Гойда: другие произведения.

Ск-6: За Камнем

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


 Ваша оценка:


  
Вспарывая тишину, захрапели кони - сгрудились, замешкались на перекрёстке. И в сей же миг цокот копыт устремился в улочку, быстро приближаясь к дому.
Кто-то донёс царю, наклеветал...
Сердце бешено заколотилось, камнем скатилось вниз. Заскрипели ворота, затрещали ветки. В комнате запахло черёмухой.
Под окнами загрохотал бубен, послышался пьяный глумливый смех и крики:
- Акиньшин, выходи, вор поганый!
- На дыбу изменщика!
- За сколько продался Жигимонту?
Акиньшин в панике заметался по комнате, схватил было пистоль, отставил в сторону. Ужас сковал члены. Взмокла шея. Разве сдюжит один с двадцатью оголтелыми кромешниками? Да и идти супротив слуг царских - всё равно, что переть поперёк воли самого государя-батюшки. А это и будет настоящее воровство.
- Беги, Стёпша, схоронись у Афони, пересиди. Дам тебе знать, когда воротиться можно будет, - прошептал отец.
- А вы с матушкой как же?..
- Авось не тронут. На что им старики? А тронут - так мы с Пелагей Фёдоровной свою меру живота уже отмерили. Беги! Микола задержит псов. Господи! Только от мамкиной сиськи оторвался, только в силу входить начал! Спаси и сохрани раба божьего Степана! - забормотал он, торопливо крестя сына.
Степан бросился к задней двери. Ломанулся сквозь колючий шиповник в саду, кубарем скатился в овраг, нырнул в черёмуховую пену. Стук сердца заглушал звуки погони. Он петлял между кустами и бежал по дну извилистого ручья так быстро, как никогда прежде не бегал, даже в детстве, в играх посадской ребятни. Знакомая тропинка вывела к реке. Над водой поднимался туман. Прыгнул в него, не оглядываясь, и потому не увидел, как позади взметнулся в небо столб дыма и потянул за собой оранжевые языки пламени.
  
Прокоп Акиньшин хотел младшего сына определить в торговлишку, обучил писать-считать. Чаяниям старика сбыться было не суждено. Отчий дом оказался по новому разделению на опричной территории, поэтому вместо торговцев-купцов попал Стёпша на службу в особое войско. Принёс клятву на вечную верность царю и обещался связей с боярами не иметь. Это было нетрудно: захудалая фамилия знатными сродственниками похвастаться не могла.
Тут другое. Хоть и поделом ворам, изменщикам государевым, а не мог Стёпша кровя им пускать: чувствительный с малолетства. Кожа на лице его делалась вдруг белее стриженных под горшок льняных волос, бледнее нежного пушка на верхней губе. В самые неподходящие моменты отрок хлопался в обморок, аки девица.
Поначалу, Бог миловал, служба показалась сносной. Пригодилась грамота. Назначили Стёпшу в писари тайной канцелярии. Молодой опричник с пером в руках никого самолично не отделывал, на поимках воров присутствовал неприметной тенью. В застенках, когда изменщики под пытками давали изветы, записывать обязан был точно, имён не перевирая, вины и количества отделанных не прибавляя и не умаляя. Тайна разглашения каралась. Кому живота не жалко? Молчали все. И Стёпша молчал, научился головы от записок не поднимать, не смотреть, как гибнут враги, и дурноту проглатывать вместе с жалостью. И то сказать: своя рубаха к телу ближе! Попробуй - возрази, заступись. Сам на дыбе окажешься.
Как-то раз опричники отбирали девок на блуд для царских приплечников. Крик стоял по улицам - будто поросей к празднику резали! Налетели на двор опального вельможи, который в темнице томился. Дома одни бабы. Опричники дочерей боярина похватали, на мороз вытащили, задрали подолы. Девки визжали, вырывались, царапались.
Пуще всех орала мать. Боярыня выла аки волчица, наскакивала коршуном, норовила вцепиться в похотливые морды псов государевых. Руки растопырила, будто крыльями птенцов своих прикрыть хотела.
Молодцы скрутили строптивицу быстро, насадили на туго натянутую через двор тонкую верёвку - чтоб промеж ног оказалась, и протащили с силой. Дёргая за ноги-руки, с хохотом поправляли бабу, когда валилась набок. Кровь капала в снег.
- Гойда! Гойда! - кричали кромешники, заглушая стоны боярыни.
Малюта лично ощупывал боярских дочек, причмокивая. Одна совсем ещё девчонка: огузок тощий, не успела налиться бабьей сладостью, а глазищи огромные - в пол-лица, смотрит во все стороны, дрожит и ревёт по-ребячьи, размазывает кулачком слёзы по щекам.
- Может, не брать эту, мелкую? Тоща больно, пусть подрастёт, - осмелился молвить писарь.
