Скляр Александр Акимович: другие произведения.

Синтетический человек

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Прошлое настоящее и будущее связаны в жизни воедино. Как хорошо об этом рассуждать сидя в коммунальной квартире и окружении теней и призраков.


     
      Синтетический человек.
     
     
      Часть 1. Открытие.
     
     
      "... Уважаемому мною правительству, их женам, детям, родственникам и близким пишу я это письмо, желая сообщить об открытии, обнаруженном мною в понедельник, которое, быть может, и вас всколыхнет, как меня вздернуло, и в верности коего продолжаю, находясь в трепетном сомнении, убеждаться и в последующие до нынешнего дни.
      Возможно, это мое изобретение и не стоит того внимания, чтобы отбирать ваше драгоценное время в стремнистые для страны дни - может быть вы в сей момент вершите важное до безобразия дело, способное вызволить страну из постигшего ее застоявшегося состояния, - Иван Иванович смахнул с носа свисающую слезину, высморкался в рядом лежавшую скомканную газету, служившую ему уже третий год взамен носового платка, отхлебнул из неполного стакана портвейну и снова погрузился в работу, - но, все же, не сказать не могу. Черт его знает! А вдруг на всеобщую пользу пойдет? Мало ли как жизнь повернуться может... Ведь ни единожды в истории бывало такое, что откроет человек нечто и сам не знает, что с этим делать, а умные люди, глядишь, и лад дадут. Да, что там говорить - всякое в жизни бывает. Вот и я... Но сразу предупреждаю, чтоб вы чего не подумали, я от гонораров и всяких там авторских прав отказываюсь и ни на что не претендую, кроме как народу пользу принести. Часто так случается: хочешь пользу, а выходит один грех... Ах, да что это я - время позднее, а все к делу не подберусь...
      ...Так вот, открыл, значит, это я в понедельник, какой - теперь уж и не вспомню, что являюсь насквозь материализованной личностью, за что наша партия так много крови и пота в свое время народного пролила, и теперь, выходит, желанная цель достигнута, но мы все пробежали далее не заметив того, ни вех в истории не развесив, ни праздников не назначив.
      А что дело обстоит именно так - каждый желающий может сам собственноручно убедиться. То есть, материализованный не в том плане, что состою из атомов там, да молекул - вот невидаль: и корова из них состоит; а в том, что насквозь я синтетический: и душой, и телом, и духом, и мыслями, и страшно подумать, и в голове - одна синтетика.
      И тут меня, как сенью покрыло, что это уже, я извиняюсь, не исключение, не раритет какой, а обобщение, то б то закономерность. Ходят все и сами не знают, что уже свершилось.
      То, что плоть моя материальна, у меня лично, никаких сомнений не вызывает. Да это и дураку ясно. А усомнившийся, пусть ее, то есть плоть, зажмет в тиски или плоскогубцы, да сомкнет их. Если искры из глаз брызнут, значит, эксперимент удался. Остаточные отпечатки инструмента в местах его приложения к телу дадут все основания считать, что последнее материально, а испытуемый является мне братом во плоти.
      Мне тут достойно возразят: послушай-ка, Иван Иванович, ночь на улице, а ты нам мозги полощешь; скажут, материя, то материя, а причем здесь синтетика?
      Вот в этом весь фокус и заключается. Раньше ты, когда руку или ногу ломал, она через какое время заживлялась? - Две-три недели и не вспомнишь. А вот у Сереги, другана, хоть и говорят, пьяного и пуля не берет, два года сломанная нога не заживала, и только смерть досрочная излечила. Разве имело место прежде такое быть?
      Про Натку, соседку, и говорить нечего: мустанг - не баба!
      ... А в прошлом году, я ее пальцем в мягкое место ткнул, так, по - свойски. И что же? - До сих пор синяк не заживает. Да и палец не в тело вошел, я это точно почувствовал, а в студень какой-то.
      Так какая же это материя? Это товарищи дорогие, синтетика и ни что другое..."
     
     
      Иван Иванович опустил уставшую в работе руку на колено и с грустью в лице задумался. Затем встрепенулся, ринулся к бутылке с вином и с осторожностью отлил полстакана. Подумал недолго, и экономно долил еще пять капель.
      Когда содержимое стакана согрело его душу, он снова взялся за ручку, покусывая ее кончик от сосредоточения мыслей...
     
     
      " ... Сложнее здесь получается с синтетическими мыслями, о чем и хочу поведать грядущим поколениям, выставляя себя на всеобщее обозрение потомкам для ознакомления с сим предметом, во избежание их подражания старине - что из века в век не теряет моду.
      А если честно, то скажу: я не настаиваю на прерогативе данного открытия, так как еще в детстве дворник Макар, преследуя с метлой нас голопузых, вслед кричал: "Я вашу, сучью душеньку насквозь вижу." - И как показали годы, он обладал большим даром предвидения, как сейчас сказали бы, на предмет создания нового генотипа человека, работа над которым тогда входила в компетенцию строго очерченного круга кабинетных людей, и тогда еще не была до конца закончена, и только сейчас, по моим наблюдениям, стала воплощаться в конечный результат.
      Хорошо ли, плохо ли - сам не соображу: мне открывать, а вам судить. По правде сказать, среди тех кабинетных людей и я мог в свое время оказаться, да что-то где-то, видно, не случилось. А так и в бурсу я хаживал, и техникум окончил, так что грамоте обучен, как и те; да говорю ж - не случилось. - Вот и ныне все с книгой. Все более историческое, патриотическое да энциклопедическое. Что поделать - люблю побаловаться, и культурный уровень ронять никак нельзя, - вот даже за чернила, не побоялся, взялся. Что это я все воду, да воду, а о деле как вроде б то и забыл. Уж, извиняюсь, более отвлечений не допущу..."
     Иван Иванович снова взял в руки бутылку и посмотрел на свет, сколько в ней еще осталось. Еще осталось. Подбавил подачу керосина в "летучей мыши" и на сердце стало веселей. Последняя "лампочка Ильича" погасла уже давненько, но об этом, Иван Иванович, взял себя в руки, и писать не стал: нечего у государственных людей время на пустое забирать. Хотя и очень хотелось...
     "...Вот сейчас, внимание, перехожу к главному. Должен признаться, что материальность моего мозга, в смысле его синтетичности, доказать сложнее, поскольку тут надобно прибегнуть к трепанации черепа, но судя по выдаваемым им решениям в отношении совести и чести, этот самый результат мог быть исторгнут исключительно бездушным предметом. В противном даже не сомневайтесь. В конце концов, вскрытие докажет правильность данного суждения. Примите же это пока, как аксиому и погодите с ее подтверждением до худших времен.
     А если по чести, то скажу: прежде, чем додуматься до такого не мало воды утекло," - Иван Иванович при этом глянул на груду пустых бутылок из-под дешевых вин, громоздившихся в углу. Вначале они выставлялись вдоль стенки, но затем в целях экономии занимаемого ими места, стали ползти в гору, нехотя сцепляясь одна с другой. Задетые случайно они дружно лязгали напоминая о себе, а ночью слегка позвякивали в удовольствие от проезжающих на улице грузовых машин.
     "Завидный запасец, - с приятностью в сердце отметила про себя хозяйственная жилка внутри, - Да, я теперь завидный жених с таким-то количеством стеклотары. Прежде закончу государственное дело, а затем и до них черед дойдет. Нехорошо все же, - такие деньги в углу валяются."
     "...Что же касательно совести и чести, то обращу ваше внимание к единицам, в которых они ныне измеряются, а именно: в количестве оказанных услуг, уплаченных взяток, подсунутых товарах, кои вполне физически можно пощупать.
     И кто же после этого осмелиться сказать, что они не синтетические, если их, то есть, совесть и честь пальцами ухватить можно. Кому же возможность такую осязать не дадено, слюной истекают и через голову норовят дотянуться, лишь бы привилегию эту заиметь и белой вороной обидной не слыть. Не верите? Хоть всю территорию опросите, ни одного не найдется, чтоб не брал и не давал. Разве какой блаженный, или еще с какими отклонениями. Не подумайте, вождей ради, что я и касательно вас высказываюсь. Ленин избавь! О присутствующих приличные люди не говорят, да и времени вашего за государственными делами на такие гадости не достанет.
     А с мыслями - так тут уж совсем просто. Хоть мои возьмите, хоть у соседа, хоть в трамвае, хоть в пивной, ни дать - ни взять, сто процентная синтетика - на одно направлены: как отхватить погуще, откусить послаще, присесть помягче и при этом ни сил, ни финансов не затратить; и все остальное в том же пакостном духе: как схитрить, как слямзить, как выкрутиться, как выхватить, опять - таки все то, что можно пальцами пощупать.
     Я тут литературы, конечно, подчитал и на основании этих фактов, пришел к выводу, что при таком строении организма, формула сущности жизни которого, подчиняется единственно закону: "можно потрогать - нельзя потрогать" вызывают в первом труднообратимые процессы, способствующие упрощенному восприятию окружающей среды, происходящим вокруг событиям, а значит, вывод сам собою в лапы лезет: создано иное прежнего человеческое существо, могущее теперь сменить свое обидное прозвище Хомо Сапиенс на нечто поприличнее.
     Вы не подумайте только, что я себя к гениям присовокупляю, но смысл открытия уж больно интересным получается. Смысл этот поясняет природу крученности, верченности, мнительности изнутри человека донимающего. Все - то ему кажется, что он чего-то недоделал, в чем-то виноват или его кто-то подстерегает. Всем им владеет одно впитавшееся чувство, что что-то должно произойти непременно дурное, хотя нам при социализме, казалось бы, и бояться-то нечего.
     Детки сейчас же, не при вождях будь сказано, с вновь приобретенным оттенком синтетики в глазах, ни с "папы", "мамы", "бабы" входят в мир, а с настораживающего "дай". Сглупу умиляющиеся родители думают, что это у их детей дар к специфическим специальностям проявляется, к профессиям пользующимся, как и любые иные, уважением, но на то и специфическим, чтобы давать душевное успокоение за нахождение на данной службе.
      Как сказал бы классик, доживи он до наших дней: снабженец, кладовщик, чиновник важной службы - это звучит гордо, а для нас, рядовых граждан, скажу честно, даже завистливо.
     Только не подумайте, ради светлого будущего, что я охаять хочу кого-то или чего-то; просто благодаря открытию своему, желаю кое-что в нужное русло пустить, - а то знаете, как бывает, если бесконтрольно чего в неухоженную землю бросить... У нас-то земля ухоженная; я допустил предыдущее сравнение с метафорической целью, да бог весть куда ветром занести может. Так что уж оно лучше, когда под контролем.
     По сему пустому поводу не извольте волнение допускать. Нас таких большинство, то есть мы с вами - большевиками приходимся, а коль так, то простите мне уж мою слабость, дозвольте малость пофилософствовать. Это ныне строем допускается.
     Как-то ночью я долго размышлял, а теперь решил и с вами поделиться одной государственной таки мыслью. Вот если провести эксперимент: поместить в общность людей, всматривающихся воспаленными глазами в грядущее светлое будущее, обыкновенных Хомо Сапиенсов, не из мира сего взятых, то есть не из нашего с Вами мира, и о всеобщем счастье по своей идеологической обделенности, не помышляющих.
     Вопрос заставил меня ощутить, как скрежещет в ночной тишине вещество в мозгу, стиснутое мыслью: как они будут жить, где и с кем, приживутся ли?
     И разрешилась эта загадка под утро, что лучше жить им
     изолированно, под надзором, врачей и властей. Потому, что они - те же инопланетяне, и от синтетических нас с Вами будут отличать-ся своей сущностью, а значит мыслями, поступками и делами. А как, позвольте у Вас спросить, общность людей обходится с чуждыми, инородными своей природе элементами? Я уж не упоминаю, что они будут сплошь политически безграмотными. Путь один: изолировать, и лечить, и колоть лекарствами. А что же их без политграмоты до карьеры допустить? Такой доли и последний человек себе не пожелает.
     И пусть колют сколь надо, обращают мордой в люди, обрабатывают до соответству-ющего их облика. А на кой хрен, спрашивается, они будут тут у нас под ногами путаться? Так что тут все законно, по- социалистически, согласно Учению.
     К моему счастью, я сплошь синтетический, потому лечение и изоляция - мне не угроза, от чего я без меры горд и рад. Потерпите еще немного, сейчас о главном.
     Насколько мне помниться, в начале Движения речь стояла о создании нового человека, так может мы теперь уже пришли в тупик, то есть, добились искомого предмета? И за заботами рассмотреть его только не можем? - Вот на что хотелось бы получить ответ.
     Если Ваше время еще терпит и слог мой Вам не претит, то с радостью открою Вам маленький секретец: свое открытие на полпути я бросил, как учили нас наши наставники, и себе в личную собствен-ность оставлять не стал, а передающее собранные мною домыслы на суд справедливый Вам, избранникам народным. Решил - таки я докопаться до сути свершившегося, как оно зарождалось, с какого момента проявляться стало и вылазить наружу, а потому пришлось перелопатить уйму всякой дряни.
     дряни, ни в том смысле, что вынужден был попользоваться враждебными Учению источниками информации, нет. Источник дозволительней быть не может - Малая Советская Энциклопедия (вот она чертовка, стоит передо мной, выстроилась, как на параде) а в том, что о многой разной гадости пришлось почерпнуть с ее, свободным народом написанных страниц. Московские товарищи, похоже, ночами не с пали, как и я, что бы сложить ее в тома.
     А началось это все с того, дорогие вожди-товарищи, что как сказано, в этом многотомнике, I августа 1914 года Германия объявила войну России, вступившей в составе Актанты в войну, и как указано в этой же умной книге, в целях ее, то есть Страны, впоследствии ставшей нашей родиной, не в последнюю очередь, было желание завладеть Константинополем и проливами, что означало - установить господство над Балканами и Малой Азией.
     Тогда все об этом знали, но кроме большевиков никто такую договоренность не отвергал. И если бы тогда, точнее попозже, в 1917, не отвергли-свергли окончательно, то что бы мы сейчас делали с их Константинополем - там летом жара пятидесятиградусная, Троцкий ее дери, а у нас до сих пор выпуск кондиционеров наладке не поддается.
     Вы уж простите меня по-граждански, что я вам историю напоминать стал. Вы и сами можете открыть умную книгу, да почерпнуть нужное, но у меня, Ваша вол я, должен признаться, уже закладочки заготовил лены, с тем только, прошу прощения, не подумайте плохого, чтобы ваше время сэкономить.
     Вот, например, любопытное: в 1914 году курс золотого рубля был равен двум долларам. А сейчас он только к нашим 63 копейкам в подметки клеется.
     А вот еще справочка; потери в первой мировой войне составили: Убитые и умершие от ран : Германия - 1 808 555, Франция- I 377 000, Англия - 750 000, США - 70 000, Россия - 643 614. Пленные и без вести пропавшие : Германия - I 030 000 Франция - 477 000 Англия - 300 000 США - 4 480 Россия - 3 638 271 По данным бывшего главного штаба. Правда, интересно?.."
     
     Иванович посмотрел на залитую красным вином страницу и смутился: "А вдруг и вправду его открытием заинтересуются, комиссии понаедут, телевидение... Попросят литературу продемонстрировать - а тут такая оказия, просто срам. Впрочем, скажу, что собрание досталось по наследству, а залито - революционной кровью. Они-то люди порядочные, кто там будет экспертизу делать", - на том себя и успокоил.
     "Вот здесь мне непонятно с цифрами, - продолжал он свое нескончаемое письмо, - что это? Несвойственная братьям-славянам скрупулезность, о которой мы до сих пор в неведении или врожденное чувство перестраховки против сомнения в достоверности? Второе нам сродни и поныне. А впрочем, бог с ними, с цифрами этими. Не наши это были люди, дореволюционные. И что это за война такая? Ни в пример нашей, гражданской - в ней ни то пять, ни то пятнадцать миллионов загинуло - сразу видно, что люди за важную идею бились. За черт знает что запросто так жизнями бы не бросались.
     Интересно ознакомиться с тем, что пишут наши товарищи в томе третьем на странице 306:
     Временное правительство, особая форма организации власти, высший государственный орган, создаваемый после революционного низвержения существующего до того правительства. Понятие временного правительства возникает в эпоху буржуазных революций и связано с либеральным учением о верховной учредительной власти народа.
      В силу этого учения, лишь народ, в лице его представителей, организующих учредительное собрание, может установить основы государственного строя и формы правления; а революционная власть возникшая непосредственно после низвержения старого порядка, может быть лишь "временной" - до созыва учредительного собрания, которое и вырабатывает новые формы организации власти и создает "постоянное правительство".
      В задачу Временного правительства входят подготовка к выборам в учредительный орган, создание временных органов власти взамен упраздненных учреждений старого строя и управление государством впредь до организации постоянного правительства, которое должно быть создано уже на основании принятой учредительным собранием конституции. После февральской революции точно так же организовалось Временное правительство".
  
     Иван Иванович только успел допить бутылку, как таинственный яркий свет залил его унылую жилплощадь, и она расширилась и раздвинулась, заполняясь одновременно рядами громоздких черных ящиков. Он еще успел подумать: "Наверно, на электростанцию уголь подвезли и они на радостях дали повышенное напряжение в сеть. - И тут же сознание просверлила пугающая истина, - Какое к черту напряжение, если лампочек в патронах нет?!"
     За какие-то секунды в комнате полностью прояснилось. Лазурный, словно в лучах солнца, светящийся туман развеялся над ящиками и превратил их в парты. Обычные школьные парты, прочно сколоченные из тридцатимиллиметровой доски, сверху окрашенные в свой традиционный черный цвет, снизу - темно-желтый. В черный - чтобы оплошности и баловство учеников не так заметны были.
     Иван Иванович увидел себя вставшим из-за парты, в красном смятом галстуке, такой же пожеванной неопределенного цвета рубашке, и учителя истории Рыкина, стоящего у окна.
     - Поведай-ка нам, Козюлин, - строго произнес учитель, - что ты знаешь о февральской революции в России?
      Иван Иванович вздрогнул, заслышав подрагивающий детский с уже начинающейся хрипотцой, такой неизвестный, но родной ему голос. Он никогда не слышал его со стороны, но признал сразу же и без сомнения, хотя к звучанию и манере говорить, были замечания.
     - Она произошла в феврале семнадцатого года. Это чуждая нам революция. Большевики в это время были в подполье и не успели из него вылезти, чтобы взять власть в свои руки, - запинаясь, пролепетал пионер.
     - Ну, ладно, - с издевкой в голосе сказал учитель, - допустим этот момент ты упустил. Что же ты можешь сказать о дальнейшем ходе революции. Что было потом?
     - Потом был Керенский, Апрельские тезисы, Корнилов, Аврора, штурм Зимнего, Брестский мир, Деникин, Колчак, Врангель, Каховка, НЭП, коллективизация, 1937 год, отеческая война, - затараторил пионер, стараясь доказать наличие знаний.
     - Стоп, стоп, стоп! - прервал его учитель, - слов употребил ты много, но боюсь, что между ними в твоем сознании лежит первозданный мрак покрытый мхом. Поэтому, не будем тебя сильно мучить, но расскажи, хотя бы кратко, что ты знаешь о тобой упомянутых исторических словах.
     О Смольном знаю, что это институт, где был штаб большевиков; об Авроре - что это крейсер; Зимний - дворец, где прятался Керенский, и в который стрелял крейсер Аврора, но не попал; Брестский мир - договор с немцами, которым Ленин утёр всем нос, при этом отдав им Украину, Белоруссию, кучу вагонов золота и еще что-то. Деникин, Колчак, Врангель - очень плохие люди, не желавшие чтобы их казнили, но даже это их не спасло; Каховка - гнилое озеро, форсировать которое Красная Армия не испугалась, ради того, чтобы утопить белых в Черном море; НЭП - что-то вражеское, но потом, им всем шею намылили. Коллективизация - очень полезное дело, но глупые крестьяне никак не хотели в нее влезать. Пришлось их, как телят - рылом в корыто. 1937 год - удачный год для нашей юриспруденции, - Ваня вычитал это слово в старой буржуазной книге, валявшейся у него дома, из середины которой листы выдергивались по необходимости, - Расстреляно сколько-то миллионов, как потом выяснилось невинных граждан. Так вот: "лес рубят - щепки летят", - это про них, слава вождю, сказано. Нечего под рукой болтаться, когда люди работают, - с неуверенностью в голосе, но без остановки прогнал пионер.
     Иван Иванович: вспомнил, что он в школе любил урок истории и с пятого на десятое кое-что знал"
     - Ну, ну, ну! - погрозил пальцем учитель. О тридцать седьмом мы узнаем только в пятьдесят шестом, а сейчас какой? Ты все перепутал, Козюлин!
     - Какая разница, что в тридцать седьмом ничего не знали, что в пятьдесят шестом немногое узнали, да и сейчас все мраком покрыто, так, одни намеки, - это произнес уже взрослый Иван Иванович.
     Лицо учителя исказилось ужасной гримасой.
     Вдруг предстал он в гимнастерке с красными погонами и фуражке, окаймленной тканью того же цвета.
     Учитель истории, как много позже выяснилось, во время войны служил в заградительном отряде, который заграждал путь к отступлению не хотевшим умирать по глупости несознательным красноармейцам. Рыкин, вместе с другими пулеметчиками, помогал им выбрать правильный путь в жизни, или же избавиться от нее, если их выбор был неверен.
     Он схватил рукой чернильницу с ближней парты и с воплем: "Не подсказывать!"- запустил ее Ивану Ивановичу в голову. Иван Иванович кинулся что было прыти на пол, уклоняясь от со свистом пронесшегося над ним предмета.
     В следующее мгновение он нашел себя распластавшимся на полу. Рядом лежала задравши кверху ножки табуретка, обнажив свою изнанку. Свет в керосинке почти угас, и предметы вокруг приобрели пугающую враждебность.
     - Фу-ты, дьявол, - выругался Иван Иванович, подымаясь с пола, - это же надо - уснул за столом.
     Он добавил подачу света в керосинке, протер глаза и уставился в открытый на закладке том энциклопедии. Перевернувшаяся бутылка оставила на ее странице змеей изогнутый след, израсходовав последний свой ресурс, по каплям собранный со дна.
     -Ну, гад! - непроизвольно вырвалось у Ивана Ивановича, - двойку влепил краснопогонник сраный.
     Он стряхнул со страницы на пол разлитое вино, промокнул ее рукавом, и прочел отмеченное:
     Государственная дума являлась законодательным органом царской России. Была учреждена после революционных событий 1905 года. В четвертой гос.думе (1912-17) представителям землевладельцев и буржуазии принадлежали 65 мест, националистам - 88 ( из них 32 левым националистам фракции "центра"), октябристам - 101, прогрессистам - 48, конституционным демократам - 59, трудовикам.- 10 и соц.-демократам - 14 (9 меньшевиков и 5 большевиков).
     
     Иван Иванович взял в руки закладку, представлявшую из себя обрывок старой пожелтевшей газеты и поднес его к глазам. Шрифт и буквы говорили о том, что газета была очень старая. С трудом справляясь с ъ-ятями, а еще с большим усилием - со своей головой, он наконец-то смог разобраться с сутью. В обрывке статьи говорилось, что 27 февраля 1917 года громоздкая бюрократическая система управления - самодержавие, пало под напором новой молодой силы жаждущей больших свобод политических, экономических, культурных. Силой этой была молодая, но вполне окрепшая буржуазия, интеллигенция, студенты и примкнувшие к ним армия и рабочие...
     Иван обнюхал клочок, перевернул его на другую сторону, но там больше ничего интересного: какие-то колонки цифр перемешанные с загадочными аббревиатурами. Он сунул закладку на прежнее место, закрыл том и замечтался.
     Очень хотелось выпить в ночной тишине, но вина больше не было. Иван Иванович взял две из прежде выпитых бутылок и, вставив их одновременно в рот, запрокинул голову вверх. Тут же он вынужден был отказаться от этого занятия - закружилась голова, но пару капель все же осело на его губах, и он с радостью младенца слизывал их языком, причмокивая.
     Сон не брал, и сила познания вновь толкнула его в гущу политических страстей.
     В следующем томе на странице 256 его внимание привлекла информация:
    " Восстанию предшествовал ряд стихийных забастовок и уличных демонстраций рабочих, а так же царский указ от 26 февраля о роспуске Государственной думы.
     Под напором масс Гос.дума создала 27 февраля Временный комитет, который вступил в переговоры с различными общественными представителями и с только что образовавшимся Исполнительным комитетом Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, в котором преобладали меньшевики и эсеры.
     В результате этих переговоров в первое Временное правительство вошли:
     5 конституц.-демокр.(кадеты), I прогрессист, 2 октябриста, I из фракции центра Гос. думы, I беспартийный, I трудовик (Керенский).
      Трудовики - мелкобуржуазная группировка, образованная депутатами-крестьянами, возглавленными интеллигентами народнического направления. Во фракцию трудовиков входили члены Крестьянского союза, социал-революционеры (эсеры), радикально настроенные интеллигенты и элементы "левее кадетов", занимая позицию колеблющуюся между кадетами и социал-демократами".
     
     
     "Керенский Александр Федорович (1881 года рожд.), эсэр, виднейший из вождей Февральской революции. По окончанию университета - присяжный поверенный, политический защитник, с 1912 года - член Государственной думы, вождь трудовиков, популярный оратор оппозиции.
     С начала мировой войны - оборонец. В февральские дни, конкурируя с Родзянко, пытается возглавить дви-жение, на митингах зажигает толпу восторгом по поводу победоносной революции, благодаря истерическим выкрикам и театральным приемам. Керенский становится кумиром мелкобуржуазной и интеллигентской толпы.. Во Временном правительстве со 2 марта министр юстиции, после Гучкова А.И. - военный и морской министр, с 8 июля министр-председатель, а после корниловщины и верховный главнокомандующий".
     
  
     - Ба! - в сердцах вырвалось у Ивана Ивановича.- Да, Александр Федорович к народу близок был. Вот так новость на шестом десятке. А нас ним с детства пугали... Наверно и плакаты вывешивали:"Керенский и народ - едины"?
     - Ну, скажешь тоже, батенька, к народу близок, - прокартавил вдруг выскочивший из темного угла человек в кепке и в галстуке в белый горошек. Челюсть его была подвязана белым полотенцем - видно, зубы донимали.
     Иван Иванович опешил, торопливо перекрестился без счету, произнося в такт движениям: "Свят! Свят! Свят!",- хоть был не только неверующим, но даже не крещенным.
     - Просто обидно за вашу дремучесть! А как насчет того народа, который поддерживал большевиков, левых эсеров, анархистов, наконец? Если бы не эта наиболее сознательная часть народа, было бы ли у революции достойное продолжение?- набросился мужчина в кепке на Ивана Ивановича словно с цепи сорвался, картавя без мери.
     - А почему бы - не было? - наивно, несмотря на испуг, проронил тот, про себя же думая: "Надо пить бросать, иначе дело дрянью кончится..."
     - Тебя учили не для того, что бы ты вопросы задавал - а чтобы выполнял то, что от тебя требуют. Ведь не можешь ты своей головой недалекой охватить весь механизм некогда содеянного. Я же говорил Феликсу Эдмундовичу, что с такими, как ты, надобно построже в свое время было. Вот создали выродка на свою голову! Ты посмотри на себя - ни рабочий, ни крестьянин, ни тем более интеллигент. Помесь какая-то! Я же говорил Феликсу Эдмундовичу...- явившийся подпер перевязанную щеку рукой и стал раскачиваться от боли, жалящей его то ли со стороны зубов, то ли со стороны душевной травмы, нанесенной Иваном Ивановичем. - Ну, сам посуди, что ты такое? Полуграмотный, но не крестьянин, ничего не умеешь делать по-настоящему, но и на рабочего не тянешь. Про отношение к интеллигенции я просто промолчу - интеллектом не вышел,- заявил безапелляционно человек в кепке. - Кто же ты? Как тебя земля носит?
     Ну, тут уж Ивана Ивановича задело за живое. Его, аж выбросило из-за стола. -
     - А ты сам чего стоишь? Ходите тут со своими идеями, а нам потом расхлебывай! Вы все в историю желаете пролезть, а мы из говна не можем вылезть!
     
     Иван Иванович застыл, вглядываясь в поразительное сходство человека, выскочившего из темного угла, с портретом, изображенным на червонце...
     Видение исчезло. За окном просветлело. "Скорее бы рассвет, - взмолился он, - а то, как бы эта проклятая история не затянула меня в свою утробу. Чертовщина кругом совсем обнаглела. Так и лезет, так и лезет! Завтра же брошу пить,- дал себе твердый зарок Иван. - Вот только опохмелюсь с утра, и шабаш ..."
     
     
      Всем известно, что получив яблоком по голове, Ньютона осенила великая идея. Но мало кто догадывается, что изобретение именуемое "коммунальная квартира" стало результатом наблюдения не менее великого, но оставшегося в тени великих свершений, человека, следившего за бытовым устройством муравейника, спровоцированного случайным приземлением в место компактного проживания сих насекомых тем местом, о котором интеллигентный человек без краски стыда на лице не упоминает.
     Лицо то, похоже, давно почило от чрезмерных затрат умственной энергии на столь важное изобретение, но дело его живет и рокочет. Рокочет вулканом, готовым разразиться извержением, особенно по утрам и вечерам в стенах этой самой коммунальной квартиры.
     Ивану Ивановичу повезло. Он проснулся достаточно поздно, когда уже тишь и гладь стелилась по комнатам. Жильцы рассеялись по жизни, штурмуя общественный транспорт, нудясь в очередях, изнуряясь в решении проблем недоступных пониманию всего остального человечества.
      Иван Иванович вспомнил о работе без сожаления и не стал ругать ее из-за недостаточности сил.
     Нужда заставила его преодолеть процесс подъема с кровати и направиться в туалетную комнату, где унитаз соседствовал с чугунной ванной и умывальником. К счастью, было не занято. День начинался хорошо.
      "Славно придумали: сидеть на унитазе, забросив ноги в ванну," - восхитился он находке неизвестного архитектора.
     Вода с шумом набиралась в ванну, полным напором била в умывальник, клокотала по-звериному в унитазе - с похмелья Иван Иванович любил, чтобы было много воды. Сам он ходил от одной раковины к другой, и путая предназначение их, то плевал, то мочился, то пил, то плескался. Наконец он вывалился из нее, хлюпая мокрыми ступнями по полу и подбирая в коридоре утерянные по дороге в ванную тапочки. На свое писание и разбросанные тома энциклопедии смотреть было тошно. Ночные видения стерлись дневным светом из памяти. Он влез в одежду, набросал в сетку бутылок сколько мог унести и, не встретив никого из соседей, вышел на улицу.
     - Куда прешься с пустыми ведрами через дорогу,- услышал он рядом с собой, но не было ему никакого дела до каких-то ведер и, тем более, кто и куда с ними пёрся.
     - Ваня, друг!- раздалось следом, - а я тебя за бабу с ведрами принял - такой ты весь нечесаный.
     На друга Ваню точно с такой же сеткой с пустыми бутылками шел, расставив руки для обнимания, друг Коля, Коля-Доктор. Доктор не только по прозвищу, а и по уму. Как слух прошел, что диссертацию пишет, так и прицепилось. Вот только до сих пор что-то она никак не допишется. Видно, препятсвия бесконечные на пути стали. Да и враги в его научно исследовательском институте не переводятся - все за пьянство выгнать пытаются. Но ничего у них не выходит - умный он очень Колька-Доктор, никак без него науку в институте с места не сдвинуть...
     Поскольку ученой мысли требуется пространство для полета, а возможности сложносплетенной жизни этого часто не позволяют по не зависящим от пожеланий причинам, то Доктор предпочитал полетать хотя бы в хмельном воображении, и надо сказать, добился на этом поприще весомых результатов.
     Залетал он, время от времени, и в районное отделение милиции, если верить его рассказам, единственно ради поднятия интеллекта его служащих. Насчет повышения интеллекта служащих ничего не известно, но то, что Доктора неоднократно подымали с пола, таская на руках, и вновь роняя его интеллект без счету, свидетельствовали многие завсегдатаи упомянутого учреждения.
     Коля был крепок телом и умом, что его одновременно и спасало, и несло любовь окружающего люда.
     - Если радость на всех одна, на всех и беда одна, - с юношеским задором пропел он,- смотрю, одни у нас с тобой, Ваня, с утра заботы, а посему предлагаю идти одним путем: вдвоем и сам черт нас не возьмет.
     Иван Иванович покосился на него глазом при упоминании о черте, но слова не взял, то ли лень одолела, то ли страх мозги припудрил; одним словом промолчал, хоть радость встречи подбодрила, да состояние не улучшилось.
      ...И пошли они жаждой томимые в поисках живой воды, способной вернуть их к жизни. Вода оказалась красной, мутной и с запахом пережженного сахара.
     - У-у, пойло!- сказал Иван Иванович после выпитого залпом первого стакана.
     - Обрати внимание, Ваня,- ответил Доктор, неторопливо опустошив свою порцию налитого (они пользовались одним стаканом - Доктор с "горла" пить не любил),- только человек может заставить себя выпить подобную гадость. Скотина ни за что на свете бы ее пить не стала.
     - Ха! - повеселел Иван Иванович,- а ты думаешь она стала бы жрать колбасу, которой мы закусываем? Я на днях сжалился, бросил кусок соседской собаке, так она на меня так посмотрела, что, веришь ли, мне стыдно стало. А кошки, те уж давно ее не едят.
     - Да, кошки изнеженней и хитрее,- согласился Доктор.
     Распили еще по стакану и двигаться по жизни стало веселей.
     Потом, невесть откуда, появились еще морды все страждущие, родные и близкие. Появлялись и опорожнялись бутылки, кто-то с кем-то спорил с надрывом, кто-то рвал над обрывом, а потом вдруг все стихло и все пропали. Кино закончилось внезапно и сразу...
     Иван Иванович, оставшись один, сориентировался на местности и с сожалением побрел в свою родную коммуналку, без умолку рассказывая всем вокруг с какими умными, добрыми и образованными людьми он пообщался, а теперь, как за растрату, вынужден идти в богом проклятую и чертями заселенную конуру; забыл пьяный, что на ночь глядя чертей грех вспоминать, вот они на "воронке" тут как тут и подкатили. Да, подсознательное в Иван Ивановиче всегда срабатывало раньше самого сознания и он задал такого стрекача, как и в молодые годы не бегал.
     Обливаясь потом от вынужденного пробега, уже перед своим подъездом он науськивал себя воинственно: "Ну, если уборная занята, я покажу им кой-чего. Весь день им отдал - нате, пользуйтесь. А они еще и вечер хотят заграбастать!? Накось - выкуси!"- и он крутил и тыкал куда-то в стороны свои фиги с длинными грязными ногтями.
     То что он нес домой, в туалет, пришлось выронить в темном углу в своем же подъезде, прямо у входа, после чего Иван Иванович - счел необходимым вслух защитить себя от внутренних угрызений совести: "Вот я, человек не без образования, сознаю всю гадость содеянного, но что поделать - не донес. Нес, нес и не донес, другой бы столько терпеть не стал, а я вот до последнего держался, да к тому же еще и осознаю. Что поделать - пьян, а с пьяного взятки гладки, гладки взятки..."- с этим, запавшим в его голову двухсловием, в хорошем расположении духа он явил себя соседям.
  
     Соседи же возникшее явление восприняли странным образом, и рассеялись по своим углам явно не желая вступать в общение, в то время, как у Козюлина, напротив, вопросы в голову так и сыпались, на которые ответы надлежало дать сию же минуту и никак иначе.
     Он настаивал, требовал, выкрикивал, но ответом ему была притаившаяся тишина. Накричавшись вдоволь, пошел к себе и включил телевизор. Но телевизор тоже не хотел отвечать на вопросы, клокочущие в душе Иван Ивановича.
     - Куда мясо дели? Кто его съел?- кричал он, а диктор рассказывал ему в ответ про Африку, какая это экзотическая страна и как там фауна по саванне бегает. Иван Иванович, как зачисленный в ряды интеллигентов, интересовался - куда это запропастились марочные вина с шампанским, диктор же гнул свое про неизведанные просторы космоса, когда же Иван Иванович стал настаивать на ответе за пропавшие бычки в томате, а затем вспомнил про исчезнувшие сыры и ветчину, ведущий передачу показал ему разлив горных рек в Грузии, вызванных дождями. Разволновавшись не в меру, Иван Иванович стал бить диктора по голове, а тот в свою очередь напомнил ему, что несмотря на продолжающийся рост преступности, кое-кого и ловят, и наказывают, на что Иван Иванович не сдержался и плюнул обидчику в глаз. Но тот, сидя за стеклом, пообещал в ответ назавтра проливной дождь с грозой.
     - Сволочь!- понеслось в ответ в лицо ведущему передачу в галстуке.
     - Спокойней ночи!- раздалось в ответ.
     После этого Ивана Ивановича посетил пробел в памяти, и ночь вокруг наполнилась стонами, вздохами, храпом.
  
