бы не к тебе. А мне нужна цыпочка лет четырнадцать-пятнадцать.
  - Дядя Миша. А такие для тебя того... не староваты? Может, тебе мясца посвежее? Только скажите, и я уговорю любую свою одноклассницу. Раз плюнуть!
  Он посмотрел на меня, видимо, прикидывая, что из себя может представлять моя сверстница. Очевидно, впечатлился.
  - Старушки не вызывают у меня вдохновения. А если взять одну из этих нынешних призовых кобыл, то их любить только отбойным молотком, а я уже не так исправен по мужской части и выйдет одно расстройство. А с малышками чувствуешь себя увереннее. Доживешь до моих лет, поймешь...
  Он начал один из своих бесконечных пассажей, которые я привычно пропускал мимо ушей. В то время ему стукнуло шестьдесят три, мне, с учетом прошлого опыта - без малого семьдесят два, но я его не понимал. И в шестьдесят три меня тоже не тянуло к молочным девочкам. Впрочем, у каждого свой вкус. Поначалу я не видел никаких возможностей к выполнению его скромного желания, и поэтому даже и не задумывался над его словами. По крайней мере, - мне показалось, что не задумывался. Потому что меня вдруг осенило. Паша и его старшая сестра. Она должна быть как раз подходящего возраста. Еще смешнее то, что она, похоже, вообще то, что надо. Паша стал чуть ли ни единственным из моих сверстников, с которым я в то время поддерживал приятельские отношения. Не вполне, понятно, но вроде. Он выделялся этакой деловитостью и практицизмом, и оттого тянулся ко мне. Единственное, чего он не одобрял и не понимал в моем образе жизни, так это того, что я "отличник". Да еще, разве что, пристрастия к ручному труду. По его словам, сестрица как-то слишком резко повзрослела года полтора тому назад, так, что ее снова начали провожать до класса, - а потом до дома. Никуда не выпускали. Благо еще, любила удобства и поэтому убегать из дому перестала довольно быстро, предпочла притворяться на месяц-другой пай-девочкой, а потом, когда контроль ослабевал, потихоньку-полегоньку начинала брать свое. Потом, понятно, снова зарывалась, ее притаскивали в пьяном виде, и все начиналось снова. Она честно ходила в школу, сидела дома и отчаянно скучала. И, поскольку естество ее требовало своего, учила младшего брата целоваться на разный манер, и даже пробовала сосать ему хуй, но разочаровалась в этом занятии. Такой размер не возбуждал ее, то есть, совсем.
  Ну да, ей, понятно, нужно было что-то вроде лома, и уж, по крайней мере, не уступающее стеариновой свечке советского стандарта. Интересно, что в прежней своей жизни я считал "вафлерш", скорее, мифом. Нет, о том, что в рот берут, я знал твердо, и пользовался неоднократно, и попадались особи, которые проявляли инициативу, но вот в то, что кое-кого из дам это заводит до предела, как-то не верил. Оказалось, такие есть. Возбуждаются так, что почти не нуждаются в дополнительной стимуляции, несколько раз поплотнее стискивают ляжки, - и этого хватает. Уж если она не соответствует его представлениям о "веселой девочке", то я уж и не знаю.
  - А условия какие?
  - Не обижу. Ты, главное, приведи, а там мы договоримся непосредственно.
  Я подрулил к ней на перемене, а поскольку обо мне слухи ходили всякие, она согласилась отойти в сторонку с "мелюзгой". Поняв, о чем идет речь, скорчила гримаску, но, в общем, не отказалась. Похоже, мысль иметь за секс - да еще какие-либо жизненные блага в тот момент еще показалась ей новой и забавной. Но, надо отдать ей должное, были и другие соображения. Помолчав, она вдруг спросила со странным любопытством:
  - Слушай, - а он обрезанный?
  - Гос-споди... Да я-то откуда знаю?!
  Когда мне в той, прошлой жизни исполнилось лет тридцать, я спросил у мамы, были ли шлюхи в ее классе. Оказалось, - была. И у бабки была. И у всех трех теток двух разных поколений, с которыми я общался мало-мальски регулярно. Отец учился в мужской школе, а спрашивать деда я как-то постеснялся.
  И у нас несколько попозже завелась, и в параллельном классе. А в "б" училась особа, которую назвать "шлюхой" или даже "блядью" было бы совершенно недостаточно. Это особый разговор. В братских, то есть расположенных поблизости, школах, с которыми мы более-менее взаимодействовали, - тоже, тем более, что там учились люди попроще. Очевидно, наличие как минимум одной веселой девочки в каждом классе, скорее, закономерность.
  
  
  В общем, - познакомил. Коллекционер выглядел довольным, а подробностей я не спрашивал. В конце концов, он вдовец, а я кто угодно, только не морализатор. До сих пор удивляюсь, почему с самого начала не обратил внимания на то, что история, вообще говоря, довольно дикая. А однажды эта самая веселая девочка неожиданно позвонила мне домой. В голосе ее была слышна самая настоящая паника, а истерика чувствовалась даже через телефон.
  - Приезжай быстрее, - прорыдала она в трубку, - дед откинул сандали.
  И опять у меня не нашлось времени задуматься: а почему это она позвонила именно мне? Тут надо было действовать, и я начал.
  - Оденься, никуда не выходи, ничего не трогай, жди меня. Я скоро.
  - Я не могу-у-у!!!
  - Через "не могу", сука! Зарежу...
  Слава богу, - подействовало. Она сидела на кухне, грызла кулак и, тихонько подвывая, тряслась. Хозяин находился в спальне и, - все правильно, не поспоришь, - лежал рядом с диваном весь тихий, синевато-желтый с приоткрытым ртом и спущенными штанами. Глаза тоже оставались приоткрыты, у этой мокрощелки не хватило смелости их прикрыть.
  Как выяснилось из почти бессвязных рыданий его малолетней подружки, Михаил Соломонович преставился в ходе исполняемой ему фелляции. Если вдуматься, то не самая плохая смерть, но, с другой стороны, как-то рановато. Жить бы, как говорится, и жить. Прежде всего, важнее всего, срочно, - решить проблему с исполнительницей. Вдруг, на редкость уместно, задумался, как называлась бы статья, дойди дело до суда.
  Убийство по неосторожности?
  Неквалифицированное и неоправданное оказание пособия?
  Предоставление некачественной или опасной услуги?
  Нарушение правил техники безопасности, повлекшее за собой тяжкие последствия?
  И только после этого удивился идиотизму пришедших в голову мыслей. Я сунулся в бар, - только начало входить в моду, но у него имелся старый, еще с тех времен, - достал бутылку коньяка и набуровил ей сразу пол-стакана. Заранее решил, что, если воспротивится, то сначала дать по морде и влить уже потом, но обошлось. Стуча зубами о стекло, давясь, но выпила до дна, чувствовалась определенная привычка. Выждав, когда подействует, перешел к инструктажу:
  - А теперь слушай внимательно: ты ни в чем не виновата. Сам виноват, никто не заставлял связываться с малолеткой. Видать, дела у него были совсем хреновые, так что помер бы и без тебя, через недельку-другую. Так что вытри с-сопли, умойся, хорошенько глянь, не оставила ли чего после себя, - и вали. И того, - лучше помалкивай. Посадить - не посадят, но затаскают. Всю душу вымотают и ославят так, что до смерти не отмоешься!
  - А ты?
  - А я останусь на полчасика. Наведу тут порядок, чтоб никто и не подумал, что он тут помирал не один. Отпечатки пальцев сотру. Гляну, что еще...
  Она кивнула головой, и неожиданно заревела снова, только уже тихо, без рыданий.
  - Ты чего?!
  - Жа-алко...
  По крайней мере, один человек проявил искреннее сожаление о его безвременной кончине. Это выпадает далеко не всем.
  
  Работы предстояло много, но я, в общем, справился. Хочу пояснить, что "психологически комфортная сумма" - это сумма, примерно соответствующая ожиданиям. Так что диапазон в разных случаях может различаться на порядки.
  Ни одного зарегистрированного экспоната. Ни монетки из организованных, каталогизированных коллекций. Ни одного дорогого ювелирного изделия. Только то, что в тайничках и кое-что из обменного фонда. Только вещи безличные и никому не известные: деньги, золотой лом, камешки. Не думаю, что нашел все тайники или хотя бы большинство из них, но кое-что нашел. Дело в том, что коллекционер жаловался, что, мол-де, руки уже не те, так что некоторые из тайников делал я, собственноручно. Закладки в стене, по такой технологии, что ни простучать, ни просветить. Сам придумал. Старый опыт, сколько рентгенограмм просмотрел в прошлой своей жизни. Все найденное я немедленно клал в рюкзачок, чтобы, чуть что, немедленно ретироваться через балкон.
  Собственно говоря, некую небольшую часть именно этой добычи я и пытался некоторое время спустя сбыть Чихе Батумскому: некоторое количество качественного золотого лома. Черные вообще до глупости жадны на рыжье, оно кажется им какой-то совершенно особой, непреходящей и вечной ценностью, позже я неоднократно и с неизменным успехом использовал эту их особенность, но в тот момент имел еще слишком мало опыта. Не хочу перечислять всю добычу, по советским меркам это было очень, очень много, а по нынешним временам так совсем нет, упомяну только две находки, совсем разных. Они запомнились тем, что вызвали сомнение. Во-первых, - солидная "котлета" зелени, всего девять грандов. Реализовывать, - нечего было и думать, ничего страшнее валютных статей в то время просто не существовало, вот я и сомневался, но потом сообразил, что доллары останутся долларами и через двадцать лет, тогда и пригодятся.
  А вторым бонусом, найденным по наитию и не иначе, как божьим произволением, стал довольно длинный, метр двадцать вместе с удлиненной рукоятью, чуть изогнутый клинок, два с половиной миллиметра толщиной в самом толстом месте и шириной не более двадцати миллиметров в самой широкой части. То есть очень узкий и тонкий для меча такой длины. Я, когда увидел, принял за какую-то парадно-бутафорскую штуку, попробовал взять, и чуть не уронил себе на ногу. Хилая с виду, сабелька весила как настоящая, под два килограмма. И рукоять как-то не соответствует представлению о парадном оружии: коричневато-розовая, шершавая керамика, четыре разделенных неглубокими перехватами коленца по шесть сантиметров в длину, каждое украшено простеньким орнаментом, по четыре тускло-зеленых кружка. Я потом выяснял, причем не раз, так вот такие рукоятки не описываются вообще. По хорошему, страха иудейска ради, эту штуку следовало бы оставить там, где лежит, но все имеет свои границы, даже осторожность. Да хоть на себя примерьте: вы бы - оставили Серую Плеть в опустевшей квартире? Вот-вот. Спрятал я ее так, что сам черт не нашел бы, потому что четко знал, что останется неизменным и через полвека.
  Перед этим, грешен, опробовал, всяко, и как оружейник, и как ювелир, и как рубака, хотя и довольно паршивый. Неподъемный металл с виду практически не отличался от обычной стали, но именно что только с виду. Его не брал ни один напильник, не растворяла ни одна кислота, включая царскую водку, и царапину удалось оставить только при помощи алмазного стеклореза, а вот замах под удар пришлось тренировать. Я несколько раз примеривался, и все время чего-то не хватало: клинок был тяжеловат, плохо подходил мне по балансу, а рукоять казалась как-то толстоватой. Но потом, более-менее, примерился, не пожалел антикварного ржавого рашпиля, которым, согласно легенде, пользовался еще Гефест, шириной чуть поуже ладони, и чуть не упал, потому что Серая Плеть рассекла его в самой широкой части. Дело не в кистевом ударе, который, более-менее, удался, даже не в бритвенной остроте. Металл втрое более плотный, чем любая сталь, при чуть большей твердости пробивал ее без затруднений, как пробивает даже очень прочную броню стержень из обедненного урана. А потом я спрятал клинок на долгие двенадцать лет, до момента, когда получил возможность исследовать его на более высоком уровне. Платиново-иридиевый сплав с кое-какими легирующими добавками. Кто, когда, для кого? Нету ответа. Спустя еще десять лет, когда я, не афишируя клинок, уже особо его и не скрывал, у меня выпросили его для более фундаментального исследования. После этого мой старый друг И., человек очень, очень серьезный, пришел ко мне в большом смущении.
  - Эта вещь не имеет права на существование. Ее просто не может быть. Ты понимаешь, - иридий сплава. В нем сто девяносто первый и сто девяносто третий изотопы - поровну!
  Увидав, что я не впал по этому поводу в неистовство и не упал, как подкошенный, схватившись за сердце, он облил меня взглядом, исполненным чудовищного презрения, и фыркнул:
  - Мне страшно подумать, откуда могла попасть сюда эта штука. Я строю гипотезы, выдвигаю предположения, пытаюсь придумать - и ведь не могу! Тут ничего не объясняет даже прибытие инопланетян, потому что не только в Солнечной Системе, но и в нашей области галактики нет и не может быть такого металла. Годится только самая прагматичная теория: кто-то разделил изотопы и сплавил один к одному. Расстраивают только два обстоятельства. Во-первых, я не знаю, как разделить изотопы иридия. А, главное, - на хрен это кому могло понадобиться?!!
  
  Вы, наверное, ждете разгадку? А нету! О происхождении Серой Плети по-прежнему ничего не известно. То есть никаких свидетельств. Дикий изотопный состав не позволяет определить возраст, так что ей с равным успехом может быть двадцать лет, пять тысяч или пять миллионов. Да хоть пять миллиардов, потому что материалы по-настоящему вечные, что сплав, что эту керамику можно уничтожить только специально, да и то придется потрудиться.
  А тогда я долго смеялся, разбирая добычу: если я не взял ничего по-настоящему горячего, то товарищ Желтовский ничего по-настоящему горячего не хранил. Я не нашел порошка, хотя точно знаю, что он им приторговывал. Даже меня пробовал приплести, но я в подобных случаях становился настолько туп, что он в конце концов махнул рукой. Я не против наркотиков, в конце концов, каждый сам выбирает свою судьбу, но с наркоманами разумный человек связываться не будет. Оглянуться не успеешь, как спалят. А если точнее, то как обычно: всему свое время. Порошком можно заниматься недолго, в период безвластия и неразберихи, пока формируется рынок и нет конкуренции, имеет смысл быстренько взять, сколько выйдет. Когда она появляется и в деле возникают черные, наступает пора так же быстро выходить из этого беспокойного бизнеса: могут убить, а, главное, рано или поздно потребуется хоть какая-то респектабельность.
  Не знаю, большую ли часть капитала он держал дома, и где находилось остальное. У него имелись империалы, полуимпериалы и просто червонцы, - типа, часть коллекции. Обменный фонд, так сказать. Лом подбирался вовсе не случайно, все достаточно старинное, и всегда можно выдать за "сильно поврежденный" экспонат. Ни золотого песка, ни самородков, ни единого, то есть, якутского алмаза. Ни единого не ограненного камешка вообще, хотя имелись такие, огранка которых явно делалась только для виду. В общем, исключений всего два: те самые, над которыми думал и я. Хотя по-настоящему опасной являлась только "зелень". До сих пор не пойму, - доллары-то он почему держал дома? Остальное-то понятно, что на случай экстренной эвакуации. Неужто настолько не доверял никому, включая таких же евреев? А пока я припрятал почти все, порознь, кроме некоторой малой толики современных рублей от очень почтенной суммы. Остальное придерживал три месяца, все ждал, когда придут, все удивлялся, что не приходят, а потом вдруг понял: и не придут. Компетентные товарищи резонно решили, что большая часть коллекции куда весомее будет выглядеть в их карманах, чем в бездонных кладовых Родины, а настоящего спросу с них и никогда не существовало. В то время уезжающие евреи служили источником обогащения, небольшой, но постоянно действующей нефтяной вышкой для очень немалого числа лиц, а грабили их с хамством, ничуть не уступающим наглому грабежу более поздних времен. Но в более поздние имелись и другие пути к обогащению, а накануне семидесятых, да для служащих людей, это чуть ли ни единственный.
  Потом, много позже, мне пришла в голову и другая мысль: не исключено, что у кагала нашей области имелось что-то вроде "общака", а старик состоял при нем держателем, всего, или какой-то его значительной части. Коллекция служила официальным прикрытием ценностей, а под этим соусом действовало уже прикрытие неофициальное, но комплексное и многообразное, а ему доверяли запасную казну и слишком горячие ценности. Это, кстати, объясняло даже доллары, - но не Серую Плеть!
  Кого-то могло бы заинтересовать, сделал бы я попытку обобрать старика, если бы не вышло так, как вышло? Честное слово, - определенного намерения не было, сначала хотел заработать, сколько выйдет, на кладах, а потом решил помаленьку войти в курс дела. А такие дела не по мне. Не спрашивайте, какие - "такие": четкого определения у меня нет, только я бы нипочем не пошел рубить в чахохбили старушку-процентщицу. Но когда этот старый дурак вдруг, ни с того - ни с сего, на ровном месте, нелепо и неуместно заговорил со мной о девочке, что-то во мне шевельнулось. Этакое смутное предвкушение каких-то неплохих перспектив. Что-то меня обрадовало, только я тогда не отдал себе отчета, что именно, и даже, кажется, не обратил внимания на улучшение настроения. Даже странно, поскольку я, как правило, обращаю внимание на явные знаки судьбы. Главное тут не увлекаться и не выискивать специально, не искать там, где их нет, устраивая гадания. Зато когда сами придут и предложат, - зевать нельзя ни в коем случае, надо действовать со всей энергией. Как говорится, - брать быка за рога. В противном случае каяться придется долго, иногда до самой смерти. Нет, не каяться, есть куда более подходящий термин: бесплодно сожалеть. На самом деле это вовсе не синонимы, "раскаяться" - это когда замучила совесть за грехи тяжкие, а я просто не понимаю, что это значит. Только думал, что понимаю, а как вдумался, вижу, - на самом-то деле - нет.
  