- Цыц! - прикрикнул Скуратов. И будто впервые увидел Акиньшина, в упор уставился, кумекая, как половчее накинуть на чистоплюя круговую поруку, запачкать в общей крови. Заговорщицки подмигивая, добавил тише: - А вот ты и испробуешь сиротку, годна ли она для войска царского. А не то...
Досказать угрозу Григорий Лукьяныч не успел, засмеялись опричники:
- Не дорос ещё, пробовальщик!
- Кишка у него тонкая!
   - Больно нежен он, девуня!
   - А и не надо: сгодится малая Фёдору Лексеичу, - крикнул Петька Иволгин, молодой круглолицый опричник. - Тощих - которых сразу не распознать, то ли девка, то ли парень - кравчий лю-юбит! Только товар должен быть свеженький!
   - Басманову-то? Да, сгодится козочка потаковнику царскому! - согласился Скуратов, осклабившись, и сказал Акиньшину с недобрым прищуром: - А ты пиши давай, пиши, писарчук!
   И Стёпша писал, высунув кончик языка от старания: "... на Москве отделано в феврале сего года 116 человек, поимённый список прилагается..."
   Петька Иволгин, загородивший тогда Стёпшу от взгляда Малюты, с тех самых пор взял писаря под своё крыло. Угощал в кабаке вином, похлопывал по плечу, выказывая перед всеми дружбу. А однажды неожиданно спросил:
   - Дочку боярскую помнишь, которую пожалел?
   - Ну?.. - Не зная отчего, Стёпша испугался.
   - Я её Басманову-то не отдал. В тереме спрятал. Хочешь покажу? Да не бойсь, экий ты нежный, инда пот на губе выступил. Утрись! - Брезгливо бросил в лицо платок.
   Петька привёл Акиньшина в дом и оставил в горнице одного. Пока гость осматривался и дивился на богатое убранство, неслышно вошла она. Прежняя девчонка, одетая в смирные одежды. Коса спрятана под низко повязанным платом. Глаза в пол-лица. Личико бледное. Увидела Стёпшу, залилась слезами.
   - Ну, чего ты, милая? Обижают тебя? Ну, не реви. - Писарь сунул ей в руки платок и в растерянности оглянулся: куда подевался Иволгин?
   Сиротка прилипла к груди и продолжала обливать слезами его суконный кафтан. Стёпша стоял истуканом, не понимая, что делать.
   Наконец она отстранила мокрое опухшее лицо и сказала:
   - Спаси меня, добрый человек! Увези отсюда! Буду тебе женой верной, али сестрой, коль жена есть.
   Писарь опешил.
   - Нету жены... Да как я?.. Куда увести? Разве ж я могу? Не свободен... на службе государевой...
   Боярская дочка, имя которой Стёпша никак не мог вспомнить, снова заревела. Стёпша растерянно гладил её по голове, по горестно вздрагивающим худеньким плечам.
   - Ну, что, поладили? Вот и славно! - Круглое лицо Иволгина излучало благодушие.
   Вместе с ним в комнату вошёл человек в монашеском одеянии.
   - А вот и поп! Он вас и повенчает. А я, - Иволгин приосанился, - буду боярышне заместо отца, в застенках убиенного. - Петька лукаво подмигнул Акиньшину, подводя к нему девушку.
   Писарь от такого нежданного поворота онемел, не нашёлся чего сказать. А девчонка перестала плакать, глянула радостно на Степана. Но, увидев оторопь на его лице, учуяла подвох, обернулась на Иволгина.
   - Окромя тебя, Стёпша, у Марфиньки и нет никого, - сказал Иволгин бодро, шмыгнув вздёрнутым, коротким для мужеского лица носом.
   У Степана шла кругом голова. Он так до конца и не понял толком, что произошло потом. Ряженый поп быстро отчитал какие-то слова, быстро осенил молодых крестом и так же быстро исчез. Марфинька несмело улыбалась.
   Подталкивая гостя к двери и воровато оглядываясь, Петька зашептал:
   - Ты, Степан Прокопьевич... вычеркни Марфушку из списков.
   - Как это?
   - А вот так. Вообще чтоб не упоминалась в документах рядом с именем отца-изменщика. Напиши, что было у него не шесть, а пять дочерей, которых для нужд отдельного войска оприходовали. Всему тебя учить надо, молокосос! Ну, ладно, теперь проваливай! Меня твоя молодая жена ждёт.
   Поганый друг глумливо подмигнул и захлопнул за писарем дверь. Степан повернулся, заколотил что есть силы. Дверь внезапно распахнулась. Но вышел не Петька, а два дюжих молодца, которые легко скинули щуплого писаря с крыльца, гвазднули рожей в лужу.
   Имя Марфиньки Акиньшин из списков вычеркнул, а саму её больше никогда не видел. Не видел и Иволгина.