     
     Не сполна насытившись сном, Казюлин ощутил, как чьи-то настырные руки трясут его за плечо развязано и чересчур по-свойски.
     "Доктор где-то вина раздобыл и поутру заявился," - мелькнула у него затаенная, надежда: бывали в жизни счастливые мгновенья, потому он так быстро вскинулся и продер глаза.
     Перед ним с по-взрослому серьезным взглядом стоял Мишка Коршун, точь-в-точь, как тогда в сорок восьмом, в белой рубашке с двумя красными нашивками на рукаве - староста класса, и в отутюженном пионерском галстуке, не в пример козюлинскому.
     - Ваня, вставай! Тебе историю учить надо. Ведь подведешь весь наш отряд и вымпел " Победителю Коммунистического труда и учебы" из-за тебя не получим, - пугал его Мишка, и разглядев в глазах Ивана полное лунное затмение, вновь неистово тряс его за плечо.
     - Пропади ты, зараза! Ух и настырный же, я за жизнь в стольких историях побывал, что мне и само это слово слышать противно.
     Но Мишка на то и был поставлен старостой, чтобы не давать никому ни жить спокойно, ни спать. Он все время куда-то рвался, метался, чего-то выискивал, бегал, носился, обличал, указывал и был уверен, что эта его бурная деятельность неминуемо ускорит приход того времени, о котором так искренне мечтают взрослые; потому он с остервенением стащил со спящего одеяло и впился пальцами ему в плечо.
     "Помогите!"- хотел крикнуть Иван Иванович, но только взглотнул воздух слипшимся горлом и сел на кровати.
     "Сон пропал, опохмелиться нечем," - пробурчал он в полумрак и поскрипывая членами побрел к столу, где уперся взглядом в тома разложенной энциклопедии. Боязнь подозрительностью прошелестела в груди, пытаясь постичь тайну зажженной на столе керосиновой лампы (я то никак ее зажечь не мог - спички ведь вчера закончились, да и потребности не было), и, упершись в тупик логики, успокоилась - там было темно и сыро.
     "Черт с вами, почитаю, чего я тут назакладывал," - просипел Иван Иванович вслух, пытаясь отпугнуть нечистую силу, стрельнул глазами по углам и спешно перекрестился. Левое плечо его было расцарапано и он, терзаемый сомнениями, пытался заставить всё ту же глупую логику оправдать произошедшее.
     "Может спалить ее всю к такой-сякой... из-за нее... ой, чует мое сердце, не доведет она меня до добра."
     Сплюнул, подвинул ближе лампу и стал читать...
     
     "Временное правительство первого состава просуществовало два месяца. Нота Милюкова союзным державам, в которой министр иностранных дел заявил о всенародном стремлении довести мировую войну до решительной победы и о безусловном соблюдении Временным правительством обязательств, принятых в отношении наших союзников вызвал взрыв негодования и повлек за собой кризис правительства.
     
     Во второе коалиционное правительство кроме трудовика Керенского вошли пять министров-социалистов / 2 меньшевика, 2 эсэра и I народный социалист/, 4 кадета, 2 октябриста, I прогрессист, I из центра и I беспартийный.
     Милюков вышел из состава Временного правительства.
     . . .
     2 /15/ июля Временное правительство приняло заключенное тремя его членами соглашение с Украинской Центральной Радой о предоставлении Украине известных /?!/ прав автономии, что повлекло за собой выход кадетов из правительства, после чего коалиция распалась.
      *
     22 июля /4 августа / совещание Временного правительства с ЦК политических партий постановило поручить Керенскому составление нового кабинета. 24 июля /6 августа / с большим трудом было образовано новое третье Временное правительство, в состав которого вошли: 3 соц.-дем. меньшевика, З социал-революдионера, 1 народный социалист, 1 трудовик, б кадетов и I беспартийный.
     
     С 12, /25/ по 15 /28/ августа 1917 года в Москве состоялось Государственное Совещание, созванное Временным правительством для укрепления роли правительства в условиях войны.
     На Государственное Совещание были, приглашены представители комитетов общественных организаций, городских дум, земств, купечества, кооперации, генералитета, офицерства, фронтовых комитетов, члены Государственных дум 4-х созывов, представители ВЦИК Советов, а так же отдельные социалисты - оборонцы.
     В Государственном Совещании участвовала небольшая группа большевиков от профсоюзов, огласившая свою декларацию.
     Оборонческий ВЦИК отправил на Государственное Совещание делегацию, которая лишила мандатов и не допустила к участию в совещании большевистскую фракцию за решение последней огласить собственную декларацию и затем уйти из Государственного Собрания.
  
      * * *
     
     - Дорогие друзья! Уважаемые гости!
     Сегодня мы собрались в этом зале в юбилейную годовщину драматических событий семнадцатого года. Необычность хода колеса истории в том далеком для нас году до сих пор вызывает большой интерес не только у историков, но и среди людей всех слоев общества во всем мире...
     "Куда это я попал? Неужели в нетрезвом состоянии сотворил чего-то? Похоже в суде!... Ну, дело швах. И занесет же нелегкая!.." - тревожные мысли враждебным вихрем проносились в голове Ивана Ивановича. Он огляделся, холодный пот прошиб его сразу всего и насквозь: рядом с ним за небольшим столом, установленном в ярко освещенном помещении, сидел ни кто-нибудь, а их учитель истории, бывший сержант заградительного отряда Рыкин Иван Кузьмич; он и на стуле расположился словно по команде смирно, выгнув грудь с наградными планками на лацкане воротника белой рубашки прочно охватывавшем шею - охватом был черный старомодный галстук, который, казалось, еще немного и придушит учителя насмерть.
      Иван Иванович оглядел себя и поперхнулся мыслью: "О, дьявол, со вчерашнего, даже не переоделся!" Он медленно повернул, голову налево и его перемкнуло - возле него сидел староста их класса Мишка Коршун, впившись в него прищуром своих обличающих глаз, а далее, из-за его плеча виднелось пол-лица с ехидной усмешкой и скошенным глазком на нем - он сам, только не нынешний, а тогдашний, пятнадцатилетний. Ивану Ивановичу несмотря на неуместность случая, так захотелось в рыло сунуть себе же, но в юности, даже руки кровью налились - чтоб не лыбился.
  
     - ...Многие документы с тех пор не сохранились, иные несут в себе замаскированную ложь, третьи переписывались неоднократно в разной редакции, отражая тернистый путь блуждающей по истории идеи поиска всеобщего счастья. События извращались распространяемыми слухами и предвзятыми трактовками официальных документов, и потому за сто лет настолько искажены, что истину приходится выцарапывать из слоев, лежащих поглубже египетских захоронений...
     Тут только Иван Иванович заметил, что по иностранному одетый мужчина обращается к залу, скрытому полутьмой от сидящих на сцене; это, как ни странно, его воодушевило, и он стал вслушиваться в несколько странную речь говорящего, легко отнеся странность к грехам вчерашней выпивки.
     - Можно ли судить историю?...
     " .. Фу-ты, ну-ты, неужели все же суд, вот вляпался,- пронеслась фантомом мысль в хмельной еще голове,- чего же мы вчера там натворили?"
     - ...Конечно же, нет. Но это не освобождает от ответственности тех людей, которые на ход ее воздействовали.
     "Вот и этому все неймется! Далась ему эта история," - все бегали в голове Иван Ивановича шальные мысли.
     -...Сегодняшняя наша с вами встреча, дорогие друзья, проходит в стенах государственного института истории, всем организаторам ее мой нижайший поклон, но хочется пожелать, и я думаю, сидящие в этом зале присоединяться к этому пожеланию, чтобы отныне и во веки веков историей занимались историки, а не временно нанятые дилетанты от политики, и служила бы она во благо народу, а не сиюминутным карьеристам, по иронии или трагедии судьбы оказавшимся у власти.
      Ведущий сделал паузу и в зале раздались умеренные благожелательные аплодисменты. Сцена заерзала, забегала глазами, готовая зааплодировать, но без команды не решилась и обмякла.
     - ...Вот и получается, - продолжал ведущий, - что из поколения   в поколение распространялась не объективная информация,  а часто - откровенная ложь, и влияние этого на умонастроения людей мы  можем продемонстрировать сегодня в этом зале. Итак, семнадцатый год. Колесо истории делает непредсказуемый поворот в неизведанном направлении, где ему самому марафет серьезно подпортили, а ее, историю, заставили проглотить то, чего на самом деле не было, а что было - ампутировать. И нам, историкам, досталась трудная задача по раскопкам захороненной истины воссоздать утерянное.  Как воспринимали те события люди, жившие в том времени, современниками которого нам с вами стать не пришлось, их логику понимания и логику заблуждения нам представилась возможность сегодня приоткрыть еще на один шаг.
     А теперь внимание, слово предоставляется директору средней школы Трудову Калистрату Ивановичу, одна тысяча девятисотого года рождения.
     Тут только Иван Иванович заметил, что сухонький, невзрачный с бегающими глазками Трудов, директор их школы, находится с ними за одним столом и надежно укрылся от него посредством корпуса учителя истории.
     "Ну и влип я, - снова почувствовал дискомфорт Козюлин, - ведь помер-то Калистратушка и уже давненько, год только не припомню. - Дискомфорт в груди при этом переломился надвое, застряв где-то внутри клином. - Может и я на том свете... Ничего не понимаю... Знал же, знал же - не надо было лукавого на ночь вспоминать. Теперь сиди, мучайся, где ты, что ты, на том свете или еще у себя - в социалистическом?
     А может я, что-то путаю? Ведь все переплелось таким калейдоскопом, что вытащить истину на свет сложнее, чем сатану поймать за хвост".
     Иван Иванович хотел перекреститься, да соседи не позволили бы оставить такое незамеченным - вмиг бы из комсомола поперли (Козюлин никак не мог сообразить: является ли он и ныне членом этой организации или же давно уже покинул ее ряды - но все равно было страшно, тем более со временем творилось что-то неладное) и
     он сник, стараясь затаиться: "Пусть уж колесо событий само раскручивается, а там видно будет к какому берегу плыть".
     Директор живо поднялся и с рвением засеменил к кафедре, позвякивая приличия ради (сравнение с колокольчиком коровы крайне оскорбительно, но уж очень заманчиво точностью) раскачивающимися на его груди орденами и медалями.
     - Калистрат Иванович, вы - ровесник века, вам в семнадцатом было семнадцать лет, возраст уже достаточно серьезный, расскажите, что вы помните об этом времени и о себе в том времени.
   - Стоит ли о том вспоминать, если ничего хорошего там быть и не могло; война была капиталистическая, буржуи на улицах и в парках гуляли по вечерам, музыка играла...  Отец мой приказчиком был при магазине у купца Смехова; заблудший человек, в политику не лез, а меня в гимназию вытолкал... несознательный был, темный; все хотел к буржуям меня зачислить; но я уже тогда сообразил за кем будущее и подался в типографию рабочим. Правда, перед этим из гимназии меня выперли таки; я с ними за это в девятнадцатом сполна рассчитался... Затем рабфак, работа, война... В директора выбился, далее...
      - Нет, благодарю вас, дальше не надо. Видите ли, нас интересует сейчас только семнадцатый год, ныне юбилейный; как он начинался, как продолжался, чем закончился, какова была жизнь, взаимоотношения между людьми... - терпеливо
     разъяснил ведущий.
      - Как начался? Этого не могу помнить. В моем возрасте этих годков столь пронеслось, что какой как начинался вспомнить - этого уж не под силу. А то, что однажды проснулись, а все вокруг кричат, радуются и обнимаются, и товарищами друг друга называют - это запомнилось. Дико сперва было - первого встречного-поперечного товарищем своим нарекать, хоть может он и последняя сволочь, но уж потом попритерлось; а вот "сударыня с сударем" стали так уши резать, что со временем и вовсе с языка народного пососкреблись. Слух пронесся, что царь отрекся от престола и теперь будет у нас демократическая республика. Но это так, детские воспоминания, путанные. А на самом-то деле, была чуждая нам революция, которую буржуи к себе на службу поставили.
     До сих пор не пойму, как царь без крови, без жертв власть свою кровную другим отдал и даже жизни себя от расстройства не лишил, одним словом, не наш царь и точка.
     Потом было много митингов, собраний, демонстраций, ораторы чуть не на каждом фонаре глотку драли, на весь век почитай тогда накричались, а тут еще война доканывать стала, фронт трещит, дезертиры кругом и так считай весь год.
     - В социальном, плане, как жили вы в том году, что врезалось вам в память?
     Козюлину показалось, что память Калистрата Ивановича заметно прояснилась в процессе повествования и лицом он стал как-то ближе к искренности.
      - Как жили? - директор нахохлил брови, как будто его поймали неглиже на женской половине не у себя дома, - жили как все, не без проблем... Это попозднее туго стало, когда я от отца отказался, а тогда - как все.
     - Ну, предположим, как все вы жить не могли, потому что тогда люди были кто побогаче, кто победнее; ваш отец был приказчиком...
     - Я ж и говорю, - стал немного заикаться директор, - жили, как все семьи приказчиков... в общем, давно это было, не помню.
     "Вот гнида, - подумал про себя Иван Иванович,- а нам рассказывал, что он из семьи потомственных рабочих металлургов, как его отец со старшим братом чугун разливали по формам, а он им обеды носил с десяти лет, а с тринадцати и его к каким-то болванкам приставили, будто бы иначе, без его вклада в семейный бюджет "хана" бы семье их горемычной пришла, - и покосился на шорох, исходящий со стороны учителя истории. Тот, прикрывая ладонью листок бумаги, что-то быстро строчил. - Вот в компанию попал, теперь так просто не отделаться от них: вмиг в свидетели затащат".
     - А скажите-ка Калистрат Иванович, - ведущий ехидно сузил глазки, давая понять, что у него созрел колючий вопрос, об который без осторожности и штаны порвать можно, - в какие времена невзгоды вам лиха более доставили и безнадега захлестывала через край обильней - те, что пришлись на отечественную войну или все же первую мировую?
     Вопрос был не то чтобы сложный, а просто - не имел ответа и затаившийся зал вздохнул сию нетактичность.
     Но Трудов расправился с кознями ведущего со смелостью молодого жениха врывающегося в объятия будущей тещи.
     - Это, смотря, кто, где был. В окопах сквозняку, конечно, поболее было, чем в пекарне, скажем, или в штабе. Опять же на заводе не скажешь, что медом помазано вдоволь, а на селе - салом. Да и завод заводу - рознь. И села, хоть и на одно лицо, да судьбой разняться: по одному фронт прошел, другое краем зацепил, а в ином все чин-чинарем, и с голоду никто не пух...
     - Ну, а все же, когда труднее было?
     - Конечно, в отечественную. Если б в первую мировую так пришлось, разве б выдержали - все вмиг бы разбежались, потому как империалистическая была война буржуям выгодная, вот и подкармливали народ, чтоб не бунтовал.
     ...А в отечественную, тут уж хочешь, ни хочешь, терпи - это наша война, всенародная, отеческая, - ошибнулся слегка директор. - Пришлось-то туже, но как говорится, свое родное, тяжело нести, да жалко бросить. После гражданской ведь тоже - не мед было.
     Опять же деваться некуда. А до того, как мне "вихри враждебные" в голову не ударили, тогда родители в руках держали... А на столе, боже ж ты праведный!.. и оливки с осетриной, и семга, и ростбиф, и окорока, и гуси в яблоках и поросенок с ними же внутри, а колбасы .. уж про остальное и не помню, забыл, как и звалось.
     Помню, маслины не любил, а ими все пересыпано было (греки их тогда поставляли), и от икры мне что-то рыбой нехорошо пахло, с тех пор пожалуй и не пробовал. ...Это, конечно, в праздники. В постные дни и в будни пост держали и мясо нагуливали, а нагуляв, и разговеться могли; не по бедности строгость блюли, а для порядка и внутренней самодисциплины.
     ...А потом вновь, пошли разговоры о войне и дезертирах. Я тоже мог вскорости загреметь на фронт, одно спасение было, что война к тому времени закончится. Романтика четырнадцатого в дым растаяла и теперь в воздухе носился смрад гнилых портянок и окопных вшей; фронтовые байки наводили ужас на тех, кому туда предстояло попасть; на родичей их же и вовсе глядеть было страшно: от одних слухов и собственных мыслей перевернуться могли; ...и еще раненные и покалеченные все время попадались на глаза. Никто уж близких на фронт не желал отпускать, да и война всем опостылела.
      Кругом только и слышно было: "...Временное правительство издало декрет, ...кадеты, ...эсеры, ...анархисты, ...Петроградский совет," - сам черт ногу сломает. Те, кто политикой не занимались, а интересовались немногие, но самые крикливые, ничего в этих новых тогда словах понять не могли, кроме как окончательно запутаться.
     Калистрат Иванович видно вспомнил молодость и теперь гнал и гнал из себя все что он видел, помнил, знал, как лихой кучер, наслаждающийся слаженным галопом несущихся впереди него скакунов, забыв про осмотрительность, страх, последствия, вперив взгляд в черного человека, сидящего в первом ряду. У него были черные вьющиеся волосы, черная эспаньолка и одет он был в черную рубаху сливавшуюся с темным пиджаком в единое пятно. Он должен был бы раствориться в полумраке зала, если бы не его, как угли горящие глаза не приковывали взгляд Калистрата Ивановича, а белые пятна ладоней, устремленные к нему, то и дело успокаивали его душу, нежно лаская сердце.
     - ...За чертом готов пойти был, лишь бы он от войны бы меня оградил.
     Справо от Ивана Ивановича продолжало быстро скрипеть перо учителя истории и он с ужасом подумал про директора, но впервые в хорошем тоне: "Во, мужик с цепи сорвался... Ну, теперь ему точно "хана"!
     - ...С осени стало заметна похуже, да и пора года в Петрограде не лучшая. А тут еще слухи с фронтов в тыл, а оттуда обратно, как полчища крыс, похлеще германских пуль жалили. У генерала Корнилова, видно, от всех этих дрязг нервы и не выдержали - полез наобум порядок наводить, а эмоции в таких делах плохой попутчик. Если в трясине увяз, тут не эмоциями, а рассудком здравым брать надо. Да уж, где там умом раскидывать, если точка опоры выбита и ком на тебя пошел... вот мы все с комом и покатились. Кое-кто пытался уцепиться, ухватиться, да что ж цепляться, если сама почва движется.
      Вот и Корнилов собою хотел колесо заклинить, чтоб не катилось обратно, а оно его переехало и только еще большие обороты набрало.
      В октябре, так и совсем уж все перемешалось. Фронт трещит, воевать никто не хочет, на улицах патрули ловят дезертиров, Временное правительство захлебнулось в своих указах; Петроградский Совет декретами воду мутит; генералы тоже чего-то там себе меркуют. Ну, смотрим мы с моими одногодками, еще немного и очередь до нас воевать не дойдет. А когда переворот случился, то все настолько перемешалось, что где уж сразу понять в которую сторону грести надо чтоб на дно не пойти...
      Мы с отцом только на третий день узнали, что произошло: на складах работы было много, работали до позднего вечера, а с утра - опять ни свет, ни заря. Я грешным делом, подумывал не уж то жизнь дана человеку, чтоб горбатиться с утра до вечера без продыху и по сторонам все смотрел - где бы притаиться.
      Со стрельбой по ночам все свыклись. Только замирали под одеялом. Фонари разбили в первую очередь - преступление свидетелей не жалует. Когда узнали, что произошло, никто всерьез этого не принял: думали, так, пошутят, пошутят и разойдутся. Одного боялись, как бы казаков с фронта не сняли; эти бы порядок навели мигом, да что-то не случилось.
      ...Сразу же декреты пошли о мире, о земле и прочие - вылазили каждый день, как из скатерти самобранки, одним словом, всю голытьбу с потрохами купили.
      Кто посмеивался, кто радовался, кто в ужасе затаился, но до конца в эту абракадабру не верили. Радовались, я имею в виду, беднота и в ногу с ними идущие, а в первую очередь, конечно, служивые; я их очень тогда понимал; а также студентишки философствующие и еврейство, чиновничеством замордованное. Для меня лично, это было как раз то, что надо; не думал же я тогда, что потом еще четыре года воевать из-за этого придется; ... и то, чего немцам не удалось добиться, с тем мы вполне сами управились и даже с лихвой - разорили все дотла. Тогда, правда, философия такая была, что если, что строить начинать, так лучше на ровном месте, чем чужое достраивать. И песнь удачная сложилась: "... мы старый мир разрушим до основанья, а затем...", - вот мы и старались, что было сил.
      Так и прошел, этот, семнадцатый... С радостной неопределенностью и с беспокойной неуверенностью, наполненный раздирающими душу слухами, страстями, бесконечными митингами с посиневшими горлохватами и... приличной публикой, тоже вдруг полезшей на столбы; с бесконечными противоречивыми заявлениями сбивавшими с толку, запутали призывами, запугали противниками всех мастей так, что все только и думали: "Как бы самому не пропасть в этакой катаклизме, а там будь, что будет".
      ...А далее, стал под знамена партии и прилежно исполнял все, чему она нас учила. Кому сказала быть ученым - тот им стал, а кому врачом выпало - тот тоже не отказывался.
      Мне и кулакам довелось морды крошить, и заводы строить, и на хозяйственной работе поучаствовал, и вот в директора зачислили - но это уже после войны случилось. Так что, мастером побывал на все руки.
      Вот теперь вбиваю в молодые головы опыт, приобретенный мной и в драке, и в труде, и даже в учении, когда такое случалось. Каждый год поступает к нам сырой необработанный материал, а мы из него должны болванку вылепить, а уж далее ее в армии, на производстве дошлифуют.
      ...А Ученье, о котором столько сказано, но в которое мало кто верил, воплотилось в жизнь, и живем мы теперь в счастливой стране, строящей коммунизм; и я тоже, сдается мне, к тому причастный.
      - Спасибо, Калистрат Иванович, за интересное сообщение, - поблагодарил ведущий, приглашая его жестом проследовать на свое место. Тот, с выражением честно исполненного долга, непримиримостью к врагам священных заветов и готовностью к борьбе за незыблемость идеалов одновременно, запечатлевшихся на лице, поворотился по военному и, не сгибая коленей в ногах, пошел строевым шагом к своему стулу.
      Зал аплодировал, а больше, горел воспаленными интересом глазами.
     
     
      Учитель истории, незаметным движением, сунул исписанный листок бумаги в карман и продолжал шуршать им, видимо проверяя надежную верность сохранности документа.
      Иван Иванович с гадостным чувством отодвинулся от него, непроизвольно сунул руку в карман. Там тоже расположилась какая-то бумажка. В радостной надежде, что это забытая чудом купюра, странным образом пережившая вчерашний вечер, проведенный в кругу друзей. Он извлек ее с ловкостью явившегося вдохновения и представил пред глазами, оградив находку на всякий случай от соседнего общества своими большими руками со вздувшимися венами.
      Скомканная бумажка оказалась не купюрой, а исписанным клочком, в котором он признал свой почерк: "Ага, мое послание потомкам...". Огорчившись, что первоначальная догадка не оправдалась, Козюлин со злостью стал читать, каких узоров он там наплел:
      "...В довершение, к подтверждению верности чистоты своего происхождения, беззаветной преданности делу Идеи и вновь созданной внутренней сути исходного материала, довожу до вашего сведения основные черты, привычки, нравы свои и, после долгих наблюдений и сравнений, остальной синтетической породы, с которой я сжился, как вы сами сможете заметить, в единую массу.
      Итак, мне нравится: поменьше работать и побольше при этом получать. К несчастью для всех нас, миллионов страждущих, из этого пожелания выполняется обычно, увы, одна только часть, и та - первая; но судьбой нам уготована возможность ждать; ждать, пока и вторая часть сбудется; мечтать о светлом будущем и о том, как остальное человечество будет мне завидовать; и с дивана, с которого это все видится, не слазить часами, пока потолок не сольется в единую космическую даль, по которой мчатся разгоряченные воображением мечты... Не дать думать о том же жене по очень деликатной причине: кто-то же должен работать - иначе все рухнет.
  
      - ...Должен признаться вам, - ворвался в зону мыслей Ивана Ивановича голос ведущего, - с достоверностью убедившись, что в те смутные годы человек, прежде чем произнести что-либо вслух, должен был подумать, можно ли об этом говорить постороннему лицу, не окажется ли в его словах какого-либо подтекста, который может быть легко истолкован ему же во вред; учесть аудиторию, место, свое психологическое состояние, политическую обстановку, случайно оказавшиеся уши и, вообще, прикинуть: не лучше ли промолчать? Учитывая все это, мы не могли себе позволить, чтобы нас и вас тут водили за нос, и потому приняли меры, к тому, чтобы выступающие были искренни в своих высказываниях и говорили именно то, что они думали, что видели и никак не иначе. ...А официальную периодику тех лет, мы и сами прочесть можем. Об этом мы и попросили позаботиться нашего экстрасенса и мага Флокера. Вы можете, при желании, пронаблюдать его за работой в первом ряду зала. Судя по изможденному лицу, приходится ему не сладко: такую свору чертей изгнать из душ блуждающих по жизни...
  
     
      "...Люблю, когда меня хвалят и ставят в пример остальным синтетикам; получать премию на рубль больше соседа справа, совершенно при том не интересуясь, коим образом эта разница возникла," - Иван Иванович остановил свое перо в негодовании на крупную каплю бессовестным образом ляпнувшуюся с обвившегося вокруг раскалывающейся головы мокрого полотенца, и угодившую прямо в последнее слово, так некстати подмочив свой труд.
      Он долго примерялся, чем бы ее оттуда изъять без ущерба для слова, но только усугубил положение. Сплюнул, хрюкнул, шлепнул недовольно об стол ладонью, при сем "летучая мышь" всколыхнула окружающий его полумрак и, смирившись, продолжал: "...Не люблю: вставать каждый день с кровати, бриться, ходить ежедневно будь-то в дождь, слякоть или в солнечный день на работу, мыть руки перед едой, тоже, после туалета; думать, мыслить, тем более через силу; когда холодно ногам, когда прерывают мечтания, и когда вызывают к начальнику.
      Испытываю страх ко всему о чем начинаю думать; боюсь: милиционера на улице, начальника на работе, соседа по лестничной клетке, собаку, которая лает, собаку, которая молчит и смотрит хитрыми глазами; входить в темную комнату; оставаться одному в квартире вечером - и вдруг звонок, звонка в дверь в любое время суток, визг автомобильных тормозов, ночные крики подвыпивших прохожих; и еще очень и очень многого, что могло бы случиться, если бы...
      Ну, об этих "если бы" слишком страшно думать, чтобы о них думать вообще...
      Чего мне надобно для ощущения удовольствия и, смею вам признаться, счастья: мармеладу, трехслойного - был такой, я помню из детства; чтобы всегда было лето, и чтобы меня все любили и боялись... и еще машину. Большую и блестящую. И барышни, чтоб со всех сторон вожделенные взгляды бросали, а остальных зависть брала. И пожалуй, все.
      Ах, да! Самое главное подзабыл, - Заграницу! И я по "бродвеям" не торопясь, прогуливаюсь. И долларов в карманах без счету. Откуда доллары? - такое даже придумать-выдумать невозможно, но ...чтоб определенно без счету. А вокруг их деловые люди носятся. Озабоченные, захлопотанные, а мне на них ровным счетом наплевать - у меня от долларов карманы обвисают - одним словом, без счета.
      И на душе от таких мыслей становится радостно и хорошо. А больше, пожалуй, мне ничего не надо... Вот, пожалуй, разве что... ах, да ладно... "
     
     
     - Дамы и господа! - это непривычное обращение, раздирающее барабанные перепонки, вернуло Ивана Ивановича в зал, в который у него особого желания возвращаться не было. - Далее мы остановимся на обстоятельствах, вынудивших Лавра Георгиевича Корнилова выступить с войсками на столицу, и причинах, которые обрекли эту акцию на провал.
     Россия славится упорным повторением уже совершенных когда-либо ранее исторических ошибок и ее каким-то странным образом, так и тянет совершать их вновь и вновь. Путч военных в 91 году, мне кажется, имел те же причины, и те же последствия, хотя здесь есть над чем поспорить.
     Сейчас я объявлю тридцатиминутный перерыв во время которого вы можете обменяться мнениями, просмотреть фотовыставку в холе, событий тех дней, а после перед вами выступит мастер токарного цеха при лаборатории научно-исследовательского института Иван Иванович Козюлин, как представитель трудового класса, которому по известному вам Учению должны были принадлежать история и будущее, - ведущий при этих словах слегка поклонился залу и убыл в открытую дверь сбоку.
     Вспыхнул мягкий свет и благочинная публика неспешно стала вытекать из зала.
     Иван Иванович первым вскочил из-за стола, забыв про ответственность, возможные последствия и страх, ринулся в запримеченную дверь вслед за ведущим, с ужасом думая только об одном: " Сейчас будут спрашивать! Сейчас будут спрашивать!.."
     Он несся по каким-то запутанным коридорам, перепрыгивая через попадавшиеся на пути ступеньки. Там, где коридор раздваивался, он сворачивал налево, хорошо помня, что вся страна, и он в том числе, идет в "левом" направлении.
     Ужас гнал Козюлина вперед и вперед. Перед ним расступались, от него шарахались, а в голове штопором вертелось то, что те, кто будут спрашивать, уверены: если его столько лет учили, если он жил, а значит впитывал воздух близкий к тем историческим катаклизмам; если дух миллионов убиенных завис над страной, то должен же он хоть что-то знать, чувствовать, догадываться; не могли же те, кто был постарше его ни словом не обмолвиться о происходящем... ни вздохом, ни фразой, ни строчкой.
     "Какая неслыханная наивность, - я же ничегошеньки не знаю. Не учился, как следует, дурень. Ну, кто же знал, что будут спрашивать, да еще при при таких обстоятельствах? - визжала негодованием душа Ивана Ивановича. - И что я мог из тех учебников навыучивать, если страницы из них то цензура выдергивала, то одноклассники на самокрутки. А то, о чем взрослые по праздникам болтали на подпитии - никак не совмещалось с историей и несло в себе сомнительно-завораживающую опасность".
     Запарившись в беге и утратив ориентацию, он внезапно заскочил снова в зал. Первым делом взгляд его упал на сцену, на которой неподвижно застыли его коллеги: "Живые ли? Как коллекция из паноптикума," - обожгло его сознание импортным словом, но он только махнул рукой в их сторону и побежал к выходу, стараясь влиться в последние ручейки выходящих из зала.
     Его усердие ему же воздалось: впереди выходящий с интеллигентной бородкой сложной конфигурации, в очках и с тростью, по виду - господин, с воодушевлением излагал как раз на интересующую Ивана Ивановича тему. Мужчина и женщина, одетые по заграничному, но русскоговорящие, судя по роняемым ими междометиям, внимательно его слушали. Козюлин прилепился к ним четвертым, развесил уши и сожалел лишь об одном: что такой серьезный разговор, и на тебе, без бутылки ведется. Да будь у него, хоть чекушка с собою, он бы из них всю историю вынул, а не то, что эту каналью - Корнилова.
     По их лицам недобитых интеллектуалов - Иван Иванович таких нюхом чуял - видно было, что порассказать они могут, вот правду ли, нет ли - тут уж сам кумекай.
     - Вот я и думаю. - гундосил очкарик, - после Московского государственного Совещания верхушка армии разуверилась в возможности демократических преобразований в условиях продолжающейся войны, а заодно, убедились в том, что ни они одни так думают.
     Что такое для командующего его армия? Это - его кровь, плоть, душа и мысли, его работа, наконец. Что может предпринять командир, если этой крови препятствуют поступлению во плоть, а душу терзают разлагающие ее мысли? - Он устанавливает диктатуру собственной власти, сметая все на своем пути, и в первую очередь то, что мешает ему в этом более всего - собственное правительство. Это также естественно, как и то, что человеку для его существования нужны воздух, вода и пища. А генералу - если он конечно, не манекен, поставленный на должность, чтоб место заполнить своим телом - нужна боеспособная армия, готовая выполнить поставленные задачи. Лиши генерала армии и кем он будет? Солдатом? - Нет. Даже должности такой не найдено, чтобы все его внезапное падение погасить.
     - Да, я тоже так считаю, что с влиянием многочисленных партий и организаций от ультралевого до ультраправого толка на разложение воюющей армии не смог бы смириться ни один уважающий себя генерал. Тем более, генерал Корнилов, - вклинился в образовавшуюся в разговоре паузу второй господин.
     И тут же дамочка понаддала учености к беседе:
     - Война может привести к созданию демократического правительства, но демократические преобразования в условиях ведения затяжной войны, похоже, невозможны.
     "О! Даже баба в курсе тех событий, - отметил про себя Иван Иванович, - грамотная. Попробовала бы в нашей коммуналке в разговор к мужикам встрять со своим мнением - вмиг бы схлопотала...".
     - Вы, как всегда, поразительно точны в ваших замечаниях, Вероника Викторовна. Именно эти взаимоисключающие начала и не дают очень часто обществу двигаться вперед в подобных условиях, - прогундосили очки сквозь бороду. - В России к августу семнадцатого образовались три основные силы, такие характерные и привычные для нашей страны: лебедь, рак да щука - вот чье истинное место на гербе нашей родины; их можно классифицировать по целям, к которым они стремились. Первая, - очкарик, заостряя внимание своих слушателей, поднял указательный палец вверх, - многочисленные партии разных направлений, стремящиеся к установлению парламентской демократической республики, поддерживающие Временное правительство и созыв учредительного собрания.
     Другая сила - монархисты, генералитет, часть офицерства, помещики, зажиточное крестьянство, мещане и прочие группы населения, видящие спасение России в установлении прочной власти и наведении порядка путем установления военной диктатуры или возвращения на трон монарха.
     Ну, и третья сила, известно - большевики, со своей диктатурой пролетариата, не устрашаясь дать выходу страстей огромного малообразованного и малокультурного слоя населения, возглавляемых тонким слоем утопически настроенной интеллигенции, наивно полагающей, что их почтут за своих и после победы переворота.
     Все три силы опирались на подручные им средства. Одни - на демократические традиции и интеллигентность, не брезгуя при этом интригой, а то и подлогом; другие - на упрямую прямолинейность, честь, достоинство и верность присяге; третьи - на простое количество, орущее, требующее, стонущее, легко уговариваемое.
     Любые две силы из этих трех, могли раздавить третью, но в то время всякое объединение было совершено невозможно. Как лебедь, рак и щука, они могли только разъединяться, но никак не объединяться.
     К несчастью, Корнилов не понял, что происходящие в армии процессы являются отражением происходящего в обществе, и что она, армия, тоже разделена на три противоборствующие части. А не разобравшись - бросил ее в атаку на столицу, предъявив ультиматум о разгоне коалиционного правительства и передаче ему диктаторской власти - вмиг решив задачу, которая не была под силу ни истории, ни логике: объединил республиканцев с социал-демократами (большевиками) на несколько суток, даже может часов. Но этого оказалось достаточно, чтобы история сменила направление и задвигалась с прискоком и прихлопом.
     Нелогичное единство сил дало нелогичное направление движения истории, - голос излагающего понизился, обволакивая слушателей таинством открытия. - К тому же, вы обратили внимание? - вторая половина августа становится роковой для консервативных сил в истории страны и дает всплеск реформаторству, хаосу и разброду. В эти дни, мне кажется, происходит какая-то спиритическая связь с космосом, при том, мне отчетливо здесь чудятся, именно, черные дыры его.
     Глазами он искал согласие и подтверждение своим выводам у окружающих.
     Они остановились в дверях, ведущих в фойе, по которому перемещались группа людей; все остальные уже вышли из зала.
     Внезапно взгляд его насторожился, и из теплого дружеского, ищущего поддержку, превратился в тревожно вопрошающий.
     Первой оглянулась дама, проследив за направлением этого взгляда, и вздрогнула, увидев у себя за спиной, притаившегося Ивана Ивановича. Все трое стояли и разглядывали его не стесняясь, округлив глаза, особенно ужасны были очкариковы, увеличенные линзами и удивлением.
     Иван Иванович сперва хотел дать отпор буржуям, согласно тем методам, каким учила партия, да сконфузился своим одиночеством; правда, и трезвость не позволила; еще и платье не чищено со вчерашнего.
     "Может быть от меня запах какой, нехороший - ведь, не похмелялся с утра-то," - мелькнуло в мозгах, и он ступил шаг назад, не зная, как поступить.
     Нога мягко подвернулась и он полетел вверх тормашками вниз, провалившись в какую-то ужасную центрифугу, ход которой какой-то гад все более ускорял.
     Летел он недолго: проснулся сразу, резко и вдруг, словно только что лег. В его комнате кто-то ходил: шаги раздавались гулко и четко. Холодный ветерок пронизал тело, но разум уже включился и сказал: "Не бойся - то твое сердце ходит".
     Иван Иванович вскочил необычайно для себя быстро с кровати и пронесся к столу. Уже рассвело достаточно и томик на букву "К" вытащил из кучи других букв, дрожащими от спешки и свежести утра руками.
     "Скорее, скорее! - пульсировала кровеносная вена в его мозгу. - Я должен успеть... возможно, еще успею", - он чувствовал погоню у себя за спиной, и чтобы опоздать, достаточно было оглянуться, отвернуться от мчащихся галопом перед его глазами страниц.
     "Ну, наконец... Хоть раз в жизни повезло... Вот он! Успел...", - и пальцы его судорожно заходили по отысканным строчкам.
     