  
  
  Искусство войны II: маневренные бои местного значения
  
  - Стоять, падла!
  Опять знак. Выходит, первый круг здешнего моего пребывания закончился. Начался второй. С некоторыми, правда, добавками, так что "круг" уместнее будет заменить на "виток", в точном соответствии с впечатляющей идеей Владимира Ильича о развитии по спирали. Кстати, у нас в городе этот термин полагалось заканчивать именно на "а", так что тут никакой ошибки в орфографии.
  Началось с того, что некто Кузя, примахавшись к Андрюхе Шустину, свалил его на землю и начал пинать. Я влез. То есть, я сначала влез, а уже потом подумал: а на хрена я это делаю? Классический плод пьяного зачатия, Кузя буквально ничем не напоминал очаровательного персонажа мультфильма про домовенка, снятого много позже. Он плохо успевал в своей школе для умственно отсталых, но отличался злобным нравом и солидными размерами. Этакий толстозадо-коротконогий, неуклюжий крепыш с телосложением обрубка, знаете? Помоложе меня на полгода, и потяжелее килограммов на шесть - семь. В двенадцать лет это очень, очень много, но он не имел ни одного шанса воспользоваться этим преимуществом. Я все время бил его кулаками по глазам, разбил губы так, что они стали похожи на оладьи, пустил юшку из носа, в результате чего он довольно скоро заревел и поплелся восвояси. В конце концов, он был всего-навсего ребенком, а не упорным, взрослым бойцом. Я проводил его пинками под зад, постаравшись оставить на штанах показательные, как в ранних комедиях Чарли Чаплина, следы.
  Десятилетний Андрюха, безобидный, симпатичный губошлеп из хорошей семьи впоследствии в прошлом варианте выровнялся в потрясающего красавца, к тому же на редкость симпатичного, умненького, всеми любимого, и хорошо учившегося на своей романо-германской филологии.
  Так почему, все-таки, влез? На кой бес лишнее беспокойство, с каких пор меня вдруг начало ебать чужое горе? Если непонятки в чужом поведении замечать и анализировать полезно и желательно, то у себя то же самое разбирать необходимо, причем, лучше всего, под микроскопом. Итак - зачем? Но разобрался, надо сказать, быстро. Сам не ожидал. Человек - животное территориальное, это неотъемлемая часть его существа. Пытаясь стать хозяином собственной жизни, я неосознанно начал считать родной двор чем-то вроде своих охотничьих угодий. Территории, на которой можно находиться только с моего ведома, а вести себя - в соответствии с моими правилами. И уж, во всяком случае, чужаки не имеют никакого права бить МОИХ людей.
  Это как всегда: считаешь себя вполне целостной личностью, этаким монолитом, небольшой, поменьше Толстого, но все-таки глыбой, но чуть что, мелочь какая-нибудь, и вылезает существо совершенно тебе незнакомое. Резидентная программа, заложенная миллион лет тому назад. Ты думаешь, что сам по себе, и это так, но только отчасти. Потому что на другую часть ты - агент чего-то такого в прошлом, и продолжаешь выполнять его задание.
  Так и подмывает сказать: если бы я знал, что мое вмешательство приведет к войне... Ну, - знал бы. И что?! Война нормальное состояние человечества целиком и каждой его отдельной группы. А для человека, которым я собираюсь стать, полное отсутствие войны и невозможно, и нежелательно. Столкновение интересов ведет к конфликту, и тот, кто избегает конфликтов, должен быть готов к тому, что интересы его никто соблюдать не будет. Война это, в том числе, способ решения проблем. Хороший способ для готового к войне, и очень щекотливый для того, кто к ней не готов.
  Наш дом, наш двор, - без преувеличения, в прямом смысле этого слова, - дом над обрывом. Персональные пенсионеры, деятели второй руки исполкома, обкомовская обслуга, кое-какой директорат, всего три дома в естественных границах трех улиц и одного обрыва. Под нами, - до самого берега Реки - целое море частных домишек, немощеные улицы и текущие по ним, как по дну ущелья, вонючие ручейки. За улицами стояли пятиэтажные дома, построенные на пять-шесть лет раньше нашего, и там жили совсем-совсем другие люди. Главы семейств работали на громадных заводах нашего города, напивались дважды в месяц до положения риз, а в промежутке попивали просто так. В те времена эти семьи еще достаточно исправно плодились, и почти в каждой семье имелся персонаж, который либо сидел, либо сидит, либо вот-вот сядет. И, разумеется, буквально все сидельцы происходили родом из детства. Ни в эти дворы, ни "на Низы", как общее географическое понятие, выходцам из наших дворов ходить было НЕЛЬЗЯ. Такой поход не имел ни одного шанса кончиться хоть мало-мальски благоприятно. До поры - до времени и тамошние насельники не нарушали границ... А потом начали. Недоумок Кузя был всего лишь первой ласточкой. Это явление имело место и в моей прошлой жизни, но мне было не до того, и я о нем благополучно забыл. Тогда я решил проблему в присущем мне стиле: старался поменьше выходить во двор и подальше обходил темные, как кучи окаменелых отбросов, мрачно-зловещие группы интервентов. Ведь тут же ничего же нельзя поделать. Надо перетерпеть. И не делали, и терпели. Сука-блядь, - ненавижу.
  Но это действовало, они старались особо не шкодить, потому что здешняя публика могла в два счета навести на их компании мусоров, а этого следовало избегать. Они тут, блядь, оттягивались в комфортной, безопасной обстановке, которой были лишены в собственных дворах. А тут я, со своим глупым рвением, с самого начала поставил под сомнение гладкое течение процесса. За Кузю вступились, за Кузю пришли мстить. Чтобы защитить честь и достоинство Кузи, на следующий же день прислали карательную экспедицию. Так что, никуда не денешься:
  - Стоять, падла!
  Ну, это мы посмотрим по обстоятельствам. Что меня удивило, так это полное отсутствие страха: я твердо знал, что они ни при каких обстоятельствах ничего не смогут мне сделать. Я даже дал им приблизиться, шагов на восемь, и только после этого развернулся и побежал. Бежал без натуги, не ускоряясь, с видимой ленцой, слышал за собой сбивчивый топот, хриплый мат, и тяжелое дыхание. Я мог бы оторваться от них в любой момент, махнул бы через ближайший забор, - и, в принципе, все, но к чему? Преждевременно это, так что я продолжал бежать ровно со скоростью самого резвого из преследователей, так что ни бежать наперерез, ни окружить меня они не могли. Их отчаянные рывки я парировал, незаметно ускоряясь. Так мы уныло, скучно, без всякого драматизма два раза обежали сначала наш дом, а потом, еще раз, два дома вместе. Первым сдался сам обиженный, имевший никак не легкоатлетическое сложение и тяжеловатый: перешел на шаг и держался за правый бок. Мой метрический тезка, только не "Жека", а "Жендос", увлекся и, в итоге, здорово перебрал: закашлялся так, что согнулся, стал на коленки, и его стошнило. Остальные трое, как и планировалось, постепенно растянулись в реденькую колонну, с интервалом метров пять-шесть между бегущими, и тогда я развернулся на сто восемьдесят градусов на полном бегу. Так, как я это умел делать, в фазном стиле, не притормаживая перед поворотом. Так что бегущий первым Штырь получил ногой примерно в середину туловища, то, что называется "удар навстречу". Все-таки в то время меня сильно подводила нехватка самой обыкновенной силы, не в относительном, а в абсолютном выражении. Да и массы - тоже. Хотя, кто его знает, что лучше. В двадцать лет я таким ударом гарантированно убил бы его, а это не всегда уместно, особенно если на людях, да еще днем. А тут он всего-навсего молча кувыркнулся в пыль, обхватив живот, суча ногами и не в силах вдохнуть. Ускорился, так же, на встречном курсе заехал кулаком в нос Цыгану, и, в полном разочаровании от результата, обогнул бежавшего последним Вано. Ускорился еще раз, по направлению к стоящему на четвереньках Жендосу, и жестоко, изо всей силы, даже в небольшом скачке, саданул его ногой по сопатке. Все: этот в дальнейших боевых действиях участия принимать не будет, с гарантией. С учетом подвижности участвующих в сражении частей, - минус три. Но что делать с двумя оставшимися? Они оба старше и крупнее меня, а эффект блицкрига кончился или закончится вот-вот. Хуже всего - промедление, и я изо всех сил пульнул в Вано куском щебенки чуть поменьше кулака размером. Вот тут я на коне, это не бокс через весовую категорию. Он взвыл и, ухватившись за плечо, боком заковылял к стене. Сломал - не сломал, а рукой он шевелить не сможет дня три, если не цельную неделю, поскольку камень пришелся от души, с короткой дистанции, с очень хорошей настильностью. Рука порадовалась удару, - есть такое особое ощущение, ни с чем не спутаешь.
  Нет, я честно ждал, что Цыган, всего-навсего получивший по носу, кинется мстить за пострадавших друзей. Я широко улыбался, и не то, чтобы стоял, а вился на одном месте, как струйка дыма, которую раз - и унесло даже самым паршивым ветерком. Но он только глянул на меня, прижал пальцем ноздрю, из которой текла юшка, - и сплюнул. Нехорошо сплюнул.
  Я неторопливой рысцой подбежал к Кузе. Как оказалось, даже такие существа поддаются дрессировке: он, даже не пробуя сопротивляться, гнусаво заныл, прикрывая битую физиономию. У меня действительно существовали в отношении него кое-какие планы, но тут меня затошнило, и я только развернул его и проводил новой парой пинков под зад. Победное настроение портило воспоминание о том, как сплюнул Цыган. Если у враждебной стороны есть люди, которые умеют так сплевывать, сладить с ней, как правило, не так-то легко.
  В охоту втянулись взрослые парни лет семнадцати-восемнадцати, еще не угодившие в армию, и даже пара-тройка придурков из числа отслуживших. В более поздние времена меня просто подстерегли бы в подъезде и элементарно прирезали. В то время такой вариант развития событий делали невозможным бабушки. Они составляли важный элемент экосистемы каждого подъезда и, если не сидели на скамеечке, то глядели в окошко. Если бы не это, я запросто мог погибнуть.
  Кроме того, парни принимали участие в охоте, скорее, спорадически. Тема моей поимки казалась им как-то недостаточно серьезной, они были все-таки тяжеловаты на подъем, а несколько обломов, когда я раз за разом уходил из самых хитроумных облав, окончательно подорвали их энтузиазм. Собирались, понимаешь, собирались, вспотели, запыхались, а все дело кончилось в считанные секунды, причем очередным пшиком.
  Я перепрыгивал через дощатые заборы частных домовладений, вихрем проносился через двор, задний двор и огород, если он существовал. Сквозил мимо цепных кобелей так мимолетно, что они успевали только захрипеть и попятиться от неожиданности, а набрасывались уже на преследователей, если таковые находились. Вслед за этим я прыгал через другой забор, выходящий уже на другой переулок, и ни разу, никто из преследователей не сумел проделать вслед за мной даже этого простейшего транзита. Реже я вскакивал на какую-нибудь сараюшку и перебегал по ее крыше в соседний двор, и ветхий толь, неряшливо натянутый между полугнилыми горбылями, прогибался подо мной, так и не успев прорваться.
  Перелетал через ограждение проезжей части, пару раз даже пробегал по нему метров двадцать-тридцать, и один раз добился-таки того, что один из преследователей, некто Костян, угодил под "Москвич - 408", а потом, с тремя-четырьмя переломами, прямиком в Петровские Казармы, где у нас располагалась дежурная травматология.
  Через чугунную ограду парка "Жертв Империалистической Интервенции", - и потом напрямик через все, что попадется, и с каждым препятствием они все больше от меня отставали, и не было ни одного кросса, в ходе которого никто из них не повис на заборе, не грохнулся с размаху, споткнувшись о поребрик или поскользнувшись на опрокидывающейся парковой скамейке, не...
   Один раз я даже взбежал по стене метра на полтора вверх и наискось, до угла, подтянулся на пожарную лестницу, а потом вдруг спрыгнул с третьей ступеньки им за спины.
  Периодически у меня рвалась или всерьез пачкалась одежда, портилась обувь и, хотя ушибов и ссадин практически не случалось, мышцы со связками начали побаливать, и чем дальше, тем больше. Я мог вести войну долго, но не бесконечно. Что-то надо было делать. И тогда я решил дать им загнать себя. Перед этим настоятельно требовалось отдохнуть, так что я напросился в гости к маме. Мужик, живший при ней в тот момент, держался на своем месте уже года два, становясь, таким образом, инвариантом, и я почел за благо поддерживать с ним нормальные отношения. Он тоже был, в общем, нормальным, и спокойно мирился с моим существованием. Эти дни я практически не тренировался, только разминался осторожно и подолгу, чтобы держать мышцы разогретыми.
  Надо сказать, что на протяжении целого почти десятилетия врачебная часть моей сущности отчаянно скучала, сидела на голодном пайке, но все-таки не оставалась без дела полностью, просто не могла не думать помаленьку, и я делал свои маленькие открытия по этой части. Комбинация модного в то время пчелиного да змеиного яда с собственноручно заваренным настоем аконита и сумаха творила чудеса по части ушибов, растяжений и обычной крепатуры: странно вспомнить, но в те времена даже обычного бруфена не было. То ли не придумали, то ли стал очередным дефицитом. Кстати, кандидат в папаши чуть не выпил мою отвар, приняв за чай, но, слава богу, успел отобрать. Обошлось. Хоть и здоровый лоб, но стакана внутрь хватило бы и на трех таких.
  Помимо истории с коллекционером, это стало вторым из числа подозрительных случаев: мое решение дать загнать себя совпало с самой представительной на тот момент облавой.
  
  - Этот? Что - этот?!!
  Незнакомый мне парень даже фыркнул от возмущения. Да какой там парень, - здоровый мужик лет двадцати пяти. Здоровый даже как мужик. Потом я выяснил, что кликали его "Шар" и был он женат. Не понимаю только, зачем женятся такие люди, если они на всю жизнь сохраняют психику подростков, а соответствующие по менталитету подруги дают им и так. Кроме него, зондеркоманда включала еще пятерых, самым молодым из которых был Цыган. Двое, видимо для вящей уверенности, припасли колья.
  - Этот дрищ?! Это за ним вы гоняетесь два месяца?!
  - Потом, - ответил ему Цыган, не отрывая от меня пристального взгляда, - будешь ржать. Хоть уссысь.
  И с этими словами он достал из кармана нож-"выкидуху", большую редкость по тем временам. Хотя, с другой стороны, на заводах Города можно было изготовить самолет, газовую турбину, ракетный двигатель, не то, что ножик. До сих пор не знаю, пугал он, или всерьез собирался нарезать крупными ломтями. От этой сволочи можно было ожидать чего угодно.
  - Спрячь сажало, не позорься. Я его и так порву. За ноги возьму и раздеру, как лягушку. Видел?
  И он с кривой улыбкой двинулся ко мне. Это ни к чему, сценарий предусматривал несколько другой вариант, но ничего. Пометавшись с несколько большей бестолковостью, нежели они привыкли, я отступил к забору. С какой стати они решили, что уж теперь-то загнали меня в угол, не знаю, поскольку через подобные заборы я уходил от них не раз и не два. Очевидно, людям слишком присуще видеть именно то, что они хотят. А я достал из укромного местечка заранее замаскированный у этого забора деревянный меч. Самый, что ни на есть, игрушечный, с "клинком" длиной шестьдесят пять сантиметров, и рукояткой, обмотанной в черную матерчатую изоленту. Очевидно, именно чего-то вроде дожидалась в гараже дюймовая, длиной в метр, уделанная машинным маслом досочка из лиственницы. Невзирая на отменные инструменты, я повозился-таки, пока выстругивал игрушку из твердого и тяжелого, как камень, дерева. Куда там пресловутому дубу, не знаю, на чем основана его слава.
  Я его сделал наподобие старых скандинавских мечей, прямых и не очень длинных, - знаете? Только там конец лезвия вообще овальный, а я сделал его хоть и притупленным, но все-таки поострее. Чуть закруглил и края, обстругал и зачистил все изделие шкуркой, все чин по чину. Наверное, перед толпой серьезно настроенных парней я выглядел очень забавно, - вылитый Бибигон с сабелькой. Они и веселились. Отчасти я рассчитывал и на это: ну не способен взрослый человек воспринять детский деревянный меч - за оружие! Лом, арматурину, даже палку - да, а этакую вот трогательную штучку в хрупких мальчишеских руках - нет. И супостат не воспримет, и милиционер Светлана Леонтьевна из ДКМ нашего района.
  Увидав мое оружие, Шар остановился, а потом даже хрюкнул от восторга и согнулся в приступе неудержимого хохота.
  - Мальчиш-Кибальчиш, блядь! - Он обернул голову, и указал на меня полусогнутыми пальцами, апеллируя к компании. Чтобы они, значит, тоже повеселились. - Ой, не могу-у!
  И тут он взвизгнул в пору хорошей бабе, потому что я, крутанув меч, изо всей силы врезал его по вытянутой грабке, угодив между пальцами, после чего ушел в заранее обдуманный каскад. Кого и по чем сначала, а кого - потом. Они совершили хоть и не фатальную, но все-таки порядочную ошибку, дав мне время на раздумье, серьезные люди избегают таких ляпов. На пять полновесных кистевых ударов, входящих в каскад, на самом деле требуется не пять секунд, а меньше двух, и среагировать на такую атаку, если она уже началась, невозможно. Может быть, какой-нибудь боксер из лучших, или каратист высокого дана, но тут не среагировали бы и они, потому что веселились. Цыган получил опять-таки по руке, сжимающей "выкидуху", и ножик улетел в жимолость. По правой ключице того, кто держал кол, и там многообещающе хряпнуло. Пыром в ребра, на выпаде, тому, что стоял от него справа, ушел из выпада в пируэт и выдал двум последним: по почкам с размаха, и впритирку с головой, чуть не оторвав ухо. И, понятно, без интервала пошел на второй круг, примерно в обратной последовательности. Бил от души, руку не сдерживал и только избегал бить по голове: убедился, что это у меня только кулачный удар слабый, а если инструментом, то вполне.
  ... Под колено опорной ноги, второго, напугав нарочито медленным замахом, - поперек предплечья, на перелом локтевой кости в диафизе, вернутся к предыдущему, который как раз завалился, - и ногой по сопатке. Средний человек, не боксер, не спецназовец, не рецидивист, полностью теряет боеспособность, если сломать ему одну-две кости. Дольше всего пришлось обрабатывать Шара, уж больно здоровый и упертый оказался, только туповатый и реакция ниже среднего. К этому времени остальные не представляли опасности, и поэтому я работал с ним аккуратно, стараясь не ломать новых костей к пальцам и ключице: он лез на меня, а я с размаху, как дровосек, бил поперек всех мышц, какие попадались, пока он не потерял способность двигаться.
  Потом я подобрал ножик Цыгана, завизжал, как циркулярная пила, и бросился на подранков. Убивать. Ей-богу, я тогда, кажется, не притворялся, во всяком случае, в мои намерения, похоже, поверили безоговорочно. Казалось бы, - лежат, не в силах подняться, но увидав меня с ножом, не то, что убежали, а прямо-таки улетели. Как ветром сдуло. Остались избитый до полусмерти, искалеченный Шар, да Цыган, которому особенно сильно досталось по сухожилию четырехглавой мышцы бедра: нога его просто не слушалась, а хромота продержится в лучшем случае несколько дней. Один из любимых моих ударов. Мне не о чем было разговаривать с Шаром, и я направился к Цыгану, вроде как - знакомому. Все чин по чину, меч в правой, "выкидуха" в левой, а он отползал на заду, опираясь на левую руку и баюкая у груди правую, с переломанными пальцами, и в глазах его плескался ужас. Похоже, он тоже поверил.
  - Ты што? Ты что? Ебнулся?!
  - Да? - Я присел над ним на корточки, держа двумя пальцами его собственный ножик перед его собственным носом. - А это - что, сука? Это ты для смеху принес? Или сгоряча засадил бы мне его в бок? Слушай, меня так и подмывает вставить его тебе в жопу. Жаль, нельзя. Я по-другому сделаю.
  И с этими словами я плотно взял его за горло. Эту методу давления на психику я где-то вычитал, а, в отличие от любых ударов, с хваткой у меня уже и тогда все было в порядке. Он хватался за мои пальцы, пачкая их кровью, хрипел, и видел, с каким спокойным интересом я вглядываюсь в его лицо. На самом деле сила хвата рассчитывалась на венозный стаз, неприятно, страшно, но в терапевтических дозах не смертельно. Отпустил, и, не отводя спокойного, холодного взгляда, спросил тихим, скучным голосом, отделяя слова друг от друга.
  - Ты. Все. Понял?
  И рявкнул во всю глотку:
  - Не слышу ответа!!!
  - Понял...
  - Повтори: я все понял.
  - Я все понял!!!
  - Не ори. Теперь то же самое, но тихо.
  - Я все понял.
  - Вот так, - с удовлетворением проговорил я, - а теперь пиздуй отсюда, и чтоб я тебя тут больше не видел.
  Но Цыган не был бы Цыганом, если бы не сказал ничего на прощание.
  - Я-то не приду. Только теперь ты вообще покойник. Пацаны решили валить тебя начисто. Серьезные пацаны.
  - Ага. А до сих пор вы шутили. Аж вшестером пришли, с пиками, да кольями. На танке приедете?
  - Увидишь.
  - Может быть так. Только если не выйдет, - слышишь? Я перестану от вас бегать, а, наоборот, начну вас искать. И найду по одному - по двое. Вы тогда бы-ыстро кончитесь, веришь?
  Я, понятное дело, показывал, что все мне нипочем, но обеспокоился. В таких случаях люди не врут, и у них, несомненно, имелось что-то еще, какой-то козырь в рукаве.
  