   Говорили, будто новгородский архиепископ Пимен и бояре желают Новгород и Псков отдать польскому королю Сигизмунду, а царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича злым измышлением извести. Это ж сколько крамолы угнездилось в русской земле! Работы у писаря прибавилось. Знай, успевай точить перья!
  
   Перебравшись через реку, беглец упал в траву. После ледяной воды бросило в жар. Надо остановиться передохнуть, обдуматься. Стёпша снял и отжал кафтан, рубашку, штаны, вылил из сапог воду. В голове роились невесёлые мысли.
   Уж не Иволгин ли донёс? Только в чём Степанова-то вина? В чём измена? В том, что вымарал имя несчастной из списков? Так по наущению того же Иволгина. Стёпша ведь думал, что царский опричник спасти хотел безвинную от сотоварищей. И это у Иволгина получилось - рукою писаря вычеркнул, укрыл её от сластолюбцев царских. Но сделал это, видать, вовсе не из жалости к сироте. Решил курощуп пользоваться боярышней сам - втихаря от царя и Малюты.
   Подул ветер, знобко пробежал между лопаток, закружил смерчем белые лепестки, бросил в лицо обрывки черёмухового цвета. Назад хода нет. Убьют без суда. Не такую мелюзгу, как он, скручивали, за меньшие проделки наказывали. Надо бежать! Переждать, пересидеть у брата. А после... Что будет после, Акиньшин не знал.
   Тайные пути Промысла человеку не ведомы.
   Брат, к которому добрался грязный беглец в оборванных одеждах, в дом не пустил. Тайком от жены и ребятишек втолкнул Стёпшу в сараюшку. Принёс хлеба да кринку молока. Подождал, пока поест младший, выслушал всю историю и сказал, задумчиво оглаживая усы:
   - Вот что, Стёпша. В своих бедах ты сам виноват. Трусоват ты, паря. Там смолчал, тут оробел, девуня... Вот и не знаешь, куда теперь себя девать. Родителей бросил... Как там матушка?
   - Всё так же, с постели не встаёт, лежит в горнице, - ответил Степан и покраснел от стыда: позабыл попрощаться с матерью, так торопился шкуру свою спасать. - Отец сказал, беги, Микола псов задержит, - добавил он себе в оправданье.
   Афанасий протянул узелок с одеждой, дал немного денег и сказал:
   - Ты удираешь от страха, а он за тобой по пятам, как та собачонка, которая мчится за тем, кто от неё убегает. Попробуй пойти на неё прямо, может, отступит? - И добавил виновато: - Уходи сейчас. Невместно мне тебя укрывать: детишки мала-мала меньше. Сам свой живот устраивай. Не век же петлять-прятаться. Иди на Волгу, к казакам!.. Не взыщи, брат!
   ***
   По Серебрянке дошли на стругах до перевалов. Густой лес по берегам кончился. Земля вздыбилась так, что макушками гор облака цепляла. Поперёк пути лёг Камень. Катки применять несподручно: круто больно. Тянули лямками, поднимали на спину груз: пропитание и оружие, - инда лопались жилы.
   Горел костёр, потрескивали дрова. Взлетали в небо искры, освещая лица. Казаки сидели вкруг, пригорюнившись. До зимы ещё долго, а тут снега полно. Что-то ждёт их в неведомой стороне? А ну, как круглый год там зима? И вообще боязно. Доведётся ли вернуться домой с добычей богатой, али придётся сложить головы на чужбине?
   - Эх, домой бы теперь!
   - Забыл? Тебя, паря, там дыба за воровство и непокорство ждёт!
   - Верный карачун!
   - А мёртвому и зипуны не нужны...
   - А ну, братцы, кончай нюни раскидывать! Там, впереди, ждёт всех богачество! Животины в лесу не меряно. Лисы с волками под ручку хороводятся, белки на каждом дереве по пяти штук сидят, да по три соболя: шкуры свои аки купцы расхваливают. Бери, не хочу! - пытался шутить атаман, чтобы поддержать дух путников.
   - За Камнем, говорят, земля есть - Лукоморье. Людишки там другие: лицом чёрные, а сами все в жемчугах, изумрудах-яхонтах ходят. - Степан неожиданно для себя вспомнил читанную в отрочестве книжку.
   А Ермаку Тимофеичу того и надо.
   - И какие они из себя, людишки-то? - подначивал он.
   Казаки подсаживались ближе, развешивали уши.
   - Шеи у них нет, голова прямиком из тулова растёт, летом в море, в воде лежат, чтобы шкуры на солнце не потрескались, осенью на сушу вылезают, зимой помирают, а весной оживают...
   - Аки лягушки? - спросил Микита Сиволап под хохот товарищей.
   - А ещё говорят, будто стоит за Камнем старуха, идол из чистого золота. Держит она в утробе сына, а тот - в своей утробе - держит другого ребёнка, внука старухиного. А вокруг звуки - будто трубы воют... кто с добрым сердцем - старуха пропускает, а у кого камень за пазухой, тому смерть неминучая...