     
   "Корнилов Лавр Георгиевич (1870 - 1918), генерал, вождь контрреволюции во время гражданской войны. Участник русско-японской, мировой и гражданской войны. Во время отступления из Галиции 1915г. попал а плен к австрийцам, в 1916 удачно бежал. После февральской революции - главнокомандующий Петроградским военным округом. Не мог примириться с Советами и ушел в действующую армию. Назначенный 19 июля верховным главнокомандующим, потребовал от правительства возвращения старой власти офицерству и сведения на-нет прав солдатских комитетов, а также оздоровления тыла посредством борьбы с Советами. В августе выступил на Государственном совещании вождем правой оппозиции Временному правительству.
      26 августа 1917 года Корнилов заручившись поддержкой всего генералитета ставки и комиссаров правительства (Савинкова, Филоненко), начал при общем сочувствии офицерства свое выступление, двинув на Петроград третий конный корпус под командой генерала Крымова, сопровождаемый английскими танками.
      Кадеты открыто заявили о сочувствии Корнилову и вышли из состава временного правительства.
      Меньшевистско-эсеровское большинство Советов "колебнулось влево". Была организована Красная гвардия для отпора Корнилову. Посланные большевиками и ВЦИК агитаторы разъяснили корниловским войскам смысл выступления, после чего казаки отказались в нем участвовать, и Корнилов сдался. Под давлением масс Временное правительство посадило Корнилова и генералов-корниловцев в тюрьму.
      После Октября Корнилов и его сторонники бежали 19 декабря 1917 года из тюрьмы на Дон к Каледину. Корнилов вместе с Алексеевым М.В. организовал для борьбы с Советской властью Добровольческую армию.
      22февраля 1918 под давлением Красной армии Корнилов с Добровольческой армией оставил Ростов и направился к Екатеринодару, где был убит артиллерийским снарядом 13 апреля, после чего командование Добровольческой армией перешло к Деникину".
      стр.243 том 4
     
      "25 сентября (8 октября) было образовано четвертое Временное правительство с Керенским во главе. В состав его вошли: шесть министров-капиталистов и десять министров-социалистов".
      стр. 307 том 2
  
      * * *
     
      Иван Иванович сидел ранним субботним утром на лавочке перед своим домом, набитым коммунальными квартирами, весь сгорбленный, помятый и кислый. Прелесть распускающегося дня не трогала его и, более того, ему было ровным счетом наплевать на окружающую жизнь.
      Внезапно, тяжелая мужская рука легла на покатое плечо его. По телу прокатилась волна страха и преобразовалась в такой всплеск плоти, что несказанно поразило удивлением Николая Семеновича Горилого - научного сотрудника известного в городе учреждения, за что и было ему присвоено в народе почетное прозвище "Доктор". Про подвиги его на научной ниве много легенд сказывали, но все они были неразрывно связаны со злоупотреблением алкогольными напитками и выходом энергии под их подлым воздействием на организм научного сотрудника. Настоящие же подробности о сложившемся треугольнике: научная работа -"Доктор" - алкоголь, - никто толком ничего не знал. В этой связке научная работа была явно лишней, и вполне может быть, уже давно отвалилась ненужным обломком.
      - Ты, что это Ваня? Совсем плохой! Что с тобой? Может, подлечиться бы сходил... или еще чего?...
      - Фу, ты черт! Напугал в смерть! Какого хрена с утра сзади подходишь? Заикой сделать хочешь?!
      Доктор обмерял его товарищеским взглядом и ответил:
      - Ты, уж, прости, но я к тебе с той стороны, с которой покороче было. Так что с тобой? Молчишь, и глаза мутные? Какой - то ты весь пришибленный...
      - Не я, а квартира моя, - Иван Иванович стал к жизни лицом оборачиваться, признав родственную душу в товарище. - Барабашка, мне кажется, в ней завелась...
      - Баба, что ли? - Не понял Доктор, - так мы ей враз шило, куда надо вставим.
      - Да нет же, говорю же тебе - как еще яснее, мать твою так - барабашка.
      - Барабашка?! Ваня, хоть клоп-черепашка, хоть вши, хоть мандавошки какие - это мы вмиг одолеем.
      - Коля! Я не помню, как это по научному называется, но одним словом, это когда в квартире чертовщина всякая творится.
      - В каждой квартире чертовщина твориться, чтобы не обидеть друга, тихо себе под нос проговорил Доктор, но так, чтобы тот все же услышал, если захочет.
      - Нет, не семейная чертовщина, не бытовая, а когда к тебе по ночам кто-нибудь все время вваливается в квартиру.
      - Ну, так и ко мне тоже вваливаются, - произнес многозначительно Доктор.
      - Да, но ко мне вваливаются при закрытых окнах и дверях.
      - Они бьют тебя, Ваня, издеваются, мебель ломают?
      - Хуже, Коля, дорогой! Они мне морали читают, вопросы каверзные задают, на трибуну вытаскивают, по ночам заявляются - спать не дают.
      - Я знаю, как это называется - полтергейст, - вспомнил Доктор и с жалостью посмотрел на Ивана Ивановича. - А может все же подлечиться ляжешь, глядишь, все и пройдет? - усомнился в причинах чертовщины Горилый.
      Иван с затаенной обидой в глазах мрачно посмотрел на него, как на предателя и ничего не ответил. Доктор понял нетактичность своих уговоров и решил принять сторону друга.
      - А ты не заметил, когда это началось? Ранее что-то я не припомню, чтобы ты на что-нибудь жаловался...
      - Раньше ничего и не было. Спал без сновидений и чертовщины, ходил на работу - на мне же цех, Коля, хоть и небольшой, но все же... пил когда надо, жил, как все: работа, дом, сто грамм и спать; по праздникам - демонстрация, в воскресенье - общественная баня, пиво, таранька, одним словом, как все, Коля. И так до тех пор было, пока на ночь читать не стал. А стал читать, стал присматриваться кто рядом и как живет. Не в материальном плане. Материя - это что - тьфу, и нет ее; а в духовном, внутреннем. Вот и доприсматривался.
      Правда, грамоты набрался немерено и даже открытие кой-какое совершил, но тебе не скажу, не обижайся - разнесешь по району, а народ-то темный, забитый, им только дай позубоскалить.
      - Ты бы и продолжал жить, как раньше, может они бы и отстали? - по-дружески посоветовал Доктор.
      - Знаешь ли, может быть и отстали бы, да я никак не могу, на принцип пошел; не могу я дальше так жить - ни над чем не задумываться, не искать ответы на каверзные вопросы. Думать я стал, старик, понимаешь?
      - Обижаешь, Ваня, ой как обижаешь. А все остальные, что, по-твоему, не думают? А как же тогда открытия открываются и ракеты летают? А что касательно образования, так ты же сам знаешь, что ты мне не ровня, - Доктор даже отошел несколько в сторону, что бы его слова весомей были.
      - Стой, Коля, не обижайся. Думать-то все думают, прав ты, я что спорю? Но только думы те другого качества, что ли... Пойми, и ребенок думает, и даже женщина, стоя в очереди целый день думает, и ученый думает, и еще как глубоко думает. Но они думают над вопросами в той плоскости, в которой учили их думать, по тем законам, которые описаны в книжках и всем известны. Школьники учатся, студенты проходят одни и те же предметы. Кто-то из них усваивает лучше материал, кто-то хуже, но они проходят все одно и тоже, всем известное и доступное каждому. Каждому, у кого мысли лежат в той же плоскости или в той же системе координат. А у кого в иных координатах, что тогда? Я не беру, конечно, обычных прохвостов в счет.
      Что можно сказать о тех, кто не понимает "обычного"? Что они плохо думают? - Можно было бы так сказать. Но тут есть одна заковырка - Энштейн тоже не понимал, и не понимал до обвинения в тупости, потому, что уровень понятного для обычных людей находился совершенно в иной плоскости его понимания.
      Ты понимаешь, о чем я говорю?
     - Мысли твои упали в благодатную почву, смею тебя уверить, - со смешинкой в устах молвил Доктор, - но чтобы всходы были вровень с твоей философией, почву надо полить. Вот я и предлагаю, не оросить ли нам буйные головы нектаром; заодно и мысль твою додумаем веселее?
     - Идет! - быстро согласился Иван. - Только, где же так рано нужный продукт раздобыть можно - магазины все строго закрыты?
     - Было бы желание неукротимое, и строгость не преграда, - оптимистично объявил Доктор. - Только знаешь, Ваня, ты не обижайся, если я в других координатах мыслю, но спросить обязан: тебя после, ночью, кошмары донимать не будут? Может лучше воздержаться пока, хотя без твоей компании мне куда как грустно будет.
     - Дурак ты, Коля! Ни черта так и не понял! Я же с тобой серьезно, как с умным человеком, а ты?.. Пойми ты, наконец, дура! Ни на запах мой они по ночам ко мне прилазят, а на то, что мои открытия их каким-то образом задевают. А алкоголь я употребляю для уверенности общения с ними, и точка... Хочешь верь, хочешь - нет, но чтоб ни одна живая душа... иначе - врагом станешь. Понял?
     - Ладно, ладно! Разошелся! - примирительно похлопал по плечу его Доктор, по-дружески подталкивая в нужном направлении.
     
     
     Приятно то утро, когда внутри заманчиво щекочет радость в предвидении скорого озарения души... Приятно услышать от постороннего подтверждение того, что все несущее добро и страдания, любовь и зло, лабиринты несовместимостей и юная непорочность недаром созданы, и каждая божья душа не только небо собою коптит, но с смысл божественный несет, который только избранным открывается и то мгновениями, а остальным указано тянуть свою ношу, да поменьше по сторонам отвлекаться - сирому божественное с земли не увидеть. Приятно почувствовать легкое блаженство в душе, которое вдруг отрывает от земли; родство душ и милое сердцу товарищество...
     
     На углу Маркса и Ленина выстроилась длинная мрачная очередь и своим видом наводила грусть на начинающийся день.
     - Чего это они? Ни свет, ни заря? Человек сто, а то и более, - Иван Иванович вопросил к Доктору.
     - Чево-чево? Темнота! За табаком стоят в табачный магазин, не видишь, что ли?
     Козюлин с сочувствием посмотрел на страждущих и у него посветлело внутри оттого, что не докучают подобные проблемы.
     - А скажи, Коля, классно ведь, что мы с тобой не курим. Магазин-то, как я помню, в десять открывают, а сейчас только к восьми подбирается. Представляешь, до чего людей страсть, черт знает к чему, доводит.
     Если так и далее пойдет, то к открытию они всю улицу заполнят, а затем и дорогу. Транспорт- то станет. А Коля? - потихоньку рассуждал вслух Иван Иванович.
     - Не станет! На то милиция есть, - Доктор быстрым целенаправленным шагом рвался вперед, не особо обращая внимания на окружающие сложности жизни, его не касающиеся.
     Иван Иванович же никак не мог пройти мимо обстоятельств задевающих нутро, и потому тащился в хвосте.
     - И все же, Коля, нехорошо это как-то, и просто обидно до слез за наших людей.
     - Нехорошо, говоришь! - обозвался спереди Доктор, - это просто ужасно, дорогой мой, но такова структура данного момента и ничего ты не попишешь. К тому же, данное препятствие на размышления настраивает, возможно, кто-нибудь и отлучится от вредной привычки; для них же лучше - здоровее будут.
     - Может быть и лучше, но что-то от этого "лучше" попахивает смрадом каким-то.
     Они свернули в подворотню с вросшими в землю проржавевшими воротами, прошли вдоль мусорных ящиков, каких-то палисадников, огороженных деревянными покореженными заборчиками, нырнули в один проем, в другой и оказались перед покосившейся хаткой, как-то умудрившейся залезть в этот хаос мусорников, сараев, хлюпающих под ногами источников влаги и похожих на сараи человеческих жилищ.
     Доктор привычно постучал в окно. Его как будто ждали. Форточка отворилась и проглотила протянутую докторову пятерку.
     - На пятерку - чекушку, на червонец - пол-литра ныне.
     - Как так червонец? Ну, гниды, нет на вас управы! Совсем обнаглели стервецы, - не стеснялся в выражениях Доктор и от захлестнувших эмоций погрузился в буйную матерщину.
     - Инфляция! - прозвучало из темноты холупки и поспешившая уладить конфликт пятерка Ивана Ивановича исчезла там же, в ответ отрыгнув бутылку самогона, стакан и кусок хлеба в примирение.
     - А могли и не дать! - оттягивая все еще извергающегося Доктора подальше шепнул Иван Иванович, боясь отпугнуть удачу, и лихо выдернул с причмоком бумажную затычку, призывая сим действом не отвлекаться более на скверности бытия.
      Все возмущения прошли вместе с первым стаканом, оставив после себя неприятный осадок и устойчивый запах брожения вокруг.
     - Не надо заглядывать в будущее, и в прошедшее копать не стоит, а жить - сегодняшним днем - и страхи не будут тебя донимать, Ваня, - уже через пятнадцать минут растолковывал Доктор свой взгляд на жизнь. - Нам сейчас хорошо, вот и давай об этом толковать, и никаких похождений ни в прошлое, ни в будущее - там тьматаракань непролазная, так зачем самого себя изводить?
     ...Еще через полчаса, они стояли в подворотне, обнявшись и пели: "Широка страна моя родная..."
     Оба помнили только первые четыре строчки, их и гоняли по кругу, как до дыр заигранную пластинку, но от этого им нисколько не становилось менее радостно или менее счастливо. Вокруг зацвели сады иллюзий.
     Они медленно шли обратно, в ералаше тем пытаясь найти главную истину и бесконечно соглашались друг с другом в подтверждение уважения.
     Иван соглашался чаще, а если и не был согласен - то молчал без обиды.
     Возле табачного магазина возилась тьма людей и бурный хвост очереди ерзал по перекрестку, перегородив его во всех направлениях.
     Милиция охватила толпу по периметру, стараясь выжать ее с проезжей части, но ей не хватало массы и снаряжения.
     Транспорт замер. Троллейбусы, выставив свои рога, уткнулись рылом в толпу; шоферы их безразлично наблюдала за происходящим. Происходящее уперлось в проблему.
     Полковник милиции через мегафон призывал граждан вернуться на тротуар и не нарушать порядок. Толпа, исходя слюной, изрыгала нелестные отзывы, хлестая ими полковника по дородным щекам; масса разъярилась не на шутку.
     Доктор тоже что-то выкрикнул, высвобождаясь от накипевшего. Две дюжины молодцев в темно-синей униформе уговаривали общество угомониться. Кое-где даже схватились за грудки, но открытой агрессии никто не проявил. Одни из страха глубинного, другие - из приказа повинного. Силы стояли друг в лоб другу ожидая, кто же уступит.
     Милиция находилась на работе, естественно, толпа а конце концов уступила, пожалев свое затрачиваемое личное время и испуганно попятилась от наиболее рьяных.
     - Пойдем, Ваня! - сказал Доктор. - Как бы нас тут не попутали.
     ...Еще через два часа их видели в пивном баре, где они страстно что-то доказывали друг другу.
     Затем они потерялись. Иван Иванович пошел в кусты справлять свои надобности, споткнулся о ветку, и не то, что бы уж слишком пьян был, а просто, когда падал - сопротивляться как-то не хотелось; упал лицом в мягкую пахучую траву, и так ему хорошо на душе стало, что и подыматься не захотел.
     Доктор пошел его искать не дождавшись возвращения, и сам не помнит, как оказался в своей родной кровати в которой и обнаружил себя по утру.
     
      * * *
     
     "...Никто так не желает прославиться, стать центром всеобщего внимания и зависти; и нет в мире существа более завистливого и опасного для удачливого, усердного ученого ума, чем синтетический человек. Ну, и я, конечно, не без греха, и мечты об этом согревают наши сердца.
     Мой сосед Эмма Струхер, сволочь порядочная - даже слово "порядочная" к нему прилагать не прилично - использовал единственный шанс предоставленный ему жизнью, и тот - дерьмовый. Летел к своему родственнику в Новосибирск и тут его видите ли осенило: в тот самый момент, когда стюардесса объявила о нахождении самолета на высоте десять тысяч метров над уровнем моря, на него как просветление нашло - сорвался с места и помчался в сортир с вдохновением отметившись там.
     Теперь весь двор знает о том геройстве; и беспредельно радует Эммочку то, что все большее и большее количество людей сможет представить, как с такой высоты на их головы несутся с разгаданным мистером Ньютоном ускорением Эммочкины испражнения.
     А что касательно до меня, так я уверен, что врет он все, как собака брехливая, а усрался еще при взлете - это куда правдоподобнее. И тем не менее, сколько лет прошло, а он все о том же бредит в кругу своих многочисленных домочадцев, и похоже, тешится предположением о мнимых последователях (кто же не захочет нагадить на голову своим согражданам?), которые пойдут по его стопам, и эта мысль, представьте, будет утешать его до самого смертного одра, и черт его дери, но память о себе на этой земле оставит еще надолго. Вот же морда!
      Что есть мы, синтетический человек, то есть?
      Мы есть масса, сбитая Идеей светлого будущего в единое сплетение мыслей, стремлений, дум, желающая единогласно в него влиться. И вольемся, несмотря на происки недоброжелателей всех мастей, как по радио говорят. Я хоть и не до конца еще сознательный, имею грехи - не святой, но думаю, как вся остальная масса и горжусь тем, что в общей куче есть и мои мозги..."
     
      * * *
     
     Хмур тот вечер, даже в ясную погоду, когда толпы оставивших свою энергию станку, баранке, кульману, доменной печи или печи пекарной штурмуют автобусы и троллейбусы, электрички и прилавки магазинов, аптеки и службы быта; хватают колбасу и такси, пиво с таранькой и без, все то, что можно выхватить в бесконечных толкучках-очередях. Редок тот день, когда идет человек и никуда не торопиться, ничего ему не надо и повседневное бытие не подгоняет его взашей.
     Так возвращался Иван Иванович, не обращая внимание на шум, гам, суету, окружающую природу и загазованность среды, с работы без угнетающей философии и лишних эмоций, отдавшись инстинктам, безошибочно ведшим его к пункту назначения.
     И вдруг - на тебе, перекрестился путь его по чьей-то воле с супружеской парой, супругом в которой был не кто иной, как наиприятнейший из всех его знакомых Колька - Доктор. Иван озарился, вспыхнул от удовольствия встречи и мило поздоровался с женой. Та покосилась на него с подозрением, но уж поздно было - задержались.
      - Погоди минутку, Коля, скажу что-то важное, - покосился Иван на докторову жену, ожидая внутреннее препятствие с ее стороны. И не ошибся.
      - Иди, иди себе, алкашня чертова! Сам не живешь, так другим дай, - не обманула она предчувствия Ивана Ивановича, сорвалась так резко, что и сама смутилась.
      - Поди прочь, Маша! Видишь, друга встретил. Ступай, сейчас догоню, - постоял за товарища Доктор, поддав ее легонько под зад.
      Жена отступила в сторону и "во все глаза" стала ждать, всем видом давая понять, что она уступает, но не отступает.
      - Ты помнишь, как мы с тобою ходили гулять на днях? - очень осторожно, не называя вещи своими именами, начал Иван.
      - Ну и что?
      - А ты обратил внимание, какие троллейбусы были на улице? - все в том же таинственном тоне продолжал выспрашивать Козюлин.
      - Да, кажется немного не такие, как обычно. Может быть новые пустили? - уловив странность в голосе, но не понимая сути ее, Доктор изобразил на лице вспоминающую гримасу.
      - А люди? - не переставал сыпать Иван загадочными намеками.
      - А что люди? Людей не было. Было рано... Одна толпа, а толпы все серые, даже если их одеть в цветное...
      - А милиция, как себя вела, помнишь?
      - Спокойно... А к чему все эти странные вопросы?
      - То-то и оно, что спокойно. Попали мы с тобой в какой-то другой год, Коля! Я узнавал: никаких новых троллейбусов на линиях не было и нет.
      - Да, что ты мелешь?! Мало ли нам, что за компанию, да подшофе привидеться могло; ведь мы были...
      - То-то и оно, что были! А могли бы и внимание обратить. Все было немножко не так, как всегда... И очереди за сигаретами не должно было быть - сигареты свободно лежат - иди, выбирай любые.
      - Как же так? - недоумевал Доктор.
      - А так. Побывали мы с тобой в другом времени, и ни хрена так и не поняли. Ты сам посуди: как милиция себя вела, спокойно говоришь? А с каких это пор милиция ведет себя спокойно, да еще и в таком деле; оплошали скажешь? Да у них уже в крови такие вопросы решаются просто: подогнали машины, набили их теми, кого схватить успели и взятки гладки - кого под суд, а кому волчий билет в зубы на всю оставшуюся жизнь. Сам знаешь... А тогда, при нас же дело было, они просто уговаривали толпу, ты можешь себе представить - уговаривали! Я не пойму, какой год был, но сдается мне - такого в нашей жизни еще не было. Мы в будущем побывали. Коля, в недалеком, но будущем, потому отличий особых и не заметили.
      - Что ты мелешь, Ваня?! Какое будущее? Как в будущем могла оказаться нычка, если я в ней самогонку в настоящем беру?
      - Был я там, представь себе... Все, все так же. Только голос из форточки - женский; и клялась она мне, что мужика своего из тюрьмы ранее трех лет и трех месяцев увидеть никак не чает. Опять же, бутылка пятерку стоит, а не как с нас содрали...
      - Верно, баба всегда сидела... Мужика давно не видать.
      - Преемственность у них, Коля, понимаешь, ну династия, что ли.
      - В самом деле - странностей хватает, - задумчивость произнес Доктор, - как же это нас с тобой угораздило? А может быть это случайное стечение обстоятельств или простое заблуждение? И главное рассказать никому нельзя - на всю жизнь насмешек не оберешься, да и за ненормального сочтут, попробуй потом отмойся... А вообще, я тебе скажу, как только человек остается один, он начинает жить мыслями прошедшего или будущего, то есть уносится туда...
      - А как же нам оставаться в настоящем? - полушутя, но с замиранием в сердце от таких слов, спросил Иван.
      - О, это тяжкая наука - быть самим собой. Потому и топчемся мы все в одной "кухне", чтоб не заглядывать ни в прошлое, ни в будущее.
      Доктор прервался, встречая глазами вновь прибывшего в их компанию: это был Гоша - человек семейный, положительный, работящий, не дурак выпить, особенно на дурняк, потому зажимистый.
      - Хочу совет у вас выспросить, хлопцы, - без предисловия начал он, протягивая свою шишастую лапу сначала Доктору, затем Ивану для пожатия. - С одной стороны, у нас общество на советах обустроено, а с другой, сколько ни живу, ни одного разумного мне так и не указали.
      - А кто тебе укажет, если ты ни водки сроду не нальешь, ни денег взаймы от тебя не вытянешь. Выпьешь свои пол литра - литр в день натихоря и в люлю, - убедительно возразил ему Доктор.
      - Вот потому и не наливаю, что денег нет. Выиграл бы, тогда всех опоил бы.
      - Ты сейчас давай, "потом" каждый на словах горазд, - подкузьмил Гошу Иван Иванович.
      - Ладно, давай, несись на чем ты там поперхнулся, но помни: совет стоит столько, сколько за него уплачено, - снисходительно сказал Доктор и снисходительно покосил глазом.
      - И особенно хорош, если за него аванс заранее даден, - невоздержался Иван от хитрости.
      - Ладно, хлопцы, не первый день знаемся, посчитаемся еще, только помогите евреев одолеть...
      - О, этого еще не хватало... - с отказом в голосе сказал Доктор.
      - Так вот, решил это я, значит, применить на практике теорию вероятности, и как предчувствовал - обобрал меня хитрый жид вчистую...
      - А ты хоть малое представление об этой теории имеешь? - с сомнением спросил ученый муж.
      - Ну, а как же? - с обидой в голосе аж зашелся Гоша, - кто ж ее не знает: чем больше берешь лотерейных билетов, чем больше делаешь попыток, тем больше шансов вырваться из повседневной жизни.
     Сначала все так хорошо складывалось: взял я их сто пятьдесят - на всю зарплату, и был там выигрыш, я своей плотью ощущал тяжесть капитала заложенного в них. Я, верите, боготворил того умного еврея надоумившего меня так поступить. И что же? Я зол, как Берия. Я готов их всех разодрать в клочья. Я до последнего фантика им верил, но когда разорвал последний - тут меня затрусило.
     Себя, конечно, я тоже ругаю: как я старый идиот мог довериться какому-то Эйнштейну? Да он своих родственников рассадил во все будки, торгующие этими клятыми бумажками. Это я потом додумал, что их премиальные зависят от количества проданных билетов, а значит от количества таких олухов, как я. Вот и ищу теперь совета, как вернуть грошики обратно; нет ли какой анти теории против них, а, Доктор? Помоги, ты же умным считаешься, а за мной не заржавеет. Женой клянусь!
     - Воистину говорят: дуракам закон не писан, потому, как они его никогда не изучают и не знают, - насмешливо прошарманил Доктор. - Если бы ты пришел ко мне по-дружески, с бутылкой, то я растолковал бы тебе, что почем, и деньги бы были целы, и настроение другое. А ты хотел умным стать - себе все заграбастать, вот теперь и хлебай свою похлебку сам.
      А жену свою ты нам не тули - своих девать некуда.
     ...Мы бы с тобой сели, закусили, прикинули бы всю кухню этого цирка. С детства ведь по подворотням вдалбливали: с государством - в азартные игры не играть! А ты - варежку разинул... Известно ли тебе, дубина стоеросовая, что только пять процентов прибыли, и это официальная версия, идет на выигрыш. У тебя больше шансов было найти золото на берегах нашей речки Вонючки, чем отыграть вложенные денежки... Вот это б я тебе и выложил все на блюдечке.
     Гоша аж присвистнул от разочарования:
     - Да так только сионисты могут грабить!
     - Тебе же, дурья башка, всю жизнь твердят: учиться, учиться и учиться... А ты решил в полчаса всю науку одолеть! Что же до евреев, то они этой наукой только и пользуются, потому сами никогда и не играют. Разве что какой "урод в семье", вроде тебя.
     - А может быть, все же можно что-нибудь сделать, уж очень денег потерянных жалко, - не обижаясь на разнос, клянчил Гоша, - неужели так и помру, умного совета ни от кого не дождавшись?..
     
     Здесь-то и подскочила коньком-горбунком забытая в сторонке докторова жена. Они и думать забыли про нее, надеясь, что она ушла втихую по своим делам; а она прыг-скок, тут как тут, и сразу в карьер:
     Все, хватит умничать друг перед другом, делом бы занялись - бугаи колированные! Болтаете, как бабы скамеечные!
     - Как?! Ты разве еще не ушла? Ах, ты моя декабристочка, - удивленно только и успел выговорить Доктор, как тут же был утащен прочь.
     
  -- * *
  --
     "...Совет, совет, совет, совет...," - повторял Иван Иванович засевшее в голове слово, входя в припорошенную тонким слоем пыли свою комнату. Привычка сверяться с энциклопедией о всем известном слове надежно вошла в его жизнь; ...и лежали тома по столу разбросанные, потому, что после каждой такой сверки он настолько был подвержен удивлению, что утрачивал моральные силы вернуть книги обратно в шкафчик. Вот и теперь, он предвидел подвох, листая том на букву "С". Наконец нашел нужное и не раздеваясь, сгорбившись ушел в чтение.
     
      "Съезд Советов был по инициативе Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов созван 3 июля 1917 года. На первом С.С. делегатов было 1090, с решающим голосом - 834, из них большевиков было 105 человек. Неудивительно, что первый С.С. высказался за наступление на фронте и за поддержку Временного правительства.
     Второй Съезд Советов открыл свое первое заседание вечером 25 октября 17 года. Большинство на этом С.С. принадлежало большевикам (338 из 648), к ним примыкали левые социал-революционеры (100депутатов).
     Меньшевики и правые социал-революционеры, огласив свои декларации покинули С.С...."
     
      "Что ж это они, в самом то деле, в день победы революции обиду наружу выставили, и своих корешей по блоку бросили. Ну, взяли те власть без их согласия - так они же как лучше хотели, для них же и старались, можно сказать. Вот всегда так в жизни - хочешь, как лучше, а получается черт знает что", - от сожаления за историю даже расстроился Иван Иванович.
     
      " ...Большевики провели на этом С.С. основные пункты программы революции (обоснованные Лениным). Съезд Советов избрал ВЦИК из 101 человека ( из них 62 большевика и 29 левых с.-р.) который в самое трудное время осуществил постановление С.С. и проводил борьбу за укрепление диктатуры пролетариата."
  
     
      Духота стояла несусветная, и жар от асфальта подымался вверх под платья изнывающих прохожих. К ночи источником тепла стали камни, металлоконструкции, бачки для мусора, земля и даже угоревшие от натопившего солнца люди.
      Дверь в ванную, она же и туалетная комната, в коммунальной квартире на улице Всех Красных Командиров номер пять порхала, как вентилятор. Входящие и выходящие тяжело дыша, утирали мокрые красные лица, изображавшие приход конца света. В доме невозможно было находиться; улица окатывала жаром вступившего в ее владения и заставляла искать спасения за стенами квартир, потому жильцы постоянно бегали на кухню и в ванную, поглощая бессчетное количество воды, всерьез угрожая запасам городского водохранилища, что, впрочем, было весьма спорно, поскольку канализационные стоки восстанавливали изъятое почти без промедления.
      Смог навис над городом, выдавливая из всего живого липкую прогорклую смесь, к которой неприятно прилипала одежда, раздражая тело и душу.
     
      * * *
     
      ...- Козюлин! Родина требует, чтобы ты исполнил свой гражданский долг, - под мышками у Ивана Ивановича слиплось, и, щекоча ребра, побежала вниз капля холодного пота, - на тебя ложится ответственность за поимку опасного преступника - врага трудового народа.
      Иван Иванович, привстав сонным на кровати, с трудом соображая во сне дело происходит или наяву, покосился на говорившего и ему стало не по себе: глаза Рыкина, а это был именно он, учителя истории, горели яростно и непримиримо, оставляя без сомнения его решимость погибнуть в борьбе с врагами, прямо здесь, на месте.
      - ... Надо обезвредить его, он выдаст наши тайны врагам. Я нюхом чуял - прикуп здесь не тот - все лыком шито... Зря у товарища Варфоломеева только единое донесение от меня зарегистрировано. Нас это мало оправдывает и нисколько не снимает ответственности за утерю революционной бдительности. Непозволительное расслабление и враг ослепил и окружил нас... Наш долг - реабилитировать себя перед светлым будущим трудового народа. У меня есть план, как исторгнуть супостата в преисподнюю. Как маскировался сволочь: заслуженный человек, в гражданской войне участвовал, восстанавливал народом утраченные средства к производству, видите ли... - у учителя истории задергалась нервная жилка на лице, вызвав пульсацией своей острый приступ страха у Ивана Ивановича.
      - Я сразу учуял, что здесь что-то не то... Про тяжелое детство нас байками кормил, а на деле жрал по первой прихоти. Я его своими руками удавил бы, гада!..
      - Кого это? - пересилив разливающуюся по всему телу дрожь, спросил Козюлин.
      - Директора нашего, иуду подлого, кого же еще? - удивился подобному вопросу Рыкин, - ты же сам слышал, как он перед ними изощрялся. Я не удивлюсь, если он участвовал и в голосовании в Учредительное собрание, но это уж пускай компетентные товарищи выясняют, а наше дело обезвредить и доставить его куда надо. Мне удалось подбросить записку Мишке Коршуну и предупредить, что он должен исполнить по сигналу. Староста у вас боевой - подможет. Вот ты... - и Рыкин бросил суровый взгляд на оробевшего ученика. - Скоро должен быть очередной перерыв и как только все пойдут к выходу, повернувшись к нам спинами, вот тут-то мы и начнем действовать.
      Я ударю его сади стулом по голове (придется вспомнить молодость) сразу же подхватим его под руки и кляп в рот, я уже носок приготовил. Ты пойдешь впереди дорогу указывая; лазил же ты там в предыдущий антракт, какие-нибудь ориентиры должен запомнить; хотя твою отлучку в первом перерыве не одобряю, впрочем, это потом разберемся... Главное нам выйти из здания, а там я сориентируюсь. Если кто спросит - пьяного тащим на свежий воздух. Понял? Все. Собирайся. Пошли.
      - А почему я, может кто другой?.. - громко стуча зубами тихо спросил Иван Иванович, обескураженный от предоставляемой ему чести.
      - Больше некому, - с презрением бросил Рыкин через плечо, швырнув со стула мятый козюлинский пиджачок в объятия хозяину, при этом пуговица, пришитая на рукаве, больно угодила прямо в лоб, оставив там неприятное о себе воспоминание. Одевать этот предмет туалета, словно по клавиатуре бегающими руками, было бы стыдно, да и вряд ли получилось бы, и Иван Иванович браво забросил пиджачок за спину, страшась еще одного осуждающего взгляда за свою нерешительность отстоять честь и славу трудового народа, тронулся за учителем, который почему-то решил удалиться из его комнаты через окно. "Наверно, для конспирации," - догадался Иван и ринулся следом, совершенно забыв, что этаж то третий...
     
      * * *
     
      Вот снова тот же зал, и тот же чертов стол, и те же лица, тот же шум, публика, эмоционально покидающая зал...
      Он не столько увидел, сколько услышал глухой удар рядом, и его ноги отнялись сами собой. Он боялся повернуться и увидеть нечто ужасное, уткнулся носом в стол, наподобие, страуса.
      - Козюлин! - это с ужасом прозвучавшее обращение, не оправдав надежды, что о нем уже забыли, привело его в память, сознание и дрожь. - Иди вперед, сволочь, - было произнесено таким же раздирающим душу шепотом.
      Он встал и побрел заплетающимися ногами, сам не зная куда, ощущая спиной, как сзади двое тащат обмякшее тело третьего. И тот третий был грозой, судьей и повелителем каждого из них.
      Как они очутились на темной незнакомой улице - тому нет никакого предположения.
      - Стой! Привал, - скомандовал Рыкин, - отдохнем и дальше двинемся, теперь я поведу, а вы его сами дотащите.
      Иван Иванович молча занял место учителя, обхватив директорскую руку, готовый, не без внутренних сожалений, выполнить свой долг перед трудящимися всех стран.
      - А ты все же молодец, Козюлин, - вдруг похвалил учитель истории, - ничего толком им не сказал, чувствуется моя "школа"...
      Он прикурил, по-военному пряча огонек папиросы в рукаве своего френча, выцветшего и заметно поношенного.
      - Будут спрашивать, напишем, то о чем он болтал там, перед этими... - махнул неопределенно в темноту Рыкин. - О его истинном происхождении и какую он жизнь райскую до революции вел. Я почти уверен, что он и в выборах в Учредительное собрание участвовал; это тоже надо отразить в рапорте. Вот если бы еще выяснить за кого он тогда голосовал? Наверняка за эсеров, - водрузил свою версию с ожесточением в голосе учитель истории над поникшей головой пленника.
      - ...Ы, ...Ы. - раздалось со стороны директор, который сразу же оклемался от такого предположения.
      Ивану в этом его "...ы, ...ы" послышались и категорическое возражение, и крик о пощаде, и окрик с угрозой, и ему опять поплохело, а странная связь зубов и коленей, в которых зарождался озноб, лишила его движений.
      - Чистосердечным признанием разоружиться хочешь, покаяться желаешь, оборотень? - по-своему оценил звуки, изданные директором Рыкин. - Ничего, скоро уже дойдем, потерпи маленько, а там все как миленький выложишь, - поднял он боевой дух исполнителей воли трудового народа. - А Особое Совещание с тобой цацкаться и подавно не будет. Таким не место в наших рядах. Ну, все. Отдохнули и пошли дальше, - и грозно чеканя шаг двинулся первым, остальные поплелись за ним.
      Иван Иванович не знал что такое "Особое Совещание", но ему стало очень страшно и немножко жалко директора.
      Совсем стемнело, и они двигались на звук шагов идущего впереди, которые зачавкали, обозначив в направлении движения полосу надвигающейся слякоти. Они с трудом различали силуэты причудливых сооружений громоздящихся над ними миражами ночи, пугающими и таинственными. Дороги не выбирали, шлепали наугад по вязкой почве. Иван даже подумал: "Ни на огороды ли они случаем забрели? Похоже, что историк сбился с пути". Но тут дорога стала получше и не успели они оббить отяжелевшие от грязи ноги, как Рыкин сказал:
      - Ну, вот, почти пришли.
      Далее шла площадь. Горело два фонаря. Трехэтажный массивный дом и высокая толстая дверь в нем. Рыкин с почтением постучал и стали ждать.
      Стучать надо было еще; уж очень тих был первый стук. Рыкин постучал понастойчивей, и снова долгая пауза. И после паузы никто не ответил. Тогда он начал стучать сильнее, осмыслив свою ответственность за совершаемое дело. Гул разливался по ночной тишине опустевших улиц, звенел во внутренних коридорах дома, бил молотом в голове у Козюлина. Он незаметно отпустил руку директора и зажал пальцами обеих рук уши. Стук усилился, что казалось очень странным. Он зажмурил глаза и изо всех сил сдавил уши, теперь уже ладонями - стук не ослабевал...
     