  На некоторое время меня оставили в покое. На время, достаточное, чтобы я несколько расслабился. Никто не способен поддерживать готовность номер один постоянно, ни страна, ни воинская часть, ни один отдельно взятый человек. Кто-то толково выдержал толковую паузу, меня скрыто выследили и очень умело зажали. Для того, чтобы спастись, пришлось пойти на крайнюю меру: я влез на балкон квартиры, где не горел свет, на третьем этаже, и там засел в неподвижности и безмолвии. Меня интересовало только одно: решатся они лезть вслед, или все-таки постесняются? По идее, - не должны, но, судя по уровню организации именно этой акции, могло быть всякое. Я уже решил, что если дойдет до этого, вломиться в квартиру и отыскать там подручные средства. В таком случае я дамся им куда как дорого, могут и вовсе не расплатиться. Не полезли. Не пошли также в подъезд, ломать дверь, чего я тоже опасался. Сидел, молчал, запоминал. На этот раз в облаве не участвовали взрослые парни, только подростки от одиннадцати до, примерно, пятнадцати, но зато и пришло их, родимых, как бы ни побольше десятка. Я не знал только одного, который держался как-то на особицу. И почему-то совсем не удивился, когда обратился ко мне именно он.
  - Эй, боец! - В его голосе даже отсюда слышалась спокойная насмешка. - И долго ты еще собираешься бегать? Всю жизнь все равно не пробегаешь. Рано или поздно проколешься.
  Я молчал.
  - А то спускайся. Не боись, не убьем. Руки-ноги переломаем, чтоб не был слишком борзым, а живым останешься. Не? Ну, как хочешь.
  Я молчал. К сожалению, в словах незнакомца было даже слишком много правоты. Когда они разошлись, я осторожно спустился вниз. Раз их не было видно, то и опасности они не представляли. Без плотного охвата я смоюсь наверняка, и они это слишком хорошо знают, а потому не будет второй попытки. До следующего раза. Наступала пора что-то решать, одиночка не может выстоять против организации, особенно если у них хватило ума пригласить толкового вожака. Дома я отрезал сорок сантиметров толстого шланга из силиконовой резины, зашил один конец "выворотным швом и плотно, как колбасу, набил обрезок мелкой свинцовой дробью, зашил другой конец, а уже через пару дней отправился на первую акцию. Выходил по вечерам, одевшись в черный тренировочный костюм, и прихватив с собой черную вязаную шапочку с прорезанными "дырками" для глаз. Сейчас это стандартный прием, а тогда его, по-моему, не знали. Удача улыбнулась мне еще через сутки, я подстерег одного из участников последней облавы и от души огрел его по голове. Прислушался к ощущениям, - кажется, удар пришелся правильно. Этот, обхватив голову руками, сел на корточки, а я смылся. Второго я подстерег еще через пару дней, на другом конце района. Такое устройство не оставляет никаких видимых следов, а действует куда как надежно. В те времена закрытая черепно-мозговая травма частенько приводила к смерти, только умирать приходилось довольно долго, а еще имелась высокая вероятность до смерти остаться "овощем". Официально именно так и называется: "вегетативное состояние". Еще очень удобно то, что правильный удар обеспечивает так называемую "ретроградную амнезию", когда человек не способен вспомнить ни одного события за предшествующие травме полтора-два часа.
  Нет, никаких следов! Только одинаковый почерк обеих акций мог послужить сигналом, понятным адресату. Собственно, так и вышло. Я уже готовился к третьей вылазке, - чтобы уж для особо тупых, - но тут явился долгожданный парламентер, некто Солдат, годом меня постарше.
  В ожидании чего-то подобного, я оделся чисто и просто, и держаться старался в соответствии, спокойно, просто, без очевидного хамства и лишних понтов. Единственное, что оставил, так это пристальный, немигающий взгляд прямо в глаза, неотступно, и этого хватило. Он скоро начал мандражировать, этого не скроешь. Потел, и делал глотательные движения чаще, чем положено по физиологии.
  - Гена хочет с тобой побазарить.
  - Какой Гена? А то их до хуя. С каждым не набазаришься.
  - Какой-какой... Боц!
  И он уставился на меня с явным, но не слишком понятным торжеством.
  А-а. Я припомнил что-то такое. Многодетная семейка с простой русской фамилией Боц, четверо братьев и блядина-сестра. В те поры я достаточно близко знал еще только одну семью, в которой имелось пятеро детей. Интересно, что личностью, некоторым образом выдающейся, стал третий брат, тот самый Генка. Старший, Толик, после службы на Дальнем Востоке устроился торговым моряком, и с тех пор не было о нем ни слуху, ни духу. Второй, Гришка, по слухам, уродился зверь-зверем, и, вполне закономерно, сел раз, второй, и, потом, так и заблудился между отсидками. А этого вот звали Геной. Согласно смутным слухам, непобедимый драчун. "Смутным" по причине того, что прежде наши интересы не пересекались, так что досье на него я не собирал, во всяком случае, целенаправленно. Ладно, теперь мои возможности по этой части несколько увеличились.
  Дело в том, что все это время я действовал, как будто вокруг меня безвоздушное пространство, и нет ни единого живого человека, но, совершенно неожиданно, получил поддержку. Как-то раз, в период между приснопамятной сечей и отсидкой на балконе, ко мне подошел Васек, родители которого переехали из крупного райцентра Р. Его папу всего-навсего прислали на усиление областного руководства, тогда еще практиковались подобные вещи.
  - Жень, там опять эти... Пошли пугнем?
  Надо сказать, война изменила привычное течение жизни не одному только мне. Поток тех, кто привык оттягиваться в нашем дворе, сильно обмелел и грозил вот-вот пересохнуть вовсе.
  Я кивнул едва заметно, и сказал очень ровным голосом.
  - Иди. Пугни. А я постою рядом.
  Он и приступил, в простом, но вполне солидном стиле, почти не позволяющем допустить ошибок. Понятно, что с поддержкой за спиной это сделать существенно легче, но я вдруг ощутил, что это относится и ко мне. Мне тоже стало легче и спокойнее, хотя, казалось бы, - ну какая тут поддержка?
  - Так, пацаны, - хули вы тут делаете?
  - А чо?
  - А в чо! Двор тут чужой, вот чо, жлоб ебаный. За место проставляться надо, а то и по рогам можно.
  Я, как и обещал, стоял рядом, молчал, и время от времени переводил взгляд с одного на другого. Один против десяти, что они не будут вякать, но левый все-таки начал открывать рот, и мне пришлось вмешаться.
  - Так. Мы вернемся через минуту, и чтобы вас здесь не было. Вопросы есть? - Все-таки в моей памяти хранился некоторый запас заклинаний из более поздних времен, и произносил я их правильно, вроде бы и после паузы, но чтобы ответить не успели. Кивнул с удовлетворением. - Вопросов нет. Время пошло...
  Мелочишка, но именно после этого эпизода я с удивлением понял, что все изменилось. Что бежать, как я делал это последние месяцы, вдруг стало невозможно. Структуру моей старой, циничной личности теперь образовывал оборот субстанций* новенького, с иголочки, организма. В соотношении, характерном отнюдь не для старика, а именно что для младшего тинэйджера, предпубертатного подростка, и против этого клинического факта возразить оказалось нечего. Если бы эти двое приняли вызов, я дрался бы до конца в прямом смысле этого слова, как говорится: победа или смерть. Такой вот элемент, - выражаясь медицинским языком, - "вторичной" утраты цинизма (понятно, частичной) оказалась для меня определенной неожиданностью. Точнее, - каждый раз оказывался. На самом-то деле ничего удивительного тут нет, по-другому и быть-то не могло, поскольку уж либо цинизм - либо мотивация, а любой здоровый ребенок представляет собой одну сплошную мотивацию. Правда, к сожалению, чаще всего идиотскую, но не в этом случае: у меня появилась армия, а это на самом деле очень серьезно. Да, из одного человека, но важен принцип, а лиха беда - начало. К нашему возвращению парочка заблудших, как и следовало ожидать, испарилась, а первый солдат моей армии, незабвенный, незаменимый, драгоценный, - остался. Так что ничего не поделаешь: многие вещи, нецелесообразные с чисто военной точки зрения, все-таки приходится делать исходя из соображений высшей политики.
  
  * Если кому интересно, то нейромедиаторы, нейрогормоны, релизинг-факторы и гормоны просто.
  
  Так о Генке Боце: мало того, что он был старше на два с половиной года, важнее, что с ним не решались связываться практически взрослые парни, по шестнадцать - восемнадцать лет. Талант у человека, ничего тут не поделаешь. То есть я прямым ходом шел в такую ловушку, что и не выбраться: разумеется, отказаться от "базара" никак невозможно, даже немыслимо, а в ходе переговоров нынешний глава клана Боц тонким слоем размажет меня по земле, стенам и прочим элементам ландшафта. Бежать, понятно, нельзя, но, в крайнем случае, придется. В еще более крайнем случае его придется убить, только надо заранее придумать, как именно. Впрочем, обо всем этом меня информировали спустя десять минут, наперебой, а пока шли нелегкие переговоры. Откуда-то появившийся Андрюха Шустин подошел поближе и слушал, хотя губы у него и дрожали.
  - О чем мне с ним базарить?
  - Ты пацанов обидел. Кое-кто до сих пор в гипсе.
  - Сами виноваты.
  - Ага. - Он удовлетворенно кивнул. - Генка так и сказал, что ты на это давить станешь... И приказал передать: не тебе одному решать, кто прав, кто виноват. Послушать надо, чего другие люди скажут.
  - Мне, вообще-то, плевать, что он там говорил. И что люди скажут, тоже плевать, но ладно. Можно и потереть. Где?
  - В котловане на Ратнера. В семь.
  - Ага. И еще яйца в капкан сунуть. В семь, но на фабрике. А то опять, как в тот раз, приведет с собой кодлу в двадцать рыл.
  - Он приказал передать: ты приходи, на тебя ему кодла ни к чему.
  - В семь, но на фабрике. Иначе базара не будет.
  - Ладно. Это, в принципе, по херу.
  К этому моменту вокруг нас собралась уже порядочная толпа, и это было чем-то совсем новым. То есть раньше не происходило ничего, похожего хотя бы отдаленно. К Андрюхе подтянулись Птах, Роман, Сено, Палыч, Литвин, Юрок, братья Лелеки, Санчо и, понятно, - Васек. И подтягивались, как в классическом флешь-мобе, как будто уже вовсю существует мобильная связь, новые персонажи. Так же стали чуть поодаль, не вмешиваясь в разговор, и молча глядели. Так, что Солдат в конце концов занервничал.
  - Я не причем. Только передать то, что приказал Генка. Его слова.
  Я кивнул.
  - Нормально. Это называется: "парламентер", их трогать не положено. - И с удовольствием добавил. - Пока они передают чужие слова. А вот если вдруг захочешь, пользуясь положением, хамить, то другое дело. Удавим, как крысу.
  Что характерно, он даже и не попробовал возражать пацану младше себя, как-то там усомниться или показать гонор. Впору было возгордиться, - я определенно приобретал авторитет среди соответствующей категории населения.
  - Так пусть не забудет, - пошутил я, - в семь. Ступай.
  Он удалился, а потом ко мне подошел Андрюха. Он по-прежнему дрожал, но держался. Есть такие несчастные люди, совсем не храбрые от природы, но при этом стыд для них страшнее страха. Для них научиться воевать - вообще единственный выход, в противном случае их ждет печальная судьба.
  - Я с тобой пойду.
  - Тебе там нечего делать. Понял? Просто нечего.
  - А я тебя не спрашиваю. Я тебе просто говорю, что приду, - и все.
  - Тебе жить, - я пожал плечами, - только зря ты это.
  - Не, - подтянулся поближе Васек, - я-то само собой. Сказать только не успел, думал, и так понятно.
  - Мы тут с пацанами поговорили, - проговорил квадратный, очкастый Хоня, - в общем, мы тоже вписываемся.
  - Вы че, - ебнулись? Вас там на куски порвут!
  - Это тебя одного порвут. А нас усрутся.
  - Меня пока что не порвали.
  - Вот видишь. А с нами тем более не получится.
  Я поглядел вокруг. Однако, как ни крути, три дома. Это когда они держались порознь и подальше, вроде никого не было, а когда собрались вместе, то получилось довольно-таки много. Толку, правда, с этого. Одного Гены с его несравненным понтом на все войско хватит. А, может, и ничего. И лишние свидетели, и для представительности неплохо. Ладно, если уж так вышло, ситуацию надо было брать под контроль.
  - Так, - я деловито прищурился, как будто прикидывая что-то, - с голыми руками вам против шпаны делать нечего. Пойдемте со мной.
  Сделать полноценный, по всем правилам, стальной кастет, - дело не такое уж и простое, и не быстрое, но я уже довольно давно разработал упрощенную технологию: лить из свинца, укрепив отверстия стальными кольцами, чтобы не защемило пальцы. И мы всей толпой отправились организовывать поточное производство. Шлифовать кольца, понятно, пришлось мне, - больше некому, - а вот с остальными операциями воинство справилось, заодно пригляделся, кто уж не вовсе безрукий. Так что оружие они получили. Не бог весть что, понятно, но полезно с точки зрения повышения психической устойчивости. Кроме того, поближе к вечеру, мы наведались на пресловутую "фабрику" и припрятали там запас кольев на всякий случай: то, что подготовка поля грядущей битвы есть дело рутинное, не делает его менее эффективным. Офицер, проявляя творческий подход к ведению боевых действий, не забывает при этом выполнять определенные правила, чаще всего прямо предписанные полевым уставом, а вот у вожаков, даже самых талантливых, с этим хуже. Подчиненные - выполняют, а вот подручные очень часто пьют, вмазываются, забивают на все, сваливают друг на друга и, по этому поводу, друг друга посылают. В заключение я сказал:
  - Идти порознь и не больше, чем по трое, потому что мусорня не любит, когда пацаны ходят толпой. Они, понятно, козлы, но на это нюх имеют...
  А на фабрике я настаивал тоже не просто так: обширные руины из красного кирпича, два этажа плюс обширный подвал под проломанным во многих местах полом, ни окон, ни дверей, лестницы обрушены, зато сколько угодно проломов в стенах. Идеальное место для тренировок по пар-куру. Я и тренировался, вот уже несколько лет. Как фабрику закрыли, - прям сразу и начал. Чтобы изловить меня там, им потребуется рота, причем половина вернется калеками, а человек десять - похоронят.
  
  
  
  
  Мосчо IV: заметки о Личном Составе
  
  Вой недобитых совков о недосягаемом совершенстве советской системы образования отчасти соответствует истине, но именно что отчасти. Любой общественный институт вообще и образование в частности есть не статус, а процесс. Может быть, самой коренной ошибкой большевиков, родовым пороком их подхода была попытка решить какую-нибудь проблему раз - и навсегда, создать вечные организационные формы отныне и присно, а так не бывает. Это так же невозможно, как навести чистоту, или искупаться, или поесть раз - и навсегда. Так сказать, - раз отмучиться, но зато уж потом ничего не делать и только пожинать плоды. А структурам свойственно "плыть", принципиально, поскольку они состоят не из гранитных глыб, а из живых людей, и еще для этого есть конкретные причины относящиеся к двум большим основным группам.
  Во-первых, - меняется мир вокруг: меняются моды, подходы, люди, финансовые потоки, приходят новые идеи, время предъявляет новые вызовы, перекраивает распределение сил, ослабляя прежние центры и вытаскивая из ничтожества или полного небытия новые.
  Во-вторых, каждое дело уже в самом своем начале содержит противоречия, как достоинства, так и недостатки, причем, если ничего не менять, первые со временем сглаживаются, а вторые, наоборот, имеют тенденцию расцветать пышным цветом.
  Всеобщее, общедоступное, равное образование, - это великолепно. Величайшее достижение, позволившее советскому народу стать одним из самых образованных в мире.
  Беда в том, что "всеобщее" с определенного момента начинает все больше обозначать "безадресное". Дело ведут так, как будто в нашей стране люди ДЕЙСТВИТЕЛЬНО одинаковы и не делятся на умных и глупых, подвижных и флегматичных, быстрых и медлительных, здоровых и больных, способных и туповатых. Да на мужчин и женщин, наконец. Как будто люди не обладают врожденными или рано определившимися склонностями к разным родам деятельности. Последствия такого подхода достаточно многообразны, но я веду речь об одном. К семидесятому-восьмидесятому году в СССР практически перестали встречаться достойные мужчины. Ко всем поляризациям нашего общества добавилась одна, небывалая в прежней истории, и оттого так и оставшаяся незамеченной.
  Мальчики из "хороших семей" воспитывались, во-первых, в семье, где родители много чего хлебнули в молодости и в детстве и оттого ограждали единственного сыночка от всех трудностей, делали все, от них зависящее, чтобы вырастить его изнеженным, трусливым, нерешительным, вялым эгоистом. "Во-вторых" разумеется, была общеобразовательная школа. И еще формальные организации, в которые принимали всех, вроде пионеров и комсомола, а, как известно, всех - это, значит, никого. И решение всех вопросов, по возможности, через педагогов и администрацию. В нашей стране так долго, так направленно насаждали коллективизм, что людей уже буквально рвало от этих "общих интересов", под маркой которых им постоянно пытались подсунуть что угодно, включая любую мерзость, а индивидуализм, как положено, расцвел махровым цветом. Насколько я помню себя и пацанов своего круга, мы были трусливы, решительно неспособны противостоять ни малейшему давлению, будь то давление властей или шпаны, все равно, и, что, может быть, самое главное, абсолютно не умели объединяться на сколько-нибудь конструктивной основе. Это в Европах клубы, да партии, да ферейны, а у нас одно только сплошное "не ебет".
  Прекрасно умели объединяться те, которых воспитывала улица, но они зато не имели надлежащего образования, отличались эмоциональной невыдержанностью, склонностью к антисоциальному поведению и конфликту с законами, имели дикие представления о доблести, а вот высоким интеллектом блистали редко. Такие, как Гена Боц, представляли собой редкое исключение. А еще они не отличались хорошим здоровьем и начинали курить лет с десяти. А курить вредно.
  Общество практически полностью расслоилось на тупых хищников и беззубых умников-травоядных с тонкой прослойкой из циничных торгашей, вошедших в силу после перестройки.
  Никакого третьего сорта мужской молодежи не было. Не было юношей храбрых, но образованных, умных, но стойких, физически развитых, но честных, могущих за себя постоять, но патриотичных и ответственных. Они не виноваты, никто не то, что не озаботился созданием системы, формирующей нормальных мужчин, разрушенными оказались все механизмы, которые делали это в традиционном обществе.
  Если до какого-то момента положение спасали такие, как Васек, выходцы из сельской интеллигенции, то к этому времени деревня, подкошенная коллективизацией, опустошенная войной, деморализованная "беспаспортным" рабством, отравленная безнадежностью и водкой, уже начала свое стремительное падение.
  А власти, как нарочно, делали все от них зависящее, чтобы вытравить даже само представление о чести и достоинстве отдельного человека. Оттого-то в смутные девяностые бандиты, стакнувшись с торгашами, так легко подмяли все, всех и вся, что все остальные были всего боящимися ссыкунами. Да и то сказать: как быть смелым, если семьдесят лет борьба была безнадежной? СОВЕРШЕННО - безнадежной? Если любое проявление чувства собственного достоинства вызывало инстинктивную, тупую ярость любого представителя власти и однозначное стремление смять, причем показательно, чтобы другим неповадно было. Если смелость и сила духа не давала ничего, кроме бесконечных невзгод при жизни и преждевременной смерти? В родном социалистическом отечестве быть лояльным системе обозначало быть покорным и безропотно терпящим властный произвол рабом, протестовать автоматически означало быть преступником, причем система сформировалась всеобъемлющая: не только преступник, но и неудобный для окружающих, ненавидимый начальством, нищий, рано или поздно брошенный женой, бессемейный, отверженный. Системный подход в этом деле достиг абсолюта, не имел ни щелей, ни прорех, такую бы системность, - да в мирных целях. Кстати, в самом по себе термине "тоталитаризм" нет никакого негативного оттенка, он как раз и обозначает эту самую всеохватную системность и отсутствие щелей для доступа воздуха. Если в Российской империи хоть какое-то исключение делалось для дворян, то в СССР, вообще говоря, ни для кого.
  Нет больших проблем с тем, чтобы заменить рабу одного хозяина другим, ему, по большому счету, фиолетово, и, вполне возможно, он даже не заметит разницы. С другой стороны, отверженным неохота быть отверженными, и, когда их становится достаточно много, они формируют сообщества, где они - свои, уважаемые члены общества.
  Как видите, все просто.
  Вы спросите, - а как же, за счет чего до сих пор жив русский народ?
  Ну, во-первых, это не только "до сих пор", но еще и "пока". А еще бывает видимость существования народа, хотя его уже нет, а есть ничем не объединенное население, не "этнос", а "этнический субстрат", и просто ни у кого еще не дошли руки смести его в совок и выкинуть на помойку.
  А во-вторых, - есть у нас механизм. Как не быть. Немудрящий, корявый и неказистый, но за долгие годы и века доведенный до совершенства, а оттого довольно эффективный. Если кто-то из СВОИХ вдруг, каким-то побытом, за счет случайной флуктуации, которые, как известно, неизбежны, окажется чуть посмелее и порешительнее других, они тут же назначат его вождем. С одной стороны, - вроде как хозяин, с другой - вроде как свой. А кучей-то мы нечего, не трусливей других. Отказываться в подобных случаях бесполезно.
  Про то, что на нашего брата нечего рассчитывать, я усвоил туго, и сам был такой, и нагляделся за долгие годы, а вот про присущий нам, если приспичит, механизм сборки забыл. Может быть, даже не знал, не думал о его существовании, поскольку никогда не видел в действии. Так что совершенно неожиданный сбор сил под мои знамена оказался для меня такой неожиданностью.
  