   - Ладно, будет врать-то, начал за здравие... - осадил Степана Ермак. - Не дрейфь, ребята, победим Кучума, откупимся Сибирью перед царём-батюшкой! Всем - спать ложиться, Акиньшину - караул нести.
   Ночь выдалась тёмная. В костре дотлевала сушина. Темнота шевелилась, дышала, подглядывала тысячами глаз, стонала сотнями голосов. Из всех щелей выползали чужие сибирские духи, ощупывали лица спящих, заглядывали в храпящие рты. Громко треснуло и развалилось бревно в костре. Взметнулись искры. Степан вздрогнул, и застыл, не в силах шелохнуться от подступившего ужаса. Из-за туч выкатились и засияли в небе сразу две луны. Свят! Свят! Свершится что-то страшное! Чужая, дикая сторона. Что они тут потеряли? Что найдут? И найдут ли? А вот их найти здесь могут. Они осваивают Сибирь, а она - их. Отыскивает слабину, подстерегает.
   Степан подкинул веток в костёр. В пламени костра возник силуэт - худенькая девчушка с острыми плечиками.
   - Спаси меня, добрый человек! Увези отсюда! Буду тебе женой верной, али сестрой, коль жена есть... - жалобный голос послышался так явственно, что мороз пробежал по загривку.
   Степан вскочил, замахал руками, разгоняя дым. Обежал вокруг костра. На том месте, где только что виднелся силуэт, быстро таяло светлое пятнышко - и следочка не осталось. Померещилось?..
  
   Наступила осень. Позади уже два года боёв с басурманами, коих бил Акиньшин нещадно. И хотя к насилию писарь по-прежнему питал отвращение, давно уже, выдавливая по капле, изничтожил он труса в собственной душе. Неможно иначе на поле бранном. Ежели не ты врага, так он тебя, - известная истина. У татарина рука не дрогнет, приложит копьём али махнёт кривой саблей, и останешься лежать со своей нежной чувствительностью в басурманской земле. Обрывать на чужбине молодую жизнь не хотелось. Степан окреп телом, глядел твёрдо, носил жёсткую рыжеватую бороду. Руки его теперь могли управляться пищалью и бердышем так же ловко, как давеча пером.
   Тут другое. Чуял Степан, что здесь, за Камнем, было неладно. И дело не в вогулах, селькупах или воинах татарских. Перед этими - казаки шеи не гнули, да и положили их несметную тьму, остатних - обязали к ясаку. Суровая ледяная страна Сибирь. Будто чьё-то тайное влияние здесь имелось, чья-то невидимая рука заправляла всем в неведомых целях. Не давалось в руки богачество, без которого не можно им домой воротиться. Удача, словно девка-гулялка, то подпустит близёхонько, а то покажет язык, махнёт подолом, отвернётся стыдливо. Возьмут было казаки ханский улус малой кровью, захватят товаров разных, изумрудов-яхонтов, оружие - и размечтаются, как домой ворочаться станут... А тут - на тебе: налетит откуда не возьмись отряд конников да перебьёт ни за что ни про что сотню-другую. От добычи пшик один. Малые кровя большими оборачиваются. И снова манит лукавая девка - другими улусами, новыми сокровищами. И снова ловушка. И рад бы повернуться лицом к своему страху. Только где он? Нет никого вокруг. Будто в самом воздухе шевелились злобные силы, угадывались во мраке смутно, пугали.
   В ветреный день росы нет, в раздумьи сна нет. Кому рассказать-поведать о сомненьях своих? Казакам? Они грубнее, не поймут, засмеют. Вон Микита храпит рядом. Зойный казак. Он первый задразнит... Ермаку Тимофеевичу? Тому и так не сладко. Столько добрых товарищей потерял. Да и что говорить-то? Что враги ведут себя вероломно?.. Это он и сам видит. Что ночами приходит Марфинька и плачет жалобно?.. Как о стыдном таком скажешь?.. Воротить бы назад - не дал бы в обиду боярышню! А так... Тем паче, не до этого атаману. Не спит ночами, тоже ворочается.
   Сильно потрепало войско гулянье по Сибири, лютые зимы да неприятель... Большая часть казаков костьми устелила, удобрила и без того тучную землю. Оставшиеся в живых роптали:
   - Разве для погибели своей идём за Ермаком Тимофеевичем?
   - Разве смертушки на чужбине желали?
   - Помрём мы здесь.
   - Никак не можно отступать, робяты. Побежим - догонит Кучум и не то что стрелами, камнями закидает голые спины. Тогда точно помрём, - говорил Ермак. - Терпите, братцы. До самого сердца Сибирского ханства дошли. Чего уж теперь? Впереди один Искер. Дворец Кучумов, полон злата-серебра, нас дожидается. Захватим его, а уж с ханским богачеством и к царю возвращаться можно.