     
      Иван Иванович открыл глаза и медленно начал приходить в себя. Стучали где-то рядом и очень настойчиво. Затем дверь в его комнату отворилась и он увидел удивленную соседку, встретившуюся с не менее удивленным взглядом Козюлина.
      Это была солидная дама, жена весьма почтенного человека, некогда очень высокого чиновника, а ныне - мать малопочтенных его детей.
      Взгляд ее выразил еще большее удивление, когда он скользнул по полу и обнаружил там свежие комья грязи, не увязывающиеся с нынешними погодными условиями и оставленными чьими-то нечистоплотными ногами.
      - Должна поставить вам на вид, Иван Иванович, - начала она, так и не удовлетворив ответом свое удивление, - что ваша печка давно немыта и ваши прусаки едят наши продукты. К тому же вы забыли, что вчера минула ваша очередь мыть ванну и обязательно унитаз - он запачкался и плохо пахнет. Вы, видно, забыли про вашу дежурную очередь.
      Исполнив свой долг, она тихонько прикрыла дверь, еще раз напоследок скосив глаза на безобразные комья грязи посреди комнаты.
      Иван вспорхнул с кровати, лишь соседка скрылась за дверью, в невероятном возбуждении приникнув носом к таинственным следам. Они вели от окна через всю комнату к его кровати. Козюлин короткими перебежками, на четвереньках, следовал от следа к следу, приблизившись, таким образом, вновь к кровати, подполз к последнему и стал тщательно его изучать. Более следов не было. Он долго раздумывал, напрягая убегающую мысль и вдруг молниеносно, отдернув свесившийся с кровати край одеяла, замер пораженный: под кроватью валялись его летние туфли, по самый верх облепленные, уже начавшей подсыхать грязью...
     
      * * *
     
      "Особое совещание, созданное Временным правительством в марте 1917 года для выработки положения о выборах в Учредительное собрание собралось в июне, закончив работу в сентябре и уступив место Всероссийской Комиссии по выборам в Учредительное собрание. Основные принципами положения были:
     1) всеобщее, равное, тайное и прямое голосование, избирательный ценз устанавливался в двадцать лет (позднее избирательные права были предоставлены и 18-ти летним солдатам;
     2) дезертиры лишались избирательного права (таким образом, рабочие и крестьяне, уходом с фронта протестовавшие против империалистической войны, лишались избирательных прав);
     3) система пропорциональных выборов.
      Первоначальный срок выборов неоднократно изменялся и отдалялся. Октябрьская революция самим своим фактом подрывала авторитет Учредительного собрания. Она поставила партии задачу выявить перед широкими массами подлинное классовое лицо Учредительного собрания. Партия однако не прекращала работы по подготовке его открытия, а идея роспуска Учредительного собрания, если оно не примет советской программы, нашла сочувствие в народных массах. 27 ноября Совнарком издал декрет о производстве выборов в Учредительное собрание в назначенный срок (12 декабря). В день открытия Учредительного собрания антисоветские партии организовали по всей стране неудавшиеся вооруженные манифестации под лозунгом: "Вся власть Учредительному собранию".
      Учредительное собрание было открыто от имени ВЦИК Я.М. Свердловым, огласившим Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа, требовавшую от У.с. признания Советской власти и декретов Совнаркома.
      Точных цифровых данных о составе У.с. не сохранилось. Всего в У.с. должно было быть около 815 депутатов (735 от гражданского населения и около 80 - от армии); по неполным данным было избрано:
      социал-революционеров - 370, левых с.-р. - 40, большевиков - 175, меньшевиков -16, национальных групп - 86, конституционных демократов - 17, нац.-соц. - 2, неивест. -1.
      При открытии Учредительного собрания присутствовало 397 членов, большинство из которых (244) принадлежало к противникам Октябрьской революции (преимущ. с.-р.). Председателем У.с. был избран вождь социал- революционеров В.М. Чернов. Большинством голосов У.с. отклонило обсуждение вопроса о предложенной большевиками Декларации прав трудящихся и эксплуатируемого народа. Большевики, а позже и левые с.-р., стоявшие на советской платформе, покинули заседание. Оставшаяся контрреволюционная часть У.с. была разогнана караулом Таврического дворца. 6 января СНК, 7 января ВЦИК издали декрет о роспуске Учредительного собрания ".
     
      * * *
     
      - Я ж не то Особое совещание в виду имел! Эх, Козюлин, Козюлин, - из-за плеча Ивана возник угрюмым призраком учитель истории Рыкин. - Ой, дочитаешься ты, доведет тебя библиотека до сумы. Я ему тайну нашу секретную открыл, а он продолжения ее в книгах ищет! А вот как раз мало идейными людьми, в указанном партией сомневающихся, у нас Особое совещание и занимается. И если тебе вдруг ни с того, ни с сего, плохо станет или даже ужасно плохо, то ты не на фортуну дело вали, а знай, что судьбу твою паршивую в руках Особое совещание вертит...
     
      * * *
      - Иван Иванович! - Козюлин съежился. В дверь стучали, а затем гурьбой явились пред ним взъерошенные соседи. - Как, вы спите и ничего не слышите?! Огромная крыса пробежала к вашей двери и может в щель под нею скрылась? Вы шороха или визга не слышали? - Голос шел из общей массы и Иван с испугу не мог вспомнить, кому он принадлежал, тем более, что рты у всех были раскрыты всеобщим участием.
      - Конечно, где здесь услышать, если кругом такой гвалт стоит.
      Ввалившиеся соседи произвели визуальный поиск гниды и разъяренные погоней, расползлись по коридору в поиске прибежища беглянки.
     
      * * *
     
      "...Синтетический человек живет вне времени и пространства, потому как нет ему дела до проносящихся мимо лет, и не блуждает он в пространстве, а занимает строго отведенное место, куда его парторг поставит и тем долг его обозначит.
      Синтетический человек - счастливый человек. Это вам каждый из нас скажет.
      Меня парторг поставил вторым в седьмом ряду на плане колоны с буквой "П" обведенной кружочком, что означает: портрет. Портрет, который я долгом прикован носить на всякую демонстрацию до самой пенсии. Слиться с ним воедино - моя священная обязанность.
      ... В мозг нашего человека заложен вирус государственного мышления, который уничтожает неполноценные клетки созданные глупой природой и на их место вправляет управляемые "сверху" синтетические, которые позволяют ему правильнее расставить в последовательность более важные для него же самого факторы и конструкции окружающей жизни.
      До этого я сам додумался и заверяю вас, что это та, пока еще нераспознанная победа, к которой мы все стремились и пробежали мимо в революционном порыве, так ее и не заметив, поскольку впереди у нас есть еще дела...
      И вот, эти важности и второстепенности я предъявляю вам к удостоверению, покуда мог я ошибиться, водрузив иной фактор в не ему предназначенное место. А в будущем предлагаю доработать этот вопрос и доукомплектовать таблицу по важности, которой, куда там Менделеевской. Как будет готова - отошлю сразу же, немедля.
      А покуда, планирую предоставить места жизненно важным необходимостям таким макаром: количество отстроенных заводов и дымящихся труб - на первом месте, по нему нам весь мир предстоит обогнать, а вот борьба за чистую окружающую среду погодит, человеческий организм и не такое терпел - подале взад ее затолкаем. Здоровье каждого - богатство всех, каждый дурень о том знает, потому всяк рад бы был коли б заботу о нем в первую десятку загнать удалось, хотя бы только и для виду. А вот цифры о смертности и деторождаемости и повременить могут: молодым баловство, а государству деньги плати, да, и с другой стороны: кому суждено умереть - тот жить все равно не будет, - определим его, к примеру, на пятидесятое стуло. Оборона, ясное дело, должна идти впереди и каждый ей должен в спину смотреть и должную дистанцию блюсти, потому она вне счета должна идти, и быть всегда впереди. А вот соцобеспечению торопиться некуда, ему на работу уже ходить не надо, пусть себе на печи отсыпается заслуженно - его в хвост загоним.
      Опять же, без политико-воспитатательной работы не прожить - мозги питать чем-то ж надо, значит, поближе ее к дымящимся трубам приставим. А вот культурой сыт не будешь - она и повременить может. Опять же, образованность на место поставить надо... ну, а план, вообще, должен так стать, чтобы в борьбе за него, любому из таблицы не только ноги или руки, но и саму голову обломать во благо будет.
      Так, что, как видите, работы еще хватает, а что касательно точности расстановки, то в процессе углубления в предмет, естественно, что-то вперед пролезет, кто-то посторонится, но не намного, мне кажется. Хотя в жизни бывает - не ждешь, а и ногами по тебе потопчатся, хотя, вроде, как и прав... Так не один я думаю, а вся масса людская, потому и осмеливаюсь классифицировать и не более того.
      А знаете ли вы, на чем держится дух синтетического человека? Ну, что на вере в светлое будущее - это всем известно. А вот еще? Слабо? - На мысли о приближающейся пенсии!
      Вот так, закроет глаза на минуточку работающий у мартена или служащий за счетами и представит себе такое чудо: как так может быть? - На работу ты не ходишь, а пенсию тебе домой приносят. Вот он, отголосок светлого будущего!
      Мысль о приближающейся пенсии успокаивает - это известно всем. Зарождение ее приходится лет на двадцать с хвостиком, у иных вундеркиндов и ранее, и с того времени с каждым годом все сильнее, она, эта мысль о пенсии, светит путеводной звездой.
      Кто не высчитывал оставшихся до пенсии лет, начиная с первых трудовых месяцев? Ау? - Нет таких. Хоть в тундру загляни, хоть в винный погреб к молдаванину... По мере расходования оставшихся до пенсии лет, годы эти пересчитываются на месяцы, месяцы на дни, и так, иной раз, до секунд дело доходит...
      Самый счастливый момент жизни наступает у синтетического человека, когда до пенсии остается год: его обволакивает ласкающая истома. Он идет и на усердно заработанные деньги покупает ни фунт изюма, и ни пчелиный яд от радикулита и тем более ни валидол для заржавевшего кровяного насоса, а простой, с трехстами шестьюдесятью пятью страничками календарь, и со скрупулезностью немца зачеркивает крестом или зло вырывает страницу всякого прожитого дня, с тоской отмечая, что тут-то, на финишной прямой, дни могли бы бежать и побыстрее.
      Кстати, что-то календарики из продажи запропастились. Нельзя ли поспособствовать их возвращению? Мелочная вещь, а для человека просто, иной раз, незаменимая вещица - надежду и радость в себе несет.
      До пенсии наш брат не доживает. А если и дотягивает, то продолжает существовать в ожидании неизбежной смерти.
      ...А она берет и не идет. Дух-то давно весь вышел, а тело все мается, будто о нем забыли.
      И что прикажешь ему теперь делать? Молить бога, чтобы прибрал тело вдогонку к давно почившему духу? Извести всех вокруг себя на этом свете, чтобы "тот свет" стал желанным и для них тоже? - Как говориться, в тесноте, да не в обиде.
      Синтетический поступает мудрее: он вновь поступает на работу. С одной стороны, чтобы позабавиться самому, а с другой - чтобы многократно увеличить число тех, кому "тот свет" покажется желанным.
     
      К чему приходит синтетический человек в конце жизни? - К пониманию, что жизнь, всех остальных, его окружающих никчемна и пуста, и что эти дурни без него делать будут?
      Что он думает, какие мысли его обуревают? - Вот бы было недурно напоследок в историю влезть, уж очень хочется... Мечом бы, да огнем проложить свой путь туда на зависть завистливым соседям. Да где уж? Ни сил, ни пороху.
      ...С наукой не вышло, с искусством не в ладах, так может быть хоть глупостью перед историей отличиться? Пусть потом потомки оплюют - главное, чтобы современники душе польстили.
      Но это только мысли, а так тих себе человек, незаметен: ниже травы, тише воды. Вот когда все природные клетки на синтетические обменяются, тогда и эти глупости вон из головы повыйдут..."
     
     
      "Декларация прав трудящихся и эксплуатируемого народа, - первоначальный проект Декларации был предложен от имени ВЦИК Я.М.Свердловым Учредительному собранию (5 января 1918г- новый стиль), которое отказалось даже обсуждать ее, объявил Россию республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и намечает ее основные задачи:
      уничтожение эксплуатации человека человеком, деление общества на классы, установление социалистической организации общества.
      Декларация провозглашает: отмену частной собственности на землю, национализацию средств производства, транспорта, банков и аннулирование царских долгов".
     
     
      "...Заканчивается жизнь человека нового типа на облупленной скамейке перед своим подъездом. Мутный, неподвижный взгляд его встречает и провожает всех входящих-выходящих.
      И только, когда по двору проносят с миром почившего соседа, его глаза озаряются счастливыми искорками радости: " а я вот, жив еще!" Эта мысль дает ему заряд бодрости на несколько дней, пока постепенно не превратится в застывший безвольный старческий взгляд, говоривший только об одном - о скорой смерти, обмануть которую не смог еще никто, какие бы важные идеи для человечества не выдвигал, какие бы злата не обещал.
      Бывало, люди забывали, что человек смертен - так смешной случай возвысит их над публикой, - а смерть - она все помнит. Никому не дает отсрочку, не льстится на взятки, откупы, мольбы о том, что что-то еще не доделано, не достроено, не доначато, не досказано... Ей, что с гуся вода: неумолимостью своего призвания всем одно и тоже толкует - там... доделаете, достроите, доскажете...
      Для нашего брата можно признать это высшей справедливостью; бог уж с ним, что ничего не успел, хоть всю жизнь и крутился, как белка в колесе, для себя не пожил... И как-то, уж, очень все быстро проистекает. Особенно после тридцати обвалом катит.
      Но вот с вождями так же поступать - тут мы не согласные. Без предупреждения и напоминания; товарищ даже подмену себе назначить не успевает, а потом всем обществом бегай, переживай, угадывай; руководство в сомнении... Но я думаю, что мы где-то на пороге стоим, чтобы этой бабе костлявой руки поприкрутить. Все же будет и на нашей улице праздник, и наши вожди будут жить вечно.
      ... Это нам, безответственным, за воплощение идеи в жизнь, ни забот, ни хлопот: захватил заготовленные впрок сухари и пропадай бесценная жизнь, за иную из которых и рубля не подадут. Простому люду хоть на этом свете, хоть на том - для них везде хомут найдется; я это в том смысле, что без дела сидеть не будут, а потому и помирать не жалко, тем более, что и в голове крепко засело: "Хоть мы помучались, да зато наши дети счастья хлебнут". И благословляемый ими же ход событий будет продолжен и после смерти. Их смерть не является причиной прекращения эксперимента. Следующими подопытными становятся их дети, потому что праведное дело до конца довести требуется.
      Вот так мы все единой цепочкой и шествуем к горизонту на зависть планете всей.
      Уж, простите, длинное получилось писание, да, ничего, я заказным отправлю, хоть и дороже окажется. Наука без жертв не бывает. А тут как-никак открытие. Кто его знает, может всему миру на пользу пойдет. А может, так - одно баловство. Уж вам судить. Вам, там, с курантов, виднее".
     
  
      Иван Иванович окончил писать и глубоко задумался. Противоречивые мысли бодались в его голове; он никак не мог решить: синтетические мозги - это хорошо или плохо?
      С одной стороны, все было бы неплохо и вполне подлаживалось под Великое учение, а с другой выходило, что природой созданный генератор человеческой мысли, был так загажен, что преобразовывался в нечто иное, отличное от первозданного предназначения. Ему никак не удавалось окончательно дорешить, что же все-таки главное: сама природа-мать или Великое Учение. В душе он, конечно, не сомневался, что Великое Учение важнее, но видно еще не до конца замещенные клетки в мозгу его стояли на враждебной Учению позиции и, несмотря на их явное меньшинство, оказывали упорное сопротивление вгрызающемуся в их ряды инородному духу. То, что Учение, в конце концов, одержит победу, Иван Иванович нисколько не сомневался - эта истина была известна каждому школяру, но природу все же было жаль, и потому взгрустнулось; вспомнились широкие поля, леса и реки...
     
     
     
      Часть 2. Признание.
     
      Счастливые и гадкие дни чередуются в несправедливой пропорции жизнью, что требует, несомненно, вмешательства компетентных органов. К тому же, не всякому из этой ущербной пропорции достается вровень, и посему, иного гражданина уныние обволакивает буйным цветом безнадеги, и тогда, отпущенный жизнью срок катится под гору с тихой бестолковостью.
      Проскользнувшую мимо неделю Иван Иванович ходил, как в воду опущенный. Он выглядел гусаком, обильно смоченным грязными осенними водами, винегретом перемешанным с разной всякой дрянью. Коллеги на работе своим незамечанием облегчали его участь, потому как личные дела без продыха к горлу подступали, чтобы на чужие внимание тратить. Социальное с семейным так перекрестилось, что все менее голова за производство страдала, а все больше от похмелья.
      Промышленность загасила выпуск алкоголя с целью впустить здравый дух в его потребителя. Но злой рок оказался крепче здравого духа и задавил благое намерение правительства, предложив страждущим лосьоны, одеколоны, моющие средства из которых нутро потребителя извлекало необходимый для жизни продукт, строгой несправедливостью властей загнанный в изгои периодической таблицы Менделеева.
      Что до Ивана же Ивановича, то его раздирали сложности внедрения науки в жизнь. Взять так просто и передать свое открытие в высшие руки ему было и боязно, и стеснительно, и как-то неловко: а вдруг не ко двору придется. С кем согласовано, спросят, кто разрешение дал, где соавторы, и в каких рангах довольствуются, и от этих мыслей его работа во вред производству шла. А вдруг, где ошибка заложена в каком-нибудь действии, хотя он тут же готов был жизнь положить, что умозаключал верно.
      Без отзыва масс дать ход такому делу совсем невозможным представлялось, а с отзывом - хоть в Верховный Совет, ничего не страшно.
      И вот беда, вопрос щекотливый, а посоветоваться не с кем: и осмеют, и за ненормального примут - синтетические ведь, что с них возьмешь. Так что, хоть круть верть, хоть верть круть, а дитя в мир выпускать и ответ за него терпеть самому приведется. Ивану Ивановичу такое сравнение больно по душе пришлось и тут же он мысль доразвил, наморщив лоб изо всех усилий.
     И вот что из тех усилий вылезло: "Ребенок рождается, его куда в первую очередь доставляют, когда уж все улеглось и имя созрело? - В ЗАГС, зарегистрировать и пометить, чтобы от других рожденных отличить удалось и по меткам-отметкам найти, если когда-нибудь его творения того потребуют, и за родителями официально закрепить, чтобы об ответственности помнили, а голова и во сне о том болела. Что ЗАГС подойти тут никак не сможет Козюлин сообразил без лишних затрат: либо в милицию сдадут, либо в дурдом без сомнения отправят; и те, и другие метки ставить мастера - тогда все пропало, баста. Ловчее жизнь дело делать учит: и авторство закрепить, и рецензией приободриться лишним не будет. Но толочь дело долго можно - а выборов два, и оба скверные. Второй - батюшка церковный. Только кто его знает, что на уме у него заложено? Может мысль рассуждения еще прогуливается по извилистым зигзагам познания, а может быть, уже все выветрила интриганка жизнь? Но сомнения есть, а выхода иного невидно. Значит, хоть хитри-мудри, а выбор у тебя один единственный и тут уж не ты выбираешь, а тебя выбирают. Так что дрожи безбожник и молись своему атеистическому идолу, может и вывезет спутанная временем и пеплом судьба твоя сказочным чудом.
      "Батюшка церковный - единственная служба, способная добро наложить на мое дело, - еще раз взлепетал к судьбе Козюлин, чувствуя найденную инстанцию на своем пути. - Ему и напишу", - встрепенулся Иван Иванович и страданиям производства тут же конец пришел, прибрав к рукам колобродящие сомнения.
      Радостное настроение от правильно угаданного пути парило над Иваном, как ангелы над святыми апостолами и ноги домой его сами несли.
     
      Коммунальная квартира, как обычно в это время, скворчала, пыжилась, тужилась, и у каждого в ней было свое место, к которому в этот час его жизнь приковала навечно без права обжалования.
      Дамы глодали пары печек, как добровольные каторжники, не пытаясь покинуть свои "галеры", страшась, как бы без этих усилий, еще хуже не стало. Перемещения их по кухне, были выверены долей и отточены временем замужества, подконтрольно затравленные наблюдавшими за их действиями домочадцами, мелькающими все поспешней и хмурее по мере приближении трапезы за их спинами. Только утрата сознания или сердечный приступ прощали прекращение процесса приготовления пищи.
     
     
      "...А хрен вам - не редька!" - пронеслось по территории квартиры, и следом громко хлопнула входная дверь, вспугнув тараканов на столе Ивана Ивановича. Они были разбалованы и трусливы...
      Сколько жило в их квартире населения Козюлин не удосуживал себя трудом сосчитать. Точнее досчитать, поскольку при подсчете, на втором десятке, он ловился на том, что учитывал кого-то по второму разу и тут же бросал это гиблое дело, уверившись в бесполезности данного знания: знай он точную цифру или нет, ничего от того не убудет, а прибывать уж более просто было некуда. ...Хотя, эти коммунальные дети умудрялись так быстро расти, вступать в брак и приносить приплод с поспешностью их матерей, носящихся по кухне, что количество свободного пространства, приходящееся на одну коммунальную душу таяло проворней ударных темпов строителей, отстраивающих умопомрачающие цифры квадратных метров своей продукции.
      Иван Иванович с достоинством прошел мимо не закрывающейся от частого пользования двери туалета, овеянный с другого уха кухонными парами он шарахнулся прямо по коридору, мимо выставившей свои, пораженные старческой рябью ноги, слепой бабушки Ориши, примостившейся на стульчике возле дверей своей комнатки, вслушиваясь и внюхиваясь в тайны коммунальной жизни.
      Нанесенные временем обиды не сказались на любви бабушки Ориши к общению, и потому она забавлялась бесконечными разговорами со студентами-квартирантами, которых обычно держала на постое до двух душ и часто разного пола, предоставив им в компенсацию за свою болтовню двуспальную кровать в распоряжение. Возмущение соседей на сей счет было погашено находчивостью бабушки Ориши, объявившей им о полной потере слуха и потребовавшей купить ей слуховой аппарат последней модели, информация о котором каким-то чудом застряла в ее сознании.
      Соседи ответили ей той же глухотой и вынуждены были смирить свои претензии, оставив за собой право коситься, хмыкать и желать "доброго утра" с оттенком в голосе, убедительно доводящим до ее сведения, что добропорядочным людям, к коим они и ее причисляют, непорядочно так долго задерживаться на свете.
      Особенно страдала от этого Марья Петровна, на половине которой теснилось шесть ртов, и так долго не освобождающаяся комната, которую она уже лет десять считала своей, никак не желала освобождаться. В конце концов, она обвинила в такой невиданной наглости саму бабушку Оришу, так цепко уцепившуюся за этот свет.
      Солидарные соседи, эту ее досаду, разделяли до той части, которая не касалась заселения, после всеми давно ожидаемого конца бабушки Ориши.
      Ныне квартирантов не было: очередная пара отучившихся, отправилась применять сорванные под кровом бабушки знания в жизнь; пружины большой старой кровати печально молчали, ожидая свежее поступление ко времени раздачи знаний - в сентябре.
      До этого времени, снабжение бабушки продуктами ложилось на сердобольных соседей, так как вредные костыли отказывались сопровождать слепую далее туалета и постели.
      Не надеясь на бога с его провидением, не дожидаясь пока он наведет порядок в своих запущенных владениях, соседи подкармливали бабушку, чем могли, не забывая вводить в ее дневной рацион до пяти таблеток снотворного, десяти-пятнадцати таблеток крепительного и уйму прочей дряни с просроченным сроком годности по своей собственной инициативе. Бабушка поедала все, как таракан, адаптируя свой желудок к изменившимся условиям жизни, и тут же по младенчески, выделяя все излишнее, в зеленый с белой крапинкой горшочек.
      Обиженные, нежеланием понять их нужды, соседи хватались за головы. Их добрые намерения облегчить страдания бабушки не находили отзыва. Похоже было, что тот кто заведовал жизнями, следовать их резолюции не собирался, и взрослое население квартиры было тем крайне раздосадовано.
      И причины к тому нависали гремуче над каждой семьей.
      Судите сами, но при этом, чтоб самим в осужденные не вляпаться.
     
      Флора Альбертовна, со своим глубокоуважаемым супругом, родить третьего отпрыска способностей, естественно возрасту, не имели; зато Алик и Валик - плоды любвеобильного брака были склонны к банальному пьянству, и в веселом состоянии беззаботной эйфории легко могли вступить в "браковые" отношения в любое удобное и неудобное время. Где класть невесту в отведенных им двух комнатах? Надежды на выгодную пару с собственной жилплощадью исключались полностью. Еще, более худшие варианты рассматривать незачем, так как мигрень Флоры Альбертовны терзает ее по сравнительно более безобидным поводам.
      Марья Петровна с мужем - тише воды, ниже травы; при них дочка и сын с брюхатой молодкой. ...Комнаты все проходные, анфиладой - сказали б древние жители с побережья Эгейского моря или конюшней, чтоб понятно было современнику. Что тут еще сказать? Марья Петровна кандидат номер один на безусловно ожидаемое освобождение в будущем комнатки бабушки Ориши, хотя Флора Альбертовна только похмыкивает в кулачок, кивая на скалящего зубы мужа. Он у нее молчаливый, мрачный, со слоновьими ногами, голова - утюгом, взгляд бычий, мутный. Перед посещением кухни или туалета надевает галстук, что очень волнует Марью Петровну и выглядит препятствием к ее намерениям.
      У Марьи Петровны есть стетоскоп и она часто ходит слушать, как бьется сердце бабушки Ориши. Бьется оно вызывающе нагло без видимых изменений в последние десять лет. Затем она слушает свое сердце и оно ее очень пугает своею нерешительностью. Ей очень хочется прослушать сердцебиение у всех соседей, но они ее к себе не подпускают, глядя с подозрительностью.
      Чета бодрствующих пенсионеров: Ольга Степановна и Владик занимают три комнаты, вызывая лютую зависть у заинтересованных лиц. ...Загостилась у них внучка, которую дочь не торопиться забирать. Нездоровые мысли терзают добропорядочных соседей по поводу этой медлительности.
      Эмма Струхер не имел детей, но имел две комнаты. Жена покинула его так давно, что никто не мог сказать точно, имела ли она вообще место быть. В прочих же родственниках у него недостачи не было, и ходил он ими облепленный, как мухами засиженный буфет; и если возле него не вертелось пять человек, то это был не Эмма, а кто-то другой.
     
     
      Когда просыпанным горохом хлопали двери, раскрывая зев свой движению, а шуршащие платья разбрасывали искры под торопящиеся ноги, и возбужденные срывались голоса кругом - то это был не вечерний бал в резиденции английского посла, а всего лишь очередное утро коммунальной квартиры.
      Пожелание "с добрым утром" было обязательно для каждого обитателя помещения совместного проживания и обменивались они ним по большей части сгрудившись у туалета, являющимся наиболее узким местом жизни квартирантов.
      На общественном совете экономия утреннего времени нашла себе место: для увеличения пропускной способности было решено запускать в совмещенный санузел посемейно. Пенсионерам и детям ставилось в обязанность приобрести горшки и не отбирать время у трудящихся. Пожилые домочадцы попытались выбить деньги на покупку этих важных для жизни приборов у общественности, сославшись на всеобщую полезность приобретения, но были пристыжены за крохоборство - дрогнули и отступили. Одним словом, утром каждый знал свое место, компанию и время.
      ...А что у кого на сковороде скворчало, можно было и не подглядывать - оно само через нос доносило.
      Бабушка Ориша, сидя в коридорчике на своей скамеечке, и опираясь на замызганные костылики ловила совокупный запах исторгаемый кухней; но вполне могла отличить запах пригоревшей овсяной каши Ивана Ивановича от аромата куриной ножки поджариваемой в чесночной подливе на печке Ольги Степановны. И не с чем нельзя было спутать все поражающий общепитовский запах, исходящий из солдатской трехведерной кастрюли Марьи Петровны, вываривающей заскорузлые маслаки престарелой свиньи.
      Но сим раздражителям не под силу было досадить бабушке Орише, так как она уже отзавтракала вчерашними отходами со стола Марьи Петровны, заглотив заодно с ними три таблетки снотворного и две крепительного.
      Флора Альбертовна была более стеснительна, и потому преподнесла всего по одной таблетке того и другого, к тому же боекомплект у нее заканчивался, и ей предстояли новые расходы. Цены на лекарства не были кусачими, но аппетит, с которым они поглощались, накладывал свой отпечаток на бюджет.
     
      Только в одиннадцатом часу вышел из своих палат Родион Никифорович и окинул дремавшую на стульчике бабушку Оришу зверским взглядом. Неясна была природа цвета его лица - ядовито пурпурного - то ли от бурлящего внутри негодования, то ли от передавившего артерию галстука. Злые же языки врали про издержки руководящей работы, повязанной напрочь с бесконечными банкетами, встречами, проводами...
      Не успели слоновьи ноги Родиона Никифоровича протопать до пункта назначения, который угадывался направлением следования, как во входящую дверь забарабанили с надрывом.
      "Черт знает, что такое", - вознегодовала душа его на барабанщика, так как у входной двери висела гроздь звонков с фамилией хозяина в табличке над каждым.
      Громыхание продолжалось до тех пор, пока Марья Петровна, на свое несчастье оказавшаяся вдруг дома, не открыла дверь; вскрикнула от чрезмерной впечатлительности и отскочила, как только могла подалее, побледнев и даже несколько посерев одновременно.
      В дверях стояла туго сбитая женщина с загорелым лицом колхозницы и безумным пролетарским взглядом. Из-за ворота ее перехлестнутого пиджачка выглядывала деревянная скалка, явно предназначенная к употреблению не по назначению. Под правой рукой она держала замотанную в одеяло, то ли большую куклу с голым ужасным черепом, то ли... И от этого "то ли" у Марьи Петровны вырвался обреченный истерический вопль, и она присела на пол - кукла открыла один глаз и у нее отвисла челюсть, обнажив черный пугающий рот с двумя полусгнившими желтыми зубами. Женщина втащила свою ношу в квартиру и уверенным шагом, мимо вцепившегося в ручку туалета Родиона Никифоровича, прошла прямо к дремлющей на своем стульчике бабушке Орише.
      - Бабушка, бабушка! Проснитесь! Это я, Варвара из Обуховки. Мы к вам с мамой пожить на недолго. - Она кричала громко и возбужденно. - Местные бандюки, черти острожные, жить нам не дают. Ночью окружили дом мотоциклами и хотели живьем спалить. Но мы вывернулись и сразу к вам. Пока они успокоятся, у вас схоронимся. Здесь не найдут. А как забудут про нас, так назад вернемся.
      - Варвара?! - встрепенулась бабушка Ориша. - Давно тебя не было. Я уж думала ты померла. Ведь старая уже, за шестьдесят будет...
      Она открыла дверь в комнатушку, предлагая гостям входить, и следом сама заползла постанывая.
      Время замерло на миг, давая Родиону Никифоровичу возможность закрыть разинутый до невероятности рот, а Марье Петровне - начать дышать и подняться с пола, покуда приличествующим людям не пристало валяться на полу с вытаращенными глазами, тем паче, на общественном, а не на своем личном.
      Как только время задвигалось вновь, соседи плотно прилипли к неплотно прикрытой двери, и их стараниями увидеть и услышать больше, щель была расширена еще на палец, куда вполне мог влезть нос.
      Через нее Марья Петровна и Родион Никифорович увидели тучную женщину, сидящую на общественной кровати бабушки Ориши. Сама же бабушка, по-видимому, сидела на своей кровати, находившейся сразу у двери, и щелью не захватывалась. Да, собственно, и глазеть лишний раз на нее нужды никакой не было. Ноша вновь прибывшей лежала поперек кровати и, замотанная в одеяло, из описания ускользала.
      - Совсем, изверги, заездили, дом спалить хотели и нас извести. Чудом спаслись. Тут не найдут у вас, тут надежно. Я только собак съезжу покормлю, а мама пусть у вас полежит. С ней забот много не будет. Она всю жизнь ела только хлеб и сырую воду и дожила до девяноста двух лет. - Она вытащила из-за пазухи скалку и заботливо уложила под подушку.
      - Боже милостивый, что творится на свете - людей мордуют и некому за них заступиться, - заголосила бабушка Ориша из своего угла. - Живите сколько хотите, мне же веселей будет, а то все одна, да одна.
      Варвара, а почему мама молчит все?
      - Притомилась, видно, с дороги; и те, нехристи, ее напугали. Ничего, она полежит немного и отойдет. Может и заговорит еще, - Варвара стала заботливо выворачивать содержимое из одеяла. Вывернутое издало писк и предстало соседям скелетом в майке размером с большую куклу. На шее, со спичку, болтался тяжелой обузой голый череп, а кости просматривались лучше того, что можно было бы отыскать в столичной анатомичке.
      - Еще живое, - произнесла Марья Петровна окостеневшим вдруг языком отпрянувшему от двери соседу, у которого зуб на зуб не попадал.
      - Черт знает, что такое, - продребезжал его голос.
      В эту же секунду дверь распахнулась и перед ними возникла разъяренная Варвара с занесенной над головой скалкой и воплем: "Ага, попались, твари!"
      Слоновьи ноги Родиона Никифоровича намертво прилипли к полу, а плоть понеслась вон по коридору, преследуемая навеянным ужасом - раздался характерный грохот упавшего тела, которое перекрыло собою проход, что однако не стало препятствием на пути промчавшейся по нему Марьи Петровны с истерическим криком: "Спасите ...е...е!"
      - Боже праведный! Что там еще? Варвара, то ж мои соседи! - уловила знакомые голоса бабушка Ориша.
      - Вижу, что не те ироды, то б - прибила, - примирительно сказала Варвара, укладывая скалку на сохранение.
      - Оставь дверь открытой, пусть воздух зайдет, а то спертым пахнет, - попросила бабушка, и до дрожащей на кухне Марьи Петровны донеслось ее захлебывающееся похрапывание. Оно продолжало заполнять кухню и, когда Варвара умчалась кормить своих собак и тогда, когда коридоры заполнили прибывающие к вечеру жильцы и, впитав в себя сюжет общего волнения, спешили посмотреть на то, что называлось "мамой".
      Запавший в мысли образ грозил обеспечить бессонную ночь всем впечатлительным. В добавок ко всему, кто-то высказал предположение о том, что "мама" не подает признаков жизни, если она вообще когда-либо была одушевленна. Но наиболее потрясший всех прогноз высказал Алик, в чем его тут же поддержал брат Валик, что это никакая ни "мама", а мумия, выкраденная из исторического музея, и что надо немедленно заявить в милицию. Кроме Марьи Петровны, ставшей свидетельницей "маминых" признаков жизни (Родион Никифорович своего галстука из комнат не казал), все остальные признали эту версию наиболее похожей на правду, несмотря на яростное противоречие тому самой Марьи Петровны.
      Воздух на общественной кухне от выливающихся наружу эмоций настолько уплотнился, что не сразу обратили внимание на наличие в нем биологически вредных компонентов, образованию которых способствовала подгоревшая, как обычно, каша Ивана Ивановича, забытая на плите.
      Память Ивана Ивановича была поругана без сострадания, а сама виновница дискомфорта, скормлена помойному ведру вместе с кастрюлей ко всеобщему удовлетворению.
      В это же время, версия Алика пошатнулась в лице общественности - "мама" вытянула ногу. Левую. Ажиотаж возобновился с новой силой.
      Сердобольная Александра Федоровна, поддерживаемая под руку верным Федором Александровичем, приблизилась к общественной кровати бабушки Ориши и, стараясь смотреть в окно, спросила: "Может вы поедите чего? Или воды вам подать?"
      Вместо ответа бабушка Ориша прекратила свое булькающее всхлипывание и пробормотала: "Они сегодня уже поены". - После чего всхлипывание вновь поползло по коридорам, добралось до кухни и стало расползаться по дальним углам.
      "Мама" же на это предложение не отреагировала никак, позволив Александре Федоровне поспешно заключить, что почивающая ни в чем не нуждается и общаться они не желают, вполне облегчив тем самым, свою совесть.
     