  - У-у, - заулыбался Гена, увидав мой эскорт, державшийся несколько позади, - и детсад свой привел? Да еще, - он кивнул на Андрюху, - с ясельной группой?
  - Слушай, - набычился Васек, - я - на очереди после Жеки.
  Боц поглядел на него внимательнее.
  - Ладно, пацаны. С вами потом поговорим, хоть по очереди, хоть со всеми вместе. А пока - примите в сторонку, у нас разговор не для чужих ушей...
  Я стоял настолько неподвижно, насколько мог, а он разглядывал меня, повернув голову то так, то этак, но ближе не подходил и не спешил начинать разговор. Я видел, что он не может "прочитать" меня, как привык это делать со всеми предыдущими противниками, и это порядком его смущает.
  - Ну что, - проговорил он, наконец, доставая пачку "Примы", - закурим?
  - Мне бабушка не велит. - Проговорил я, по-прежнему не шевелясь. - И вообще курить вредно.
  - Ну-ну.
  Он закурил, щуря правый глаз от едкого дыма.
  - Лещ и Теря, - твоя работа?
  - А что с ними? Кстати, - кто такая Теря?
  - Овчар, ты его знаешь.
  - А-а-а.
  - Кстати, Петька Лещ в сознание так и не приходил. Говорят, вряд ли выживет.
  - Да? Жалко. А как подумаешь, так и хрен с ним. Только я-то тут причем?
  - А ведь это ты его.
  - Я его - что? Ты о чем вообще?
  Для меня всегда было загадкой, - каким образом мы видим, что стоящий перед нами человек очень силен? Нет, бывают случаи, когда налицо явные, вполне определенные признаки: рост под потолок, плечи не под каждую дверь, пласты мышц поверх массивных костей, ремни жил и толстенные вены на руках, но ведь это далеко не всегда? Почему мы смотрим иной раз на какого-нибудь крепенького недомерка или тощую, сутулую жердь и видим, что у нас, - если что, - ни единого шанса?
  Передо мной стоял парень средний во всех отношениях. Среднего роста и среднего телосложения, его только с некоторой натяжкой можно было бы назвать "плотным", но при этом с первого взгляда было совершенно очевидно, что он силен, как зверь и очень тяжел для своих не впечатляющих габаритов. Только физиономия у него, как у всех обитателей этих самых дворов, имела желтоватый оттенок: к своим неполным пятнадцати курил он лет шесть, а то и все семь.
  - Не желаем, значит, признаваться?
  Ну-ну. Только я глядел и читал детективы на шестьдесят лет дольше.
  - В чем? И перед кем? Ты мало похож на следователя, Гена.
  - Геннадий Иванович.
  - Я, Гена, сам решаю, кто для меня Геннадий Иванович.
  Вот это рассердило его больше, чем что-либо другое. Собственно, я этого и ожидал, но не спрашивайте, - почему. Это не секрет, но и словесных объяснений я не найду.
  - Это ты угадал. Не следователь. Я больше по другой части.
  Он замолк, пауза затягивалась, а я молчал, храня прежнюю каменную неподвижность, потому что спешить мне было некуда, так что он не выдержал первым.
  - Вроде умный, а дурак. Чё, - не понимал что целым тебя отсюда никто не отпустит?
  Тут я позволил себе отрицающе покрутить головой.
  - Не такой глупый, как кажется. Уж что-что, а уйти отсюда я могу в любой момент. Вот только не хочу.
  Скверно, я до сих пор не мог понять, как именно он собирается атаковать. Вообще говоря, когда ты настолько сильнее, тебе нет нужды в хитрых схемах на схватку. Проще всего войти в ближний бой, ради этого даже пропустить пару ударов, большого вреда от них ждать не приходится, - и гарантированно выбить из противника дух парой-тройкой нокаутирующих, не дожидаться случайностей на поздних фазах боя. А у меня почти нет опыта реальных схваток один на один.
  И он пошел на меня, как небольшой медведь, переминаясь с ноги на ногу и каким-то образом становясь стеной, что отгораживала меня от свободного пространства, давила и гипнотизировала. Скачок, скачок, скачок, - два "в линию", третий - "в разноножку", и я снова на свободном пространстве. Пропрыгать в таком темпе я могу долго, почти сколько угодно... Я практически не заметил этого удара и поздновато на него среагировал, но среагировал-таки, начал поворачивать голову, пропуская, "прокатывая" удар, - и не стал больше реагировать, а просто ушел в каскад прыжков. Щеку словно обожгло, в левом глазу вспыхнуло алое пламя, но второй удар его, - видимо, хорошо отработанной, - комбинации ушел в пустоту. Именно потому что я не стал реагировать. Реакция у него оказалась, мягко говоря, - не хуже. С ударом все понятно: если он хорошо попадет, мне хватит одного, чтобы выйти из строя, а вторым он меня завалит. С первым мне повезло, - или все-таки СПП куда лучше пригодна для поединка, чем я думал... Впрочем, думать было некогда, потому что он атаковал непрерывно, с молниеносной скоростью, взрываясь каскадами ударов из самых неожиданных позиций. Я - прыгал вокруг, не давая приблизиться, потому что, - не отреагировал бы. По кучам битого кирпича, по остаткам стены, по каким-то гнилым бревнам, по поваленной двери, и стекла хрустели под моими слегка "тюнингованными" ботинками. Можно сказать, - уходил заранее, держась вне досягаемости, но все-таки не слишком далеко, нависая, чтобы не расслаблялся лишнего. Так волк крутится вокруг какого-нибудь зубра, не подходя близко, но и не давая свободы.
  Дело в том, что я дождался-таки, когда он спотыкнется на куче камней и от души достал его ногой по бедру. По тому самому сухожилию квадрицепса, "доведенным" носком правого ботинка. Так что сильно теперь не расслабится.
  Все правильно, ногами почти не бьет, растяжка, можно сказать, обывательская...
  - Так и будешь, - проговорил он хрипло, - бегать?
  - Так и будешь пиздеть? - И счел возможным добавить. - Далеко не убегу, не надейся. И тебе не дам.
  Я, по мере возможности, все время норовил закрутить его по часовой стрелке, зайти "за правую" руку, чтобы опять не угодить под кулачный удар. По ногам, по ногам, по ногам, - по голени, под коленку, по бедру. Сильно, правда, не выходит, - так хоть как-нибудь. Чтоб берегся, чтоб побольше двигался. Чтобы не смел отдыхать! Потому что я тоже не железный. Я дожидался и дождался-таки, когда он споткнется снова, и снова от души достал его по тому же самому месту на левом бедре. По-умному называется "лоу кик", - если не ошибаюсь, конечно. Видимой хромоты это не повлекло, но что-то такое, какая-то неуверенность походки чувствовалась. И это помимо того, что ему явно не хватало дыхания, а наш бой не предусматривал перерывов и аккуратных раундов по три минуты. Я поддерживал темп, даже чуть взвинтил его, а он спотыкался все чаще, упал на колено и получил ногой в ухо. Не так, как надо бы, потому что я не ожидал его падения и чуть поторопился с выпадом, ударил, как получится, но ухо у него распухло, а еще он рассадил-таки коленку о битую бутылку. К этому времени он попал по мне еще один раз, в левую половину груди, и снова не совсем удачно, снова я "прокатил" кулак по ребрам, но и мое сердце тоже пропустило очередной удар, впервые в жизни сбилось с ритма. Я даже успел перепугаться, но пронесло: снова забилось, как ни в чем ни бывало. Он тоже обладал этой способностью, - бить "на поражение" из любого положения, лишь бы позволяла дистанция, - но технология была какая-то другая.
  Еще взвинтить темп, еще один "лоу кик" - и опять, вроде, неплохо... Другой бы давно свалился. А этому, блядь, как с гуся вода!!! Как железный, ей-богу!!! Как будто это не его бьют. Еще чуть-чуть, еще какие-нибудь полминуты, и я сам не смогу больше поддерживать такой темп. У меня тоже начала накапливаться неуверенность в себе, как это бывает у обоих сторон во время тяжелого боя, всегда и везде, и я решился на авантюру. Ему по-прежнему хватило бы пары удачных ударов, чтобы закончить бой, так что риск был предельный, а расчет только на то, что всех моих трюков он все-таки не знал, а этот как раз относился к имеющим, так сказать, "двойное назначение". Пробив с левой ноги, я дал себя поймать за нее, а для владеющего СПП достаточно и такой эфемерной опоры. В то самое мгновение, когда он классически, снизу, подхватывал мою пятку, я схватил его за голову, изо всей силы оттолкнулся правой, и врезал коленом ему в подбородок. Собственно говоря, чуть ли ни самый мощный удар, на который мое легковесное тело было способно в принципе. Голова его откинулась, зубы лязгнули, и он отпустил мою ногу, зато машинально схватил меня за плечи (или схватился за меня, чтобы не упасть?). И тогда последовал второй трюк, которого не знал он, и не планировал, в данном эпизоде, я: мертвой хваткой вцепился в его правое плечо, между мышцами, и ущемил нерв. Очевидно, боль чудовищная, поскольку даже этот железный человек взвизгнул и отшвырнул меня на камни. Ну, не больно-то сильно, я каждый день падал с куда большей силой. Ушел в задний кувырок, встал на ноги, прыгнул назад-влево, и только тогда глянул на Гену: неужто встанет? Встал! Но, поглядев, как он это сделал, я понял, что это уже не слишком важно.
  Сохраняя все ту же осторожность!!! Хладнокровно, потому что горячность уже ни к чему!!! Еще раз по бедру! И еще!
  Все: никакая воля не поможет, если нога просто-напросто отказывается служить. Он тяжело заваливался на кирпичи, выставив руки, но и правая рука тоже не держала, болтаясь, как плеть, он ткнулся лицом в каменное крошево, а я уже разбегался, как разбегаются к мячу на одиннадцатиметровой отметке, чтобы с разбега врезать ему ногой в подбородок. В бою время сжимается, и я успел заметить, как у него поплыли, закатываясь, глаза, а тело завалилось навзничь. Нокаут. После такого не поднимаются. Его сопровождающие, крадучись двинувшиеся вперед, - я, сплюнув вязкую, как смола, слюну, подбоченился и сделал шаг вперед, - они остановились. Мое войско: перед глазами вдруг возникли спины, полноценная такая "стенка", как на футболе при штрафном. Просто двинулись вперед, закрывая уставшего до полусмерти поединщика от всех напастей. Руки в карманах, но ни одного кастета на виду. Молодцы, показали готовность к конфликту, но без вызова, не выказав желания его продолжать. Сойтись сейчас стенка на стенку было бы совершенно излишне, а те, после поражения вождя, не решатся начать первыми. На сегодня все слова, которые необходимо было сказать, сказаны.
  Но я ошибался.
  - Эй!
  Слава богу. Живой, и, по крайней мере, мозги напрочь не отшиблены. Но это не потому, что я недостаточно старался.
  - Подойди сюда... Да не ссы.
  Я пожал плечами.
  - Да чего уж теперь-то?
  Я подошел, нагнулся, поскольку сесть-то он сел, а встать не мог никак. И глаза еще, малость, плавали.
  - А ведь это ты пацанов. И раньше на тебя думал, а теперь уверен на все сто. Не знаю, как, но ты это. Больше некому.
  - Повторяю еще раз то же самое. Не знаю, о чем ты говоришь. Я не при делах, и не знаю, кто это сделал.
  Он в досаде махнул рукой.
  - Да знаю я, что не докажешь ничего. Только ты это. Слушай... Жека, или как там тебя... а ведь ты страшная сволочь. Хуже, пожалуй, и не знаю, а уж повидал я всяких.
  Какой же ты, сука, умный. Какой же ты, сука, сильный. Какая у тебя, у суки, реакция. И умение себя вести в любых условиях. И еще незаурядные качества прирожденного лидера, - и все это в неполные пятнадцать. Так что, как ни жаль, а придется тебя, такого хорошего, валить начисто. Не сейчас, понятно, а потом, без свидетелей и как-нибудь предельно просто, без ненужных эффектов. Относиться к убийцам без излишних предрассудков общество научится еще только лет через двадцать или даже немного больше.
  - Спасибо за комплемент, если честно, - не ожидал. Тронут. У тебя - все? Тогда я пошел. Спасибо за доставленное удовольствие.
  - Иди. Если б меня спросили, я сказал бы, что тебя на полном серьезе валить надо. По любым понятиям, и пока не поздно. Особенно теперь, когда у тебя кодла...
  Кодла? У меня? Интересно, чего это он имел ввиду?
  Покидая поле боя, я двигался плавно и размеренно, с гордо поднятой головой. Типа, - сделал его без проблем, посек, как мальчишку с грязной попкой. На то, чтобы в этом стиле уйти долой с глаз противной стороны, меня еще хватило, а теперь мне становилось все хуже буквально с каждым шагом. То есть, еще на проходной я переоделся в заботливо захваченную "сменку", а рваные тряпки с намертво втертой в них цементной и кирпичной пылью, в которые превратилась мой одежда, увязал в узел и сунул в "авоську": может быть, удастся отстирать и реставрировать. Еще я, шипя от боли, с явственным треском, расчесал столь же заботливо приготовленной расческой кошму, которой обернулась в ходе боевых действий моя шевелюра. Только толку от всех этих маскировочных мер оказалось чуть: левая щека имела роскошную багрово-синюю окраску, левый глаз закрылся процентов на семьдесят, превратившись в узкую щелку, а на левой же скуле виднелась неглубокая, длиной сантиметра три, но совершенно явственная "сечка".
  То, что находилось на виду, представляло собой только малую часть общей картины. На левой половине груди у меня виднелся роскошный черно-синий кровоподтек площадью побольше ладони, а боль была такая, что я не мог вздохнуть полной грудью и даже испытывал определенные сомнения, целы ли у меня ребра? На спине, которой я так, вроде бы, мимолетно приложился к куче битого кирпича, виднелась целая коллекция разнокалиберных синяков и ссадин, некоторые из которых начало порядком жечь, мозжила и не позволяла нормально ступать опухшая ягодица. На плечах, за которые так мимолетно подержался Гена, опять-таки наливались здоровенные синяки. Похоже, у этого типа не руки, а какой-то кузнечный инвентарь: молоток, клещи, и молот-балда, потому что поставить даже один синяк на мое непрерывно битое, ежедневно катанное тело, - это еще надо умудриться. Проще сказать, где у меня не было синяков, и я даже под угрозой расстрела не смог бы вспомнить, где получил такую впечатляющую коллекцию. Все-таки боевой адреналин - сильнейший наркотик, куда там какому-то морфию. Это как же я искалечил, изломал, измотал Боца, если он даже и под этим коктейлем не смог подняться? И, соответственно, каково ему теперь?
  А теперь я шел, и мне с каждым шагом становилось все хуже. Опухало колено, ногу простреливала боль, и она как-то немела, превращаясь в некий протез, вроде деревянной ноги Джона Сильвера, но при этом все равно болела... И вообще ноги подгибались. Не знаю, как и дошел бы, если б не ребята. До квартиры меня вообще чуть ли не несли.
  Дома все произошло так, как положено. Бабка ахала, причитала, оказывала первую помощь, и норовила поассистировать мне в процессе помывки, но я, по целому комплексу причин, от этой чести отказался. Ссадины в горячей воде щиплет, ушибы в горячей воде сильнее опухают и болят, но мышцам после сегодняшнего сильно теплая вода необходима, и я отмокал, пока она не стала чуть теплой.
  Дед вел себя, как и положено себя вести правильному мужчине: жив, кости целы, глаза не выбиты, пришел собственными ногами, - значит, все нормально! А баба Таня все допытывалась, кто это меня так избил, и даже порывалась идти в милицию. Я долго пытался где - отмолчаться, где - отделаться односложными ответами, а потом не выдержал.
  - Ба, если ты пойдешь в милицию, меня посадят. Этого парня вообще унесли...
  Больше всего скорому восстановлению мешало то обстоятельство, что бабка несколько препятствовала моему доступу к моим травам, хотя всерьез помешать, разумеется, не смогла. На улицу я вышел через пару дней, а последние следы сражения сошли у меня где-то через недельку. А вообще после этого поединка что-то во мне изменилось. Не с точки зрения психики, понятно, а как-то вообще. Словно именно этот эпизод стал гранью, за которой начался другой возраст.
  Я глянул на себя в зеркало, чтобы оценить, как выглядит моя физиономия. Выглядела она уже более-менее прилично, хотя на щеке еще виднелись остатки желтого "загара". "Сечку" я собственноручно зашил косметическим швом, который к этому времени успешно снял, и теперь там практически ничего не было заметно.
  Кстати, пока шил, баба Таня металась вокруг, как птица вокруг разоряемого гнезда, и говорила о возможности страшных осложнений, а я на это сказал, что коновалам из здешней поликлиники даже носки не доверил бы штопать. Вообще с определенного момента ее начала порядочно смущать и даже пугать неожиданная крепость нервов и жесткость позиции любимого внука. Мать, к примеру, воспринимала все то же самое, как так и надо. Радовалась, что не доставляю особых хлопот.
  Разглядывая в зеркало детали, пришлось присматриваться вообще, и поэтому я заметил, что как-то изменился сам. Пригляделся внимательнее: пожалуй, точнее всего будет сказать, что я как-то начал терять субтильность. За неделю отсутствия серьезных, изнурительных тренировок набрал килограмма полтора, - вдруг прорезался такой аппетитик, что дай бог! - но теперь это пришлось как-то кстати. Как будто прежде было рановато, а теперь - в самый раз. Похоже, в кровь уже потекла тонкая покуда струйка тестостерона, постепенно подстегивая синтез белка. Пока еще самое начало процесса, но очень на то похоже. То ли еще будет. Я попробовал вспомнить, когда что-то подобное началось при первой попытке. Да примерно в то же время и началось, только внимания не обратил.
  Если вы думаете, что наш конфликт с Боцем имел какое-то серьезное продолжение, то ошибаетесь: это не книга, а реальная жизнь. В реальной жизни люди, слава богу, редко бывают такими последовательными, как книжные герои, и, может быть, именно по этой причине человечество еще существует.
  Как я и предполагал, он довольно долго провалялся в больнице, - с тяжелым сотрясением головного мозга, травмой челюсти и поврежденной ногой. Несмотря на то, что кость осталась цела, его даже загипсовали на какое-то время, а хромал он вообще месяца три, если не больше. Сгоряча мы наговорили друг другу отчаянных слов и напринимали отчаянных решений, но горячка прошла, а на деле сильные противники стараются без особой нужды в прямой конфликт не вступать, поскольку тут крайне вероятные потери могут значительно превзойти очень сомнительные выгоды. Похоже, он так же, как и я, относился к людям, скорее, хладнокровным. И, точно так же, предпочел не лезть в мои дела, увидев, что я не лезу в его епархию. Не знаю, жив ли он теперь, но если нет, то это не я. Вот ей-богу.
  В какой-то момент даже мелькнула вполне идиотская мысль: война кончилась (а она кончилась, победа осталась за нами), и что я теперь буду делать? Какая замена-то?
  Это я понял довольно скоро. Замена нашлась, и, при этом, вполне-вполне адекватная. А до этого, на протяжении примерно года-полутора, пришлось обходиться без войны, и ничего, обошелся.
  Разумеется, после достопамятной схватки ко мне начали приставать сверстники, чтобы я "показал приемчики", а я, понятно, всеми путями пытался от этой обязанности увильнуть. Во-первых, я не чувствую в себе ни малейшего призвания к педагогической деятельности, а, главное, - им же в жизни не хватит терпения долго-долго тренировать хват, равновесие и перекаты! Они же после полугода решат, что уже асы, и сам черт им не брат, перейдут к дальним прыжкам, взбеганию по стенке и спуску с девятого этажа, натурально, перекалечатся, а я буду виноват. Через полгода, это, при хороших исходных данных, девять удачных попыток из десяти, а десятая - гипс или гроб. Экспресс-подготовка допустима только не от хорошей жизни, если уж полный зарез, если, например, война, а во всех остальных случаях она откровенно плоха. Недопустима. Поэтому я отказался, точнее, - сделал такую попытку.
  Для начала предельно занудливо объяснил, что никаких "приемчиков" не знаю, и они это видели. Просто Боцу не хватило дыхалки, и он так и не смог толком меня достать в неудобном месте. Потому что курить вредно. А удары у меня самые обыкновенные, да еще паршивые, потому что хороший, - это когда с одного раза, а не с шестого. Так что показывать мне нечего, а физкультурой заниматься полезно. Каждый день, подолгу, всю жизнь.
  Искренне надеялся, что этого хватит, но оказалось, что "еврейская болезнь" не чужда и мне. Слишком умным себя мнил, и, параллельно, проявил склонность считать окружающих малолеток, по сути, недоумками. Меня выследили, за моими тренировками наблюдали, а оснований мешать, - раз уж тут ничего секретного, - у меня не было.
  Разумеется, в результате среди пацанов нашего двора началось повальное увлечение СПП, как они ее поняли из наблюдений за моими тренировками. Что-то среднее между модой и эпидемией. И, как всегда, одних хватило на несколько дней, других - аж на несколько месяцев. Васек начинал, забрасывал, возвращался неоднократно, но у него количество со временем как-то постепенно переросло в качество, и он втянулся в СПП, как втягиваются в образ жизни.
  По-моему, поначалу он присоединился ко мне из чистой приверженности, потому что хотел дружить, но не желал навязываться. А потом у него все пошло по-другому, чем у меня, потому что он и начал позже, и сильно отличался по физической конституции, несколько раньше ушел в пубертат и порядочно накачался, не ставя перед собой такой цели: я в самом начале настойчиво, неоднократно разъяснял ему насчет "лишнего мяса". Просто, видимо, это соответствовало его генетике и уже лет в пятнадцать-шестнадцать он стал очень сильным, мощным мужчиной, тогда как я и в семнадцать, вытянувшись почти до полного роста, оставался худым и мосластым, как подросток, хотя уж костяк-то к этому времени приобрел солидный и тяжелый. Серьезная мускулатура начала нарастать на моих бугристых, перевитых жилами костях только лет в двадцать-двадцать один. В этом отношении, как и во всех прочих, я не относился к числу скороспелок.
  Будучи другим, он начал и тренироваться несколько по-другому, на ином делая акцент. А бить его со временем стало занятием совершенно безнадежным, даже кодлой и с применением вспомогательных средств. Колья, будучи всего-навсего деревом, соскальзывали, ломались, щепились о его каменное тело или переходили в его руки, в зависимости от желания Васька, ножи вываливались из жестоко переломанных рук, а от его ударов падали на месте и уж, по крайней мере, в этой драке участия больше не принимали.
  Вторым случаем, выделяющимся из прочих, стал Андрюха Шустов. Его преданность была такова, что даже стесняла. По какой-то причине, из-за дрожжей прежнего "приличного" воспитания мне все-таки неудобным казалось, когда человек смотрит на меня, как на бога, заглядывает в рот, а любое "еб твою мать" в моем исполнении воспринимает как истину в последней инстанции. Единственное, что он не воспринимал и чему не подчинялся, так это попытки его разогнать, такой вот оказался непослушный мальчик. Пришлось смириться, а для того, чтобы поправить ситуацию, совместные тренировки пришлось дополнить уроками на тему критического подхода к реальности, включая меня, грешного. Сторонники, понятно, не помешают, но вот наличие верных адептов в то время мне казалось совершенно излишним.
  Вот где была генетика. С ним природа не сэкономила буквально ни на чем. По части самой по себе СПП он меня, безусловно, обошел по всем статьям, хотя, справедливости ради, следует заметить, что при его физических данных это не кажется таким уж достижением. Из совестливого губошлепа вырос могучий атлет с внешностью античного бога, но это только присловье такое, потому как, - если судить по статуям, - то куда им, убогим. С трезвым умом без цинизма, с твердым характером без садизма, добрый без мягкотелости, деятельный, обладающий совершенно невероятным обаянием... Да что говорить. Думаю, среди тех, кто читает эти строки, нет ни одного человека, который не знал бы его, хотя имя я, понятно, изменил. Говорят, что любимцы богов долго не живут, но к нему это, слава богу, не относится. Он даже созревал как-то гармонично, без прыщей, подростковой неказистости и прочих радостей переходного возраста. Будь возможно организовать такой поединок, пятнадцатилетний Андрюха зашиб бы пятнадцатилетнего Гену Боца в одну минуту, без особых уверток, простой сшибкой "на слом".
  Помню, как его после окончания университета загребли в армию, "двухгодичником": восемьдесят второй год, Афган, можно сказать, в разгаре, родители, понятно, в панике. И они имели достаточно влияния, чтобы отмазать сыночка, и мы, его друзья, уже имели на тот момент вполне достаточные возможности, так что никаких проблем. Щазз!!! Сдвинул нечеловечески красивые брови над огромными, прозрачными, серо-голубыми, как холодное горное озеро, глазами, покрутил головой, сказал:
  - Я разобраться хочу...
  И ушел на войну.
  Этого мало. Ребят с его факультета военная кафедра готовила артиллеристами, если точнее, то ИПТА, - так нет.
  Блестящее знание четырех европейских языков, штабы дерутся за лейтенанта Шустова, - куда там.
  В армии, как известно, особо не спрашивают, но он - сумел. Сумел найти человека, которому раскрыл глаза на истинное свое военное предназначение. И, главное, показал. И стрелковую подготовку, и горную, и специальные навыки. Знающие люди утверждают, что через какие-то месяцы он превратился в лучшего командира тактического звена в СА того времени. Думаю, примерно так оно и есть. С ним связывают уничтожение целого ряда самых влиятельных полевых командиров, а попытки мстить кончились так печально, такой показательной, позорной расправой, что отступились даже ребята из "Аль-Каиды". Отслужил два года, согласился остаться еще на год, - не знаю уж, каким образом они этакое оформили, - а потом безоговорочно ушел, невзирая ни на какие уговоры. Вернувшись, сказал только, все в том же стиле:
  - На данный момент я убил достаточно...
  Вот "достаточно", - и все!!! Если еще одного, то перебор выйдет. На данный момент. При этом, судя по всему, никакого "мальчики кровавые в глазах", никаких запоев. Женился, дети, карьера, все, как положено.
  Потом, много лет спустя, выяснилось, что ни ангелом, ни святым все-таки не был: прорезалось аж четверо внебрачных детей по разным городам и весям, - это только тех, про которых узнали. Похоже, во время затянувшегося возвращения домой он старался охватить как можно больше мало-мальски подходящих дев, честных вдовиц, и даже мужних жен, ради такого случая вполне резонно решивших позабыть про супружескую верность. Наверное, именно по этой причине и не угодил на Небеса до времени.
  Матери-то претензий не предъявляли, нарыли материал те, кто хотел подрезать крылья стремительно набирающему популярность Андрюхе, но толку у них вышло чуть. Жена, возможно, делая хорошую мину при плохой игре, сказала только:
  - От такого мужчины надо столько детей, сколько мне одной сроду не родить. А эти бабы были до меня...
  Впоследствии, за рюмкой коньяку, он пытался объяснить свое неблаговидное поведение и мне:
  - Я ж после войны был. После всех этих смертей, крови... Я ж никого не охмурял, даже не пытался, только смотрел на них, не специально, а просто после армии само так получается... Они ж сами приходили! Веришь?
  Верю, да еще как. И, хотя и не считаю себя сколько-нибудь последовательным пидором, очень хорошо этих женщин понимаю. Надо быть дурой и, кроме этого, вовсе не иметь здоровых инстинктов, чтобы не использовать такой шанс завести качественное потомство. Все-таки во всем, что относится к личным отношениям, в этом умнейшем человеке осталось что-то неистребимо детское.
  Отчасти я ошибся и относительно последствий увлечения в широких массах, слишком однозначный прогноз сделал. Кое-кто, понятно, получил травмы, но ничего особенно страшного. А кое-что - так вошло в общий, коллективный навык нашего двора, стало вроде бы как нашей визитной карточкой. Понятно, что ухватки относились к числу самых элементарных, но это были БАЗОВЫЕ элементы. От девяти до тринадцати люди как раз и осваивают "особые и специальные" двигательные навыки, которыми мужчины пользуются потом всю жизнь.
  У нас курили гораздо меньше среднего по соответствующей возрастной группе.
  У нас считалось в высшей степени респектабельным пройти стрелковую подготовку по линии ДОСААФ.
  У нас больше половины парней в том или ином возрасте успели прыгнуть с парашютом.
  У нас шестеро, включая вашего покорного слугу, освоили акваланг. По тем временам куда как круто.
  И еще кое-что по мелочи, но все вместе делало наш двор отличным от тысяч ему подобных. В конце концов, пацаны однажды поднялись до того, чтобы, - всеми! - выступить в поход против окружающих нашу территорию варваров, и не спасовали. Такой опыт не проходит бесследно, остается чувство, что, случись какая неприятность, за тебя впрягутся. Кажется, ничего особенного, они и сами не подозревали, что представляют собой зерно будущей армии. До поры, мне и самому это не приходило в голову.
  