   Казаки плыли на стругах, а по берегу их сопровождали конные разъезды. По всему было видать, что Кучум стаскивает силы и готовится к бою. Река шла на сужение. В самом узком месте, преграждая путь, натянуты толстые цепи. Не пройти стругам. Стали приставать к берегу. На нём аки мишени выстроились вершники.
   А они и есть мишени.
   - Ату их!
   Казаки пальнули из пищалей дружно, басурмане отступили, очистили берег, попрятались за широкой засекой.
   - Давай, высаживайся! Быстрее, робяты! - командовали атаманы.
   Казаки вылезали из стругов и, не размяв затёкших ног, бросались бежать в гору. Но тут же сами открывались для Кучумовых лучников. Стало темно, будто лопнула тяжёлая туча и хлынул из прорехи дождь. Так густо полетели стрелы. Кто за кустом спрятался, кто к земле приник. Да только не можно нигде укрыться - видны сверху как на ладони. Аки траву покосило воинство. Склон мёртвыми телами покрылся. Дрогнули казаки, отступили к стругам обратно. Ободрились враги. Выскочили из проломов в засеке конные и пешие, пустились в погоню. Впереди на чёрном коне летел всадник в богатых одеждах, метался и прыгал лисий хвост на высокой шапке.
   - Не спеши, - сказал Ермак, - подпусти ближе.
   Можно разглядеть уже, как сверкают злобой узкие глаза, топорщатся чёрные усы над стиснутыми зубами. Звякают доспехи. Шибает в нос едкий запах конского пота.
   Атаман махнул рукой.
   - Ату их! Гойда! Вот теперь либо победим, либо поляжем!
   Казаки открыли огонь. Храпели и падали, скатывались с берега кони, подминая под себя седоков. На Степана надвигался вершник на чёрном коне. Акиньшин выстрелил. И будто подтолкнул кто под локоть. Промахнулся. Рухнул на скаку конь. Взметнулся к небу рыжий хвост на шапке, упал наземь и заволочился, подметая палую листву: всадник проворно полз к своим.
   - Ну, чего мажешь, девуня? - Пока Степан перезаряжал, Микита Сиволап уже выдёргивал окровавленное копьё из спины врага.
   На берегу, у самых стругов разгорелся рукопашный бой. Казаки рубились не на жизнь, а на смерть.
   Потеснили басурман, прогнали с берега, ворвались за засеку, вошли в столицу. Войско татарское будто растворилось. Не видать ни конного, ни пешего. И дворец ханский пуст. Ни золота, ни изумрудов-яхонтов, ни другого богачества.
   - Увезли! Снова опоздали! - бросил шапку оземь Микита Сиволап.
   - Опять не успели... обманули... - галдели казаки.
   - Робяты, подберите коней, которые целые, да скачите вслед. Один отряд прямо вдоль реки, а второй в обход леса. Кто нагонит Кучума, пришлите гонцов, подмогнём, - скомандовал Ермак.
   ***
   Уставшие, не пришедшие ещё в себя после боя, злые от постигшей неудачи, казаки скакали кромкой леса.
   - Гляди, следы! - крикнул Сиволап и спешился.
   - Это не татары: лошади не так подкованы, - сказал Степан, разглядывая следы среди жухлой травы.
   - А, всё равно, держитесь, вороги! Ух, зарублю! - Микита вскочил в седло и понёсся вперёд.
   Вскоре показался обоз. Его сопровождало всего несколько человек, одетых в странные одежды-балахоны. Казаки, убедившись, что перед ними не воины Кучума, а людишки помельче, налетели сходу. Чужаки сопротивлялись горячо, но не очень умело. Которых порубили, которых связали.
   Сиволап откинул шкуры, под ними на телеге в плетёных корзинах лежали гладкие плиточки, похожие на глиняные плинфы, из коих на Руси складывали храмы. Казак озадаченно повертел плинфу в руках, попробовал на зуб.
   - А ведь это золото! Не какие-то бабские цацки - чистое золото!
   - Как бы не отбили его у нас, - сказал с тревогой Акиньшин.
   - А вот мы с тобой и покараулим, чтоб не отбили. - Он обернулся к казакам: - Скачите за подмогой, братцы, порадуйте Ермака Тимофеича!
   Двое ускакали, а Сиволап, Акиньшин и Федя Клин начали обходить телеги, проверяя поклажу.
   Когда Микита подошёл к молоденькому пленнику, прятавшему глаза под шапкой, и схватил пятернёй за лицо, тот забился, пытаясь выпутаться из верёвок, закричал что-то на непонятном языке. Шапка слетела, из-под неё упала до земли чёрная коса, размоталась аки змея.
   - О, да это баба! - зацокал языком Сиволап. - Ох, ты сладкая! Я по нежному мясу дюже изголодался! - Микита с рычанием начал сдирать с девушки одежду.
   - Не трогай её! - сказал Акиньшин.