     
      Единственным человеком, сохраняющим полное безразличие к происходящему в квартире, был Иван Иванович, который отказавшись от ужина по известной причине, продолжал упорную работу над размножением своего труда, заключающего в себе, быть может, открытие мирового значения.
      Решение, отправить один экземпляр священнику на рецензию, было смело, неожиданно, и окончательно сложилось.
      Никаких трудностей с доставкой, неприятностями со стороны цензуры и прочими рогатками, дело не обуславливалось - почтовый ящик был прибит на церковных воротах и обещал доставить корреспонденцию быстро, без хлопот и лично в руки.
      К полуночи, дело было в шляпе, и сопроводив его краткой поясняющей запиской, было вложено в конверт на котором в строке "кому" значилось: " Главному попу, категорически лично!"
      Как звали попа Козюлин не знал, и что поп именуется батюшкой - тоже. В углу мелким трусливым почерком был указан адрес отправителя.
      Свой путь к церкви Иван Иванович начал с опустевших коридоров коммунальной квартиры, в которых уже пыль улеглась от разгулявшихся дневных страстей. Гремучая разноголосица, испускаемая носоглотками спящих, словно звуки из оркестровой ямы настраивающегося на игру оркестра, музыканты которого явились на представление с в дрын расстроенными инструментами, изгоняли ночную тишину, как настырную гостью.
      Бурно продолжали делить что-то во сне Алик и Валик, выкрикивая резкие невнятности; и вдруг среди этой белиберды различимо прозвучало: "Налей и мне, гадина!"
      Только из палат, занимаемых Александрой Федоровной и Федором Александровичем доносилось умиротворенное посапывание, говорившее о покое духовном и плотском.
      Иван Иванович мышью проскочил по родным лабиринтам и дрожащими руками, нежно, как в детстве мама его ласкала, открыл замки квартиры. Будь он менее удачлив, заметь его интригующую конспирацию кто-либо из соседей и не миновать ему "хвоста", а на утро - малосъедобных разговоров и гадких намеков.
      Далее, все последовало по заранее разработанному плану. Иван Иванович прошелся взад-вперед по противоположной стороне от объекта на предмет обнаружения притаившегося в засаде милиционера или, не приведи господи, КГБ-иста, тогда - амба! Но как ни напрягал он обоняние, зрение, интуицию, ни одной живой души учуять ему не пришлось. Все спало.
      На пятом заходе, он резко оборвал свой накатанный путь и, что было духу, понесся к заветному ящику. Нащупал. Попридержал. Просунул. Опустил. И погнал прочь от дискредитирующего его места. Прополз под кустами; перемахнул через забор; залег в клумбе. И не прошло и получаса, как он благополучно приоткрыл родную дверь. Родная дверь неодобрительно прорычала ржавыми петлями и лязгнула засовами в назидание за причиненное беспокойство.
      Музыка всеобщего сна, подстроившего свои инструменты оркестра, надежно овладела помещением совместного проживания, поглощая последнего отсутствующего жильца в своих лабиринтах.
     
     
      "Тушите свет!" - во сне прокричал Алик, со скрипом перевернувшись набок, и... наступило утро. Зашкворчали сковородки, захлопали двери, застучали в дверь туалета наиболее нетерпеливые соседи, задвигали горшками пенсионеры и ... "Мария! - позвала уже занявшая свое место на табуреточке возле своей двери бабушка Ориша. - Сходи погляди, наверно, Варварина мама, как и звать ее я теперь не помню, отошла".
      - Куда отошла? - не поняла Марья Петровна.
      - Куда- куда, - передразнила ее несообразительность бабушка Ориша, - известно куда - на тот свет.
      Марья Петровна все поняла и почувствовала, что в животе у нее, что-то опустилось пониже, чем до того было, и от начавшегося озноба слегка застучали зубы.
      - Это почему же отошла? А вчера же как тогда?.. - пробормотала она.
      Говорю, что отошла, значит отошла. Я как собака чую, только выть - не вою.
      - И, что же теперь делать?
      - Как, что делать? Хоронить надо... как обычно, - бабушка Ориша начала слегка нервничать от такой бестолковщины.
      - А почему мы? - пыталась усомниться в своих правах Марья Петровна.
      -А то кто же? Что же, по-твоему, она сама себя похоронит? - окончательно всколыхнулась негодованием бабушка.
      - Ведь есть же у нее родственники? Дочь в конце концов? - интуитивно чувствуя сомнительность довода, никак не могла смириться Марья Петровна со свалившимся на их головы участью.
      - Э.. э... есть, - недовольно протянула бабушка Ориша, - одна седьмая вода на киселе осталась. А Варвару ты сама вчера видела - она же сумасшедшая, что с нее возьмешь?
      - И вы оставляли их у себя жить? - недоумевала Марья Петровна.
      - А куда же их, по-твоему, на улицу, что ли гнать? Хоть у Варвары с головой и не все ладно, да в руках крепка. Кто б меня еще так обслужил, как не она? Я что? Тьфу! Говно на палочке. А с ней бы мы еще пожили....
      Марья Петровна отошла вся в чувствах и направилась на кухню докладывать. Рты поразивались, сковородки поумолкли, квартира ненадолго заволоклась тишиной. Но не на долго.
      - Давайте деньги собирать, - в топку замершей жизни подкинула предложение Александра Федоровна, и шквальная буря обрушилась на квартиру. Забегали, заспорили, захлопали шкафчиками, хлопнула входная дверь - то Алик с Валиком, почуяв недоброе, поспешили исчезнуть с глаз долой.
      Одновременная трель сразу нескольких звонков у входной двери заставила озадачиться жильцов квартиры номер пять возможностью случиться новому обстоятельству.
      Женщины, подернутые чувством беспокойства, благоразумно остались стоять на своих местах; мужчины тоже никуда торопиться не стали, надеясь на женскую рассудительность. Новая трель звонков заставила отвагу вырваться наружу и спохватившиеся оттого соседи, дружно ринулись к двери.
      В дверях явилась им Варвара и глаза у нее были подозрительные. Ни слова не говоря, она вихрем пронеслась по коридорам и остановилась у разбросанных в разные стороны ног бабушки Ориши.
      - Вот я и приехала. Собак накормила хлебом. Теперь неделю можно не ездить. А после - еще чего им подкину. Ненасытные твари, сколько ни даю - все съедают.
      - Варвара, мама отошла, - сказала бабушка.
      - Чего... - прошипела Варвара и заскочила в комнату.
      Оттуда донесся ее воинственно угрожающий крик: "Убили-таки, ироды! Ну, я вам!"...
      Соседи зачислили это обвинение на свой счет и с поспешностью рассортировались по своим комнатам, напряженно вслушиваясь сквозь двери в происходящее.
      - Я сейчас в село, к председателю! Машину даст, приеду, заберу! Я мигом! Возле дверей родного дома просила закопать! - ревела она уже от входа.
      Захлопнувшаяся дверь послужила сигналом к началу шумных баталий на кухне.
      Алик с Валиком явились под хорошим "шофе", стараясь проигнорировать происшедшее. Они могли бы явиться и попозже по случаю дурных событий в квартире, однако отсутствие денег не позволило им продержаться до ночи в состоянии полного отрешения от жизни. Угощающих, как на грех, куда-то поразметало.
      Червь, гнетущий их изнутри звался "безденежье" и искоренению не подлежал в связи с отсутствием показателей к излечению. Если бы их организмы страдали опасными заболеваниями, то не было бы блага большего для них самих и окружающих, чем возможное более благоразумное использование времени и сил в пику нынешнему бестолковому прожиганию оных. Но мнимые болезни Алика и Валика, замутившие глаза их родителям, привели к ужасному превращению людей в "свиней", заставив насладиться тем счастливым, покойным состоянием, какое это, недостаточно чистоплотное животное, испытывает лежа в луже. Однажды присосавшись к родительской пенсии, им не удалось избавиться от сей пуповины и после сорока, а все предпринятые попытки к этому только усугубили дело. Не было подворотни в округе не натертой до блеска их лоснившимися штанами, не было лужи, не принявшей их в свои объятия. По праздникам милиция демонстрировала лояльность к падшим, позволяя лежать им, где застала нужда. Оттого в эти дни настроение безопасности культивировало в них радость.
     
     
      Под вечер общее собрание наиболее активных жильцов исторгло решение собрать-таки деньги на погребение "мамы", и извлечь с работающих по десятке, с пенсионеров - по пятерке, с бабушки Ориши - один рубль.
      Когда сборщица денег, а эту честь урвала в свою пользу Марья Петровна, как кандидат номер один на комнату бабушки Ориши, с чем никак не была согласна Флора Альбертовна, зашла без стука, по-свойски, к Ивану Ивановичу, тот стушевался, неловко замялся, пряча какое-то письмо.
      Дело в том, что сегодня Козюлин полностью выпал из суеты по случаю смерти "мамы" и никоим образом даже не подозревал о случившемся, в связи с весьма волнующим его событием - он получил ответ на свое послание, скорое и нежданное, так как оно также не пользовалось услугами почты, а было опущено прямехонько в его собственный почтовый ящик. Он, пользуясь всеобщей сумятицей, проскочил незамеченный в свою комнату, распечатал с волнением первого свидания письмо, предвкушая нечто волнующее и желанное; и в это время, эта любопытная ворона, Марья Петровна, вламывается к нему, как в хлев - без стука и приглашения.
      Козюлин призадумался, как схамить позадиристее непрошенному вторжению, но скверная баба разоружила его заявлением:
      - Давайте десятку, Иван Иванович, - бросила, как ему показалось, язвительно дама.
      - Это зачем еще? - обомлел от дурного предчувствия Козюлин, проскочивший чудесным образом мимо событий последних двух дней.
      - Не валяйте дурака - на похороны...
      - Как на похороны? Неужели Родион Никифорович умер?.. - непроизвольно вырвалось у него.
      - Как? - на этот раз, откинув челюсть, удивилась Марья Петровна. - Вы разве ничего не знаете? - и посмотрела на него с презрительным сочувствием.
      - Не имею чести знать ничего! - съязвил Иван.
      - Но почему вы считаете, что умер Родион Никифорович, мужчина в расцвете...
     - Всепоражающих.... - не применул вставить Козюлин, угадав продолжение.
      - ...сил, а например, не бабушка Ориша? - разочаровано поинтересовалась Марья Петровна.
      - Ну, допустим, не в расцвете, а в закате. Ну, это я так, по глупости, наверно. Вот сорвалось с языка, и все тут. А что касается бабушки Ориши, то она нас всех переживет, - настолько уверенно сказал Иван Иванович, что у Марьи Петровны подкосились ноженьки.
      - Как знать, как знать, - прошипела недовольна она, а про себя решила: с завтрашнего дня удвоить рацион таблеток скармливаемых бабушке и разнообразить его путем введения таблеток с антигистаминным эффектом блокирующим рецепторы, не считаясь с затратами. - Ну, вот что: вы мне зубы не заговаривайте - умерла родственница бабушки Ориши, ее надо похоронить... естественно. Одним словом, мы решили с работающего - по десятке. Давайте!
      Иван Иванович прошелся по карманам. Полазил еще там, где когда-то клал деньги. Движения его становились все более вялыми и обреченными. В конце концов, он сказал:
      - Знаете, что? А возьмите бутылками. Я их все сдать никак не соберусь.
      - Вот еще, что выдумали: на тебе боже - что мне не гоже. У меня своими все заставлено, - возмутилась Марья Петровна.
      - Ну, нет у меня сейчас ни десятки, ни двадцатки... Одолжите, что ли?
      - Ладно, - немного подумав, сказала Марья Петровна, - будете должны десятку Флоре Альбертовне. А ей я скажу, что вы просили ее внести за вас, - и она с надменным выражением лица вышла прочь.
      Иван Иванович медленно собирался с мыслями, утерянными во время общения с дамой; про похороны в их квартире он тут же забыл, а вот десятка настойчиво жгла где-то там, над сердцем, наверно, в душе.
      Он походил-походил растерянно, сплюнул от злости и в тот же миг вспомнил о письме: "Вот же может, чертова баба, забить так голову, что и вспомнить не возможно, что за чем в мире происходить должно". Он снова подсел к столу, нежно взял письмо в руки и вновь испытал девственное чувство трепетного волнения перед неизвестностью.
      Известность, как всегда, того не стоила. В этом он вполне смог убедиться, прочитав возвратное послание, приложенное к его рукописи.
      " Сын мой! - под этим обращением подразумевался он, Иван Иванович Козюлин, и ему вспомнилось детство, лесная поляна, мама и счастливая беззаботность. - Скажу тебе, заблудших овец по свету немало бродит, потому наша земля грешной и зовется. Обращаюсь к тебе и заклинаю: покайся! Не мути воду! Я сам такой был, да вовремя одумался и стал на путь праведный. Пойми, лапоть стоптанный, процесс не должен завершаться, он должен продолжаться вечно! Подчинись власти, обезоружся, ибо все на земле происходит по воле божьей; в одной среде живем, один навоз нюхаем, и бог наш - вождь наш, и иных не надо бы. Мы ему присягали, ему одному и верим. Опустоши свою голову бедную от мыслей грешных, господи!
      Аминь".
     
      Иван Иванович зачитал приписку еще раз и совсем в попе разочарование постиг: "Он того, видно, ладану нанюхался, да и происхождения сомнительного; и образования он церковного: может быть, и в школу нашу не хаживал, а я к нему с таким важным делом сунулся. Вот дал осечку. И праздников у них в календаре, немерено больше нашего - тут любой сопьется, а не только святой дух... Вот выдумали: дух святой... Святой, то он может быть и святой, да запах сивушный от того духа прет", - крестил Иван Иванович поповскую братию со всеми святыми вместе.
      "Эх, не туда я адресом заехал", - раздосадовался Козюлин и тут же решил текст свой отправить на другой полюс - в рабочий класс. Не зря же везде пишут, что он у нас больно головастый вырос, и что даже в самого последнего дурня не менее восьми классов образования вложено - на него и опереться можно, и рецензию истребовать, а с ней вверх шагать полегче будет.
      Так рассудил он, и настроение поправилось.
      Самый ближайший рабочий класс проживал этажом ниже и служил в чине дворника (своих коммунальных соседей Иван благоразумно в счет не зачислил). Макар - мужик деликатный, основательный, и к выпивке спокоен, зря, что дворник.
      "Суну-ка я ему свое изложение без обратного адреса, пусть малость померкует над фактами, а при случае, как-нибудь ненароком, подобью на разговор и чего он там накумекал, выведаю. Если дело - то откроюсь, а если, как тот поп с похмелья - так лучше пусть без рецензии останусь", - так решил Иван Иванович, и в душе повеселело от затеянной разумности.
      И так же, как накануне, щелкнули в полночь замки на двери коммунальной квартиры, раздались мягкие звуки украдчивых шагов по лестнице вниз и почтовый ящик квартиры номер один принял к себе на хранение письмо адресованное в дом номер пять по улице Всех Красных командиров без указания обратного адреса.
     
     
      А утром снова скворчали сковородки на кухне, у кого-то сбежало молоко, хлопали неистово двери, по-прежнему волновалась очередь у ванной комнаты, а на маленькой табуреточке у двери своей комнатки сидела бабушка Ориша, ожидая новую порцию таблеток, и на общественной кровати ее все так же продолжала лежать "мама"; а на кухне спорили, как же все устроить, поскольку нельзя же было все оставлять без изменений - на улице лето. Наиболее практичные уверяли остальных - как хорошо умирать осенью или весной, когда на улице тепло, а в доме не топят; и каждый получил право высказаться по этому вопросу и подобрать сезон своей кончины по вкусу.
      ...Когда Алику поступила информация от Валика об отсутствии очереди в туалет, и он важно затопал в одних трусах и тапочках к интересующему его объекту, в дверь квартиры настойчиво постучали.
      Он открыл дверь, потом глаза, поскольку до этого пробирался на ощупь прекрасно зная дорогу и при закрытых глазах, и подпрыгнул: в дверях стояла широкоплечая тетка с заткнутой за пояс скалкой и высовывающейся из-за ее спины огромной детины с давно небритым лицом и сеном, в спутанных годами волосах.
      - Так, это ты убил мою маму, - завопила тетка, учуяв страх у противной стороны, и скалка, как булава взвилась над ее головой, а глаза из скорбно грустных сделались лютыми.
      Алик подпрыгнул еще раз на месте, пока летел к земле успел окончательно проснуться и перекреститься, хотя этим мог обрадовать только черта, а у бога за такое святотатство вызвать лишь один гнев, поскольку характером и делами отличался от беса лишь отсутствием пары рогов, копыт и хвоста, и вихрем влетел в ванную комнату, воспользовавшись заминкой очередников поймавших "гаву".
      Вот кто раковину надколол, - сказала Марья Петровна про себя, тихонько, но чтобы все слышали, - носится, как угорелый, будто бы на работу спешит; а если уж так невтерпеж - так горшок на ночь под кровать надо ставить, а не раковины колоть от нетерпения.
      Кухня пронаблюдала явление Варвары со скалкой в руке и неотесанным детиной следом, пропустив ее победоносный крик у двери из-за заглушающего шума утренних проблем гремевших в их головах.
      Варвара тут же позабыла про Алика и подошла к извечно сидящей на посту бабушке Орише.
      - Я приехала забрать маму. Председатель машину дал. Отвезу ее в село, во дворе и закопаю, пусть она там из-под земли ворчит и по ночам всяких расплодившихся гадов отпугивает, - и она в сопровождении детины, от которого на версту несло вчерашним перегаром, ступила в комнату.
      Проходя мимо бабушки Ориши, детина неловко ступив, повалил бабушкины костыли, наделал грохоту и стал с виноватой поспешностью исправлять свою непутевость, стараясь скорчить из себя трезвого. Когда все было восстановлено на место и бабушка Ориша потреплена по плечу и поглажена по голове в знак извинений, в дверях возникла Варвара со вчерашним серым одеялом под мышкой, в которое была завернута мама, виднеясь лысым с прожилками черепом.
      Детина, уразумев, что дело сделано, повернулся и зашагал на выход; тут-то он в коридорах и затерялся.
      - Все, поехали мы, бабушка, - сказала Варвара и всплакнула ненадолго.
      В этот момент заблудший в переходах детина явился перед кухонными женщинами, исторгнув из них ропот, что вспугнуло его не на шутку и он понесся в противоположную сторону наобум, надеясь вырваться из мрачного царства коридоров и дверей; дернул на себя первую попавшуюся под руку дверь, вырвав запирающий ее крючочек "с мясом" - то был туалет.
      - Ой! - сказал детина и отшатнулся почти плача от безысходности.
      - А-а-а-а-й! - заголосило изнутри Алика голосом в ответ и что-то металлическое упало на нечто стеклянное...
      - Я же говорила, что это он раковину портит, - сказала Марья Петровна, сопровождая взглядом мелькавшего в проеме коридора детину.
      Никола?! - разнесся по квартире голос Варвары, которая и себе заплутала в лабиринтах коммунальной квартиры, вторгшись на жилплощадь Родиона Никифоровича. Тот, увидев ее с ношей, позеленел, как крокодил, а далее, наверно бы и посинел, если бы подвернувшаяся вовремя Флора Альбертовна не распустила ему туго прихваченный галстук и не сунула бы в разинутый рот таблетку валидола.
      Усилиями добросердечной Александры Федоровны выходная дверь была отыскана, и беспокойные гости исчезли за ней.
     
     
      - Демон вас забирай, Иван Иванович! Я битый час вас из окна доглядаю, а вас все где-то носит, - с таким обращением дворник Макар протянул Козюлину им же накануне подброшенное письмо.
      - А почему ты решил, что оно мое? - не зная, как правильно реагировать на такой неожиданный конфуз, молвил Иван туго соображая, как ему поступить.
      - Такие заглавные буквы с крендельками только вы выводите; я еще третьего года пронаблюдал, когда просили открыточку на почту занести.
      - А впрочем, может и мое, - продолжая очень сомневаться в правильности своего признания, сказал Козюлин. - Ты читал, что там внутри?
      - Нет. Там много. Я только на буквы глянул, а в слова не стал складывать.
      - Тэкс... - только и произнеслось в ответ "писатель", принимая конверт.
      Подымаясь к себе, Иван Иванович подумал: "Вот дела, дворник тоже какой-то синтетический - там, может быть, мировой закон открыт, а он, видите ли, "в слова не стал складывать".
      В прихожей он столкнулся с Флорой Альбертовной и зашелестел по карманам в поисках переодолженой на работе десятки. Наконец, затаившееся нашлось: "Позвольте вам возвернуть с меня причитающийся долг с благодарностью", - проговорил Иван с жалостью по утрате, протягивая купюру. То, что возвращение долга является наивысшей несправедливостью Иван Иванович прощупал на собственной шкуре многократно и никакого сомнения в том не имел, поскольку в долг деньги брались чужие и не надолго, а отдавать приходилось свои и навсегда. Оттого, при каждом возвращении долга, козюлинское нутро варилось, как борщ на плите и, закипая возмущением, подымалось к самым глазницам, просачиваясь наружу в виде жалости по безвозвратно утрачиваемому.
      - Не стоит беспокойства Иван Иванович, все обошлось, - ответила Флора Альбертовна, вызвав переполох в прищемленных чувствах Козюлина.
      - Как обошлось? - не желая верить в счастливое разрешение обстоятельств, удивился он, - покойница, что ожила?
      - Такое вы, Иван Иванович, скажете, что даже с мылом в логику не всунуть! Где же это видано, чтобы умершие воскрешались? Тогда бы не жизнь была, а сплошное светопреставление...
      - Так как же так? - недоумевал Иван, - ее что, хоронить не будут?
      - Ну и чушь вы плетете, батенька. А еще образованный, как бы! - с усмешкой на кончиках губ пояснила: - Обошлось все, говорю же вам. Так все устроилось само собой, что и собранные деньги вручить позабыли.
      - Это вы что-то путаете, уважаемая Флора Альбертовна. Извините меня, но ни за что не поверю, что: само собой устроилось и деньги вручить позабыли. Само собой деньги вручить позабыли - в это я поверю, а так как вы изъясняетесь - так, прошу прощения, не бывает.
      - Что это вы, Иван Иванович, с такой ерундой ко мне цепляетесь, - на прощание ему было сказано, и она скрылась в своих комнатах, унося за собой шлейф запаха поджариваемой пищи на прогорклом подсолнечном масле, а в руках Ивана Ивановича оставляя неотобранную десятку.
     
     
      Неудача предпринятых мер, легла на плечи Козюлина тяжестью обреченности и усугубилась окружающим его многолюдьем, единообразием и общепользованием.
      ...Он бухнулся на кровать, не раздеваясь, сдернул с ног разношенные туфли и заплющил глаза с обидой на весь свет. Свет пропал, и ему стало легче оттого, что все враз исчезло. "Хорошо спать, - думал он, лежа в своей кроватке, - никто тебя не донимает: ни общественность, ни начальство, ни судьбой приданные соседи. Вот сейчас захочу и вызову иные мира", - и он стал сосредотачиваться на этом предмете, что было мочи, посылая сигнал туда, в темноту...
      Ответ не спешил приходить - путь был дальний и неровен час заблудиться; только блестки в глазах от напряжения кололись. Его мысли легко влились в космическую тьму, отрешив от всего света с соседями в придачу.
      ...И как бывает, забрела к нему в сон несуразица всякая, будто бы они с Колькой Доктором каким-то странным образом в Москве оказались. Ни с того, ни с сего вдруг в столице и все тут... хотя Иван Иванович не сразу в том разобрался.
      - Где это мы? - блуждая глазами по заставленной громоздкими домами местности, вопросил Иван волнуясь.
      - Башни со звездами, разве не видишь, в предостаточном количестве маячат? В Москве значит, где ж им в ином месте так запросто взяться, да еще везде. Что будем делать, Ваня, если такому случиться суждено было? Только рот закрой, а то зверь какой влетит!
      Иван клацнул зубами, сомкнув поспешно челюсти, и выдал верное решение без промедления:
      - Как что? Раз в Москве! Примем горилки на душу и ай-да на Красную площадь Мавзолей смотреть. Сознаюсь, правда, я к покойникам особого притяжения не испытываю, тем более к тем, которые время от времени в мою жизнь с ногами влазят, не заботясь о приглашении...
      Доктор хлопнул его по плечу в знак полного согласия и они ринулись по магазинам в поисках лекарства для души.
      Однако, поражение пришло скоро: водкой нигде и не пахло, а удивленные продавцы косились на них с подозрением и онемевали враз словно партизаны в засаде.
      Вдруг в калейдоскопе проносящихся лиц, прилавков, улиц, площадей предстала прямо пред ними харя для всех больших и малых городов единая: красная до ушей, с узким морщинистым лбом и широкими челюстями, и глазами, как у дядьки Василия из Иванова детства, когда он с крыши упал и головой сложенные поленья протаранил. Вот тогда-то он и лежал с такими же точно глазами, отражающими небо со всей его бескрайней пустотой.
      Доктор заглянул в добродушно подозрительную ширь лица незнакомца и сказал поролем:
      - Мужик! Где взять выпить можно? Битый час ходим - ничего понять не можем.
      Мужик радостно взбодрился вдруг образованным братством, нутром учуяв родную кровь и всю откровенность, что была, выложил:
      - Где взять можно? - там уж нет! Но, вы, я смотрю, хлопцы хорошие - уступлю бутылку себе во вред, чтоб и у вас радость взялась. Гоните по рублю! - И с энтузиазмом принялся шарить по оттопыренным карманам.
      Наружу тут же вынырнула бутылка "Тройного" одеколона и, протянув ее, харя осветилась ореолом героя, а в глазу застыла слеза умиления.
      - Ваня! Сдается мне, они здесь все с ума посходили. Что делать будем, а?
     Похоже, на водке придется ставить крест, - с печалью в голосе сказал Доктор.
      - Придется, - нехотя согласился Иван. - Ну, коли так, делать нечего - пошли на Красную площадь так...
      - Трезвый образ жизни облагораживает человека, - грустно добавил Козюлин, - так, так, так...
      Они повесили носы и пошли вынюхивать, где да как, на Красную площадь пройти можно. Долго ли, коротко ли - точное время отсчитать затруднительно было в связи с сомнительностью действительного времяпрепровождения, но только пришли они на знакомое по экрану телевизора место и обомлели, словно вкопанные: все входы-выходы к площади грузовыми машинами перекрыты, милиции видимо-невидимо, а впереди всех них ряды солдат каких-то странных - не наших, вроде: в касках с забралами, со щитами, дубинками - ни туда ни оттуда никого не пускают. "Может быть, кино какое снимают?" - нашлось быстрое оправдание...
      Вдруг: "хлоп!" - не то выстрел грянул, не то еще чего, только волна страха взметнулась смерчем... и обнаружил Иван Иванович себя абсолютно проснувшимся. Возвещающий о себе день ослепил его ярким взглядом, и на душе хорошо стало оттого, что он у себя в доме, в постели нежится, и дурной сон в ночи остался со всеми его глупостями. И такое облегчение обрел, что внутри у сердца защекотала радостная сласть.
      Однако, как всегда в жизни, на всякий плюс свой минус поспешает, так и шаркающие за дверью шаги ничего хорошего сулить не обещали, в дверь постучали настойчиво и, не ожидая ответа, выкрикнули: "Иван Иванович, подойдите к телефону - вас спрашивают".
      Дряхлой старческой походкой, из-за заскорузлых за ночь мышц, он поплелся к телефону установленному для общего пользования в коридоре и недовольно буркнул в трубку: " Алло! Вас слушают внимательно".
      - Ваня, привет, как дела? - плавно проплыли через ушную раковину Козюлина притворно бодрые слова, раздосадовавшие его предчувствием сразу же, так как исходили они все от того же Кольки Доктора.
      - Дела - как сажа бела, - не совсем уверенным голосом ответил он.
      - Как думаешь, отдаст Израиль Сирии Голландские высоты? - спросил Доктор, как будто эта проблема не давала ему спать всю ночь.
      - Думаю, что нет. Хотя, по справедливости, вернуть бы полагалось...
      - Я тоже так думаю, что если у кого что взял, то лучше вернуть. А то - по судам затаскают, опять же, общественность, слухи старушечьи...
      И так бы они еще долго друг другу морочили голову мировыми проблемами, если бы соседка им не помогла:
      - Иван Иванович! Не занимайте надолго телефон, мне срочно звонить надо; утро, а вы застряли. Тем более, что мембрана и так плохо вибрирует, а вы туда еще и всякие глупости сыпите, - сказала словно металлом об стекло.
      Иван Иванович тут же отреагировал в трубку:
      - Коля, прости, у меня тут соседи... на пятки наступают.
      - Ах, да, - сообразил Колька Доктор, - ты же, как в гостинице... Я вот, что у тебя спросить хотел: скажи, тебе ночью ничего... такого не снилось?
      - Снилось, - кратко и сухо ответил Иван, - ты снился, и мы с тобой по Москве гуляли.
      - Скажи, - неуверенность спрашивающего резко усилилась, - а "Тройной" одеколон там был? Его нам предлагали?
      - Был...
      - А солдаты... с забралами?
      - Тоже были...
      "Иван Иванович! - недовольно раздалось на весь дом, - ну, я же вас просила!.."
      - Все, Коля, потом... Тут у меня террор, - и он повесил трубку, не забыв гаркнуть что-то неразборчивое в сторону соседки.
     
      * * *
     
      - Так, где же это мы с тобой все же были?..
      - Как где? - Ты же сам сказал - в Москве... Только как нам, скажи на милость, мог присниться один и тот же сон, в котором всешеньки совпадает?
      - М...м, - задумался Доктор, - давай сначала... У тебя алкаш с "Тройником" был?
      - Был... А про башни со звездами отвечал ты мне? - спросил Иван Иванович в свою очередь.
      - Ну, отвечал...
      - А солдаты со щитами и с дубинами были?
      - Ага...
      - А когда водку искали, возле метро "Щербаковского" были?
      - Были, - выдохнул тяжело с грустью Доктор.
      - Вот, - заключил Иван Иванович, - а ты говоришь сон...
      - А если не сон, то тогда каким "макаром" и на кой ляд мы в Москве очутились?..
      - Не задавай глупых вопросов, чтобы ответы не были еще более... Как оказались? Да, как... во сне. Жалею только, что год не спросили, какой там был.
      - Ты, что, Ваня, вовсе спятил? Какой-такой год? Ты же сам говоришь - во сне. К тому же: может такое статься, что бы в Москве днем с огнем, средь бела дня, водку найти нельзя было? Видишь, сам понимаешь, что вздор. А грузовики, перекрывшие Красную площадь, и эти солдаты, зверские? Могло такое быть?
      - Нет, не могло, - после длительного раздумья сказал Иван.
      - Вот видишь, не могло, - обрадовался непонятно чему Доктор, - потому что, такое только в больном воображении привидеться может, и то сомнительно. Если это не сон, то, что тогда? - пытался сам себя убедить Доктор, беспомощно копаясь в памяти в надежде найти решающий довод.
      - Явь! - вдруг однозначно резко ответил Иван.
      - Ну, ты совсем спятил, Ваня - такое явью называть... Знаешь что, нам действительно с алкоголем надо попридержаться. А то, знаешь ли?..
      - А мы там, как раз его и не употребляли, - съязвил Иван Иванович, - если помнишь...
      - Скажу тебе, Ваня, только ты не обижайся: сдается мне, что это ты на меня так влияешь. Вы там, в своей коммуналке, все умом подвинулись и, похоже, одна бацилла и мне досталась...
      - Что ты несешь, дружище? - не согласился с ним Козюлин. - Сколько талантливых людей прошли через коммуналки, да и сейчас в них почитай каждый... ну, словом, очень много живет. А то, что нам с тобой подлечиться не мешает - это ты прав.
      - Ни, ни, ни!... - резко отшатнулся Доктор, - я не пью, бросил.
      - Я в хорошем смысле подлечиться, - поправился Иван Иванович, - в настоящем. А как ты дошел до того, чтобы у меня спросить... про все это? Ведь мог подумать - во сне дело было, и баста!
      - То-то и оно, что явью на меня пахнуло: сам я вроде, как сплю, а мой мозг погулять вышел и все время мне о себе докладывает. А потом я сказал себе: если это явь - пусть с кровати свалюсь. Слышу - грохот. Просыпаюсь - а я на полу лежу...
      Посмотрел Колька Доктор печальными глазами на Ивана Ивановича, а тот в ответ - сморщенным в грусть лицом, пожали молча руки один другому: у первого - жаркая, липкая; у второго - холодная, вялая и разошлись, врозь решив подходящий ответ найти, и единый ночной сон разделить так, чтобы каждому в нем своя законная часть единолично принадлежала.
     
      * * *
     
      В бога Иван Иванович не верил, но в нечистую силу - да. А потому, как его "объезжали" последнее время, осенила мысль - кому-то же это надо, кто-то же, значит, поставил на него ставку, а он в кусты собрался, возложенного не оправдал. Да будь у иного такое знамение!.. Ему стало стыдно за свое безволие, и тут же мелькнула мысль: "А Верховный Совет - что, не люди? А Политбюро - каких мастей-кровей? Черную икру с красной рыбой едят - в туалет ходят, значит, приземлены, как и мы все. Сегодня он министр - я работяга, завтра: я министр - он работяга...
      - Ну, тут ты не прав Иван, - сказал заплетающимся языком Валик, неизвестно как взявшийся за спиной. Иван Иванович понял, что изъяснялся вслух и сконфузился. - Они рождены, чтобы сказку сделать былью, а ты рожден - чтобы пахать. Потому ты не прав... Я возражаю.
      "Придется теперь выслушивать эти пьяные бредни, да еще и разговор держи, а то "они" обидятся", - с досадой подумал Козюлин, нарезая тонкими скибочками лук для поджарки к ежедневной своей вермишельке. Но от этого бремени его спас Алик, неотступно следующий по стопам брата, как кобель за сучкой в момент брачных связей, подогретый изнутри мутной бутылкой самогонки, омывшей их с Валиком глотки и занюханной корочкой хлеба с луком; луком, сгнившим еще на овощебазе из-за неопрятности хранения, пахнуло на всю кухню в момент, когда он открыл рот и сказал:
      - Хоть ты мне и брат, Валик, но должен тебе заметить, что я не уважаю людей, которые не работают и сидят на шее у родителей. Я тоже за собой вину знаю, но хоть пару раз в год обязательно куда-нибудь вливаюсь. Правда задержаться надолго не получается по причине изношенного здоровья, но на работе меня уважают и парни все более клеевые вокруг, откуда и берутся. А вот тебя, я не понимаю: ты же за всю жизнь - года не проработал!
      Как тут же выяснилось, сегодняшняя бутылка была вскрыта по поводу первого трудового дня, удачно пережитого Аликом. По таким дням он поучал брата и походил на работника идеологического ведомства, не терпящего возражений.
      Алик очень любил ходить на работу в те краткие промежутки жизни, когда по чьей-то глупой милости он там оказывался. Любил ходить, но не работать. Ему нравился новый коллектив, свежие впечатления, и еще потому, что эти дурни, по простоте душевной, одалживали ему деньги до получки, которой не суждено было образоваться.
      После сбора со всех возможных кандидатов в кредиторы мзды, чувство умиления, таким к нему отношением, не сходило с лица нового сотрудника. Любовь, изливаемая им к новым своим знакомым, была строго пропорциональна полученным с них денег, которые пытливому уму, поделив на три рубля шестьдесят две копейки, предстали бы преобразованными в количество бутылок водки, подлежащих опорожнению в кратчайшие сроки.
      Самогон тоже был в почете и оттягивал на себя часть "пожертвований".
      В такие дни Валик ничем не мог возразить Алику и только шмыгал носом, вынужденный проглатывать молча любые нравоучения, подслащенные горечью подносимой рюмки, стоически поджидая своего часа...
      Час наступал, когда Алик прекращал свои посещения места работы по причине полного провала памяти и потому невозможности установления ее местонахождения.
      Такое трудоустройство хоть и давало некий доход, но для здоровья было весьма омрачительно; о чем не забывал напомнить ему Валик по завершению очередной трудовой деятельности брата, затаивший обиду за то, что ему все время не доливали и при этом поучали. ...Но это дела личные, до которых никому нет дела, разве, что родителям, счастливым уже тем, что их дети не покинули их в старости, как иные.
      При родителях братья все больше молчали, демонстрируя им умное выражение лиц, и вообще, были послушными детьми, особенно с приближением торжественного дня - получения родителями пенсии. В этот день Алик, как старший, получал десять рублей из родительского кармана, Валик - пять, от чего у него обиженно отвисала губа, а в душе царапалась злоба от такой несправедливости.
      - Вот женюсь - будете тогда знать, - пугал он родителей тем, чего они уже давно не боялись; а Флора Альбертовна, разжалобленная наворачивающимися слезами на глазах младшенького, незаметно подсовывала ему еще два рублика.
      - Деньги тратить надо на то, в чем больше всего нуждаешься, - мудро говорил Алик, и братья дружно шли покупать водку.
      - Без всего можно прожить, - не менее мудро говорил Валик, - а вот без душевного удовольствия - нет, - и лихо опрокидывал очередную рюмку.
      Загнанный во внутрь "зеленый змей" кружил ему голову сказочными воображениями. То ему представлялось, что он глава государства и каждому подданному в день своего рождения приказывает выделить бесплатно по бутылке "на брата", принимая ликование восторженной толпы. То вдруг, он становится миллионером и облагодетельствует всю улицу, на которой родился, тем же предметом; а то вдруг - командиром на войне (в званиях он не разбирался), и его войска захватывают цистерны со спиртом...
      - ... Мать твою так, - вопль Алика, - мимо стакана льешь, паскуда! - выводил его на секунду из сладостных грез. Но мечты лезли, как прусаки ночью на кухню, и он без них не мог жить, потому как... что она ему, эта жизнь, могла предложить взамен?
     