  
  
  
  
  Лучшая Альтернатива Войне I: "элемент"
  
  
  - Эй, пацан! Ты бы спрятал переднее место, а то неприлично...
  Так меня приветствовали на пляже, куда я был вынужден прийти в сопровождении мамы и ее мужика. Туда же явилась бригада из какой-то окраинной школы под водительством нескольких нестарых училок, и всей толпой встала в очередь за мороженым. Вот один из тех, что скучал в задних рядах, меня и срисовал.
  Истинно говорят, на каждого мудреца довольно простоты, и я, не мудрствуя лукаво, взял свои прежние плавки, рассчитанные на мальчиковые стати. По сути, обыкновенные трикотажные трусики, без положенной плавкам обтяжной эластической вставки, прижимающей причинные места. Я на момент обращения стоял подбоченившись, весь как из ремней сплетенный, демонстрируя все свои кости, жилы, вены, - и, как выяснилось, не только это. За зиму с весной подоспел и еще один товар, который не стыдно выставить на обзор почтенной публике, и его-таки заметили. Мокрый, рыхлый, тонкий трикотаж не столько скрывал, сколько подчеркивал подробности. Плевать, понятно, но, как ни крути, случился прокол. Как ни напрягайся, а в чем-то непременно расслабишься, как ни пытайся все держать под контролем, а все не проконтролируешь. Понятно, в ответ я сделал легкое, но похабное движение тазом, да только замечание-то оказалось по существу.
  Интересный факт: мама не слышала нашей переклички, но заметил он, - и тут же заметила она, хотя раньше не замечала.
  - Слушай, - она наморщила длинноватый, как у всех потомков деда Толи, нос, - тебе плавки стали малы. Ты их больше не надевай, купи новые. Пока не купаешься, накинь-ка рубаху...
  Она очень легко принимала любые непонятки, если они только были ей удобны: так, она как так и надо принимала тот факт, что у меня постоянно есть карманные деньги. Есть - и есть, и хорошо.
  Ну вот и все, началось. Ай, как не вовремя, я думал, что у меня еще есть время на кое-какие затеи, но тут уж ничего не поделаешь.
  С того момента, как я нашел первый плюс в моем положении, - полная неподсудность до двенадцатилетнего возраста, - работа моей мысли в этом направлении больше не прекращалась. И знаете, что стало второй находкой? Примерно на те же пять лет, во время которых меня нельзя осудить, я останусь существом, по сути, бесполым. На протяжении всей жизни нам что-нибудь непременно мешает быть умными, в детстве - недостаток опыта, знаний и умения, в старости - склероз. Ну, а в промежутке Творец, насытив нашу кровь, пропитав нашу плоть гормонами, подсаживает нас на иглу оргазма. Не обманывайте себя тем, что это-де, естественно: именно что наркотик, эндорфин-энкефалиновая смесь, раз в десять сильнее морфина, в известный момент наполняет наши синапсы, поэтому мы, в поиске очередной дозы, занимаемся сексом.
  Делаем глупости, бьем друг другу морды, предаем друзей, ревнуем, убиваем, впадаем в отчаяние, кончаем с собой, терпим издевательства от стерв, которых, по-хорошему, пришибить бы и со спокойной совестью лечь спать, побои от алкашей, которых, по справедливости, выгнать бы на все четыре стороны, причем еще до знакомства, унижаемся, девять месяцев ходим беременные, делаем аборты, рожаем со страшными клятвами больше никогда не подпускать к себе ни одного мужика, которые, как известно, все ка-аззлы, суем хуй во все подходящие по калибру дыры самых подозрительных шлюх, зная, что намотаем на него, - и наматываем! - сильфон, триппер, СПИД, фрамбезию, мягкий шанкр, паховую лимфагранулему, мико- и уреаплазму, а также трихомониаз, причем все это, - не только от грязных шлюх, но еще и от законных наших жен и мужей, не говоря уж о лицах одного c нами пола.
  А теперь скажите честно: будет ли делать все это человек, находящийся в своем уме? Разумеется, нет. Только псих, олигофрен, круглый дурак или наркоман, ищущий очередную дозу.
  То, что этой форме зависимости подвержено 99% общества, так что она составляет важный компонент этой самой нормы, ничего не меняет в природе явления. По отношению к интеллекту она проявляет себя как в форме совершения неадекватных поступков ("сносит башню"), так и в виде отдельных периодов некритического отношения к ситуации или отдельным людям (острая влюбленность, особенно - "несчастная любовь"), а еще тем, что постоянно отвлекает от дела посторонними мыслями. Если это, конечно, можно назвать мыслями. А у меня возникла уникальная возможность лет пять-шесть побыть сформированной личностью, с солидным багажом знаний, - но без склероза, маразма, а также без мыслей о пизде, возникающих несколько раз на протяжении одного часа, мимолетно или все более настойчиво, лет тридцать подряд. Еще и то преимущество, что, при этом, не будет и ощущения своей чудовищной неполноценности, присущего евнухам. Шанс получить совершенно особый, ни с чем не схожий этап жизни, за который можно успеть бесконечно много, опыт, по-настоящему уникальный...
  Только хочу обратить ваше внимание, что эти умненькие-благоразумненькие мысли принадлежали как раз бесполому существу. При надлежащем уровне гормонов они были бы не то, что нелепыми, а просто лишенными всякого смысла. Интеллект вообще вещь довольно-таки вспомогательная, его назначение - поиск способов добиться какой-нибудь цели, но вот чего именно добиваться - решать не ему. К примеру, если по уму, то думать следует о том, как бы сдать завтрашний зачет по физиологии, а яйца говорят: нет. На намерения твои наплевать и забыть, а думать ты будешь, где взять денежек, чтобы сводить Люсю в кино и кафе, поскольку кадр кажется перспективным и может отломиться. Или: по уму следует вложить деньги в покупку новой партии товара, но у яиц свои резоны, и часть денег ты тратишь на покупку джинсов "Леви Страус", поскольку это неизмеримо повышает твою самооценку и шансы на успех у Правильных Девчонок. Приказы Начальства у нас не обсуждают, их выполняют. Справедливости ради следует заметить, что "по уму" - это, чаще всего, более окольными путями преследовать те же самые цели. Самое главное, ты прекрасно знаешь, что никогда в жизни, если тебя не заставят силой, не женишься ни на одной из этих девчонок, и делать этого нельзя, но, однако же, есть в жизни период, когда их мнение оказывается определяющим.
  У папани имелась старшая сестра, тетя Зина, у нее был Вадик, старше на два с половиной года, но довольно здоровый и для своего возраста. Я как-то меньше контактировал с родней по отцовской линии, но Вадик жил недалеко, с ним мы общались достаточно тесно, так вот он уже полтора года предпринимал попытки просветить меня по половому вопросу, но я, в отличие от прежнего варианта, успешно уходил от всех этих тем: ведь не волновало! Пока концентрация гормонов не достигла какого-то порогового уровня, желания не было, как явления, вообще. Кроме того, то самое детское любопытство, которое, по-моему, очень часто служит "запалом" для зарождающейся чувственности, ко мне, по понятным причинам, не имело никакого отношения. Я уже в момент своего возвращения сюда, без малого шесть лет тому назад, думал, какое влияние окажут на меня воспоминания о былых похождениях, но знать заранее, понятно, ничего не мог. Так вот, как это ни странно, то, до определенного момента, по сути никакого. Воспоминания существовали сами по себе, а бесполая психика - сама по себе, параллельно. Память ощущения оказалась в чистом виде памятью тела, прошлая жизнь не имела к ней никакого отношения.
  Попытки просвещения продолжались, в ходе одной произошло неизбежное, и мне с гордостью продемонстрировали открытие сезона: технику онанизма. Полузакрыв глаза, он пыхтел, краснел, порой напрягая тело так, как будто у него припадок судорог, корчился от наслаждения, - и напряженно работал правой рукой. То ускоряя, то замедляя темп и меняя амплитуду, - стандартный прием усилить оргазм, затягивая его наступление.
  В прошлой жизни я ничего не понимал и чувствовал некоторое любопытство в связи со столь странным, ни на что не похожим поведением, в новом варианте я понимал все, - например, что он уже набрал некоторый опыт, - и не чувствовал буквально ничего. В том числе отвращения, когда из отверстия на верхушке вздувшейся, багрово-синюшной головки его хуя с хлюпаньем изверглась сперма: в прошлый раз зрелище показалось мне отвратительным, почти до тошноты.
  Впоследствии он пару раз предлагал подрочить его мне, но я отказывался, хотя он пребывал в опасно-возбужденном состоянии, угрожающем вспышкой немотивированного насилия, потому что вовсе не хотел делать того, чего делать просто не хотел. Не делал и попыток подражать, а в первый раз - пробовал время от времени. Что испытывал, - так, слабо приятные ощущения, что-то вроде щекотки, почти ничего. Потом, однажды, как положено, - получилось. Я помнил, что ощущение оказалось сокрушительным по силе, и как я потом себя чувствовал, но я совершенно не помнил самого ощущения, чему был откровенно рад. Именно исходя из прошлого опыта я и отказывался от всяческих экспериментов в этой области, мудро решив, что чем позже - тем лучше.
  А теперь я лежал в теплой воде ванны и мрачно рассматривал уже свой ствол. Экое какое чисто духовное создание, свободное от оков, налагаемых природой. Все был занят саморазвитием, творчеством, социальными экспериментами соответствующего масштаба, кое-какими заботами о будущей карьере, самую малость, финансами, и проглядел, как за это время выросла, - если по массе, то минимум раза в три - три с половиной, - проблема. Тугая такая, весомая, напрочь потерявшее прежнее изящество этакого карандашика для заметок: вот чуть-чуть, чисто символически погладил в проекции "уздечки", - самое сволочное место, - и пожалуйста, Проблема встала во весь свой вполне приличный рост. Мол, - вы меня? И чего изволите? Спасибо, пока ничего, просто потому что не знаю, что делать дальше. Какую, собственно, линию поведения в дальнейшем выбрать. С некоторых пор я взял себе за правило в подобных случаях приступать к решению технических проблем, которые все равно придется решать. Дело в том, что в ходе неэффективных попыток дрочить, - можно назвать их "предварительными" или "тренировочными", - крайняя плоть все-таки, потихоньку, отслаивается и растягивается. А у меня все запущено до предела. Придется уповать на волшебные свойства теплой воды да терпеть.
  Когда Вадик, в ходе очередной дрочильной сессии, - на этот раз мы зависали у меня дома, дед с бабкой были на даче, - в очередной раз начал заправлять мне, скольких именно женщин, куда и как ебал, я воспользовался положением хозяина, которому помогают родные стены.
  - Брешешь, - сказал я с достаточно ехидной улыбкой, - ничего бы у тебя не вышло. У тебя вон головка до конца не открывается. Вручную можно, да еще, разве что, в рот. А больше никак. Давай сделаю, я умею.
  Он попросту боялся довести дело до конца, потому что - больно. Но я всю жизнь славился умением убедить пациента и начал шаманить: притащил "свечку" с анестезином, и минут за пятнадцать, мало-помалу, топя свечку и медленно продвигаясь к цели, я ему головку обнажил. Откровенно говоря, там и оставалось-то чуть-чуть. Смазал синтомициновой эмульсией, вернул кожу на место, и сказал смыть завтра. Так-то вот мне удалось отплатить ему за всю просветительскую деятельность по обе стороны смерти и пропасти в шестьдесят лет. "Отплатить" слово двойственное, двойственной стала и отплата за двойственные дела.
  Тогда, только в чуть более позднем возрасте, но по-прежнему обуреваемый половым психозом, он мне предлагал разное. И в рот взять, что, хоть и изредка, но все-таки бывает чревато, и дать себя отъебать в прямую кишку: тоже ничего особенно страшного, если человек уже пробовал что-либо не столь радикальное и ему есть с чем сравнивать. Другое дело, что мало подходит в качестве первого опыта "партнерского" секса, потому что может резко ограничить возможности дальнейшего выбора. А я, здесь и теперь, с одной стороны, оказал ему благодеяние, причем честно, по всем канонам врачебной науки, даже с обезболиванием. С другой, правда, получил маленькое удовольствие, глядя на его сморщившуюся рожу и слушая, как он шипит, при этом в буквальном смысле слова держа его за нежные места. Ну, синтомициновая эмульсия у меня еще оставалась.
  Мне предстояло нечто похуже, но, с другой стороны, своя рука владыка. Потихоньку, размачивая, продвинулся так далеко, как только мог, а потом решительно прошел оставшуюся дистанцию в одно движение. Ощущение... Кое-кто знает по себе, а остальным можно сказать так: среднее между тем, как отодрать с кожи хороший пластырь, и тем, как отодрать с раны присохший бинт. Больно, но терпеть можно, остались кровоточащие точечные ссадинки, щипало и горело, но не больше, чем любое другое место, если его слегка ободрать. Часть оставшейся физиологической спайки я отмыл и выщипал сразу, а остальное еще за пару дней. А, главное, я еще на два-три дополнительных дня гарантировал себя от приятных ощущений в половых органах. Плюс два дня на раздумье.
  Хотя, с другой стороны, как бы я себя ни повел, никто меня особенно спрашивать не будет: пройдет немного времени, семя поднакопится и чисто механически потребует выхода. Выход этот будет неизбежно найден однажды ночью. Вот только мужской организм устроен так, что эякуляция у нормальных людей прочно связана с оргазмом. А после этого - все, прежняя жизнь окончится, и начнется жизнь, связанная с постоянным поиском новой дозы. Да нет: первые год-два завязанная почти исключительно на этот поиск, - как раз в тот период, когда спустя самое короткое время предстоит кончать школу и сдавать всякие разные экзамены... И, совершенно машинально, опять то же самое бесполезное сожаление: ах, как не вовремя. Вот, говорят, умирать почти всегда не вовремя. Да ладно. Если все кругом черные, то быть черным - норма, а помирать обидно, если все кругом бессмертные. Остается смириться и ждать неизбежной, как восход солнца, инициации.
  Некоторые чуть ли ни абсолютизируют значение "запечатления" и первого опыта, другие утверждают, что оно не имеет никакого значения. Истина, как обычно, находится где-то посередине. Пресловутый "импринтинг" - запечатление может не сработать с девятью людьми и полноценно сработать с десятым, реже, но бывает и так, что, не сработав девять раз, срабатывает на десятый. Наконец, он может сработать совершенно незаметно, а потом, укрепляясь раз от разу, стать обстоятельством непреодолимой силы. Кто-то в любом случае будет любить только и исключительно только лиц противоположного пола, вне зависимости от первого опыта, а кто-то обязательно станет пассивным педерастом, вопреки любому "первому опыту", найдет себя в этом качестве любым, даже сколь угодно извилистым путем. А у других то, как именно пройдет инициация, может иметь значение, явное и грубое, или же едва заметное, не осознаваемое. Поэтому, если есть хоть малейшая возможность, лучше не рисковать, - хотя трудно подыскать более правильную и более бесполезную рекомендацию. Ведь не спросят, ведь не выберешь.
  В прошлой жизни моя инициация была, по виду, гармоничной. Можно сказать, - идеальной. Я потерял невинность в семнадцать лет с И., своей бывшей одноклассницей, одного со мной возраста, но несколько более продвинутой. О! Это было страшно романтично, сейчас расскажу.
  Пять раз, в миссионерской позиции, от пятнадцати секунд до полутора минут, слабое подобие левой руки. И как только не залетели, идиоты. Так и повелось. Мы трудолюбиво еблись по нескольку раз за нечастое свидание, исключительно все в той же миссионерской позиции, не делая ни малейших попыток хоть как-то разнообразить технику. В тот раз наша связь продлилась несколько месяцев, но мы все равно каким-то образом так и не залетели. Загадка природы, поскольку потом и я, и она зачинали детей вполне исправно, но только с другими партнерами. Между прочим, - натуральная блондинка, с тонкими чертами лица и прекрасной фигурой. Вы можете не поверить, только это истинная правда.
  На чей-то вкус маловат бюст, он даже после родов остался совсем небольшим, но для меня это никогда не было недостатком, это шибко грудастых я переношу довольно плохо. Якобы, аристократические корни, и, судя по чертам лица, на то похоже. Прекрасно учившаяся, способная, энергичная... Зрение минус пять, хотя очков, понятно, не носила. Совершенно немыслимая дура, я это, в общем, понял уже тогда, но как-то не допускал до сознания. За время связи с ней так и не понял, для чего, собственно, нужны женщины. В той жизни я понял это только со второй своей женщиной, с которой у меня тоже не было любви, причем за это понимание заплатил определенной испорченностью.
  Справедливости ради надо сказать, что со временем И. сильно прогрессировала, и лет через десять, когда мы, случайно встретившись, вспомнили старое, показала себя блядью уровнем куда выше среднего, так что врожденные способности тут имелись, безусловно. Это похвала. Любой мужчина, лишенный предрассудков, согласится со мной, что связь с высококлассной блядью - одна из самых больших удач, которые только могут выпасть мужчине в его жизни. Несколько часов с такой вполне заменяют хороший отпуск на недельку. Понятно, - в сумме всех зачетов. И, порой, воспоминания на всю жизнь, а, если повезет, так и не на одну. Лично я всех вспоминаю с искренней благодарностью и уважением. Ругательством я считаю слово "проститутка".
  Первый опыт может стать причиной тех или иных предпочтений, будучи связан с любым обстоятельством этого события: полом партнера, его возрастом, одеждой, той или иной частью тела, даже звуком, - все это может приобрести устойчивое эмоциональное значение. А может, как в моем случае, не оставить никаких, и свое клеймо на всю свою взрослую жизнь вы получите в следующий раз. Единственным исключением служит собственная рука, - поэтому онанизм может считаться инициацией только отчасти. То, что существуют злостные онанисты, предпочитающие это всему остальному, ничего не значит: своя десница никогда не станет фетишем. Эмоциональный нуль в ряду бесчисленного множества обстоятельств, в которых происходит секс. Понятно, это положение никоим образом не касается рук другого человека, тут может быть и так, и этак.
  
  В новом варианте наши отношения с матерью претерпели значительные изменения по сравнению с прежними: вольно или невольно, но я НЕ МОГ не повлиять на них, они сложились совсем по другому. С какого-то момента, чуть ли ни со случая с прописью, она относилась ко мне не то, чтобы с опасением, но с настороженностью точно. Тут я проводил существенно меньше времени с ее поющей, пьющей, занятной, в среднем очень неглупой компанией.
  Ах, как беззаботно, безоблачно жили те из поколения наших родителей, кто сам не создавал себе особых проблем. Поступив в институт, - тут известная неопределенность еще имелась, - человек мог примерно рассчитывать, какую пенсию будет иметь в соответствующем возрасте. Это, так сказать, было базовой характеристикой эпохи "среднего Брежнева", примерно 1969 - 1978 года. Потом начался Афган и эпоха сменилась. Да чего там: "сменилась" - перекосилась, скособочилась. Покатилась под откос.
  Но в то время, если человек с дипломом не искал приключений на свой тохус, то и не находил. Если нет особой охоты, можно было не заботиться о: лечении, образовании потомства, хлебе насущном, квартплате, поскольку родимое государство обеспечивало все это без вашего участия, на не бог весть каком, но, уверяю вас, вполне приемлемом уровне. Он, правда, постепенно, но неуклонно снижался, он правда, начал отставать, - но это была та база, от которой мало-мальски ответственный человек мог плясать. Зато не было особого резона напрягаться лишнего, потому что напрягайся - не напрягайся, а выйдет, статистически, примерно то же, что у всех. Они особо и не напрягались. Никого особо не беспокоило отсутствие денег на данный момент, потому что пятого непременно будет получка, а 99,99% кредитов сводились к рублю (трем, пяти) до этой самой получки. Вам сейчас завидно слушать, и там, действительно, есть чему завидовать, но помните: они не заботились, потому что имели возможность не заботиться, и в итоге, все вместе, просрали свое будущее заодно с нашим.
  А на выходные дни у тех, кто не был вовлечен в туризм большой, наступала пора малого туризма. В этом отношении компания мамани и ее мужчин была сплочена, опытна и организована. Каждый знал, что взять и на ком какая лежит повинность: готовить или рубить дрова, ставить палатки или играть на гитаре. Пели - хорошо, дружно и имели общий репертуар. Пили все, много, напивались, но как-то в меру и никогда - безобразно. Поэтому все проходило весело и без удручающих эксцессов. До поры - до времени я думал, что это получается само собой, а по-другому не бывает.
  И получилось так, что поздней весной меня на подобное мероприятие пригласил папа. С его компанией мы находились, можно сказать, в параллельных пространствах: не пересекались, но главное, - что я не повлиял на отношения с ним, они оставались теми же и развивались так же, как в прежней жизни. В частности, и там, и там имело место это приглашение. Поэтому я знал, что это будет что-то с чем-то, и это так и случилось. Вот только на этот раз я заранее знал, куда смотреть. Теперь я с самого начала осторожно, чтобы не спугнуть, только самыми краешками глаз смотрел на Рыжую.
  Не темно-рыжую, почти шатенку хоть и с веснушками, не светло-рыжую, почти блондинку с веснушками, а рыжую по-настоящему, огненной масти с веснушками по всему телу. Эти люди совершенно одинаковы по всей Европе, как будто относятся к отдельной расе, и на вид совершенно невозможно определить, родилась она в Англии, Германии, Польше или России, и у них существует только одна вариация: глаза. Глаза у Истинно Рыжих бывают либо голубые, - красивого, ровного оттенка, иногда, может быть, слишком светлые, либо уж зеленые. Уж зеленые, так зеленые. Вот и Рыжая относилась к зеленой вариации: как крыжовник, да еще и с редкими ржавыми точками. Это уж вообще туши свет и сливай воду. А еще она щеголяла в умеренного размера бикини изумрудно-зеленого цвета, - типа, под цвет глаз, - и не снимала босоножек на "шпильках" высотой сантиметров десять, как минимум. Как она в них передвигалась по реальному грунту, - загадка, зачем - вторая, тут могу только предположить. Но зато она выглядела очень ухоженной, без малейшей неряшливости, как будто только из салона, где ледям подбирают купальники под цвет глаз. Это, кстати, национальная особенность советских и постсоветских женщин: одеваться и причесываться на службу и пикник в купальниках так, как будто они идут на дипломатический раут. Для цивилизованной Европы это вовсе не характерно, и их страшные, как смертный грех, наглые, жестокие бабы по будням ходят сущими ошарашками.
  На вид ей было лет тридцать или чуть меньше, и при ней состояли надутая шестилетняя дочка с пронзительным голосом и муж, бывший, с виду, заметно старше. Большей противоположностью Рыжей по внешности мог бы стать, разве что, негр. Сухопарый, с очень черными волосами и матово-смуглой кожей, поросшей густой черной шерстью, но не кавказец, точно. Но и на еврея тоже похож не слишком. Начальник отдела, кандидат наук и даже какой-то лауреат, в общем, явная шишка посередине своей компании. Тело как будто склеено из планок и реек, - торс обнажил одним из первых, - и необыкновенно высокомерный взгляд. Как положено у подобных людей, вырвавшись, он принял почти сразу после высадки, и чем больше пил, тем более высокомерным делался его взгляд. Говорил, как будто все время поучая, чуть-чуть в нос, невероятно занудным тоном. Я тайком потребил пару рюмок, на мой непривычный организм и небольшую массу вполне достаточно для того, чтобы немного блокировать избыток возбуждения. Рыжая что-то пыталась говорить только ему одному, вполголоса, но он только отмахивался от нее, как от мухи.
  Я в свое время предпочитал пить со своими, докторами, на втором месте идет артистическая среда, а инженеры в этом отношении ужасны. Этот продолжал пить, даже исполнил "В гареме нежится султан..." - все тем же голосом он так пел, что лучше бы он вообще не пел. Прочие тоже надрались, кто в лес, кто по дрова, и это лишило пьянку главного: единения людей, находящихся на одинаковой стадии опьянения. Но благоверный надрался в числе первых. Рыжая прекратила попытки что-то ему разъяснить за полной безнадежностью, и только злобно зыркала на эту все более неуклюжую конструкцию. Но как! Напряжение возникло такое, что начали проскакивать первые искры. Видимо, чтобы отвлечься, начала укладывать хнычущую дочку: ту в нецивилизованной обстановке буквально ничего не радовало. Настолько, что она даже дала себя уложить. Рыжая решительно не знала, куда себя пристроить, тем более, что муженек, навеселившись, заснул чуть ли ни раньше дочери. Чтобы не нервничать лишнего, она тоже, уставившись в пространство немигающими глазами, тяпнула пару рюмок практически подряд, и я про себя развеселился от такого совпадения. В конце концов ее взгляд остановился на мне, после чего она решительно направилась к берегу, оглянувшись на меня через плечо. Желания женщин непостижимы, желания рыжих женщин непостижимы в кубе, - что уж говорить о рассерженной рыжей женщине. Чуть выждав, я окольным путем отправился следом. Она стояла, злобно подбоченившись, и узрев меня боковым зрением, не повернула голову, но ткнула наманикюренным ногтем в сторону земли рядом с собой. Мол, - к ноге, но мы не гордые, мы подошли. Некоторое время она продолжала смотреть в другую сторону, а потом, фыркнув, обняла меня и поцеловала в губы.
  Надо сказать, очень умело поцеловала, легко-легко, но так, что меня бросило в озноб, а голова опасно закружилась, были свои примочки и у старой школы, как раз тех времен, когда секса не было. Она и обнималась в старом стиле, за шею, чуть касаясь, избегая пресловутых крепких объятий, так что руки ее казались невесомыми. Однажды я подглядел за нашей почтенной кошкой Чешкой, когда она принимала кавалера, так вот она обнимала его очень похоже, как-то необыкновенно легко и ласково. Для меня стало откровением, что кошки умеют спариваться еще и так, на людской манер, а не только сзади, как все животные. Мы отодвинулись поглубже в тень и некоторое время целовались, по-прежнему не промолвив ни слова. Я вдруг заметил, что одного роста с ней, взрослой женщиной, лет на пять-шесть моложе моей матери, а потом почувствовал, что она начинает потихоньку ослаблять контакт, отдаляться от меня, уходить. То ли сочла свою месть разозлившему ее мужу достаточной, то ли с самого начала не собиралась заходить слишком далеко.
  А когда она сняла руку с моего плеча, я быстро перехватил ее и сунул себе в штаны.
  