   - А чего? Сам хошь попользоваться? - заржал зойный казак, не переставая лапать пленницу. - Так это опосля...
   - Не трогай девчонку! - крикнул Акиньшин и с силой махнул бердышем.
   Из рассечённой шеи хлынула кровь.
   Подскочил Клин:
   - Эй, ты чего, девуня? Из-за басурманской девки товарища зарубил?!.
   Схватка была недолгой.
   Акиньшин положил казаков рядышком, закрыл им глаза.
   Распутал пленников. Два старика и малец лет двенадцати, ребёнок.
   - Ну, ну, не плачьте. Никто вас больше не обидит.
   Девушка упала на колени и, продолжая всхлипывать, вздрагивала худенькими плечами. Потом поднялась, по-детски вытерла слёзы кулачками, скинула разодранный балахон, оставшись в тонкой исподней рубахе. Вытащила из телеги бубен и начала танцевать. Будто раненая птица, она взмахивала руками, надламывалась в тоненькой талии, потом выпрямлялась и выпущенной стрелой летела над землёй. Приземлялась, едва касаясь травы, и вновь вспархивала ввысь. Длинная коса то летела следом, то обвивалась вокруг стана. Тревожно гудел бубен, в который она била колотушкой, сопровождая удары протяжной песней, нежно звенели монисты. Из-под мокрых ресниц сверкали двумя далёкими звёздами глаза. Степан не мог отвести взгляда. И хотя он не знал языка шаманки, откуда-то из глубины души приходило понимание того, о чём поёт её сердце. Он был заколдован и покорён, два сердца слились в одно.
   Её звали Мараш. Она была дочерью старого шамана и по поручению отца везла золото Богу Неба. Отец почти всех мужчин с ней отправил, сам остался в улусе с женщинами да детьми. Мужчины - кузнецы да золотых дел мастера, не воины. Охраняя обоз, все погибли.
   - Сначала от рук татар, теперь - от ваших, - Мараш смотрела прямо в глаза Акиньшина.
   - Где он, этот ваш Бог? - недоверчиво спросил Степан.
   - На небе, - невозмутимо отвечала Мараш.
   "Ну да, на небе, где же ещё? Наш Христос тоже на небе", - подумал Акиньшин и перекрестился.
   - Куда же направляемся мы? Неужто на само небо? - спросил он.
   - В Небесный Храм, - шаманка восприняла это "мы" как само собой разумеющееся.
   - И зачем ему столько золота?
   - Не нашего ума дело. Так устроен мир. Все народы платят ясак Кучуму. Если ваш царь победит Кучума - начнут платить вашему царю. Цари и ханы отдают ясак Богу Неба. Наш народ, хоть и малый, тоже - напрямую. Так издавна повелось. Чтобы успеть к сроку, надо торопиться. Не то придёт Большая Беда.
   Больше Мараш ничего не сказала, а велела запастись дудками бесколенного растения, похожего на дягиль. И вскоре они двинулись в путь.
   Старики и девушка управляли лошадьми, сидя на телегах с дорогой поклажей. Степан и мальчишка, верхами, то обгоняли обоз и вели дозор, а то отставали, чтоб заметить возможную погоню. Ехали, не останавливаясь, по едва различимой каменистой дороге среди могучих пихт, с которых свисали длинные бороды седого мха. Чтобы утолить жажду, пили - тянули воду из каждого ручья - прямо на ходу, не слезая с коней, при помощи трёхаршинных дудок.
   Дорога пошла вверх, и теперь её окружали скалистые горы. Мараш подала знак остановиться.
   - Приехали.
   Степан оглянулся, но не увидел ничего похожего на храм. Девушка подошла к неприметной горе и трижды ударила в бубен. И тут же скалы начали раздвигаться, будто большие ворота. Вошли в них, ведя лошадей под уздцы. Кругом тишина, не видно ни единой живой души. У дороги возвышалась огромная баба, гладкие бока лоснились жирным блеском, руки сложены на большом животе. "Старуха! - осенило Степана, - идол из чистого золота! В животе - сын, в сыне - внук..." А вокруг звуки - будто трубы завыли тихонько. Мальчишка остановился и глазел на диковину, открыв рот. Мараш дёрнула его за руку:
   - Не стой тут! Пошли!
   Дорога завела в узкую щель между скал и долго петляла по длинному коридору, телеги едва не скоблили боками каменные стены. И вдруг очутились уже в громадной зале. У Степана глаза из глазниц чуть не повылазили. Высокий потолок уходил в самое небо, как в храме. Вот диво! В земле басурман Степан храмов ни разу не видел. Но дворец Бога Неба инда выше собора Покрова Божьей Матери на Красной площади!