      * * *
     
      "Осень - это когда подгнившие от влаги листья "чавкают" под ногами, а утром тяжелее обычного вставать на работу, - так думал Иван Иванович, встречая каждый новый день, - и тянется она гораздо дольше лета".
      Осенью на кухне свет зажигался по утрам, чтобы кастрюли не спутали хозяев, и тушеное мясо не оказалось там, где место быть каше, а сваренное кофе не поменялось бы местом с отваром слабительных трав применяемого при запорах.
      Дни текли медленно и скверно, подмачивая прохожих, не считаясь с их репутацией, родом деятельности и служебным положением.
      Пронеслись мимо ноябрьские праздники, пронес Иван Иванович на демонстрации портрет неизвестного ему члена Политбюро, а может быть Верховного Совета, за что отблагодарен был бутылкой водки и приплюсованной к зарплате десяткой, и уныние коротких световых дней обволокло до новой праздничной вспышки, которая не торопилась спешить, утопая то в слякоти, то в снегу.
      Охваченный тоской душевной, Козюлин с любовью сдувал пыль со страниц энциклопедии, пролистывая факты, события, биографии интересных людей; перекладывал с места на место труд свой и однажды до того дозрел, что почувствовал - быть ему до ума доведенным: "Кому ж еще его послать, как ни тому "портрету", который он по два раза на год таскает на демонстрации прославляя... Пусть же он теперь долг возвернет - хоть единожды меня в ответ восславит..."
      И такая у него по-новому уверенность в успехе загорелась, даже гордость внутри образовалась.
      Только... неудобство мероприятия в фамилии заключалось. С адресом- то все просто, написал: Москва, Кремль, Политбюро - и мухой долетит, а вот фамилия задержку дала. То, что тот, с портрета, - один из вождей поучителей - парторг определил еще в молодости ему, а как звать не сказал: "И вот только когда интерес всплыл!" - раскусил интриги судьбы Иван Иванович.
      Всю неделю ходил он и думал, как без привлечения любопытствующего внимания выведать: кто тот безымянный вождь их, фамилию которого Верховный Совет... его знает. В пятницу решил таки удочку забросить: подстерег завхоза и невзначай из-за угла на него вывалился; спросил о делах которые "перевелись", на футбол стрелки перевел, а потом, как вдруг вспомнил - открой, говорит, свой сарай, там палка на "моем" портрете шататься стала, укрепить надо, а то - развалится.
      - Будет день и будет пища, Иван, - ответил ему завхоз, - доживем до следующих праздников - там и чини, на сколько желания внутри скопилось.
      - Все у нас на потом откладывается, а "потом" приходит и все так же остается, потому сейчас давай, а то поздно будет, - так ответил ему Иван Иванович.
      Завхоз посмотрел на него повнимательней, пытаясь распознать, что это он мог такое задумать хитрое, или может человек умом двинулся? Сколько ни всматривался ничего по лицу прочитать не мог и оттого огорчился сильно, что вот человек задумал что-то, а он его раскусить не может; не для того же он портрет требует, чтобы ни с того, ни с сего, желанием воспылал к его ремонту: "Юлит, сволочь, а я ухватить не могу".
      - Другой раз приходи, занят я сейчас работой, - отбрил он Ивана вместе с его просьбой.
      - Тогда завтра, с утра, приходи, в субботу... Я тоже приду, вместе и починим, - саданул его Козюлин, как серпом промеж ног.
      У завхоза речь потерялась, а когда частично восстановилась, то из него выдавилось:
      - Ты, что? Упрел... совсем ни в себе... - и захлебнулся.
      Тут уж Иван сообразил бегло, что с этого коня ему никак сейчас слазить нельзя, а дорубить гидру требуется немедля и он рубанул по последнему: "Парторг сказал - его в Генеральные секретари метят, в любой момент лицо понадобиться может, так что кумекай... либо сегодня, либо завтра", - и развернулся в пол оборота уходить, пугая заведующего хозяйством незапланированной "красной субботой".
      В заваленном всяким хламом сарае проблема усугубилась: плакаты и портреты, как балованные дети образовали собою "кучу малу", и копать предстояло глубоко. Но Козюлина не смутило такое положение руководящих лиц и отослав восвояси завхоза - тот с радостью скрылся - на многих он след свой оставил, пока искомое не угодило к нему в руки. С портрета ему улыбался мужчина красавец со скромным значком депутата на груди и мраморным лицом памятника.
      "Кто ж ты такой будешь?" - спросил Иван и стал отламывать рейку, чтобы все по сказанному было.
      Когда все получилось неплохо, он подхватил повреждение под мышку и поторопился застать парторга на месте. Сегодня счастье было на его стороне и место за столом было занято восседающим на нем олицетворением тех, кто был "никем" и вдруг стал "всем". В богато обставленном кабинете в углу стояли священные хоругви: знамена, бюсты и фото вождей, а портрет "Самого..." висел над головой партийного секретаря и с пристрастием всматривался во входящих-выходящих.
      Козюлин слегка стушевался, споткнувшись о пронзительные взгляды обоих, но совладел и стал врать:
      - Вот, Григорий Парамонович, принес, - заявил он строго согласно обстановке.
      - Зачем еще? - сонно выронилось в ответ.
      - Как, вы не знаете?! В народе говорят повышение ему предвидится... Решил починить, все ж таки нехорошо в таком состоянии... А вдруг и вправду в гору пойдет?
      - Хорошее дело, дерзай, - одобрил инициативу представителя раскрепощенного труда парторг.
      - И вот еще что: надумал табличку загодя смастерить - кто его знает, может срочно понадобится - а у нас уже готова; а отчество запамятовал...
      Парторг взбодрился, почесал затылок, заострил мысль и сдался:
      - Дела совсем заездили, вот только что здесь было (при этом парторг постучал себя по голове) и вылетело... Эх, работа наша горькая! Приди в понедельник - я вспомню.
      - Может Андреевич?.. - предположил Иван Иванович.
      - Да нет... У него, так это, покруче будет...
      - А вы вместе с фамилией произнесите, может оно слитно и вспомнится? - понаддал Иван пару в свое срывающееся дело.
      - Подшипников... Игнат... или не Игнат? - поддался на провокацию парторг.
      - Подшипников?!.. - повторил вопросительно-восклицательно Козюлин.
      - Ты, что ж, сомневаешься, что это Подшипников? - обиделся парторг. - С такими волосами... там один он, не проведешь.
      - Что вы, что вы. Я просто симфонию ищу, чтобы отчество с именем выскочили. Ну, да ладно, - повернулся уходить Козюлин, - я пока рейку починю, а с табличкой после решится.
      Спустившись к сараю, он ударом кулака вернул рейку на место, швырнул портрет в общую кучу, и довольный пошел в свой цех работу курировать.
     
      * * *
     
      Имя отчество справного мужчины с портрета Ивану Ивановичу без особой нужды было, так как дело его замышлялось товарищеское, а потому и адресовалось по-свойски: товарищу Подшипникову лично в руки - а инициалы свои он и сам знает. ...Отправил заказным с уведомлением о вручении, а сверху для впечатлительности печатной буквой вывел: "ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ", хотя не очень соображал, что эта шапка в себе таит.
      Прошла неделя. Иван Иванович отошел несколько от содеянного и стал с замиранием в сердце по утрам и вечерам заглядывать сквозь отверстия в своем почтовом ящике. Ожидаемое письмо не шло и тем огорчало Козюлина в правильности открытого им мирового закона.
      Но за каждой печалью следует просвет, и он явился в образе денежной премии и зарплаты к ней, яркой искрой подстегнув сознание встрепенуться жизнью. Взбодрился Иван Иванович от такого поступления в его личный бюджет и оптимизмом заразился: "Если ответа нет - значит, решают, дело-то не из легких. Я сам потратил немало сил, чтобы глубь предмета постичь..."
     И решил он свое сердце радостью побаловать - провел вечерок в пивном баре со старыми друзьями, и много бодрости по окончании встречи оттуда вынес.
      И как после гадостей наступает радость, так и печаль следует за нею своею чередой. Возвращаясь в родную обитель, а проще, в коммунальную комнатку, полез Иван Иванович во внутренний карман одеяния, чтобы почувствовать приятность прикосновения к эквиваленту своего месячного труда, а взамен того уткнулся в неприятность - эквивалент на ощуп никак не обнаруживался. Пропали денежки и воспоминаний по себе никаких не оставили.
      Печальный Козюлин заскорбил об утрате, омрачая и без того унылые коридоры жилой площади. Дома он взрыхлил снятые с себя вещи с особой тщательностью и убедился в тщетности поиска.
      Чрезмерно скромный стук в дверь не тронул его состояния печального покоя. Трое вошли не спросясь, в одинаковых черных ботинках, внутри которых угадывался инвентарный номер одного и того же склада. Не удивляясь беспорядку в комнате, они вежливо разместились вокруг Ивана Ивановича и один из них приветливо спросил: "Ты писал?" - протягивая знакомые листки.
      Козюлин ничему не удивился и продолжал с интересом наблюдать, как три пары, словно близнецы, схожей обуви топтали его комнатушку:
      - Вы, что - резолюцию принесли? - ответил своим вопросом он. - Вы от товарища Подшипникова?
      - Да, ответ принесли... Из ООН, - прозвучало в ответ полушутя полусерьезно.
      - Положительный или отрицательный? - успел еще спросить разволновавшийся сразу Козюлин.
      - Прилагательный.., - успело донестись до понимания его, подкрепив это определение приложением кулака к скуле.
      Искры брызнули из глаз Ивана и, чуть было, не подпалили деревянный пол, оказавшийся вдруг рядом. Зубы сказали: "Цвяк", - и заклинились жестким отечественным ботинком. "Ооновцы" еще немного потоптали Ивана Ивановича и так же скромно, как и явились, прикрыли за собой дверь, пообещав при определенных обстоятельствах вернуться; ...но это уже отразилось в меркнущем сознании Козюлина, и за точность с действительностью поручиться было нельзя.
      Пришедший в себя Иван Иванович нашел свой кошелек, вывалившийся из разорвавшихся подкладок так и не снятого пальто, и себя рядом с дорогой пропажей. Так и лежали они нос к носу, не понимая до конца, что откуда взялось.
      "Вот и верь после этого, что корреспонденция до адресата без досмотра доходит; ведь не детей же своих он прислал ко мне?" - стал приходить в себя Иван Иванович, и начавшие вновь зарождаться мысли потекли отчаянной обидой. "...Похоже, письмо и за пределы города не вышло, а не то, что до товарища Подшипникова. Ведь не мог же он так, ботинком в зубы... я ж его, как святого ношу который год... Гад! Ну и черт с вами, у меня еще экземпляры остались..." - потихоньку приподымаясь, постанывал он.
     
     
      ...А знал бы, лучше бы и не приподымался. По комнате, в задумчивой походке перемещался оспатый, усатый, с усохшей кистью руки человек в военном кителе и, то и дело, посасывал трубку, известным всей стране и загранице жестом. На лице его сложилось недовольство.
      Козюлин смекнул мимолетом, что при таком обстоятельстве ему лучше в бесчувствии находиться пока, но обнаружил себя ой как не вовремя.
      Оспатый остановился, строго обмерил взглядом конвульсии Ивана, который то лечь хотел и затаиться, то вытянуться по стойке смирно. И так и этак было до смерти страшно, и предчувствие глумилось еще своими извечными проказами, подсовывая одну картину ужасней другой.
      Разрядил обстановку в худшую сторону среднего роста человек, лысоватый, в пенсне и с пистолетом в руке, выскочивший из-за плеча оспатого.
      - Пристрелю собаку! - и с этим кличем он стал разряжать свой пистоль в сторону Козюлина, извивающегося ужом от скворчащих рядом пуль.
      Казалось, пуль в обойме у лысоватого без счета набито и палил бы он может быть и поныне, если бы усатый с трубкой не остановил:
      - Постой, Лаврентий, лишить товарища права жить мы всегда успеем... Мне интересно знать, что он... этим сказать хотел и зачем посмел такое говорить? Послушаем его, не убивая, сперва.
      - Я ничего такого не говорил, - каким-то чудом сумел выговорить Иван, попридержав рукою челюсть, готовую повредиться возникшим от страха биением.
      - Вот видишь, Лаврентий, товарищ еще никому ничего не успел сказать, а ты в него палишь без разбору. А вот кто его надоумил написать все это, сейчас у него спросим, - и он прищуром впился в Козюлина, давая понять, что в случае "неправильного" ответа его могут и не дослушать...
      - Я ничего не выдумывал сам. Я только вместе склал написанное в нашей Малой Советской энциклопедии.
      - Только склал, говоришь, - ехидным эхом отозвалось в ответ, - а кто ж тебе, гаденыш, позволил соединять воедино? Я просмотрел все те вопросы в отдельности. Товарищи очень верно, с большевистской точки зрения осветили каждый момент... Они только допустили промашку недодумав, что все это можно соединить в последовательность... и вот уже готова добыча для врага. Кто тебя научил, кто надоумил - разберется следствие, но ты, вражья душа, скажи мне, как коммунисту - там, в этой дурацкой энциклопедии, где-нибудь сказано, что отдельные вопросы в целое складывать надо? - оспатый снова скосил интимно глазки.
      - Нет, не было, но ведь это же дозволено...
      - А там написано, что дозволено?
      - Нет, - сказал обреченно Иван Иванович, и закрыл глаза, отрешаясь от всего мира. Его закрутило, и, казалось, понесло в бездну...
     
     
      ...Перед ним стояла гориллообразная детина, вне всякого сомнения поджидавшая, именно его, потому как первое, что узрел Козюлин - это размах страшных размеров чугунного кулака детины, а далее нарастающий свист сближения двух тел...
     
     
      ...Он тут же в ужасе открыл глаза и явил перед собой оспатого с трубкой и Лаврентия с пистолем.
      Похоже было, что и тут его ожидали не без вожделения, а Лаврентий со словами: "Собаке - собачья смерть!" - вскинул для разряжения свой пистолет, на этот раз целясь тщательнее...
      У Козюлина не возникло ни малейшего сомнения к кому относилось это обращение, и почувствовал, как у него сзади виляет хвост, мгновенно отросший там, где ему обычно предназначено быть у животных и... тут же превратился в кенгуру, рванулся, что было сил и страшная боль вошла в его голову...
     
     
      Он лежал в своей кроватке, учащенно дыша, и тер, ударенную о стенку голову. Голова гудела, утратив временно возможность фокусировать мысли. Стенка ответила нервным стуком в ответ: "Наверно, соседей разбудил нечаянно", - только успел подумать Иван Иванович, как в дверях явился недовольный Алик и сказал:
      - Иван! Мать твою так!.. Прекрати тарабанить ни свет, ни заря и людей с похмелья раньше нужного времени подымать! Сам знаешь, опохмелиться нечем!
      Иван прикрыл глаза, виновато улыбаясь, а Алик дверь, оскалом выражая крайнюю неудовлетворенность состоянием дел.
     
     
      ...Когда раздался очередной стук Иван Иванович поступил мудро: он не стал разбираться, где это стучат, на том свете или на этом, голова ли пошаливает или соседи гвоздь в стену заколачивают - схватил одеяло и вмиг залег за грудой бутылок, прикрывшись ним для тепла и конспирации.
      Стук неназойливо, время от времени постукивал, упорно чего-то ожидая в ответ.
      В ответ Иван высунул из-под одеяла одно ухо, готовый жертвовать ним ради удовлетворения интереса, рукой под одеялом все же прикрывая его от провокации.
      Скрипнула отворяемая дверь и ухо занырнуло обратно в безопасность.
      - О, здесь, кажется, никого нет, - раздался от двери удивленный детский голос, и следом зашлепали еще шаги.
      Козюлин тут же осмелел и выставил один глаз перископом наружу, уясняя обстановку. Обстановка прояснилась и перед детьми вырос небритый мужик в грязных трусах и несвежей майке, и явлением своим вверг их в трепет. А когда он бросил им в лицо: "Ну?!" - они разом заголосили:
      - Колядовать... дядя, коля... можно ...довать мы..."
      "Значит,Новый год позади прошел" - догадался Иван и снисходительно кивнул:
   - Валяйте!
      Их было двое, лет двенадцати; один из них сказал: "Три - четыре..." - и дружно запустили руки в свои матерчатые сумки, после чего, в комнате образовалось облако пыли, а на Ивана Ивановича посыпалась какая-то гадость, совсем не похожая на пшено, как того требовал обычай.
      Заголосили одновременно все втроем:
   - Сею, вею, повеваю...
   - Хватит, угомонитесь...
   - ...Счастья радости ...
   - ... Пошли вон, чертовы детки!
   - ...Желаем!
      Козюлин схватил детей за руки, не позволяя вновь запустить их в сумки, но не удержал сначала одного, а затем и другого. В глаза и ноздри снова пахнуло пылью, а в уши ворвалось:
   - Сею, вею повеваю...
      Иван Иванович захватил детей в охапку и очень строго сказал:
   - Я же сказал, все! Хватит!
      Тогда тот, который "три-четыре", огорчил напоминанием:
      - Сколько за колядку пожалуете, столько в новом году вам счастья будет, - и оба уставились на хозяина.
      Иван погрустнел, но руку в карман машинально попытался сунуть (мужская гордость не позволяла поступить иначе), тут же обнаружив себя в трусах и майке. Он прошел по мерзко хрустящей поверхности, чуть не растянувшись на скользком полу устеленном зерном, подобрал брюки с пиджаком и стал с усердием выворачивать многочисленные карманы. Карманы были набиты битком всяким хламом, но деньги все как-то не попадались. Кошелек тоже, вновь, куда-то запропастился. Иван стал вспоминать, где он его видел последний раз и, в конце концов, успокоился, так как, никак не мог понять, наяву это происходило или во сне, в нынешнее время или иное, и потому плюнул на его поиск: "Чего его искать здесь даром, может он болтается где-то в другом пространстве или времени, а возможно, во сне остался?"
      Наглые дети, откуда такие и берутся, видя неуспех поиска, покидать помещение не спешили, помня о том, что: "Ушел - потерял, остался - нашел".
      Иванову растерянность вывела из затруднения не голова, а рука, открывшая дверцу холодильника и вытащившая из глубины его пустот консервную банку с надписью "Шпроты", что явно сразу улучшило настроение всех троих.
      Детки не очень довольно зыркнули глазами, что им дают не деньги, и засуетились выйти вон, понимая, что большего толку ожидать неразумно.
      - ...В масле! - вдогонку им крикнул Иван Иванович, дополняя дар разъяснением для удовлетворения.
      - Дай-то бог, чтобы в новом году такого добра вам поболее принесено было, - откликнулось а ответ.
      - Передайте только, тому кто приносить будет, пусть масла побольше кладет, но не машинного, как в прошлый раз; а то сухая шпротина к небу пристает, - услал свою просьбу в коридоры коммунальной квартиры Козюлин, во след затихающим шагам. Сплюнул с досады, вспоминая залипшую шпротину ("прошлый раз" было много лет назад, и то по случайности) и закрыл дверь с облегчением.
     
     
      "Надо у Ивана кусочек рыбки попросить, - подумала бабушка Ориша, сидя на своем посту, - а то ем одну дрянь, даром, что рыбой воняет".
      "У-у, капиталист чертов - шпротами закусывает, - услышав о "шпротах", не сдержала себя в мыслях Марья Петровна. - Тут пашешь изо дня в день, как богом проклятый и судьбой обиженный, а ему еще и масла, чтоб больше..."
      "Шпроты - это, что-то вкусное", - констатировал младший сын Марьи Петровны - Гриша, слышавший о таком "диве", но свидеться с ним, увы, до сих пор не приходилось.
      "Шпроты?.. - всколыхнулась воспоминаниями Флора Альбертовна. - Кто-то произнес это слово или мне привиделось?" - И еще несколько раз сказанное эхом отозвалось в ее сознании.
      Козюлин закрыл дверь и уже который раз подумал: "надо бы английский замок поставить, а то шляются здесь все кому не лень. Вот и шпроты... Не сами же они в холодильник влезли?" Себя же в приобретении этого продукта - мысль не поворачивалась обвинить. К тому же, еще вчера в холодильнике, кроме кастрюли с пятидневным супом и пустой бутылки из под кефира, ничего не было. И что бы, такой бриллиант не заметить?... Может быть Ленин оставил?..
      Он замер в осмысливании подозрений и уткнувшись размышлениями в тупик, направился к окну проверить надежность запоров там, по пути проверив, нет ли кого под кроватью. Под кроватью никого не было, и припавшая комьями пыль успокаивала отсутствием вероломных посетителей в столь укромном месте.
      У окна Козюлин надолго задумался, ощупывая пальцами надежность прилегания оконной рамы к лудке. Его умственное напряжение перевоплотилось в действие, результатом которого стало восемь вбитых в раму гвоздей, надежно заперевших ее от внешних гостей:
   - Так-то понадежней будет, - сказал он вслух, и на сердце стало спокойней.
      В азарте работы он, чуть было, не приколотил и входную дверь к лудке, но спохватился и только почесал голову молотком. Молоток был горяч от работы.
      "Пойду, пройдусь", - подсказал он сам себе заслуженный отдых и начал набивать сетку пустыми бутылками, расширяя тем самым свою жилую площадь. И так ему понравилось ее расширять, что набрал он их - насколько рук хватило для авосек. "Авось, донесу", - не успел подумать Козюлин, как тут же несколько из них столкнулись между собой, позвякивая, и ту же секунду превратились в осколки.
      - С ущербом тебя, Иван, - сказала голова Алика, просунувшаяся в дверь. - Может помочь? - не надеясь на участие в успехе дела, предложил сосед и не ошибся.
      - Сам справлюсь! - ответил недовольно Иван Иванович и для весомости ответа вставил два "матерных" слова.
      Алик ответил одним - инициатива была явно не на его стороне.
      Козюлин очень возгордился собой, что смог увеличить пространство комнаты за счет пустых бутылок, в то время, как все кругом талдычили, что этого можно добиться только с помощью полных и при том, катастрофическим для воображения Ивана, их количеством, представленном в нужном месте в виде взятки. Он, конечно, не мог возражать "Учению", утверждающему, что количество неминуемо обязано перейти в качество - об этом каждый кладовщик знал. Каждый - да, что там говорить, с этим все ясно; неясно было другое - где взять такое количество? ...Вот и были у него все основания сегодня собою гордиться.
     
     
      Хмурая очередь ощупала Козюлина кривыми взглядами и отвернулась. Иван Иванович тоже насупился в ответ, не обнаруживая знакомых, чтобы пристроиться не в хвост, поближе к заветному окошку. "Часа полтора загорай тут, - поник он мыслью и... смирился. - Сколько таких отщипнувшихся кусков времени оторвано от жизни - подсчитать, так на саму жизнь копейка придется", - загоревал Иван на исходе первого часа. А тут некстати обед объявился, и пришлось ждать еще час без движения. "...И кого тут бить, кого ругать - виновных не было, потому как все на своем месте, каждый свое копает: этот по инструкции поступает; и начальник его ни при чем, потому как сверху на него другой смотрит, а у того на плечах тоже свой сидит. И так все выше и выше... А тот, который самый-самый, что ж ему с небес слазить, да в бутылках копаться? А почему бы и нет? - осмелел в своих мыслях Иван Иванович. - Если в одном прореха, так и с другим оно не стыкуется, а то - с третьим, и так все выше и выше, и снова до небес. Вот так бы тряхнуть их всех, чтобы, как яблоки с яблони посыпались..."
      Мысль не додумалась, перебитая лязгом стеклянной посуды - перерыв окончился, окошко нехотя открылось и очередь улиткой обвилась вокруг пункта приема стеклянной тары.
      Заскорузлая мужская рука выдала Ивану в компенсацию за товар, подмерзшие ноги и утраченное время шесть рублей с копейкой, ошибившись в свою пользу на полтинник. Это было по-божески.
      Божественное сопутствует божеству, а человека в выходной тянет к выпивке и философии о том, что могло бы произойти, если бы у "бабки" появились признаки свойственные "дедке".
      Своевременно вспомнились Ивану мать с отцом, которые их с сестрой породили и на этом свете оставили. Сестрица, конвейер ее хозяйственных дел и она в этой центрифуге с начитанными до безумия глазами, не успевающими следить за собственными руками. Родственные чувства свое взяли и повели его к своему, к родному, чтобы хоть на время прервать дурацкое вращение своим явлением; может хоть сестрины глаза в орбиты войдут, и в их глубине удастся почерпнуть живительный нектар...
      Встретились по-доброму. Иван пообещал долго не задерживаться и предъявил бутылку водки и две конфеты.
      Стол на две персоны накрылся быстро, поскольку находящиеся в отлучке остальные члены семьи под ногами не путались. Иван Иванович заглотил рюмку, и сестра тоже пригубила, предвкушая отгул от жизни. Закусили, с желанием излить наболевшее. Иван начал первым, помня о сильных мира сего:
      - Не поверишь, сестричка, - с изюминкой в голосе начал он, - но чувствую - быть нашей семье знаменитой. Ну, что ж, чего быть - того не миновать, - заключил он о подстерегающей их участи в скором времени грозящей отяготить своим ореолом.
      Сестра заерзала на стуле, предчувствуя недоброе:
      - Чу, чу, Ваня, на тебя. Такое несешь... Закуси лучше - может, пройдет?
      - Что пройдет? - возмутился братец. - Слава?! Слава мимо не пройдет. Если уж суждено ей зацепиться за кого, так будет тащить, пока дух весь из него не вышибет.
      Сестра поняла, что миром их застолью не окончиться, и заглотнула свою порцию, желая окрепнуть духом. Дух замер в груди пораженный действием сивушных масел, наглым образом пробравшихся в "лечебный продукт", и только ломтик малосольного огурчика смог поднять его на высшую ступеньку решимости.
      - Что они ее: из древесины гонят, что ли? - в оправдание спросила сестра.
      - С добавлением карбида... - авторитетно дополнил брат и налил еще по одной.
      - Нет, Ваня, ты уж сам, с меня этого хватит, - отказалась сестра. - Меня еще полная ванна белья ждет, и обед сам по себе готовиться не станет, и с магазина продукты своим ходом не придут в дом, и к печке спиной не зря ты усажен...
      Она собиралась продолжить хронологию неотложных дел, обращающих жизнь в шлак, но Иван притормозил:
      - О, пришпорила своего конька. Хоть языку дай отдых, не говоря уже о хребте, - намериваясь остограммиться, провозгласил вместо тоста Иван Иванович.
      - А кто за меня всю эту груду... перелопатит? Пресвятая дева Мария, что ли? Тебе хорошо рассуждать, живешь сам по себе - ни забот, ни хлопот, а у меня семья, дети, - воспользовалась она паузой, вызванной необходимостью закусить у брата.
      Брат поперхнулся от мучавших его высоких материй и побежал к крану, чтобы запить их водой.
      - Запить, все бросить, от всего отказаться - дело не хитрое, Ваня. А ты вот вытащи на горбу этот воз на гору, тогда и философствуй. Поди, враз желание пропадет языком молоть пустое.
      Тут Иван Иванович восстановился и материи его поплыли в верном русле, возбуждая мозговую деятельность:
      - Ну, влезешь ты на свой этот горб к концу своей жизни, ляжешь на нем костьми... и что? Полезут твои чада на следующую вершину и тоже усеют ее своими... Ради чего все это? Пройдет пятьсот, пролетит тысяча лет, заблестят те горбы, как ледники на солнце человеческими костями. Ну и что? Какой в этом смысл?
      - А то, что род человеческий продолжается, в этом ты смысла не видишь?
      - Видишь, видишь... - передразнил ее брат. - Больно он кому нужен твой род человеческий. Его и голодом морят, и напалмом прижигают, и бактерии на голову сыпят, и в печах сжигают, а ему - хоть бы "хны": он все плодится и плодится, и плодиться будет; и ему вовсе не обязательно, чтобы твои кости изношенные на том горбу гнили...
      - И что ж ты предлагаешь? - агрессивно разволновалась сестричка, - чтобы дети ходили голодные и неухоженные, кастрюли не чищены, кругом грязь и тараканы, да рваные чулки? К этому, да, ты призываешь?
      - Я призываю, лишь к разумной достаточности...
      - Это у тебя-то разумная достаточность?.. - яростно злорадствуя, воспламенилась сестра, - так пусть лучше мои кости будут гнить на горбу том, чем мусор в квартире гнильем вонять станет, - и она победно хлебнула водки из своего стакана.
      У Ивана внутри все бурлило, но снаружи крыть было нечем: все аргументы как-то вдруг предательски рассыпались. Иван Иванович с изображением напряженной умственной деятельности на лице, стал жевать пищу, подбрасывая в утробу материал для преобразования примитивного процесса поглощения в святую энергию мозга. ...И мысль забилась. Процесс медленно, но пошел...
      - Женился бы ты, Ваня. Вдвоем все же веселей; и ты бы ухоженный ходил, а то все, как "чмо болотное", - тихонько, но упорно настраивала сестра, подталкивая его к геройскому шагу в неизведанное им жизненное пространство.
      - Вот то-то же и оно, что женись я, и жизнь моя покатится - не надо в карты заглядывать... Чтоб убедиться в том, что еж колючий, обязательно задом на него сесть надо, по-твоему, выходит. Потому синтетические ваши мозги на иное не способны, как за пять минут в говне обмазаться так, чтоб потом всю оставшуюся жизнь обтираться.
      - Дурак ты, Ваня, и логика твоя дурацкая, - по-простому, но с зазубриной в душе ответила сестрица. - Вы все, мужики, ни от мира сего. Если какой и попадется нормальный, так на тысячу, и тот без дефекта никак не сможет...
      - Вы, бабы, все дефекты ищите. Вот я все свои, сколько ни есть, раздариваю. Бери, сколько унесешь - все твои, на вечное пользование! Вот нам бы за ваш умишко зацепиться - да где там, отполировано все, как на экспорт.
      Иван Иванович уразумел отсутствие контакта и разлил бутылку в свой стакан.
      - Пей сам. Не буду я, уж хватит мне... - отставила сестра свой, хоть глотнуть и хотелось. Но это прозвучало с опозданием и в догонку к опрокинутому братом стакану. Из экономии он занюхал его кистью руки.
      Оставалось распрощаться и разойтись, так чтоб убогость и воодушевление в разные стороны разбрелись, и там каждый себя правым чувствовал, сочувствуя другому.
      - Храни тебя бог сестрица и пусть он простит тебя за слабоумие; по нашим временам это не большое горе.
      - Пойдешь, Ваня, со двора, ни споткнись о мусор у ступеней: мозги расшибешь - не поймешь где твое, где чужое просыпано, - молвила сестрица по реваншистки в спину.
      Но Иван Иванович между ушей пустил ее гадость и зря. Споткнулся, где было предсказано, свалился во что-то мягкое, еще и мерзость какая-то к лицу пристала, и даже самая малость в рот угодила. Был бы трезвый - вырвал, а так - алкоголь внутри жаль стало; не для того его туда вливали, чтоб потом из-за какой-то дряни извести. И он стерпел...
     
     
      И снова потянулись длинные коридоры, сопровождая наскучившим однообразием путь Ивана Ивановича в личную комнату. Он открыл дверь и, шагнув за порог, обмер... Перед ним предстала картина совершенно невероятная, хотя с другой стороны, ничего необычного в ней не было: просто оказался он в магазине. Совсем нетрудно о том было догадаться по продуктам питания развалившихся на витринах, уверенно набирающим полноту продавцам, весам, гирькам к ним и прочим атрибутам от которых пахнет воровством, обильно сдобренным высокомерием.
      Ни появлением его, ни смущением никто не заинтересовался... Инстинкт самосохранения, преследуемый ужасом непонимания, заставил Козюлина тут же ступить обратно за порог, объяснив рассеянностью спутанные двери, а голову, приведшую ни туда, куда надобно, он обматерил не стесняясь и скупясь.
      К своему удивлению, за порогом его ожидали знакомый коридор коммунальной квартиры, и он до того изумился, что совершенно протрезвел.
      Подстрекаемый тревожным интересом, он опять открыл дверь своей личной комнаты, заранее уверенный в невозможности виденного ранее - за дверью расположился магазин и покупатели в нем были вполне живые, без признаков каких бы то ни было призраков. Козюлин обернулся назад - коридор коммунальной квартиры; ущипнул себя за ягодицу - ощутил то, что и ожидал.
      "Что за чертовщина?! - выругался он не сдержавшись, блуждая в лабиринтах поиска разумного ответа. - Не уж то, гадские соседи, в его отсутствие тут магазин разместили?.. И благо хоть бы винный, а то молочно-колбасный какой-то; вот смеху будет - на всю улицу..."
      Иван Иванович снова открыл дверь и подумал: "То ли сон, то ли..." - и от этого "то ли" у него по ногам просквозил ледяной ветерок.
      Преодолевая страх, он ступил в сою "комнату-магазин" и внимательно стал изучать обстановку, пытаясь найти какие-нибудь символы, способные дать объяснение происходящему. Почему весы стоят не на прилавке перед покупателями, а за спиной у продавцов?" - вырвалось непроизвольно, но очень своевременно, как раз под нос прошмыгнувшей старушке, которая тут же пояснила:
      - Для того, чтобы покупатели не донимали своими претензиями при обвешивании...
      - Чья власть ныне бабка? - содрогаясь от такой крамолы, слетевшей с его уст, Козюлин закрыл глаза от перенапряжения. Кровяное давление истерически билось внутри...
      - Продавецкая... - прошелестело в ответ, и старушка растворилась в очереди.
      Он истоптал ноги, несколько раз больно дернул себя за ухо, но когда открыл глаза - все продолжало оставаться на своих местах: прилавки, продавцы, очередь и нос старушки, торчащий оттуда. ...И хорошенькая продавщица у полупустого прилавка в отделе с надписью "Молоко".
      Козюлин метнулся к "хорошенькой" и очень вежливым тоном произнес:
      - Мне бутылочку молочка, пожалуйте... Извините, что я вас обеспокоил...
      - А ты, что беременный? - родником прожурчало из алых губ с тонкой издевкой.
      - Сама ты беременная... - слегка опешил Иван от такой встречи, но от грубости удержался. - Мне молочка, бутылочку, пожалуйста...
      - Иди отсюда, пьянь подворотная - молоко только беременным отпускаю!
      - Как так?.. - озадачился он ответом, но тут же озарился открытием и, словно в цейтноте, подскочил с отчаянием шипя, - какой год сейчас девушка, скажи дорогая, какой год на улице?
      Она с испугом и недоверием посмотрела на него, но только на мгновение:
      - Пшел отсюда, мразь пьяная! Сейчас милицию вызову! Ну! Что я сказала!?
      - Девушка, скажи какой год, милая, я и пойду себе, - вымаливал Иван Иванович.
      "Милая" завопила на весь магазин, призывая покупателей и общественность обрушить свое негодование против приставшего к ней пьянчужки.
      Но тут и Козюлин сорвался, теряя контроль и ощущая убегающее время, по-прежнему тихо прошипел:
      - Ну, скажи, какой год тут у вас, сука?!
      - На вот выкуси!" Закусывать надо, - и она сунула ему пухлую дулю под нос, - когда выпьешь.
      Надо было уносить ноги, и он их вынес в коридор. За ним кто-то побежал, но в коридор коммунальной квартиры Иван Иванович вышел один и следом никто не появился: дверь, как магическая сила разделяла два мира. Ощутив себя под защитой таинственных сил, закипевшая вновь ярость заставила Козюлина просунуть голову в магазин и показать присутствующим язык - в его сторону бросилась толстая продавщица с продуктовым ножом, два пенсионера и несколько инвалидов с палками, демонстрируя лояльность работникам пищевой промышленности, но дверь их разделила непреодолимым барьером из-за которого Козюлин, почувствовав недосягаемость, запустил в преследователей свой ботинок, срикошетивший столь удачно, что задел витрину, светильник, продавщицу и свалившись на весы завесил полтора кило, хотя на самом деле в нем был всего один...
     