  Язык Бога I: сто в неделю
  
  В те времена советская средняя общеобразовательная школа отличалась очень большим количеством часов, отведенных на математику. Система отношений, сложившаяся между Женей Босоргиным и школой в первом классе, устраивала обе высокие стороны и потому оставалась, в общем, неизменной. Я сидел на задней парте, честно отвечал урок, когда спрашивали, а все остальное время честно решал задачи по изучаемой теме или несколько вперед, чтобы не срывать учебный процесс. Это являлось моей платой за сохранение статус-кво. Решал быстро, подряд, одну за другой, по всем задачникам, учебникам, дидактическим материалам, пособиям для поступающих в вузы. Когда улавливал суть, то зачастую даже не напрягал голову, умудряясь в процессе решения думать о чем-то совсем постороннем. Не знаю, сколько решил всего за чудесные школьные годы, но не удивлюсь, если раз в десять больше, чем положено. Математика всегда давалась мне неплохо и как-то нравилась, но теперь, где-то в шестом классе, я вдруг почувствовал явную разницу по сравнению с прошлым вариантом, что-то по этой части во мне изменилось качественно, только я не мог понять - что. Правда, особо и не пытался, потому что это могло нарушить устраивающий меня порядок вещей. Ко мне относились, как к жизненной реалии, с присутствием которой смирились, поскольку проблем я не создавал, а это всяко выходило дешевле. Вот я и расслабился. А потом меня прижал в углу коридора Сергей Петрович, учитель математики из молодых, по линии комсомола, и не одобрявший замшелых порядков, к которым безусловно относил и вопиющее положение со мной. Есть такие забавные люди, у которых лапы чешутся, если что-то не вписывается в порядок вещей, как они его понимают. Даже в тех случаях, если им лично, - да и никому другому! - это не доставляет ни малейших неудобств.
  - Слушай, Босоргин, а тебе ничего не показалось странным в последнем задачнике?
  Если бы еще помнить, что за задачник, и что за задачи. Я уже давным-давно сбился со счета. Так что я предпочел молча пожать плечами, и тогда он показал мне обложку невзрачной книжицы, которую держал в руках. "Сборник экзаменационных заданий по математике в МВТУ им. Баумана за 1947 - 1967 гг.".
  - Ну и что? - Я равнодушно вернул ему книгу. - Все они решаемы в рамках школьного курса математики, и по-другому быть не может. Иначе талантливая молодежь из глухих сел и отдаленных таежных поселков не будет иметь шансов на поступление в ведущие ВУЗ-ы. Потому что с репетиторами там напряженно.
  - Это все так... Вот только ты за один урок решил без единой ошибки все варианты за шестьдесят пятый. А на них на каждый положено два академических часа. В общем так, на областной олимпиаде по математике школу будешь представлять ты. Директор согласен. Участие, понятно, по желанию, но строго обязательно.
  Олимпиаду я выиграл. Несколько удивился, не без того, потому что никаким математиком себя не считал. Чего особенного в этом эпизоде? Да так-то ничего, если бы за ним не последовало знакомства с Абрамом Давидовичем Парибским.
  Мы, конкретно наша школа, были "англичанами": английский со второго класса, английская литература, как отдельный предмет - технический перевод английских текстов с шестого класса. Тут у меня с прошлой жизни имелись пробелы. То ли маловато было лингвистических способностей, то ли все-таки маловато часов на изучение, то ли учеником я был не слишком усердным, либо, скорее всего, все это наложилось одно на другое, но только количество в качество не переросло. Язык не стал автоматически применяемым навыком, когда говоришь, не задумываясь о согласовании времен, глагольных окончаниях, и не подыскивая слов. Когда можешь не знать каких-то слов, - как и на родном языке, - но понимаешь их из контекста, спокойно выясняешь значение, не подыскивая русских эквивалентов, читаешь книжки и слушаешь не переведенные фильмы, и даже в голову не приходит при этом постоянно иметь под рукой англо-русский словарь. Так что английский стал чуть ли ни единственным предметом, где я вел себя с полнейшим смирением, выполнял все указания учителей и тратил на подготовку довольно много времени. Прямо со второго класса, - потому что неправильные глаголы, однако! - со всем старанием, и переживал, сумею ли добиться успеха хотя бы на этот раз. Несколько забегая вперед, сообщу, - в какой-то момент "кристаллизация" все-таки произошла.
  Должен сказать, что следить за этим процессом в себе одно из самых увлекательных занятий, но только доходит это, к сожалению, спустя много лет после окончания школы. Если б проникнуться этим знанием с самого начала, для человека не существовало бы понятия "нелюбимый предмет".
  Наряду с нашей "английской", в огромном городе существовало еще три школы "с уклоном": математическая, физическая и химическая. Каким-то образом получилось так, что они все размещались в квадрате со стороной в километр. На "уклон" время от времени претендовали еще несколько школ, но их можно не учитывать.
  Так вот математическую можно было бы смело назвать школой Парибского. Он не являлся ее директором, но был ее душой, сутью и смыслом. И главным человеком в школе, безусловно. Никакой директор был ему не указ, а вот если Абрам Давидович оставался недоволен директором, тот на своем посту задержался бы недолго, месяц-два. Кандидат математических наук, работающий учителем в простой школе, это, согласитесь, явление нечастое. Его ученики, понятно, всегда брали все первые места на всех математических олимпиадах города и области, его выпускники поступали в любые математические ВУЗ СССР, перед выпуском он традиционно собирал всех и говорил каждому по очереди: ты - сдашь математику куда угодно, ты - не лезь туда-то и туда-то. И не ошибался. Все его достижения следует считать тем более весомыми с учетом того контингента, который поступал в эту школу.
  Первые лица области и города отдавали своих чад в мою. И, как миленькие, приезжали, звонили, принимали к чадам меры, если учителя жаловались, но этого мало. По определенному соглашению остальные места старались заполнить детьми врачей, учителей и университетских преподавателей. Тогдашняя элита еще обладала определенной мудростью, вместо того, чтобы создавать питомник золотой молодежи, для быстрейшего распространения модных пороков и гнилых идей, ставили своих отпрысков в условия, где конкурировать приходилось в учебе, причем с ребятами развитыми, неглупыми, но неизбалованными. В результате получали добротный продукт.
  А вот у Парибского (понятно, - "Париж") экологическую нишу в какой-то момент застолбили входящие в силу торгаши. Так что детки подбирались соответствующие. Но он справлялся, тоже умудряясь создавать продукт даже из такого сырья. И вдруг такой облом. Да нет, думаю, если бы он знал о моем существовании и надлежаще подготовился, они бы что-нибудь придумали. Какой-нибудь математический mano-a-mano, который я бы проиграл в силу худшей теоретической подготовки, но он ничего не знал, и поэтому все получилось так, как получилось. И тогда он изъявил желание поглядеть на диковинную зверушку своими глазами.
  