   "Может, и выше, но не краше", - отметил про себя Акиньшин. Вон какой непорядок кругом! В парадных залах большие, аки струги, кровати и другие, обтянутые парчовыми тканями диваны стоят на гнутых ножках как попадя, будто в спешке наставлены. Вдоль стен с высеченными в камне рисунками - нагромождение сундуков, некоторые - с откинутой крышкой. Падающие из высоких окон солнечные лучи играли в россыпях жемчугов, фасолинах изумрудов, горошинах красных, синих и жёлтых каменьев, из коих писарь и названия-то не все знал. Прикрасы отражались в тугих боках серебряных кубков, в сияющих золотом блюдах и чашах, накиданных в сундуках тут же, вперемежку. Рядом навалены огромные тюки с мягкой рухлядью: собольими, куньми и лисьими шкурами. Если и представлял себе Акиньшин ханское богачество, то именно так! "Вот бы Ермаку Тимофеичу дать знать! Забрал бы, откупился от царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича", - подумал Степан, но вспомнил про убиенных Микиту Сиволапа с Федей Клином, и одолела его печаль.
   Не простит атаман...
   Мараш скомандовала разгружать подводы. Когда все корзины с золотыми плинфами были сняты и уставлены вдоль стены, Степан не утерпел и прошёл через арку в другую залу. Горы беспорядочно сваленных в кучи сокровищ - и ни одной живой души.
   Вдруг через густую тишину потянулся тонкий свист - словно в дудочку кто подул. Акиньшин оглянулся. Звук шёл из неприметной двери в дальней стене. Степан открыл дверь и ахнул. В зале находились не татары. Не вогулы с селькупами. Не мелкие людишки из племени Мараш. Это... писарь не знал, как их назвать. Он уже хотел было притворить тихонько дверь и дунуть отсюда - бежать, куда глаза глядят! Но один... одна... тварь поднялась во весь свой агромадный рост и стала надвигаться на Степана. Из плотного тулова, обтянутого гладкой шкурой, росла маленькая голова с чернявым длинным личиком и продолговатыми глазками, взгляд которых пронизывал насквозь, добирался до самой души, на дне которой, в самых пятках, трепыхалось заячьим хвостиком сердце Степана.
   "Не бежать от собачонки, а пойти прямо", - пришли на ум слова старшего брата, и Степан погодил убегать, вскинул пищаль. Чудище продолжало приближаться. Степан выстрелил, но пуля отскочила от тулова аки горох от медного котла, а тварь только почесала тугое пузо, подхватила Степана словно нашкодившего котёнка и вынесла в круг сородичей.
   Они поглядели на него и продолжили свистеть между собой, будто в трубку дули. А чем дули? Никакого рта не было. Пониже глаз две дырки малые - и всё. И выражение гладкой морды ни у кого не менялось. Не понять, рады или осердились, болезные. Это всё Степан потом разглядел, когда сообразил уже, что пугалища вовсе не собираются его жрать. А сначала-то ух, как жутко стало! Вот чуяло же сердце, что неладно за Камнем. Знать, в старинных книжках правда писана: живут местами людишки дюже безобразные!
   Уразумев, что им нет до него никакого дела, Акиньшин перекрестился, осмелел и начал приглядываться. Чужаки сидели себе и посвистывали, аки птички, размахивая почти человечьими руками. А вскоре, к своему удивлению, Степан начал понимать, о чём они свистели. Однако, понятое вообще не входило ни в какое разумение.
   - Ну, всё, последние из междуречья прибыли. Пора грузить и отчаливать, - просвистел самый пузатый, которого Акиньшин обозвал про себя Пентюхом.
   - Хорошо нынче поживились. Всю нашу планету сможем покрыть золотым одеялом. Пора! Засиделись мы здесь, - согласилось второе пугалище, шпынь-голова с медными волосами.
   Третий, вальяжный и вялый, чисто киселяй, прикрыл глаза и, кивнув в сторону Степана, лениво свистнул:
   - А с этим что будем делать?
   Неожиданно для самого себя Акиньшин спросил:
   - Не поделитесь богачеством? Куда вам столько?
   - Вот наглец! - Пентюх как будто удивился, а у самого даже личико не покривилось. - А тебе оно на что?
   - Ермаку Тимофеичу надобно, откупиться от царя-батюшки. Казаки столько живота положили, искавши его. А оно тут у вас грудами валяется... вижу, без надобности...
   - Ну, это не твоего ума дело, - Шпынь-голова взъерошил лапкой и без того топорщенные волосы и добавил: - А твоего атамана уж и в живых нет.
   - Как это?
   - А вот так. Гляди, - лохматый нажал на какую-то пуговку на стене, и тут же на ней проступила картина. Да так ясно, будто Степан смотрел на происходящее с берега.
   Ночь. Большая луна повисла над стругами. А в них лежат вповалку казаки. Спит Ермак Тимофеевич, рукой придерживает саблю на боку - ту самую, что добыл бою. Не спит только часовой. Ходит дозором по берегу. Подкрались к нему сзади вороги. Упал, нет часового. И вот уже над Ермаком занесён боевой топорик.