     
      - Опять Иван напился и головой в стену дубасит, - сказал с завистью Валик.
      - Сегодня бутылки сдал... Хоть бы в стакан плеснул, сволочь, - добавил старший брат и проглотил слюну. - Схожу, угомоню его. А то, чего доброго, и стену проломит, - объяснил Алик свое рвение, думая, однако, о другом...
      "Хоть бы ему там ничего не досталось", - с завистью заколдовал себе под нос, расстроенный данным обстоятельством Валик.
      ...Алик решительно распахнул дверь козюлинской комнаты, собираясь строго пожурить хозяина за нарушение общественной тишины, заранее уверенный, что вина может быть искуплена только вином; на худой конец, хоть парой сигарет: не "за так" же он сам себя побеспокоил, и потому влетел в комнату, как коршун на предрешенную добычу. ...И замер, бледнея крупными пятнами - на него уставился оперуполномоченный, тот самый, которого он в фильме про Мустафу еще в детстве видел: в гимнастерке при кобуре и с проницательным до страха взглядом. Валик стушевался до слабости в коленках, чувствуя интуитивно, что сейчас коварный подвох может случиться, и вежливо поздоровавшись, тут же заспешил с извинениями обратно. Обратно дверь не открывалась, и пока он сообразил, что надо дергать ее в обратную сторону, был приглашен к столу голосом, не допускающим возражений.
      - Проходи смелее, товарищ, - проскрежетал опер, - за кого голосовать будем?
      Только тут, занятый поисками спиртного, взгляд Валика набрел на красную скатерть покрывающую стол для заседаний и красную урну для голосования рядом.
      - Какого ты происхождения, товарищ?
      - Разнорабочий, - отчеканил Алик, вытянувшись в струнку, ничего не понимая, но чувствуя, что сейчас вести себя надо хорошо, чтобы не было в дальнейшем плохо.
      - За кого будем голосовать?
      - За делегируемого народом...
      - Ответ правильный, - согласился оперуполномоченный, протягивая бюллетень для голосования.
      - Брось это в урну, товарищ.
      Алик взял и бросил.
      - Ты выполнил свой гражданский долг; теперь можешь пройти в буфет, - и указал куда-то в сторону, где ничего не было.
      Но, проголосовавший Алик, не смел перечить, прошел куда было указано и не ошибся, так как бойкая буфетчица за, черт знает откуда взявшейся, стойкой тут же наполнила и подала ему стакан. Гордясь собою за то, как ловко ответил на поставленный перед ним вопрос, Алик двумя пальцами поднес содержимое ко рту, опрокинул его не нюхая во внутрь, содрогнувшись снаружи - более отвратительной смеси ему пить в жизни никогда не приходилось, но с благодарностью подумал:
   " На "шармачек" и такое сойдет".
      Буфетчица протянула на ладони бутерброд из полукопченой колбасы, но взять не позволила, предупредив: "Брать нельзя - только занюхать!"
     
     
     
      Алик вернулся в свои комнаты, хоть и с блестящими глазами, но уж чрезмерно задумчивый, что не могло остаться незамеченным для Валика, которого "давила жаба" от раздражения обоняния алкогольным запахом, исходившим от брата.
      - Ну, что, как? Осталось еще?.. Что с тобой? Тебя как с креста сняли! Скажи хоть слово, скотина! Нажрался, да? Так и скажи, а нечего тут из себя умника строить, - и Валик, не дожидаясь ответа, шмыгнул по проторенной братом дорожке, "задом" чувствуя, что там еще что-то осталось.
     
     
      - Кто такой? - осадил его "опер" прямо у двери.
      - Сосед тутошний, а так, вообще-то, никто, - замямлил Валик с испугу.
      - Какого ты происхождения, товарищ? - последовали вопрос и проницательный взгляд строго в глаза.
      - Болею я все больше, пока не работаю. Хренового происхождения, какого ж еще?.. - прохрипело из Валькиного горла сбивчиво.
      - За кого голосовать будешь, товарищ?
      Тут только опрашиваемый заметил урну для голосования, и начал догадываться, что от него хотят. До сегодняшнего дня он в голосовании ни разу не участвовал, предоставив эту честь маменьке с папенькой, истребуя взамен с них трешку за подаренное им удовольствие исполнить гражданский долг взамен его, и изредко наблюдая сие таинство с экрана телевизора. Алик брал с родителей за ту же честь, как старший сын, пятерку, стараясь, чтобы младший брат про то не прознал. Но зорок глаз был у Валика, чтобы спутать синий цвет пятерки с его зелененькой купюрой, и обида на вопиющую несправедливость копилась в нем от выборов к выборам, от пенсии к пенсии.
      - Так за кого же?..
      - Да хоть за жлоба лысого, лишь бы, лишь бы... - вырвалось у Валика непроизвольно в продолжение мыслей об алкоголе, - лишь бы человек... был хороший.
      - Ах, вот как? - с профессиональным сарказмом произнес "опер". - Так ты еще и политически неграмотный, - и крикнул в сторону: - Сидоров, зайди!
      Сидоров вошел и Валик задрожал, обильно исходя потом, от зверского взгляда двухметрового увольняя. Зубы его скрипели от удовольствия угадываемого дела, любимой работы и своей причастности к вершению справедливости. О переполнении этих чувств организм салютовал громовым треском и выбросом наружу желудочных газиков. Образовавшаяся ударная волна отбросила Валика к стене и приземлила на корточки. Он успел еще вспомнить о в печали вернувшемся брате и услышать, как оперативник сказал: "Вот, гадина, ему, значит, все равно, что правый, что левый. За кого голосовать - без разницы. А ну-ка, Сидоров, подравняй его влево, помощь надо товарищу оказать..."
      И в сей же миг Валик почувствовал, как его челюсть, заодно с носом, развернулись с хрустом в левую сторону, а правый глаз оплыл таким образом, что мог знать, что делается только с левой руки.
      - Ну, хватит, - пожурил Сидорова "опер" за чрезмерное усердие, добавив, - ...все ж таки это социально близкий нам элемент. Подравняли и ладно, смотришь, дальше и сам верным путем шагать станет. Сверни-ка ты ему еще, товарищ Сидоров, правое яйцо всмятку, чтобы если вдруг рожать кого задумает, чтоб тот из левого вылупился.
      Тут же комнату потряс страшный Валькин вопль, и в штанах у него стало мокро.
      - Достаточно, - сказал оперативник, и куда-то в сторону крикнул, - выдайте два стакана безвозмездно.
      Валик, постанывая, встал и побрел в указанную сторону, матеря тихо брата за его молчание.
      ...Второй стакан прошел лучше первого, и боль в поврежденных местах поутихла, чего нельзя было сказать о злости, заставившей его отказаться от пользования бутербродом и занюхать рукавом.
     
     
     
      - Где это тебя так, господи, боже мой? - развела руки в стороны Флора Альбертовна при виде перекошенной влево физиономии сына.
      - Мать... всех их так... о косяк двери... врезался, - обиженно ответил Валик.
      Алик посмотрел на брата понимающе, но ничего не сказал.
      - Давай мать, неси уксус, свинцовые примочки ставить надо - не ходить же мне так... Каждой дуре теперь доказывай, что ты не по пьянке асфальт бороздил, а на ровном месте, ни за что, ни про что, мать их так... - не мог успокоиться Валик, - правда, налили два стакана, но такого гамна...
      - Как два стакана? - спохватился Алик, и что-то сам себе в уме стал высчитывать, сорвался с места и исчез за дверью.
      Оставив мать пристраивать братцу примочки, Алик галопом понесся по коридорам, вызывая страх у соседей и вынуждая прижиматься их к стенкам, по направлению к комнате Ивана Ивановича помня ежесекундно о втором стакане. Без стука он ворвался в комнату, и тут же услышал приближающийся свист, сопровождаемый колебаниями воздуха. В глазах у него потемнело от столкновения с чем-то тяжелым; послышался стук о пол упавшего предмета, и что-то покатилось по полу. Алик машинально нагнулся и поднял предмет, думая, что это его голова. Но это был огромный ботинок, весом в одно кило.
      - Это ты, Алик? - изумленно спросил об очевидном Козюлин, высовываясь из-под кровати, - а я думал это за мной... Вот сюрприз - мой ботинок нашелся, я уж распрощался с ним навсегда, - он подошел, выдернул из рук Алика свою потерю и принялся натягивать его на место.
      - Ну, и шутки у тебя дурацкие, Иван, - сказал обиженно Алик, и, держа руку на вздувшейся щеке, спросил, - а где этот, твой, уполномоченный?
      - Какой-такой уполномоченный? - удивился Козюлин, - никого не было...
      - С урной который, - еще на что-то надеясь, сказал Алик, внимательно осматривая просторы козюлинских хором.
      - Акстись, родной. Никого здесь не было. Хотя впрочем... - и Иван Иванович подозрительно задумался, - ...но во всяком случае, только не уполномоченный.
      Алик недоверчиво покосился, пожал плечами, потер поврежденное ботинком лицо, подумав: "Бред какой-то: не могло же мне все это померещиться?" - поплелся в свои комнаты.
      Как только он вышел, Козюлина пробрала неприятная мысль: "Неужели из магазина уполномоченного прислали? У, дьяволы!.." - укрылся понадежнее под кроватью не желая объясняться ни с кем, ни по каким дурацким поводам.
     
     
     
      Увидев перекосившееся лицо брата, у Валика сочувственно вырвалось:
      - Тебе тоже яйца давили?
      Алик, держась рукой за набухшее лицо, посмотрел печально на младшенького и ответил:
      - Ну и глуп же ты, братец!
     Братец обиженно отвернулся, придерживая пальцами свинцовые примочки, истекающие уксусным раствором.
      Решив сгладить свою резкость, Алик примирительно спросил:
      - Пенсию родителям не приносили? - хотя точно знал, что ее должны принести только завтра.
      - Откуда?.. - идя на мировую, ответил брат, - с утра следил за почтальоном - мимо прошел.
      - Да, дела, - промямлил Алик и стал усиленно думать, снится ему все это или же наяву происходит: "Если наяву - то надо выбрасывать белый флаг и ложиться в больницу; если же сниться - то черт с ним, с уполномоченным - завтра будет пенсия... Родителям..."
      При этой мысли старшего сына совесть никогда не мучила, так как он был уверен, что "они" обязаны вести своих деток по жизни до самой смерти и в том испытывать свое родительское счастье. А за счастье - надо платить. Младшенький был тем более в этом уверен.
     
      ...Если же это был сон, то сном была и их встреча назавтра у пивного лотка с завсегдатаями, у которых челюсти отвисли при виде искореженных лиц братьев, причем, Валик еще и странным образом переставлял ноги, как будто ему в штанах что-то мешало, было лишним. На самом же деле предмет помехи был не лишним, а попросту отсутствовал, причиняя тем самым язвительную боль. Сама же утрата не очень беспокоила хозяина, поскольку была ему без особой нужды и отрафировалась по причине хронического присутствия в крови алкоголя, чему Валик искренне радовался, вспоминая об удаленном органе с самой плохой стороны, предмете, болтавшемся без дела, и лишь вызывающем дикую боль, служа уязвимой мишенью в бесконечных пьяных драках.
     
     
      Денег у братьев не было, но все знали, что сегодня - пенсия, и потому охотно угощали и одалживали в приделах разумного.
      К одиннадцати братья потянулись домой, теперь уже оба с трудом волоча ноги.
      - Как ты думаешь, был уже почтальон? - спросил Валик у Алика.
      - Шут его знает, - ответил старший, - надо было не водку жрать, а на лавке поджидать, тогда бы точно знали.
      В это предложение Алик без труда вставил тринадцать матерных слов, что однако не резало им слух, и даже создавало некий шарм, войдя в привычку употреблять два нецензурных слова на такое же количество цензуры.
      - Сиди здесь и наблюдай. А я схожу разузнаю был или не был, - в этом - старшенький, для весомости распоряжения, употребил двадцать одно "не то" слово, толкнул брата на скамейку и по праву старшинства пошел первым получать деньги.
      Валик загрустил ожиданием и терзающей мыслью: "Был или не был почтальон?" Он закрыл глаза, расставил сжатые в кулаки руки с выставленными указательными пальцами и стал сводить их быстро, повторяя: "Был... Не был... Был... Не был..." Указательные пальцы не встретились, и Валик от злости даже подпрыгнул на скамейке. Подпрыгнул, опустился и... притих. Рядом с ним сидел вчерашний оперативник в гимнастерке, с наганом в кобуре, и смотрел куда-то в сторону. Голова его стала поворачиваться, поворачиваться, а Валика - отворачиваться, отворачиваться и тут грянуло:
      - Товарищ, - Валика затрусило, - здесь почтальон не проходил, не видели?
      - Н...ет! - простонал тот.
      - Что это у вас с лицом, товарищ? Производственная травма?
      - Н...ет, н...ет! - раздалось снова нечленораздельно.
      - Значит ли это, что тебе нанесли телесные повреждения преступные элементы? Не вздумайте отнекиваться, я вас живо выведу на чистую воду. Проявлять жалость к преступникам я не позволю. Сейчас составим протокол, и мы их мигом схватим, - он достал из болтающегося на бедре планшета карандаш, лист бумаги и пророкотал: - Ну, же!
      - Не надо протокол, - взмолился Валик.
      - Как не надо? - возмутился "опер", - ты что же - бандитов покрывать?! Не желаешь помочь следствию? Или же у тебя это следы народного возмездия за совершенные преступления?! Так или иначе, истина будет восстановлена, виновные получат по заслугам. Итак, я пишу. Ну, же!
      Валик закрыл лицо руками и, рыдая, заскулил:
      - Не надо протокол. Упал я, упал!
      Кто-то больно толкнул его рукой в плечо; он откинулся на спинку скамейки, заливаясь горючими слезами:
      - Не надо! Не надо! Сам я... - вырывалось из перекошенного рта.
      - Ну, же! Ну, же! Валик! Что с тобой, детка?! Придет почтальон, придет, никуда не денется, - раздался успокаивающий голос брата и кто-то ласково потрепал его по голове.
      Валик растер слезы по грязным щекам и, увидев Алика, стал озираться по сторонам.
      - Придет, придет почтальон. Сейчас немножко посидим и явится - не запылится. Не расстраивайся из-за того, чего все равно не миновать, - успокаивал брат брата.
      - Во сне это все... Чудится все это нам, - продолжал рыдать меньшенький.
      - Какой черт, во сне! - пророкотал Алик, применив для убедительности аргументации нецензурные выражения, выстроенные в три этажа, и завершив данное сооружение печатным словом "сон". - Тем лучше! Если мы во сне успели поднабраться, то бог даст, нам тоже предстоит совершить и наяву. Красота то какая: напиться и там и сям. Вот это фарт!
     
      ...В это время появился почтальон. Он покосился на притихших братьев и на их застенчивое "здрасте", отвернувшись, молча прошествовал мимо.
      - Хрен старый... - сказал Валик вслед.
      - Дерьмо вонючее... - поддержал его брат и они дружно стали желать пожилому человеку всяческих неудобств в его дальнейшей жизни.
      А в это время почтальон уже отсчитывал пенсию Флоре Альбертовне и Родиону Никифоровичу и все время жестоко ошибался. Семь раз он пересчитывал деньги, выходя каждый раз на иной результат, а на восьмой - попросил накапать валерьянки.
      Флора Альбертовна подала уму стаканчик с микстурой, взяла в руки деньги, сосчитала их, радостно взвизгнула:
      - Сошлось, сошлось, - и расписалась в ведомости.
      Почтальон допил последние капли лекарства, зацепившиеся за дно стакана, уложил ведомость в сумку, сумку забросил за плечо и... разбил стакан, лязг стекла о пол заставил братьев там, внизу, замолчать и ожидать счастливого момента молча. Так и проводили Алик и Валик его взглядом в полной тишине в подворотню соседнего дома. ...Дальше, они резко сорвались с места и понеслись наверх домой. Алик старался отпихнуть Валика назад, приговаривая: "Дай я сначала получу, скотина, а потом уж ты, и нечего на паханов одновременно наваливаться. Валик отвечал короткой нецензурной фразой, означающей, что Алик в данном вопросе не прав.
      Ворвавшись в комнату в две головы и в четыре руки, они нашли свою мать, ползающую с совком и веником по полу, выцарапывающую из всех уголков осколки стекла. Видя такое дело, братья дружно бросились на колени и стали оказывать посильную помощь. Причем, никто из них ни одного стеклышка не нашел - все досталось Флоре Альбертовне.
      - Ну и глазастая ты, мама, - сказал Алик, когда они все вместе поднимались с пола.
      - Я выброшу, - сказал Валик и, отобрав совок с осколками стакана у матери, хотел ссыпать его в стоящее у двери мусорное ведро, но не попал... Затем они компанией пошли относить веник с совком на место, и только потом Алик не выдержав, сказал:
      - Ну, давай мать, чего тянуть! - одновременно стараясь рукой заткнуть Валика куда-подальше себе за спину.
      Флора Альбертовна машинально запустила руку в карман фартука, потом, что-то вспомнив, резко пошла к столу и на ее лице изобразилась растерянность, передавшаяся на физиономии братьев гримасой надвигающейся беды.
      - Кажется.. кажется...
      - Что кажется, мама? взревели в один голос братья, предчувствуя недоброе.
      - Кажется, деньги пропали... - с третьей попытки выговорила мать, а Валик побледнел, и казалось, ему вот-вот сделается плохо.
      - Наверно, почтальон случайно прихватил, - предложила Флора Альбертовна виновато.
      - Стой мама, не суетись! - командным голосом рявкнул старший. - Мы вошли, ты ползала вокруг стола. Деньги на столе были или не были? Если их не было, то их взял почтальон. Если же они были - то взял Валька, - и с этими словами старший брат обхватил младшенького за шею и, запрокинув назад разложил на полу, ощупывая на предмет сокрытия пропажи.
      Валик орал, дергался, лягался и ругался, особенно, когда Алик гладил его между ног.
      Обеспокоенная сложившимися отношениями между братьями Флора Альбертовна кудахтала, словно квочка, призывая деток к порядку, и он случился, когда на Валике была осмотрена последняя складка.
      Братья поднялись с пола, часто и тяжело вентилируя воздух своими хилыми легкими, словно загнанные кони.
      Придя в себя, Валик искоса посмотрел на брата, зашел к нему со спины и тем же "макаром" уложил его на пол со словами: "Кроме почтальона мог взять их и ты", - стал аналогичным образом обследовать теперь уже брыкавшегося Алика.
      ...Потом они долго стояли на четвереньках, расползшись в стороны по тараканьи, а между ними суетилась Флора Альбертовна с новым стаканом в руках, потягивая из него с причитаниями все те же валерьяновые капли, и поочередно пытаясь влить их то Алику, то Валику в рот, но те только пузыри пускали и обильно исходили слюной. А изойдя, не сговариваясь поплелись на улицу по следу почтальона. Но того и след простыл. Сколько они не хватали за грудки соседей и просто прохожих, никто им искомый путь не указал. Вконец расстроенные братья сообразили, что надо дожидаться почтальона на почте и зашагали туда с надеждой. Почту братья любили: оттуда приносили пенсию их родителям и потому благочинно примостились в углу с нетерпением ожидая возмещения усилий.
     
     
      В это же самое время Иван Иванович успешно решал проблему расширения своей жилплощади путем укладки опустошенной стеклотары в сумку и авоськи, которые растекались по полу, раздражая. Но всякий труд бывает вознагражден - увязанные-перевязанные три клади с движимым капиталом стояли готовые к операции товар-деньги. Наученный жизнью Козюлин, приоткрыл дверь в коридор, убедился, что там все без подвоха и, для пущей уверенности, оставил ее приоткрытой - чтобы там, за дверью, "картинки" не менялись.
      "Сдам бутылки - куплю молока", - сказал он сам себе и, обнявшись с ношей, продрался в коридор, погромыхивая кладью, словно телега на мостовой.
      - Здравствуйте, бабушка Ориша, - приветствовал он бабушку, споткнувшись о ее костылики с грохотом упавшие.
      - Я вижу, Ваня, ты за молочком собрался. Христом-богом прошу, купи и мне одну бутылочку.
      Иван Иванович уставился в стеклянные глаза слепой, пообещал, и потарахтел своими бутылками дальше.
      Дальше была выходная дверь, являющаяся для входящих - входной, лихо распахнувшаяся, торжественно впуская окрыленного Валика, а за ним, конвоируемого Аликом почтальона.
      - Здравствуйте, - сказал Козюлин.
      - Здравствуйте, - ответил почтальон и налетел, подталкиваемый братцем в спину, на увязанную в авоськах стеклотару хрустнувшую и просыпавшуюся.
      - Смотреть надо под ноги, - обиделся Иван Иванович за утерянный капитал.
      - Где ты их берешь, Ваня? Веселился, радуясь чужой потере Алик, - на свалках что ли собираешь?..
      - Тебе, какое дело? - буркнул Иван, пропуская вошедших, чтоб не увеличить потерю, а после стал пролазить через двери, цепляясь задиристой ношей за каждый выступ.
     
      Дверь за ним захлопнулась и он нашел себя на сцене перед затемненным залом, за спиной у учителя истории Рыкина, Мишки Коршуна и того сопляка...
      - Прошу вас, садитесь, Козюлин, - пригласил ведущий, - и головы троих, сидящих в президиуме, осуждающе поворотились в его сторону. Директорской головы не было...
      Иван Иванович поставил, прогромыхав, авоськи и сумку, поразмыслив, сдвинул их несколько в сторону и, согнувшись уничижительно, прокрался к свободному стулу. Свободное место оказалось рядом с учителем истории, который тут же оступился кованым сапогом на носок изношенных козюлинских туфлей, заставив хозяина стиснуть зубы со скрежетом.
      - Что будут спрашивать - молчи! А я тебя под столом подстрахую, - и для гарантии подтверждения Рыкин топнул под столом, что было духу, и попал по Ивановой ноге своим сапожищем. Козюлин явственно почувствовал, как он зеленеет, в голове поплыли кружочки, а в ушах зашумело море. В следующее мгновение он провалился в круговорот тьмы...
     
     
      Иван Иванович Козюлин - мастер цеха научно-производственного института стоял с нанизанными на руку опорожненными авоськами и сумкой, с зажатыми в кулаке деньгами за дверями приемного пункта стеклотары. Он огляделся вокруг и пролепетал: "Ну и дела!.." После этого он обильно высморкался в землю, зажав поочередно каждую ноздрю указательным пальцем и прикрывая от удовольствия глаза.
     
     
      ...Когда в глазах у него прояснилось, то узрели они перед собою Корову. Не ту корову, которая пасется на лугу, а после ее доят утром и вечером, а жену Кольки-Доктора, к которой это прозвище шло. И стояла она, распахнув двери перед Иваном Ивановичем на пороге своей квартиры, и выходило, что он ей, то есть им, прямо в коридор высморкался.
      - Ты что Иван, в конюшне у стойла, что ли? Бычьё сраное! - донеслось уже из глубины квартиры, а перед ним осталась приоткрытая дверь, вроде б то, не выгоняя, но и приглашая не в особую радость.
      Козюлин, в проявившейся вдруг застенчивости, тихонько расширил проход и стал напрягаться энергией на предмет передачи сигнала-вызова на расстоянии сотоварищу. Но то ли вызов не выходил, то ли дулся он слабовато, только его не слышали, а голос подать - Корова, ...фу ты черт, докторова жена смущала. Так и стоял он у приоткрытой двери "ни ну, ни тпру..."
      Вдруг снизу, с первого этажа раздался пугающий топот, а следом душераздирающий крик: "Помогите!" - и шум бегущих ног стал ужасающе приближаться. Иван Иванович нырнул в квартиру, прикрыл за собой дверь, оставив узкую щель в полглаза из-за любопытства ситуации.
      Чем ближе раздавался умоляющий о помощи голос, тем все более знакомым он казался, искажаемый перевозбужденностью обладателя...
      В щели показалась изнуренная погоней физиономия Валика, который перемещался вверх не за счет движения ног, а посредством судорожных сокращений мышц рук, цепляющихся за перила. То, что ему было предназначено быть пойманным - сомнения не вызывало и утвердилось промелькнувшей фигурой оперуполномоченного, одетого, как успел отметить Иван Иванович, весьма странно, в какую-то антикварную униформу, встречаемую разве что в фильмах.
      "Не настоящий", - подумал он, и тут же услышал, как согнутый, со скрюченной сзади рукой Валик, спускаемый вниз, проорал: "Не брал я никаких денег! ...За буфетом они!"
      "А может и настоящий", - засомневался Козюлин, вздрогнув телом от неожиданного прикосновения - перед ним, прижимая пальчик к губам, стоял Доктор с заинтригованным лицом и шептал:
      - Что ты натворил? Это за тобой гнались?
      - Нет, - тоже шепотом ответил Иван, - не за мной. За моим соседом.
      - Чего же ты тогда прячешься?
      - А шут его знает? На всякий случай.
      - Я с женой поругался. Не разговариваем, - сказал Доктор.
      - А, вон оно что, - обрадовался Иван Иванович. - Так может ко мне пойдем? Я бутылки сдал. У меня тихо, спокойно. Разве, что... - он не договорил, давая интонации возможность подсказать то, что затруднительно пояснить словами. Но Доктору было наплевать на слова, а интонация ему не понравилась, и потому, скосив глаза, он растянул губы в ухмылке.
      Иван же, по простоте душевной, понял его по своему и засуетился, подталкивая к выходу.
     
      Запустить козла в огород - дело не мудреное, или по другому: свинья везде грязь найдет, потому немного понадобилось времени, чтобы руки сжали стаканы и жизнь заструилась ключом.
      Прошло еще сколько-то времени, прежде чем Козюлин неверным языком сказал:
      - Ложись, Коля, в угол; у меня жилплощадь увеличилась. Одеяло есть и матрас надувной. На работу завтра рано. Покажи, своей гниде, характер...
      - Хорошо. Покажу, - ответил Доктор укладываясь, где было указано.
     
      И вскоре густой туман окатил спавших.
      Окатил, но постепенно развеялся, и холодная сталь оружия уперлась Доктору в переносицу.
      - Пойдешь, как соучастник, - тихо сказал неприятный тип в пенсне, чем-то напоминающий упря.
      Доктор-Коля проспался и протрезвился в мгновение, подергивая головой от носящихся внутри мыслей. Мыслей было много, но смысл происходящего они не подсказывали, потому на душе стало грустно и захотелось домой, к жене.
      - Рассказывай... - потребовал упырь, глядя чересчур серьезно, - ...и помни: одно слово неправды - стреляю!
      - Что говорить? - задрожал Доктор, сразу же поверивший в серьезность намерений, готовый рассказать чуточку больше любой ему известной информации.
      - Правду!.. Как оказались в одной банде? На кого работали? Кому передавали сведения?
      - Ты, что с дуба упал... или просто рехнулся? - перехватило дух у Доктора от поставленной перед ним задачи.
      - Сидоров! - тихо позвал очкарик, и в поле зрения появился Сидоров, свирепо блымая глазами и растопыренными пальцами, готовыми из гранита выжать воду.
      - Попитай товарища... с пристрастием, пожалуйста, - попросил приказанием упырь.
      - Слушаюсь, Лаврентий Павлович!..
      Сидоров взял Доктора под мышку и понес, куда было велено.
      Кавказский выговор Лаврентия не позволял правильно уяснить значение слова "попитать", но внешность Сидорова разъясняла неясность совершенно определенно.
      "Ну, Ваня - погоди", - вознегодовал Доктор на друга и со всего духа нанес удар в единственное свое спасительное место - Сидорову между ног пониже пояса. Сидоров тут же выронил его, взвыв раненным бизоном и его облик начал звереть страшнее былого.
      Завидев такое превращение, Доктор взвился в воздух и понесся, помогая движению руками и ногами по простирающимся перед ним коридорам, затем по каким-то складам, проходам, бытовым помещениям, прыгая по ящикам, кучам хлама, пронесся по мазутной луже, выскочил на захламленный двор, один, другой, одолел забор, затем второй, пролетел сад по вскопанному, вырвался на улицу и сминая прохожих пер, что было сил далее. Откуда взялась выносливость, которой уже давно не было, остается загадкой. На последнем издыхании он остановился у витрины гастронома, где его склонили дугой перегретые внутренности, заклинив дыхание.
      Ему долго было плохо и от жизни ничего не хотелось, но лишь немного отлягло - тут же возникла неимоверная потребность в утолении жажды. Держась за ноющий бок, он зашел в магазин и подошел к прилавку "Соки-воды". Там были соки манго, апельсиновый, вишневый, персиковые и банановые напитки и еще много всяких разных.- заморских, видимо.
      "Откуда такое изобилие?" - подумал Доктор подозрительно и заказал стакан минеральной воды.
      - Пятьдесят рублей, - услышал он в ответ и встрепенулся:
      - Сколько-сколько?..
      - Пятьдесят!
      - Копеек?!
      - Рублей.
      - Шутите?
      - В цирке шутят. У нас платят и отваливают...
      - Накладные! - резанул он в ответ; не зря же был почти ученым.
      - Пожалуйста, - продавщица протянула ему бумажку.
      Там все соответствовало требуемому. Число и год стояли неразборчиво.
      - Какое здесь число указано? - спросил Доктор.
      - Сегодняшнее, - прозвучало в ответ.
      - А год?
      - Нормальный год,.. - съязвила продавщица.
      - Коля! - Доктор обернулся. Возле него стоял Козюлин с виноватым видом. - Это где-то в районе двухтысячного...
      - Почему ты так решил?
      - Потому, что в две тысячи семнадцатом все будет нормально, покой да уют, конференции там... всякие.
      - Мы что, Ваня, во сне встретились?
      - Нет, я, кажется, не сплю. Меня бабушка Ориша разбудила. Пришла ко мне, молодая, и спрашивает: взял ли я молока ей, как обещал. Красивая такая, и все улыбается. Мне аж взгрустнулось в сердце. После такого заснуть невозможно.
      - Манго налейте! - оскалился Доктор обескураженный. ...А теперь банановый и апельсиновый! Можно в тот же стакан.
      Продавщица подозрительно покосилась, но исполнила.
      - Кокосовый добавьте...
      Кокосовый оказался за пределом веры, и дама потребовала расплатиться за выпитое.
      - Он расплатится, - и Доктор указал пальцем на Ивана, лицо которого и вовсе не внушало доверия.
      - Платите за выпитое! - гневно потребовала представительница торговли, начиная подозревать худшее.
      Откуда-то появился в ее руке короткоствольный револьвер с большим барабаном, из отверстий которого мило выглядывали головки патронов.
      - Ваня, давай сматываться, - еле угадываемое колебание губ донесло со стороны Доктора рекомендуемые дальнейшие действия другу.
      - Становись мне за спину, Коля. Я буду живым в семнадцатом, значит, сейчас умереть не должен, - и, прикрыв товарища телом, стал отодвигать его к двери.
      Продавщица взвела курок...
      - И вообще, мы ничего не пили... С какой стати деньги платить? - успел выкрикнуть из-за спины Доктор и его голос потонул в страшном треске выстрела, сопровождаемым выбросом огня из ствола. Оба, как подкошенные упали на пол, ослепленные вспышкой.
     
      ...Когда звезды в глазах рассеялись, Доктор обнаружил Ивана свалившимся с собственной кровати, который падая, заодно перевернул стол сервированный бутылками, стаканами и грязной посудой с объедками, осколки которой и до него долетели.
      "Я бы тоже упал, - с уверенностью подумал Николай, - если было бы куда падать", - крепче вдавился в матрас от смеха, вызванного перемещением Ивана. Поперхнуться собственным смехом его заставил стакан, зажатый в правой руке, а точнее, аромат из него струящийся. Нос прял ноздрями, пытаясь обаять остатки содержимого. Несколько капель, скатившихся со дна, угодив на вовремя подставленный язык, парализовали его члены своею тропической экзотичностью, попахивающей плесенью ночного кошмара.
      - Смейся, смейся... Благодари бога, что она промахнулась... в тебя, - ехидно заметил Иван Иванович.
      - Ты хочешь сказать, что это было наяву?..
      - А то, как же?
      - Но этого же не может быть!?
      Козюлин многозначительно похмыкивая, влез в сою кроватку:
      - На этом свете все может быть. На том - не знаю!
      - Ваня, ты меня пугаешь...
      - Я где-то читал, что нет времени ни прошедшего, ни будущего. Есть только одно время в разных измерениях. Возьми долю секунды. Ты можешь сказать, в каком она времени находится: в настоящем или прошедшем, а может быть в будущем? Она проносится и мы не можем уследить за ней. А что такое наша жизнь в координатах светового времени? Птьфу, пылинка! При таких сверх великих величинах малое превращается в ничто. Вот нас и носит, то взад, то вперед по сцене жизни меняющей декорации. Но мы находимся все равно в одном и том же времени - там, где есть мы. А почему так происходит - не пойму, то ли в брешь какую-то попадаем, или нас в силу какой-то инерции затягивает? Но все это происходит в очень ничтожный промежуток времени, в масштабах светового времени, конечно.
      - Твоя теория интересна, но от нее попахивает сумасшедшим домом, конечно... - передразнил Доктор в рифму.
      Иван Иванович настолько неожиданно для себя выдал свою версию происходящего, что удивился: как ему такое взбрело в голову? Не так ли обрушиваются на мир великие открытия?.. Как бы то ни было, идея понравилась и он, возгордившись, промолчал многозначительно.
      - Но ночевать у тебя более - пусть бог милует. Ваша коммунальная квартира, что карман иллюзиониста - не знаешь, что оттуда вылезет...
      Светало. Надо было расходиться по службам. Новый день вселял тепло и надежду.
      Надежду на будущее, настоящее и... прошедшее.
     
      * * *
     
      Если бы Тоша Лялин не оказался бы ранним сентябрем в сквере напротив кинотеатра, ему никогда бы не суждено было оказаться спустя ровно два года в городе Саки и не парить в грязелечебнице здоровые ноги, а еще через два - на государственной службе, с чуть выше минимальной зарплатой в кармане и беспросветностью перспектив впереди, потому что тогда он познакомился в этом злополучном скверике с Лялей Лялиной, которая в последствии стала так зваться, обретя статус его законной жены; и уж вовсе никакого влияния эта встреча не оказала, да и не могла оказать на то, что Тоша в шесть лет пошел в детский садик, где его научили строиться в колону по два и ходить в парк, взявшись за руки; а всего этого не могла знать его будущая теща Евгения Ильинична, проживающем в смердящем своими грязями городе Саки.
      Мария Петровна не могла нарадоваться на своего старшенького, Тошку, и тогда еще единственного, и вылелеяла его во внушительных размеров детину, который почитал мать, что святую, и руку поднять не смел, а не то, что как-нибудь, там, по матерному.
      Все сполна отвалилось Ляле, которую черт угораздил бродить так не вовремя в пресловутом скверике, а не то б, сидеть ей на шее у какого-нибудь хозяйственного мужичка и белыми ножками от блаженства побрыкивать. Так нет же, подвернулся Тоша со своей коммунальной квартирой и матушкой в придачу... Не говоря уж о младшем брате с женой, Гошей и Ириной, но они не в счет: на такую мелюзгу внимания обращать не стоит.
      Ляле Лялиной палец в рот покласть сам дьявол бы не решился, ну, а Марию Петровну все знали, как женщину решительную, которая к домострою не грамотой дошла, а через свой горб подобралась.
      ...И счастье испанских быков, что не сулит жизнь им встречу на корриде ни с Марьей Петровной, ни с Лялей Лялиной - вмиг содрали бы с них шкуру голыми руками.
      Ляля боялась в жизни только Тошиных утюгоподобных кулаков, которые больно били ее по голове, а Тоша не любил огромную скалку, которой раскатывали тесто на коржи в преддверии праздников и чугунный дуршлаг, поразительно метко поражающий уязвимые места его тела, запущенный натренированной Лялиной рукой.
      Марья Петровна всегда брала сторону сына, даже если он ходил под себя, набравшись не в меру и лежа где-нибудь у порога. Она считала, что раздеть и уложить поудобней мужа в постель - прямая обязанность жены, библией ей наказанная, которую, правда, никогда в глаза не видела и смутно представляла "что оно такое".
      Ляля же держалась иного мнения, которое никак не нравилось Марье Петровне, отчего та злилась и становилась склочной и вредной, что в свою очередь, делало Лялю дерзкой до наглости в отсутствие Тошиных кулаков.
      Младшие члены семьи в бой не вступали, затаившись в своем углу и изготовясь дать отпор, если их заденут.
      Жильцы коммуналки и стар, и млад, в предвкушении радостных минут обещающей вот-вот разразиться схватки, замирали, излавливая каждое слово, словно бальзам в душу, и все в полголоса бубнили: "Ну же, ну же..." И даже чей-то неопознанный малыш, путающийся под ногами, вполне возможно подброшенный из другой квартиры, подбадривал остальных сюсюкая: "Сейчас начнется, сейчас начнется..."
      Марья Петровна не могла позволить, чтобы ее соседи сомневались кто у них в семье старший. Ляля же плевать хотела на то, что не могла позволить Марья Петровна, а заодно, и на всех соседей.
      Названная мама начинала выяснение отношений с того, обзывала Лялю незаслуженно обидным словом, означающим проститутку, изгнанную из публичного дома за развратное поведение, а далее вставляла сюда государство, которое дало ей кров, и мужа, который ее кормит.
      Ляля в этот калейдоскоп вплетала "зад", который должно было лизать это государство за свою доброту, Марью Петровну, которой надлежало целоваться со своим пьяным сыном, обозванным обидным словом "выродок" и еще много всяких, очень нетактичных для уст дамы слов, которые, собранные в букет, источали довольно таки гнусный запах.
      Марья Петровна такого вынести не могла и переходила на откровенный мат, не находя ничего более подходящего, что могло бы измельчить невестку в пыль.
      Колорит сцены был истинно коммунальный и никаким тараканьим бегам его не превзойти.
      ...Вдруг весь шум-гам мгновенно стих, и ужас смерти закрался в сердца соседей. Когда такой запас сконцентрированной энергии внезапно испаряется - это не к добру. Ужаленные предчувствием необъяснимого, сожители потянулись к двери Марьи Петровны, торопясь поскорее постичь загадку наступившего затишья. В дверях ее комнаты стоял мужчина с лицом чугунного упрямства, готового выполнить самые суровые приказы, в галифе и поношенном, старого покроя, военном кителе. Во взгляде его застыла история и, именно это, заставило умерить пыл обоих дам, приходящихся друг другу названными мамой и дочкой.
      - Дурной пример показываете, граждане, - сказал сурово бывший военный. - Я тут по делу. Укажите мне комнату товарища Козюлина.
      Комната не указывалась по причине всеобщего кратковременного паралича: как возник этот тип в дверях комнаты Марьи Петровны, незаметно преодолев сплоченные кордоны желающих стать свидетелями поединка между покрывшимся плесенью жизненным опытом и лоснящейся от наглости молодостью, оставалось зловещей загадкой.
      - Я вас всех отмечу, - сказал военный, и сам направился в сторону двери Ивана Ивановича.
      Соседи молча разошлись, недовольные незавершенностью сцены с не выявленными победителем и побежденным.
      ...Тоша перевернулся набок, судорожно дернул ногой и начал художественно храпеть.
      Дверь Ивана Ивановича скрипнула. Приглушенный наслоениями пыли голос прошелестел по коридорам коммунальной квартиры, обдав ее углы нафталином, и все стихло.
     