  Мы с грохотом летели в раздевалку, но меня перехватили и направили прямиком в кабинет директора, поскольку Абрам Давидович не любил размениваться по мелочам. Я ничего этого не знал и пребывал в некотором недоумении, поскольку в те поры особых грехов, которые могли бы стать известны школьному начальству я за собой не знал: время жестоких экспериментов над подручным социумом еще не пришло.
  Впрочем, когда пришло, мне все равно удавалось не засветиться.
  Постучавшись, все чин по чину, я зашел, но, к своему удивлению, вместо милейшей Анны Петровны увидал на ее личном стуле какого-то средних лет мужика с внешностью, не поддающейся двойному толкованию.
  - А?! - Каркнул он вместо "здравствуйте" и царапнул меня острым взглядом круглых, каких-то птичьих глазок. - Это из-за тебя мне пришлось переться сюда, вместо того, чтобы мирно отдыхать дома?
  - Не знаю.
  Я был в тот момент на редкость искренен.
  - Ты Босоргин?
  - Я.
  - Так какого тогда черта морочишь мне голову? Математикой увлекаешься?
  Я пожал плечами.
  - Да нормально.
  - Кружок какой-нибудь, что вообще за душой? А?! Вундеркинд?
  - Да нет вроде. Вообще нормально учусь.
  - Теорему Ферма доказать пробовал?
  - Нет. Зачем? Не вижу, что даст доказательство. И вообще, по всему видно, что она часть более общей проблемы, скорее всего, - разрешимой. А так, в лоб, ее не решить, это точняк.
  - А-а, - он взглянул на меня чуть повнимательнее, - а чем тогда? Ведь есть же что-то, я же вижу!
  - Сначала не мог понять мнимых чисел: как может существовать то, что существовать не может по определению? Вроде даже в виде записи быть не должно, даже в виде представления, - а на комплексном переменном конкретные расчеты вовсю делают. Как так?
  - Болва-ан... Разобрался?
  - Разобрался, но вам не понравится.
  - С чего взял?
  - Я же вижу. - Мне удалось скопировать его интонацию так, что он хотел было пыхнуть, по своему обыкновению, как порох, но вместо этого заржал. - И тогда меня заинтересовала эта частная проблема: как могут быть представлены вещи, невозможные по определению. К сожалению, их не так много, закономерность найти трудно.
  - А что отыскал?
  Я назвал, а потом еще добавил:
  - Но это не самое страшное.
  Тогда он иронично поднял бровь.
  - А что самое?
  Я сказал, и опять добавил:
  - По-моему - аксиома.
  Он вздрогнул, напрягся, в глазах его на миг мелькнула паника, но следом он расслабился и впал в недолгое, сладкое раздумье.
  - Пожалуй, - нет, - проговорил он, наконец, - пожалуй, это все-таки теорема, потому что ты ее доказал. Но, согласен, своеобразная, новый класс теорем. Единственная в своем роде Нулевая Теорема. Теорема предела. А вот аксиомой тут, в соответствии с твоей же, извращенческой логикой, будет...
  И он сказал.
  Не поспоришь, - то есть СОВСЕМ, - поэтому, задумавшись в свою очередь, я только заметил:
  - Тоже крайний, единственный в своем роде случай: смысл высказывания передаваем и понятен, а истинность высказывания, строго говоря, - не передается. Аксиома для сказавшего, но не для того, кто слушал.
  - Это так. - Он спокойно, с достоинством кивнул. - Не зная, что край есть, не веря в его существование, вдруг добрел до него, стою на краю, - а мне хоть бы хны. Хорошо и спокойно.
  Но тут же опомнился:
  - Следующие - вывел?
  - Шесть штук.
  - Пиши!!!
  Он мгновенным движением подсунул мне чистый лист бумаги, выдернутый из стопки на директорском столе.
  - Так у меня это... Ручки нет.
  Некоторое время он поливал меня раскаленным от бешенства взглядом.
  - Ти что?! Больван? У человека всегда должен быть ручка!!!
  Местечковый акцент лез из него только тогда, когда Абрам Давидовичу доводилось разволноваться. Но ручку он мне дал. Серьезный такой "паркер" с золотым пером и ценой в иную малолитражку. Потом я выяснил, что он ее, разумеется, не покупал. Не потому, что был не в состоянии, и не потому, что не был пижоном. Не проявляя себя никак большую часть времени, пижонство у него прорывалось вдруг, вспышками, и он вдруг напяливал на очередной званый вечер какой-нибудь немыслимый костюм из английского твида, галстук ручной работы, английские туфли, и батистовую рубашечку. В запонках, судя по всему, тоже искрилось не простое стеклышко. В остальные дни он одевался с небрежным, инстинктивным изяществом и никогда не выглядел неопрятным или нелепым.
  Но ручку бы он покупать не стал: "К чему? Все равно потеряю. Я не склеротик, но есть у меня такое свойство, - ручки терять. Эту не потерял, потому что она у меня часть костюма..." - ему ее подарил кто-то из бывших учеников.
  Я написал. Он глянул, кивнул, но сморщился.
  - Евгений, это, конечно, здорово... но вы же совершенно дикий человек! В этом слое их должно быть шестьдесят!!! Вы не умеете видеть нюансов, каждый из которых нуждается в доказательстве, и сам по себе роскошная теорема!
  Оказывается, Абрам Давидович все-таки он не поленился выяснить мое имя. Это приятно. И я ответил коротко, но, по возможности, выразительно.
  - Не умею.
  Он замолчал, будто остановившись на всем скаку, а потом, после секундной паузы, продолжил.
  - Ах, да. Что это я. Извини.
  Да ничего-ничего, Абрам Давидович. Не стоит извинений, не стесняйтесь. Я ведь вас очень неплохо понимаю. Один из самых мощных профессиональных пинков в жизни, - и в смысле потрясения, и в смысле посыла вперед, - это действует. Особенно если жизнь перевалила далеко на вторую половину, и от нее ничего особенного уже не ожидаешь. Поневоле наедешь на четырнадцатилетнее яйцо так, как будто оно тебе ровня, да еще и соперник по научной части. Это скоро пройдет, потому что не таковский передо мной человек.
  Кстати: "слоем" он именовал множество "одноранговых" теорем любой данной формальной теории. Больше ни у кого не встречал такого понятия.
  - Послушайте, Женя, - проворчал он, - вы же сами отлично понимаете, что здесь вам ничего не дадут при всем их желании. Так давайте уже сдайте им экзамены за весь курс и идемте ко мне... Я не хочу назвать вас алмазом, потому что способную на что-то молодежь хвалить можно только за старание, но вас гранить и гранить...
  - Нет, - я помотал головой, - тут ко мне привыкли, и я привык. Меня не трогают, - и я ничего не пытаюсь стронуть, сижу на попе ровно. И народ все приличный, не то что ваши... наследнички. Вот не поверите, - никто ни разу даже не попробовал побить за то, что слишком умный...
  - Ай! - Он досадливо махнул рукой. - Кто говорит про смену школы? Какой смысл менять шило на мыло? Вам нечего делать со своими балбесами и точно так же нечего будет делать с моими. Чтобы вы знали, большую часть своих невеликих сил я трачу на кривляния перед балбесами в классе, с КПД в пару процентов, но это-таки не ноль и уже поэтому очень много. Я говорю про кружок, куда идут те, кто, по крайней мере, хочет и поэтому не мешает другим. Походите месяц, и если после этого пожалеете о трате времени, я публично извинюсь, причем искренне, потому что не смог.
  - А почему вы думаете...
  - Потому что вот!
  Он откуда-то извлек общую тетрадь в сорок восемь листов и кинул ее на стол передо мной. Надо сказать, - артистически, так, что она вроде как сама собой открылась посередине.
  Когда я пишу бегло, мой "курсив" приобретает заметно больший наклон, чем обычно. Довольно тесно, с небольшими интервалами исписана пределами и производными, подряд, без выбора, без помарок. Интересно, кто слил ему одну из моих бесчисленных тетрадок?
  - Мне кажется, что вы можете работать много и упорно, а это побольше, чем так называемые "способности"... И это никакое не утешение для тупиц... способности, - фыркнул он, перебив сам себя, - кто бы мне еще объяснил, что это такое?
  С другой стороны, - почему нет? Подумав, я решил не предпринимать ничего такого сам и доверил дело специалисту. Мама некоторое время тянула, как будто накапливая пробивное действие, а потом пошла и без шума договорилась со школьным начальством. А потом я так же без шума и пыли вполне официально сдал экзамены по математике за полный курс средней школы и перешел в полное распоряжение Парижа.
  Кстати: вы, конечно, будете смеяться, но товарищ Парибский тоже-таки повоевал. Начал командиром батареи "ЗиС - 3" в ноябре 1942-го на Сталинградском фронте и закончил командиром корпусной артиллерии в звании гвардии полковника. Имел многочисленные боевые награды, среди которых примечательны "Александр Невский" и "Суворова III степени". Теоретически в том самом сорок втором они могли бы повстречаться, но при этом подполковник Камал Шарафутдинов был человеком войны, а полковник Абрам Парибский - нет! Объяснить, почему это так, невозможно, но те, кто знали того и другого, со мной согласились бы.
  Я понимаю, что было по-другому, но воображению не прикажешь, и представляется это так. Когда Абраша приспособился, он перестал воевать. Он начал делать то, что делал и сейчас: собирал числа, преобразовывал числа, и выдавал результат. А те, кто уцелел, бегом и со всем пониманием спешили выполнить то, что указывали эти числа, поскольку намертво усвоили: это их единственный шанс оставаться целыми и дальше, не дать себя загубить ни немцам, ни начальству.
  Он называл числа, а на той стороне превращались в рубленное мясо изготовившиеся к рывку рейхсгренадеры, "панцеры" становились безнадежным металлоломом, взрывались и вспыхивали адским пламенем накрытые на марше колонны резерва, а его батареи оставались невредимыми, потому что артиллерия врага все время капельку не успевала и возносилась к небесам первой, по той простой причине, что он находил числа самыми совершенными и оттого более скорыми способами.
  Это знакомство изменило многое. Дело в том, что пресловутая "философская интоксикация" во многом оказалась гормонально-телесным явлением, так что у меня так же, как в первый раз, в соответствующем возрасте постоянно возникали "умные" вопросы. Только теперь среди "умных" вопросов сравнительно часто попадались умные, и мне было кому их задать.
  Вот уж кто мог построить на ЛЮБОМ данном аксиоматическом ядре действительно все теоремы данного "слоя". Когда наше знакомство продлилось достаточно долго, я в какой-то момент мельком пожалел, что отдал в руки мирового сионизма Нулевую Теорему. Даже задумывался, - не предпринять ли по отношению к его представителю особых мер предосторожности. Продолжив знакомство еще, расслабился. Мир математиков, занимающихся самыми абстрактными ее разделами, - особый мир. Их и вообще не так уж много, а конкретными проблемами, кроме уж самых знаменитых, занимаются вообще считанные люди. Все остальные не поймут, даже о чем идет речь. Возможно, кто-то из них решил проблемы, имеющие первоочередное прикладное значение, но сами они не догадываются о таком значении, а все остальные могут не иметь никакого понятия о том, что их проблемы, оказывается, решены. Сообщество существует как бы параллельно с остальным человечеством, а на жизнь эти люди зарабатывают себе почти исключительно преподаванием в крупных университетах. Этот был примерно такой же, даром, что еврей. Практичный, внимательный, хорошо знающий людей вообще и насквозь видящий подростков в частности, - совсем небедный! - по-настоящему он интересовался одной только математикой. Туда же, на стезю Чистого Знания, он ненавязчиво подталкивал и меня, но я упорно не давался.
  Однажды мне пришло в голову неожиданное сравнение. То, чем я занимался все эти годы, называется СПП: Система Преодоления Препятствий. Так вот математика по природе своей представляет собой одно из средств такого преодоления, хотя и препятствия это несколько другие, и преодоление происходит заранее. Предварительно. Все. Она дает возможность добраться до цели там, где по-другому не успеешь до смерти. Не больше, - не меньше, а остальное от лукавого.
  - Зачем ты лезешь в какие-то там физические основы совершенно абстрактных вещей, - налетал на меня Абрам Давидович, - чем тебе плохо разрабатывать то, что уже попало в руки? Там хватит на всю жизнь! Да не на одну! А это, - его подвижное лицо сморщилось, - это же никакая не математика. Это философия и, значит, ля-ля!
  - Откуда такое презрение? Математика призвана вечно пережевывать одно и то же, распределяя по-разному то, что ей однажды дали другие. А если появляется необходимость привлечь что-то со стороны, приходится идти к философам. Или сам математик становится на какое-то время неумелым философом. Так и только так, из реальности, из презренного чувственного опыта появляется пища для математики. Для всего этого процедуры не предписано, но все то, что вы пережевываете сотни лет, родом только оттуда, и других источников нет.
  - И все равно я не понимаю. Если ты не собираешься решать проблемы, то чего хочешь и зачем тебе все это надо?
  - Тоже проблемы, только другие. - Я задумался, не зная, как сказать. - Как возникла жизнь? Как из одной клетки получается целый человек? Как формируется душа? Как внешние обстоятельства записываются в наследственном веществе?
  - Я же говорю, - философия.
  Он. наконец, определил полочку для именно моей дури, и ему стало легче. Это очень характерно для сложившихся людей, даже самых умных: дал понятное название, - и весь мир тоже опять стал понятным, привычным и оттого удобным.
  - Мне интересно, как материя начала считать. Задолго до нас и, похоже, до появления привычной нам жизни вообще. Именно это положение навело меня на то самое скрытое условие Теории Множеств, которое, по вашим собственным словам, так безнадежно запутало картину оснований математики. Так, что вы даже расстроились, хотя, по-хорошему, надо бы обрадоваться.
  - Это был мимолетный приступ досады. Это же сразу прошло! И ничего удивительного, что теорема Геделя опять оказалась справедлива...
  И так далее. У меня было что сказать и по поводу его любимой теоремы, но лучше было бы отложить до следующего раза. Мы вообще цапались достаточно редко, часто мне было совершенно ни к чему. Другое дело, что провоцировать его хотя бы время от времени бывало очень полезно. Во-первых, я потихоньку научился переводить окружающую реальность на однозначно трактуемый язык математики. Во-вторых, - он решил для меня и за меня большую часть теоретических проблем, которые меня интересовали, либо же указал, где такие решения находятся. Решил, не понимая, что это может дать по-настоящему. Ну, и дал мне чрезвычайно много самой по себе "материа математика", систематизированному набору подходов, рабочим навыкам мыслить так, как мыслят математики. Имея определенную склонность, в тринадцать-четырнадцать лет это еще возможно. И, разумеется, сам навык решать задачи в самых разных разделах, и представление об отношении между этими разделами, что из чего вытекает, что друг друга обосновывает и для чего, в конце концов, используется.
  - Сто задач, - провозглашал он не реже двух раз в месяц, - сто правильно решенных задач каждую неделю, - и вы поступите на любой математический факультет любого университета, любого ВУЗ-а вообще. Сто задач в неделю на протяжении четырех лет, как минимум...
  Если кому-то интересно, то этот минимум составит двадцать тысяч восемьсот задач ровно. И этот-то примитив, если хотите, можно считать "credo" Абрама Давидовича, причем по вере его воздавалось и ему, и его ученикам. Я прикинул к себе: когда - как, но у меня выходило, в среднем, побольше. И лет к тому моменту накопилось... несколько побольше семи. Стал ли я математиком? Скорее, все-таки, - нет. То есть мне случалось надолго увлечься красивой абстрактной проблемой, но это так и не стало для меня самоцелью.
  Я разбирал по косточкам то, что меня интересовало по-настоящему, отыскивал ключевой вопрос и старательно переводил его в абстрактную форму, и все это, вместе взятое, стало одним из самых трудных дел в моей жизни. С очередной выжимкой на пределе моих возможностей выжимать, я приходил к Парижу. И, естественно, устраивал очередную провокацию, каждый раз на новый манер, ни разу не повторившись. Иной раз он включался сразу, как в нужной мере разогретый мотор хорошей фирмы, иной раз - обливал холодным презрением, а иногда начинал орать, называя болваном, оболтусом и бездельником, но, в конце концов, мы приходили к общему мнению по вопросу, что мне в данном случае нужно НА САМОМ ДЕЛЕ. Интересно, что настоящих болванов, оболтусов и бездельников он так никогда не называл и, разумеется, не орал на них. Буде такие появлялись, а Париж убеждался в своей ошибке, он терял к человеку интерес и тогда становился по отношению к нему равнодушным, холодно-жестоким или ласково-беспощадным. Знаете, это: "Слушайте, деточка, я тебя, конечно, не гоню, но ведь не тянешь. Так к чему мучиться? Найди себе что-нибудь другое, и будь счастлив". Унд цвей гезунд, так сказать. Тогда человек исчезал из его окружения.