   - А-а-а! - закричал Степан. - Как же так? - Оглянулся беспомощно на этих, но бесчувственные даже не пошевелились. - Ну хоть бы панцирь ему - грудь защитить!
   - Да жалко, что ли?
   Откуда ни возьмись, оказался на груди Ермака панцирь. Звякнул топорик басурманский об него и отскочил. Но появился другой супостат и со всей силы воткнул копьё в шею спящего, между шлемом и кольчугой с медной опушкою. Захрипел, схватился за копьё, попытался встать Ермак. Покачнулся и за борт рухнул. И потянул его на дно тяжёлый панцирь...
   Степан кинулся было к атаману - поднять, вытащить из реки, пока не захлебнулся - но ткнулся мордой об стену каменную.
   - Беда...- сказал он, не в силах совладать со своим горем. - Ермак Тимофеич, отец родной... Как теперь домой ворочаться? На глаза царю-батюшке...
   Шпынь-голова бесстрастно выдал ещё одну новость:
   - Да и царь ваш Иван IV Васильевич Грозный преставился. Другие правят...
   - Свят, свят, - Степан в ужасе перекрестился. - Вот вы всё знаете... Кто же из вас троих Бог Неба?
   - Бог на небе остался. А мы лишь его... товарищи. - Чужаки переглянулись, а Степан догадался спросить:
   - Не можно ль узнать, как там мои отец с матушкой?
   На стене снова зашевелилась картинка. Отчий дом. Вот он сам, Стёпша, безусый ещё, выбежал из задней двери. Ломанулся сквозь шиповник в саду, кубарем скатился в овраг, нырнул в туман. А позади взметнулся в небо столб дыма и потянул за собой оранжевые языки пламени.
   Потрясённый, поникший, молчал Степан.
   - Ладно, хватит с него. А то помрёт ненароком, - лениво просвистел Киселяй.
   - Вот видите, - обратился Пентюх к своим, будто в продолжение прежней беседы, - земляне - грубые, жестокие люди. Да пусть они все друг друга перережут. Нам-то что?! Прилетим в следующий раз - планета свободная! Заселяй хоть всех наших!..
   - Не скажи, - возразил Киселяй. - Перережут друг друга, кто нам металл добывать будет? Без него кораблей не построишь. А без кораблей не переселиться.
   - Ладно, отпускайте его, этот вроде не такой. Пусть идёт осваивать Сибирь дальше. Там, снаружи, его принцесса ждёт, - свистнул Шпынь-голова.
   - А то, может, с нами полетишь? - спросил Пентюх и показал лапкой в небо.
   - Волк коню не товарищ, - отказался Степан и направился к выходу, а пугалища небесные продолжали тилибинить вслед:
   - Живите, как знаете.
- Можешь забрать себе мягкую рухлядь, что там в тюках навалена. Грузи на телеги, чтоб порожние не гнать. Нам звериные шкуры без надобности.
- Про нас молчи, не говори никому, всё равно никто не поверит...
   ***
   В большом таёжном улусе, со всех сторон окружённом горами, жил небольшой народ. Это были не воины, а кузнецы, железных и золотых дел мастера. С соседями не воевали - обменивали на необходимое то, что умели делать. А умели многое. Среди мелких искусников большим ростом, светлой головой и мудростью выделялся их князь. Давным-давно старый шаман отдал за него свою дочь Мараш. Князь ласково называл жену Марфинькой и нарожал с ней много детишек. Он не боялся Сибири. Он любил её, прикипел сердцем. На этой земле пригодилась заложенная в нём матушкой потребность излить большую нежность на всё живое. Иногда в усыпанном звёздами небе появлялись сразу две луны. Люди говорили, Бог Неба проснулся. Но князь и его жена знали, тут другое.
   Присматривают за человечеством пришельцы...
  
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  М.Эльденберт "Поющая для дракона. Книга 3" (Любовная фантастика) | | М.Воронцова "Мартини для горничной" (Юмор) | | Л.Летняя "Магический спецкурс" (Попаданцы в другие миры) | | С.Волкова "Похищенная, или Заложница красоты" (Любовное фэнтези) | | В.Рута "Идеальный ген - 3" (Эротическая фантастика) | | К.Вереск "Кошка для босса" (Женский роман) | | О.Гринберга "На Пределе" (Попаданцы в другие миры) | | М.Ваниль "Доминант 80 лвл. Обнажи свою душу" (Романтическая проза) | | О.Вечная "Весёлый Роджер" (Современный любовный роман) | | А.Оболенская "Правила неприличия" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Советница Его Темнейшества" С.Бакшеев "На линии огня" Г.Гончарова "Тайяна.Влюбиться в небо" Р.Шторм "Академия магических близнецов" В.Кучеренко "Синергия" Н.Нэльте "Слепая совесть" Т.Сотер "Факультет боевой магии.Сложные отношения"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"