  Скажу прямо: я никогда в жизни не решил бы все те проблемы, которые поставил перед ним, мне не хватило бы времени, подготовки, и фанатизма, а он, неизменно, если не находил решение, то подсказывал один-два перспективных подхода. Но зато я собирал и систематизировал эти проблемы, как собирают марки, картины или тропических молей на протяжении пятидесяти с лишним лет. Так что, в итоге, именно у меня сложилась логика, способ мышления, основанный на новых основаниях, а он остался при том, что сформировался у него в молодости, на прежних основаниях, потому что в силу возраста не мог измениться настолько сильно. Понимая буквально все, он так ничего и не понял. Так человек, больше кого другого послуживший появлению совсем нового мира, в конце жизни замечает, что глубоко чужд ему.
  Он решал красивые проблемы, ну, а я последовательно делал язык, любое выражение которого соответствовало бы какой-нибудь реальности. Мне представлялось, что, если создать алфавит и грамматику, при правильном использовании которых бессмысленное выражение построить просто невозможно, это даст мне принципиально новые, по-настоящему небывалые отношения с реальностью.
  Надо сказать, что, несмотря на семидесятичетырехлетний непрерывный опыт жизни, я проявил в этом вопросе порядочную наивность, вполне подобающую как раз подростку в четырнадцать лет. "Гибридная" природа моей тогдашней личности проявила себя и тут. Энтузиазм тинэйджера частенько брал верх над скепсисом и хладнокровием старика. Почти постоянно. Но и это не вполне точно, потому что личность эта вовсе не являлась смесью, как вода по своим свойствам не является чем-то средним между газами "кислород" и "водород".
  Нет, по большому счету, я оказался прав, но упустил из виду кое-какие мелочи, и оттого все оказалось не так просто. Гораздо сложнее. Мои ожидания были вроде того, как, после первого полета в космос, все были уверены, что к концу века будут летать на Марс, как, к примеру, летают в Америку или Австралию. Как известно, это оказалось несколько не так, но что-то же продолжалось, двигалось, теплилось-жило. Так и у меня. Смутно надеясь на Ослепительный Куш, когда все, сразу, и без ограничений ("и никто не уйдет обиженным..."), на деле пришлось пробавляться небольшими, скромными кусочками, двигаясь очень непростыми, непрямыми, окольными тропами. Потом, правда, пошло все-таки повеселее, чем у человечества с космосом в первой четверти XXI века.
  Вообще же, быть наследником самого себя оказалось делом необычайно увлекательным: это парадоксальное, с виду, выражение на самом деле, отражает истинное положение вещей, пожалуй, наиболее точно.
  В полной мере обладая "состоянием", нажитым к моменту смерти, целостным, непрерывным опытом непрерывной личности, я теперь развивался, как совершенно другая индивидуальность. Все прежнее стало только частью, причем не частью запаса, а частью элементов совершенно другой конструкции, а поэтому и само приобрело вовсе другой смысл.
  Гормоны, возмущающего действия которых я так опасался, на поверку оказались не так страшны.
  Дело в том, что я исповедую одну забавную житейскую ересь, которую ни в коем случае не навязываю ближним. Согласно ей, дурь - это далеко не только отсутствие ума. Это еще и отдельная субстанция. Существует полным-полно людей с сильным, даже выдающимся умом, у которых, при этом, полным-полно дури. Не сомневаюсь, что вы тоже знаете одного-двух подобных индивидуумов. А гормоны, сами по себе, не хороши и не плохи. Они просто сила, которая сама по себе не хороша и не плоха, а просто дает возможность творить как добрые, так и дурные дела.
  Безусловно, они добавили дури, заставляя творить всякое такое, что официальная мораль никоим образом не одобряет (я, с определенного момента, решил плевать - и плюю, а другие всерьез переживают), да и просто небезопасное и прямо вредное. Но они же добавили уму силы и работоспособности. Ее не просто стало больше, она стала качественно другой. Удачные идеи возбуждали и вызывали сердцебиение не меньшее, чем неизбежные практически каждый час размышления "О Несравненных Достоинствах Пизды", только что без сопутствующего стояка, вспышки поиска уносили куда-то за пределы привычного мне "Я".
  Еще в прошлой своей молодости я заметил за собой это: в общем, не умею рисовать, но вспыхивает что-то, - и я начинаю очень прилично рисовать портреты с натуры простым карандашом, потом - проходит почти без следа. Примерно так же бывало с танцами и даже с игрой в футбол: помнится, не будучи игроком, вдруг, на вспышке, сыграл за курс и, по сути, сделал игру. Я специально говорю о вещах, которые делать, практически, не умел, имел уровень достоверно ниже среднего, потому что уметь то, что изучал, делал, осваивал, считаю, в общем, нормальным. Тогда я не задумывался о природе этих внезапных приливов "чужого" вдохновения, а вот теперь задумался. Можно сказать, поневоле, потому что предположил, что случившееся со мной могло иметь родственную природу. Согласитесь, - достойный предмет для размышлений и даже исследования: как в плане избежать, так и в плане использовать.
  Нет, никакого мака, конопли, мухоморов, кактусов, ЛСД и фенциклодония гидрохлорида, - это для других случаев и надобностей, не менее важных, но только надо понимать разницу. Я пользовался другим, записывайте рецепт, но учтите, что вам может и не помочь. Водки: в то время - сто граммов, не больше; кофеина: одну "ветеринарную", на двадцать кубиков, ампулу, per os; табак (систематически я никогда не курил, даже на войне, но умел, как все повоевавшие): примерно от четверти до трети кубинской сигары, в то их время продавалось полным-полно, нет сигары - самокрутку с самосадом или, на худой конец, с казахской махоркой-полукрупкой.
  Папаня моей первой взрослой любви, один из немногочисленных в СССР специалистов по диалектам южноамериканских индейцев, которому довелось курить дикий табак, утверждал, что это совсем-совсем другое дело, и очень порядочно меняет сознание, чуть ни до глюков. Может быть, он был бы и еще эффективнее, но не знаю, не уверен.
  Так вот, данным способом я в молодости гадал о будущем, дожидаясь, когда бестелесный, сомнительный (то ли был, то ли нет) голос скажет у левого уха одну-единственную короткую фразу.
  Имелись допустимые неточности по сроку, но по сути вопроса, кажется, не ошибался ни разу. Да, еще одно условие: предмет гадания должен по-настоящему волновать, быть важным и сам по себе, и в эмоциональном плане. Сама эта неточность заставляла предполагать, что подсказка приходит из очень близкого мира, опередившего наш совсем незначительно, на часы, дни, край - считанные недели. Последний раз, в том варианте, прибег к этому способу в ночь с девятнадцатого на двадцатое августа девяносто первого, в возрасте Христа. И - услышал: "Пять дней". По факту, слава богу, хватило всего двух, потому что вовсе не уверен, что страна и ее несчастное население смогли бы выдержать пять дней неопределенности такого масштаба.
  А для решения научных проблем творческой направленности эта метода не подходила совсем. Ну, - чай, крепкий, но никак не чифирь, ну, - кофе, средние дозировки, никак не литрами. А в прочем мозг должен жечь себя сам, без посторонней химической помощи, желательно ночью, в полной тишине, лучше под утро, когда ткань Мироздания истончается, становясь редкой, как марлевка, и сквозь нее может проникнуть всякое.
  И все, от поэтов до физиков-теоретиков, в былые времена и в наши, описывают это явление одинаково и чуть ли ни в одних и тех же выражениях. Это не я. Да куда мне. Моей рукой водила совершенно посторонняя сила, что-то свыше. Несомненные, очевидные, общепризнанные гении былых времен, от гениальности своей абсолютно в себе уверенные, и, одновременно, из-за нее же простодушные, и писали просто: рука Господа.
  Были писавшие что-то про ангелов, которые, к примеру, надиктовывали Коран, или напевали Стабат Матер композитору прямо в уши. Язычник Сократ говаривал что-то про "дэймона", при нужде дававшего ему непосредственное, ни на чем не основанное знание, а леди Августа Лавлейс, кажется, единственная из всех, утверждала, что ее рукой водил Дьявол (не могу исключить). Так вот, я утверждаю, что это воспринимается (по крайней мере) именно так. В подобных случаях человек может чувствовать себя достаточно неважно, до смерти хотеть спать, даже испытывать головную боль, - это ничего не меняет. Под чью-то диктовку ты пишешь или рисуешь единственно возможный текст или небрежный набросок, в котором ни убавить - ни прибавить, и, кажется, при этом даже ни о чем не думаешь, но испытываешь ни с чем не сравнимое наслаждение. Да нет, сравнение есть, если не по качеству, то по силе: это когда первый раз обладаешь женщиной, в которую до безумия влюблен, и, к тому же, вдруг оказывается, что и она сходит по тебе с ума.
  У меня это произошло ночью, когда я был вполне здоров, трезв в том плане, что не принимал никаких одурманивающих средств, включая сюда никотин и этиловый алкоголь, при настежь распахнутых окнах в середине удивительно сладкого июня. Кровь кипела, как все последнее время, а я по какой-то причине воздержался и не стал дрочить на сон грядущий, и, может быть, именно поэтому скоро проснулся. Точнее, поднялся из настоящего сна в состояние очень неглубокой дремоты, когда, пожалуй, осознаешь, что дремлешь в постели. Накануне я нашел ряд ключевых принципов к своему Априорному Языку (впоследствии "АЯ", а потом вообще "Ай" или просто "Глаз"), а это заводит так, что быстро не успокоишься, даже в молодости, но решил - значит, решил, вопрос исчерпан, так что какие-то очаги в моем раскаленном мозгу погасли или начали погасать.
  Возможно, именно поэтому мой первый раз стал ответом без вопроса. Потом, много раз обдумав явленное мне, я решил, что именно таким образом был представлен миг моего зачатия. И еще понял, что решенные перед сном задачи имели отношение к случившемуся. На том этапе, понятно, еще не как метод, но как настройка мозга - безусловно.
  Я открывался, как в самый первый раз открывается глаз, как самый первый глаз в истории, первый глаз во вселенной, когда до тебя не существовало вообще никакого зрения, и не было, и не могло быть никакого понятия о зрении вообще, как не было понятия о свете и самого света вообще... да, кванты, - были, а света, который видят, - нет.
  Событие, вполне равносильное рождению Вселенной, потому что разве же ты есть, если тебя никто не видит и не чувствует, включая тебя самого, и надо, чтобы кто-то родился, возникнув из небытия, и противостал тебе, чтобы обрести смысл, обрести существование, возникнуть самому.
  Это трудно передать, может быть, даже невозможно в полной мере, но главное, ключевое тут именно это: "ИЗ НИЧЕГО!" - как непосредственное знание, во всей силе открытое тебе одному и не могущее быть передано никому другому. Единственное чудо, которое не будет разгадано никогда, потому что некому сравнить "до" и "после"...
  Ну и к чему мне это глубокомысленное откровение, с которым ровно нечего делать? Интересное, само по себе, явление, - просоночная вспышка злобы на просоночное же "откровение", за его бестолковость, - не могло продлиться долго, мысли вполне естественно уплывали, я погружался на уровень сна, бывший этажом глубже, и вдруг почти явственно услыхал и еще более глубокую мудрость: "Это не откровение. Это: "Раз, раз, раз". Мне сразу же все стало понятно, и на этой-то позитивной ноте я, наконец, заснул.
  Проснулся, как положено, с каменным и несгибаемым, как Александрийский Столп, стояком и окруженный сонмом видений из уходящего сна. Когда я смотрел его, - да что там "смотрел", - переживал, по ощущениям, несколько месяцев, все казалось логичным, жизненным, насквозь понятным и единственно возможным. Теперь, по мере просыпания, бредовая бессмыслица прихваченных из сна впечатлений становилась все более очевидной, но я все-таки изо всех сил цеплялся за стремительно тающие клочки сна в бесплодных попытках сохранить хоть что-нибудь, что могло бы пригодиться наяву. Понятное дело, из этого почти ничего не вышло.
  Если кратко, я учился в не пойми - каком университете, шел мне двадцатый год и я изучал удивительную бактерию Silalia Ultraterma. Провалиться мне на этом месте, если я когда-нибудь слышал это название, хотя, в принципе, оно было понятным. Это обстоятельство, как раз, и вызывало подозрения: шаловливое подсознание запросто могло сконструировать нечто подобное из куцых обрывков латыни, преподанной нам на первом курсе. Сам университет, - чем больше я пытался вспомнить, тем больше находилось несообразностей, с которыми успешно боролось трезвое, логичное дневное сознание, и оттого от воспоминаний оставалось все меньше. Но, вроде бы, напоминало беспорядочную кучу из отрывочных сведений и впечатлений о западных университетских кампусах, виданное как в "ящике", так и воочию, в "нулевые" годы, когда я достаточно часто выезжал по делам в Германию и, пару раз, бывал во Франции и Великобритании. Кроме того, один раз мне довелось бывать в Карловом университете, в Праге. Еще смутно вспоминалась очень хорошая аппаратура. Непонятно, какая, но очень, очень крутая и навороченная. И исследования, как что-то до невозможности тоскливое, лежащее где-то рядом со смыслом, который, однако, все время ускользал, и бесконечно повторявшееся снова и снова, сотни и тысячи раз.
  О! Сама бактерия. Анаэроб с некоторыми чертами крайней архаики, происходящий чуть ли ни от самых первых прокариотов, которые старше трех миллиардов лет, но при этом обладавший панцирем из кремнезема, как диатомеи. Тогда такого ни у кого не было, поскольку у крохотных организмов той поры не хватало энергии, чтобы оплатить этакую роскошь. Мало того: панцирь был какой-то особенный по структуре и по составу.
  Очень здорово и интересно, но совершенно непонятно, какое она имеет отношение к моим вчерашним штудиям? К последним моим мыслям, когда глаза уже слипались? Помнится, после того, как наметился определенный успех в теории, я вдруг начал судорожно размышлять о реализации. До этого не было ни малейших сомнений, что, как только сделаю, сразу стану чем-то вроде Мерлина. А тут вдруг появились, и последней стала мысль о том, как бы это исхитриться, чтобы место переменных в тех самых выражениях заняли реальные детали? Да, мыслишка очень так себе, как по внятности, так и по скромности, но никаких бактерий я не заказывал тем более. Артикль "бля" в этой фразе можно ставить перед любым словом.
  
Оценка: 4.34*28  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Д.Сугралинов "Level Up" (ЛитРПГ) | | О.Герр "Жмурки с любовью" (Любовное фэнтези) | | А.Гусарова "Там, где водятся мужья" (Любовное фэнтези) | | И.Солнце "Случайности не случайны, или ремонт, как повод жить вместе" (Современный любовный роман) | | Л.Миленина "Не единственная" (Любовные романы) | | Т.Катерина "Я - адептка. Книга 1" (Фэнтези) | | А.Грин "Курсантка с фермы" (Любовная фантастика) | | А.Минаева "Всплеск силы" (Любовное фэнтези) | | РосПер "Альфарим" (ЛитРПГ) | | Е.Гичко "Плата за мир" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Котова "Королевская кровь.Связанные судьбы" В.Чернованова "Пепел погасшей звезды" А.Крут, В.Осенняя "Книжный клуб заблудших душ" С.Бакшеев "Неуловимые тени" Е.Тебнева "Тяжело в учении" А.Медведева "Когда не везет,или Попаданка на выданье" Т.Орлова "Пари на пятьдесят золотых" М.Боталова "Во власти демонов" А.Рай "Любовь-не преступление" А.Сычева "Доказательства вины" Е.Боброва "Ледяная княжна" К.Вран "Восхождение" А.Лис "Путь гейши" А.Лисина "Академия высокого искусства.Адептка" А.Полянская "Магистерия"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"