     
      ...Перед Козюлиным стоял учитель истории Рыкин и молча изучал его облик, по-видимому, проверяя на благонадежность.
      Иван точно знал, что все это ему снится, потому что Рыкин выглядел и был одет, как тогда в детстве, а сейчас в восьмидесятых, он в лучшем случае был бы глуховатым стариком с отвисшей челюстью и с обиженным на неблагодарных потомков лицом. Поэтому Иван Иванович спокойно продолжал заниматься своим делом, шурша листками энциклопедии взад-вперед, осознавая, что пробудившись, ни с каким Рыкиным ему столкнуться не придется.
      - Когда входит учитель, ученик должен приветствовать его стоя. Или ты уже забыл, чему тебя учили в школе? - проскрипел старческий голос, не соответствующий облику чугунного мужчины. Козюлин вздрогнул, блуждая мыслями в соображении, как принять гостя и стоит ли, вообще, на него внимание обращать... но встретившись с суровым взглядом, смелость свою растратил. "Надо, на всякий случай, подчиниться, - мелькнула мысль, - черт их знает, они и на том, и на этом свете достанут, и во сне от них тоже не скрыться... Вот навязались на нашу жизнь..."
      - Не мы навязались, а народ сделал свой выбор в семнадцатом году, и никто его с избранного пути не свернет.
      Сгорбившись, полустоя-полусидя, ученик усваивал народный выбор, никак не уразумея, как же ему вести себя.
      - А вот как! - точно читая Ивановы мысли, желчно выдавил Рыкин, и достал из-за спины деревянную указку на "отлично" сделанную на уроке труда Ленькой Вихорем; им тогда ее в пример ставили, но потом она обломалась неизвестно при каких обстоятельствах и кем, и учителя ее обрубком все тыкали и в глобус, и в плакаты или в формулы изображенные на доске, зло поглядывая на класс, пытаясь выявить виновника повреждения.
      На повторное: "Вот как!" - в воздухе прошелестело, опалив неуспевшую уклониться спину Ивана Ивановича и хрустнуло, сопровождаемое рычащим: "Смирна-а-а!"
     
      Козюлин вскочил "смирно", почесывая нерасторопную часть тела и оказался неглиже лицом к лицу, не успев прикрыть прорвавшиеся трусы задравшейся майкой, с Флорой Альбертовной, не обратившей на это ровным счетом никакого внимания, но отметив такт, который проявил сосед, приветствуя даму стоя, навытяжку, невзирая на обстоятельства.
      - Когда вы, глубокоуважаемый, соизволите унитаз помыть? Почему каждое ваше дежурство я должна об этом напоминать? И обязательно пастою, иначе следы не отчистятся. Чтоб сами не смели им пользоваться, пока не отмоете, - строго наказала Флора Альбертовна и, удаляясь, подняла с пола деревянный наконечник, сломанной указки.
      - Лесоповал... какой-то, - и сгинув, освободила место Рыкину, с оставшимся в руке другим обломком.
      Иван не понял, кто из них упомянул о лесоповале, но ноги его сильно затрусило. Что-то щелкнуло в голове, и за стеной заиграл гимн Советского Союза. Рыкин одухотворился торжеством в лице, грудь его гордостью выгнуло и он... испарился.
      "Шесть часов утра", - подумал Иван Иванович и левым полуоткрытым глазом зафиксировал свое местоположение под стенами с выцветшими обоями. Он еще спал, но глаз закрыть боялся, страхуясь от расплодившейся нечисти. Так и дотянул до подъема. Впереди светила работа и... мытье унитаза.
      "Да, надо бы убрать. А то люди купаются, чистят зубы, а тут... лесоповал", - вспомнилось еще, и конвейер понес его дальше по кочкам жизни.
     
      * * *
      Заскворчало, засуетилось утро и новый день стал подминать под себя вчера свершившиеся дела, обращая основную часть их в безделицу.
      Непонятно, зачем Алик и Валик вчера пили водку, если сегодня они снова проснулись трезвыми и жадно вырывали друг у друга водяной кран на кухне.
      Стоило вчера "биться" Марье Петровне с Лялькой, если все равно им друг от друга никуда не деться, потому что заботы их породнившие превосходили по своей силе ненависть, к тому же, обстоятельства...
      Напрасно Тоша целый месяц ждал зарплату, чтобы сегодня поутру попусту обшаривать в который раз карманы, вспоминая места вчерашнего пребывания, обследуя все углы виноватым взглядом...
      Иван Иванович знал, что вчерашний заказ механического отдела пошел на лом, и если ему дадут толк, то он опять вернется к нему заготовкой.
      И бабушка Ориша, точно также как и вчера, сидела у дверей своей комнатки, постукивая своим костыликом в оповещение всем живым, что и она с ними числится, вынуждая Марью Петровну с Флорой Альбертовной переглядываться недовольными взглядами и подумывать о более сокрушающем рационе бабушки...
     
     
      Иван Иванович заглянул под ветхий комод "эпохи вандализма" слипающимися от не умывания глазами, едва сползши с кровати, и с удовлетворением ощупал экземпляр своего исторического труда. Труд без сомнения был исторический, поскольку вошел историей в жизнь Козюлина и пока еще из нее не вышел, убедительно обещая на выходе хлопнуть дверью с осыпанием штукатурки. Это прикосновение придало ему вдохновение, и он пополз к стулу для облегчения своего подъема. Подъем был трудный, но одухотворенный зажатой под мышкой рукописью, освященную нимбом в голове ее создателя.
      В коридоре захрюкала, очищая от сна носоглотку, на своем посту бабушка Ориша.
      Козюлин инстинктивно сунул рукопись в трусы тут же явившуюся своим кончиком в прореху, демаскируя хозяина в случае опасности.
      - ...Я все равно все видел, - раздалось за стеной Валькино стенание. - Ну плесни, гад, хоть тридцать грамм, во рту ж - как мухи ночевали. Папе все расскажу!.. А-а-а!..
      - ...Уймись, подонок, - ответило голосом Алика и дикий вопль оповестил соседей, что одеколон отца выпит единолично.
      Иван Иванович лихо бросился пузом на пол и водрузил исторический труд на место.
      За стеной жалобно завыла собака, как мог бы подумать сторонний наблюдатель. На самом деле вой принадлежал Валику, столь коварно обиженному братом.
      -...Выходя из дома не забудьте взять зонтики, - донесся казенный голос из чьей-то комнаты, и весь женский пол засуетился в поисках зонтов.
      Дождь пошел послезавтра, а на завтра Иван Иванович, отворив с напряжением тяжелые двери, явил себя местному телецентру, огибаемому ним столько лет стороной по пути на работу, а тут не обогнул.
      - Аус вайс? - спросил вахтер у турникета.
      - Это чаво такое? - ответил вопросом Козюлин тоже, как ему казалось, по-иностранному.
      - Пачпорт! - спросил милиционер, вынырнув из-за спины.
      Козюлин расстался не без испуга со своим документом.
      У милиционера на погоне краснела одна лычка и он казался очень грозным и немалым начальником. У вахтера была фуражка с кокардой - и он тоже пугал.
      - Вызывали? - спросил милиционер.
      - Еще и как! Просто упрашивали, - ответил Иван Иванович, осмелев от страха.
      - К кому, куда?.. - снова поинтересовался милиционер.
      - К главному.. - с испугу, скаля зубы, выпалил Козюлин.
     - Второй этаж, комната двести пять, - и Иван Иванович с зажатым в руке документом взлетел, не чувствуя ног, на этаж выше, отделавшись от кокарды с лычкой.
      Двери с номерами и табличками мелькали перед глазами с угнетающей таинственностью, а номер двести пятый отпугнул с ускорением сразу к триста пятидесятому, и в голове запечатлелась табличка - "третий этаж".
      Дверь с табличкой "туалет" притягивала доверием, и Козюлин скрылся с облегчением за нею. Неизвестно, как он провел там время, но через полчаса дверь осторожно приоткрылась и он на цыпочках вышел в коридор.
      "Я прочел еще раз свой труд. Там все в порядке", - ободряюще сказал он себе, и номера дверей медленно стали раскручиваться в обратном направлении, проносясь вместе со встречными, поперечными и следующими в ту же сторону гражданами.
      Комната двести пять притягивала словно омут, и пугала до того страшно, что дрожь била Ивана Ивановича, будто он держался за рукоять отбойного молотка. Пока он обдумывал, произвести стук, чтобы не обидеть и не озлить за дверью находящихся, она сама собой приотворилась и из кабинета выпрыгнул очень серьезный гном, а скорее всего просто карлик, и понесся по коридору с прискоком по своим карликовым делам. Без сомнения, для фарса на его маленьких каблучках имелись металлические подковки, высекающие искры при соприкосновением с камнем лестниц и цокот, заглушающий дыхание жизни учреждения. Ему уступали дорогу, а некоторые заискивали взглядами..
      Козюлина же это только раззадорило, и он почувствовал себя на коне с саблей, приготовленной к расчленению противника. Смелость, охватившая его, просунула голову в образовавшуюся в двери, после выхода карлика, прореху, а следом скользнула и вся остальная, запоздалая, часть тела. За столом, размером с биллиардный, сидел человек с лицом не воплотившихся в жизнь надежд, и ел яйцо всмятку. Иван Иванович затаил дыхание, чтобы не подпортить аппетит и снял шапку, выражая почтение. Из шапки выпорхнула моль и зашуршала крыльями по тишине.
      Сидящий за столом, в горчичном костюме, поднял глаза и оценил произошедшее:
      - Товарищ, зачем вы выпустили моль? Изловите ее сейчас же. Здесь не зоопарк! И, вообще, держите ее в отведенных для этого местах.
      Козюлин наморщил лоб, вспоминая о местах, которые отводятся для выгула моли, и ничего не смог сообразить. Спрашивать было стыдно, выставляя незнание минусом.
      Тут только хозяин кабинета заметил стопку листов в руке гостя и снисходительно сказал, забыв про моль:
      - Ах, вы с рукописью! Что же вы молчите... Я вас уже давненько поджидаю. Пожалуйста, обработайте ее дихлофосом (он на подоконнике) чтобы прусаки не поели, и покладите в корзину для мусора. Если она там не пропадет и как- то выживет, то мы вас вызовем.
      Сказав это, он стал интенсивно перекладывать бумажки на своем столе, пытаясь освободить таким образом кабинет от посетителя, а заодно отогнать накатывающуюся дремоту.
      Иван Иванович ознакомился с неудобством своего положения и решил применить удивление с пользой для себя:
      - Мировой закон в руках подержать не желаете? - произнес он осуждающе, с нотками политического обвинения в голосе.
      Сидящий за столом задвигал ушами и Козюлин мог поручиться зарплатой, что у того из ноздрей повалил пар.
      "Горчичный костюм" привстал и протянул руку к "закону". Иван тут же спрятал рукопись за спину и, используя благосклонный момент, представился:
      - Козюлин Иван Иванович, - пожав, не для этой цели протянутую руку.
      - Рыбоконь Эразм Роттердамович. - вынужденно обстановке признался хозяин кабинета, ощутив напор посетителя.
      - Позвольте объяснить суть, - и присел без приглашения. - Дело в том, что в поисках построения светлого будущего, мы проскочили мимо явления миру человека нового типа, которому предназначено войти в ворота "вечного счастья" уже мерцающего вдали сквозь завалы трудностей. Если сотворенное достижение водрузить на полагающееся ему место и пометить вехой, может оказаться, что шагать нам до финиша не так уж долго и осталось... Впрочем, тут все изложено подробно. Ознакомьтесь, - только после этого Иван Иванович счел необходимым передать рукопись в чужие руки.
      Эразм Роттердамович услышав дело, где и он мог записаться в соавторы, передумал искать предлог для выдворения посетителя из кабинета, а посчитал, что прочесть разумней будет: "А вдруг действительно в гомне самородок отыщется, чем черт не шутит ". По ходу чтения рукописи уши его шевелились все чаще и чаще, а под конец начали хлопать отчетливо и из ноздрей повалил пар, застлавший видимость в кабинете.
      Окончив чтение Рыбоконь откинулся в кресле и изошел холодным потом, вмиг затушившим предыдущие выделения. В бешеной скачке его взгляда переплелись кони и рыбы, и еще - неуютная слизь влажной рыбьей чешуи.
      Он долго так сидел, потея, с блуждающими по углам кабинета глазами, пока не уперлись в строго взволнованное лицо. ...Лицо было козюлинское, и выражало решительную настойчивость.
      "Сумасшедший!" - подумал Эразм Роттердамович и, встав, суетливо забегал по кабинету, тайком исследуя посетителя. Затем подбежал к зеркалу и стал рассматривать свое лицо на выявление признаков курьезной оплошности, позволившей повалять с ним дурака, или же, не дай господи, спровоцировать нелояльное отношение к правительству. Обследование закончилось ободрительной гримасой; без сомнения обнаруживалось сходство черт с имеющимися у трех вождей: лысина, борода, усы, прищуренные глаза со взглядом вдаль и нос картошкой с порослью.
      "Все лучшее в себя впитало, - подумал Эразм, - хоть икону лепи..." Он посмотрел на посетителя. Иван растянул губы и показал клыки: в его понимании это означало заискивающую улыбку.
      Эразм Роттердамович оценил ее по-своему.
      - Посидите минутку. Я приглашу сценариста с режиссером чтобы... чтобы они срежиссировали ваше выступление, - и пропал за дверью.
     
  
      С люстры по своей лестнице сполз паук и бесстрашно замер в подвешенном состоянии, раздумывая, чем бы здесь поживиться. Лестница вдруг обломилась и паук упал на пол. Все достоинство его тут же улетучилось, и он мелкими трусливыми шажками направился в поисках щели, где мог бы укрыть свою слабость и восстановить утраченное мужество.
      Минута длилась долго и окончилась появлением делегации людей в белых халатах.
      Они вошли настораживающе решительно, и проделали действа начинающие становиться национальной традицией: заняли позицию за спиной у Козюлина.
      Ивану Ивановичу это не могло понравиться и чем-то напомнило посещение "сыновей" товарища Подшипникова.
      - С чего начнем? - с недоверчивостью спросил Иван.
      - С удостоверения личности, - ответил "режиссер" в белом халате и подал сигнал "ассистентам", после чего руки Козюлина мгновенно оказались притянутыми к туловищу какими-то мерзкими тряпками. Он стал похож на безрукого оловянного солдатика.
      - Ваша фамилия, имя, отчество? - жестким, как у коровы язык, тембром спросил "режиссер".
     
      - Подшипников, Иван, - с тем же оттенком в голосе ответил Иван, сын товарища Подшипникова, - и многозначительно ткнул глазами в небо, где некогда обитал Господь, а ныне господствовал товарищ Подшипников с сотоварищами.
      В воздухе повисло замешательство.
   ...Паук забился в щель и блистал оттуда глазами.
      "Режиссер" отвис лицом и оскорбительно посмотрел на Эразма Роттердамовича.
      Эразм призадумался, размазавшись по креслу и проницательно обследовал Козюлина с огромной любовью желая съесть его в жаренном, тушенном или в любом ином виде.
      "...Подавишься! Да и мясо у меня уже с душком, воняет", - ответили глаза Ивана Ивановича.
      - Брешет, гадина! Тащите его в палаты, а там - утро вечера мудренее. Не дрожать же нам всем от его болтовни... и наглости.
      Иван Иванович сообразил, что неизбежного не избежать, и противиться не было никаких путей:
      - Содрогнитесь ироды, когда прозреете, - процедил он сквозь зубы и для усиления смысла высунул язык на столько, на сколько в другой раз анатомия его тела не позволила бы.
      Его сопровождали со всех сторон от случайного происшествия.
      Козюлин скоро сообразил, что надобно вести себя вразумительнее, если уж вляпался, и вкрадчивым голосом обратился к сопровождающим:
      - Мне не хотелось бы ваше сознание волновать тем, что вас ввели в заблуждение и вы, ввиду этого, совершаете профессиональную ошибку, поступая со мной подобным образом. Но это - опечаленная истиной, правда. Позвоните папе!
      ...Я протестую! - сказал он генетически привитую стандартом фразу, когда его подвели к машине в красных крестах.
      Его подхватили под руки и внесли без лишних церемоний.
      - Вы пожалеете о содеянном! - в ответ даже не засмеялись. - Вы совершаете преступление против личности, - его поддели ударом кулака в печень с целью стимуляции работы головного мозга.
      Мозг заработал интенсивней и, возможно, оплодотворил бы что-то более благоразумное, но Иван Иванович успел таки швырнуть фразу, задетый обидными методами лечения:
      - Варвары! Дайте слово сказать! - ...последовало продолжение "межреберной терапии", отчего дыхание сперло и слово оборвалось; оборванное оно свесилось языком из приоткрытого рта.
      - Слово, да на Руси?! Эх, дядя!.. Век живи - ничему не научишься! Тысячу лет живи - и тот же толк будет. Слово на Руси - еще никогда до добра не доводило. Молчи! Глядишь - все и обойдется...
      - Это каждому дурню известно, - вступил в дискуссию второй санитар. - Как умных в том убедить навечно?!
      Далее ехали молча, отрешившись от всего мира, от глупости и разума, предательства и мужества, подпрыгивая в такт дорожным рытвинам.
      - Зима весне всегда напоследок напакостить от всей души старается, и тому ухабы на дорогах - первый пример, - сказал санитар.
      - От зимы же и пошло: после меня хоть потоп, - удачно соврал второй.
      Больше слова не вязались в желание говорить, и кроме шума дня Козюлин ничего не услышал до помещения своего в палату.
     
      * * *
     
      "Если на свободе умных не встречаешь иной раз по три дня, а иногда - и по месяцу, то где же им еще с глаз укрываться, как не в сумасшедшем доме", - сделал Иван Иванович вывод по первому дню своего пребывания в белых палатах.
      Его крутили, вертели, проводили над ним какие-то опыты, опрашивали подробно с обидной уверенностью в его болезни. Закончилось все уколом, вызвавшим нарастающую зверскую боль, а в ушах застыл в памяти скрежет собственных зубов. Душа Ивана Ивановича понеслась по жизни без оглядки и сколько прошло дней, месяцев или лет, прежде чем Козюлин пришел в себя, того никто не отмечал, и потому, это осталось безынтересной загадкой.
     
      Ориентиром воскрешения стал ясный день осветивший палату сполна небесной радостью.
      Обращение: "Господин!.." - сдавило прессом голову так, что Иван Иванович мгновенно оказался сидящим на кровати. Его испуг был сродни тому, кто испытал встречу с собакой Баскервилей, и даже еще немногим страшнее.
      - А почему не "товарищ?" - Козюлин попытался привстать с видом человека простившегося с жизнью.
      - Товарищи - пока вы спали - господами стали!
      Иван Иванович потер виски без экономии сил и припомнил происшедшее с ним, потея при этом чрез меру. По-французски он знал про: "шерше ля фам", а так же "салют" и "тэт а тэт", а тут еще к месту вылезло:
      - "Визави" своего, как же называть теперь прикажете?
      - Как угодно... Желаете - господином, товарищем, сударем или корешем - суть одна...
      - А от меня, что вам угодно?
      Стоящий перед ним в сером халате, по-видимому, сосед по палате, с любезностью и интеллигентским стеснением произнес:
      - Взаимопонимания... Вот прочтите. Мой манифест... - и он протянул листки многократно сложенные в удачный для сокрытия размер.
      - Запрещенная литература?! - отпрянул инстинктом Иван Иванович.
      - Нет, нет. Ни в коем случае. Ее еще никто запретить не успел. Вы только седьмой прочтете. И запретить ее теперь некому - из-за отсутствия стыда у тех, с кем тут смысл соприкасается...
      Козюлин вспомнил бегом весь свой жизненный путь, уяснил, что терять ему ни так уж много придется, принял листки без излишнего риска.
      ...И стал читать.
      "Тунеядцы всех стран сползайтесь! Воры, взяточники и взяткодатели, подхалимы с врожденными пороками к лести, грабители коронованные или только начинающие, и потому обойденные обществом сего признания, убийцы, прочее жулье-воронье... - стекайтесь, сползайтесь на пир к нам со всех стран, частей света, тьматараканий - здесь ваша историческая родина, ваш дом родной. Здесь поприще для вашей деятельности!
      Ваши матери спутали места вашего зачатия - исправьте же их глупую ошибку - сползайтесь же на вашу землю "обетованную". Здесь ваша отчизна, только здесь вы будете счастливо болтаться в "своей тарелке"!
      Убийцы и грабители, пропойцы и отпетые лодыри всех мастей и оттенков: красные, желтые и черные в белую крапинку! Слетайтесь сюда! Вам будет, где порезвиться-повеселиться...
      Вас надежно будет охранять огромная армия милицейских, вам только надо будет им немножко приплачивать из вами украденного куша; вас будет надежно охранять законодательство страны, но ваш пай станет, правда, капельку меньше.
      В случае полного вашего краха, в следствии уродливой неповоротливости ума и тела, знайте - вас надежно защитит прокуратура и суд. ...Только, сами понимаете, им надо хоть что-нибудь "сунуть".
      Вы должны твердо уяснить только одну заповедь-аксиому и строго ее придерживаться: не воруйте килограммами, бутылками, ящиками, не обманывайте по мелочам - это чревато длительным пребыванием в отдаленных районах не приспособленных для проживания нормальных людей. Тащите вагонами! Распродавайте не вам принадлежащие заводы и склады с товарами, грабьте банки, если нет иной возможности поживиться их капиталом по любви и согласию!
      Главное - не возитесь с разной мелочью, и вы будете неуязвимы и неуловимы.
      Вас будут с улыбкой встречать в богатых домах и государственных учреждениях, вам будут предлагать важные государственные посты, вас будут просить баллотироваться на выборах и все, что с этим связано, будет принадлежать вам при минимальных умственных и физических затратах; вам всего лишь надо сообразить, что еще можно украсть в насквозь обворованной стране.
      ...Вы можете похвастаться министру внутренних дел о том, как много вами украдено, и он чистосердечно будет вам завидовать".
     
      Не успел Козюлин на завершающей точке остановить взгляд, как ощутил решительную тяжесть металла у своего подбородка, и свирепым басом было сказано:
      - Поверните-ка, сударь, свой торец так, чтобы я ваш профиль сравнить мог...
      По ходу выполнения поданной команды Козюлин разглядел головастого цыгана сплошь покрытого завидно проросшей растительностью, металлическая трость которого уперлась так удачно в нижнюю оконечность лица Ивана Ивановича, что не выполнить команду было никак нельзя.
      - Не вы мне потребны... но поскольку на вас указали, вынужден спросить: известно ли вам местопребывание маленького, рыженького, бородка клинышком и глаза с прищуром, а в речи - "р" западает? Все прозвища его не запомнил, не мудрено - любому вору в зависть; а вот последняя - на "Л" начинается, это я точно затвердил. На ладони записал, да мылом смылось. Вот жалость...
      - Карл, не знаю, простите вашего отчества... Ни в одной книге, сколько не искал - не числится, хотя исписано о вас не мало... Соблаговолите остыть пылом! Человек еще не адаптировался в нашей местности, а вы его сразу тростью в зубы тычите. Пусть манифест дочтет, а потом уж в свидетели тяните.
      - Мой манифест?..
      - Нет, извините, мой. Это нечто, вроде послесловия, после вашего...
      - Я не против, бога ради, пусть читает. Но больно мне хочется рыжего за подтяжки поддеть и за бороду подергать. Осрамил перед всем миром! Куда ни глянь, где я - там он к моему лицу своим льнет.
      - Нет, не з..знаю. Б..был, да весь вышел, - заикаясь, и подбирая слова чтоб без "р" были, а то еще, как всегда некстати в жизни случается, вдруг западет, а "цыган" тут его и попутает; не смея врать признался Иван Иванович, догадываясь о ком речь идет.
      - Мне б его только найти. Руки чешутся... Трость с набалдашником в лавке приобрел только от предчувствия радости встречи. Предполагаю, что по следу иду, да он больно шустрый - все время ускользает.
     
      * * *
     
      " ...Шустрый, шустрый", - сказал, как показалось Козюлину он сам, и оказался каким-то "макаром" лицом к лицу перед Петькой Булыгой. А если быть более точным, то не лицами они столкнулись, а грудь Булыги, спускавшегося со ступенек у монументального здания, приковала взор Козюлина. Грудь была заносчивой важности с чувством нескрываемого самодовольства. На нос были нацеплены дымчатые затемненные очки, чтобы бег глаз и мыслей заметен не был.
      Петька учился в их классе, но затем, утратив скорость освоения наук, стал топтаться по два года в каждом, и до десятого так и не добрался.
      Они иногда сталкивались в пролетах жизни, рассказывая о взаимных взлетах и падениях.
      Петруха был парнем удалым, но нечистым на руку, в связи с чем, на одном месте долго не задерживался. Любил крутиться возле тех мест, где пахло воровством. Свои же его, за это самое воровство и били, многократно. Били и гнали, гнали и били, но проходили месяцы, годы и он, как птица Феникс возрождался на прежних ролях, демонстрируя редкое упорство являться в ним уже обгаженных местах. А в последние годы он и вовсе исчез. Все подумали: сгинул Петруха, а оно вон откуда вылезло...
      Козюлин окинул взглядом учреждение, со ступенек которого снизошел одноклассничек: исполком; перевел взгляд на оного, точнее, на его внешний вид и присвистнул. Петруха был одет не просто по заграничному, а с претензией на вызов всему мировому сообществу.
      Иван Иванович перевел взгляд снова на широкие стеклянные двери и прочел плакат с умыслом режущий глаз: " Исполком закрыт! Все уехали на проповедь!"
      Козюлин моргнул глазами во всю ширь, пытаясь то ли отогнать наваждение, то ли охватить совокупность несовокупляемого.
      - Не понимаю,.. - сказал он отморгавшись, - не понимаю: тот же воздух, те же дома, те же люди, но только все это... не то.
      - Насчет воздуха, брешешь, брат, - раздалось раскатистое, непривычное, командное, - воздух чище стал. С экологией мы справились - заводы-то стоят. Так-то Ваня.
      Иван Иванович еще быстрее задвигал глазами, усиленно соображая смысл:
      - Скажи, как это все вышло, чтоб было одно, а тут враз, и все совершенно наоборот?
      - Ты, Ваня, как с Луны свалился: демократы мы, и я их представляю ныне, и надеюсь, во веки веков.
      - А как же коммунисты?.. - спросил Козюлин, не совсем понимая, что же вокруг произошло, точнее, не понимая совсем ничего.
      - Что ты к словам придираешься. Раньше были коммунисты, они же теперь - демократы. Что тебе не понятно? Я тоже демократ, правда, с другого крыла проследовал. Но если нужда заставит, а народ попросит, то могу и в коммунисты. Я, знаешь ли, поднахватался в последние годы...
      - И все же, как же так?
      - Как, как?! Эти... дурни выбрали нас на четыре года. Теперь попробуй спихни... Избиратели, мать их...
      Тут только Иван заметил, что Петруха "под мухой", и пытается поделиться тем, что у него на уме накопилось.
      - Программа минимум, - набивал себе цену Булыга, - набить карманы, чтобы на всю жизнь хватило и мне, и детям моим... Неплохо бы было заготовить и местечко теплое, чтобы после следующих выборов косточки до самой пенсии греть. Ну, а максимум - добавь к минимуму еще кругленький счет в швейцарском банке, хатынку на берегу Средиземного моря, и возможность в ней постоянного места жительства... Что ни говори, а Мао Дзедун в чем-то был прав: четыре года упорного труда и вечный праздник жизни взамен, вполне даже возможен.
      - Н-да, - разинул рот Козюлин, но Булыга не дал его голове до обморока закружиться:
      - Но мы это все трудом своим заслужили. Трудом и умом...
      - Скажешь, тоже, умом...
      Булыга одернул неразумного собеседника пальцем в грудь:
      - Я хоть школу и не закончил, Иван, но не такой дурак, как ты... И скажу откровенно, заслуга наша в том стоит, что мы своим делом сцементироли народ.
      Цены поднялись в три тысячи раз, "они" пищат, но не рыпаются, потому, как наш затвердитель сцементировал нацию: партократы, сам понимаешь, фундамент; торгово-промышленная мафия, ну, что уж на правду глаза закрывать, и финансисты с ними, то есть, с нами, ну, а милиция с преступным миром так побратались, что иной раз и не разберешь, кто из них кто. И поверь мне, недотепа, если бы не этот сплав - быть нарушенным гражданскому миру.
      Голодранцам, им то что, а нам есть, что терять, есть. Вот и тяну я, и другие, и тещу, и зятя, всех в кучу, чтоб чернь не поперла толпой.
      - Петюня, голубчик, - нарушая обнаруживающуюся субординацию, лез Козюлин за разъяснениями, - а зачем, кому это понадобилось, ведь жили не тужили, водку в праздник пили...
      - Знаешь, сам не пойму. Видно, кто-то там наверху не с той карты зашел... А скорее всего, надоело одну и ту же постановку играть, да и самому же ее и смотреть - вольницы захотелось.
      - Так у них же было все?!..
      - Большего захотелось... Телега наша, видно, буксовать стала в промышленности, а сельское хозяйство... сам знаешь, и чувствуют, что следующий бугор не переедем, останемся, как пигмеи в сельве, от всего мира в стороне. Но известное дело: рожденный ползать - летать не может. Вот и распластались...
      - Неужели все поделить пришлось? И раздать?! - вдруг вылезла у Ивана Ивановича наивность наружу.
      - Вот скажешь еще, раздать! Сколько ни раздавай - на всех не хватит... и все равно мало будет. Мы мудрее поступили: взяли в наши хозяйственные руки сколько могли от того пирога, а что не смогли унести - то народ растащил по городам и весям, концов не сыщешь. Разворовали начисто.
      - А остальные, как же?! - заступился за обделенных Иван Иванович.
      - А остальные, покуда кинулись, да сообразили, да подумали: можно ли отщипнуть безболезненно - так и крошек не осталось... Вот, особо горластые и спрашивают, где их пирог? А того, что из наших рук свободу получили, помнить не хотят. Нам при свободе власть досталась, а им рукава от жилетки... Сами же выбирали, кому что по душе. Вот они теперь нашу жилетку видят, а где их рукава - понять не могут. И что тут поделаешь, если сейчас, почитай, "освоение Америки" - стихия...
      Если честь по чести, то где ныне наука сидит? А технари всякие и прочая честная публика, культура, врачи, педагоги? - В заднице, - и он не испытывая стеснения сунул толстый указательный палец себе меж ягодиц, издав при этом неприличный звук. - Потому, что сейчас царь не тот, у кого ума и образования больше, а тот, у кого лицо у других ужас вызывает и дубинка всегда к делу наготове стоит. Выкарабкаются они лет через двадцать-сорок, а мы за это время, знаешь, как от них оторвемся?
      - От кого? - не понял Козюлин по нерасторопности.
      - От кого, от кого! - Обиделся за такую глупость Булыга. - От всей страны, Ваня.
      Коммерцию крутить, это ж тебе не горбом ишачить. Тут столько наторговать ныне можно - не редкий вор столько украдет... Устрою все, а потом и поучиться можно, экстерном... Может и степень, какую, ученую назначат.
      Ивана Ивановича неприятно передернуло от подобной новости, но Петруха этого не заметил.
      - Куда теперь?
      - Читал же, в церковь. Грехи замаливать. У нас с этим строго. Вон, смотри, - и он вытащил между пуговиц рубашки, минуя пиджак и прочие одежды, нагрудный крест, золотой с бриллиантом на скрещении.
      - ...Ленин тоже экстерном учился - и видишь, что вышло, - вспомнил к чему-то из прошлого Козюлин.
      - Ты Ильича не черни. Если б не он, то мне б лично, коммунизма не построить. А так смотри: сейчас свисну, и карету подадут.
      Петька действительно свистнул в пластмассовую коробочку, которую держал в руках, предварительно потыкав в нее пальцем, и к самому носу сей же час подъехала машина, услужливо распахнув двери.
      - Ну, ты даешь, Петруха! - разинул рот Козюлин.
      - Не Петруха, а Петр Парамонович. А вот господин или товарищ - тут уж сам выбирай, - донеслось шелестом из отъезжающей машины.
     
      * * *
     
      Пелена застилала глаза и не давала постичь действительность. Благо вокруг снова были родные стены, и это располагало хоть к шаткой, но опоре. Козюлин призадумался не сдаваясь, нащупал руками маску для подводного плавания и, недолго помыкавшись, приладил ее по месту назначения. Сквозь широкое стекло замелькали перед глазами листки знакомых томов и после непродолжительного скитания остановились на слове "Ленин".
      Дышать в маске было трудно, нос закупорился вакуумом, как в тисках, зато видно было превосходно, и Иван Иванович увлекся вглубь...
     
  
      - Закрой, сволочь, книгу! Не велено читать - я резолюцию наложил, - Владимир Ильич, потрясая кулачком, корчил страшные рожицы небу.
      - Володенька! Володенька, нельзя тебе в такое волнение входить, здоровье и так пошаливает. Вызови Феликса Эдмундовича, он сам во всем разберется...
      - Э..э женщины, глупый народ! Нашла к кому обращаться по такому важному вопросу, к полячишке заносчивому, - с мятым кавказским акцентом проговорил явившийся на шум Йосиф Виссарионович. - Я вам сейчас человека явлю, так тот - самому черту рога обломает.
      - Молю тебя, Коба! Не поминай на ночь грядущую черта. Володенька и так прошлую ночь всю проворочался без сна, вроде бы его как шпильками пинали. Я думала - клопы, зажгла свет и обшарила всю перину. Ан-нет! Похоже шалили те, кого ты в суе только упомянул. Потому, прикрой рот, сделай милость.
      - Эй, Лаврентий! - захрипел Коба в пустоту и сей же миг явился пошловатого вида очкарик с лицом змеи.
      - Вот этот рванет так, что эта гадина вмиг все буквы забудет, - и он зыркнул правым глазом в космическое пространство, обнажив оскал усмешки.
      - Лаврентий! Заминируй все учреждение и взорви его, как можно быстрее. Видишь! - подглядывают твари...
      - И чтоб зубами своими харкали с кровью, - подзадорил Ильич и, не дожидаясь выполнения задуманного, схватил в углу бутылку и запустил ее со всего духу вверх.
      Бутылка улетела, а в ответ донесся тупой удар и возглас: "Ой!" И еще через секунду два белых камешка, измазанных в красное, упали у ногам Иосифа Виссарионовича.
      - Браво! Браво, Владимир Ильич, никак зубы у этого отребья выбили, - заливаясь треском собственного голоса аплодировал Коба. - Учись, Лаврентий, у старой гвардии. Помрем мы, что будете делать без нас, от кого азы постигать? А? Ну, что стоишь - беги, выполняй, докладывай...
      - Уже заминировано... Людей выводить, или как прикажете? - Лаврентий тянул торс на вытяжку.
      - Зачем выводить, взрывай "или как" сейчас же, пока тот фраер с книгой не очухался. Хочу, чтоб и голова его поганая к моим ногам упала, а не только зубы.
      - Похвально, похвально, - довольный сроком исполнения приказа ободрил Ильич.
      - К взрыву все готово, - повторил услужливый Лаврентий, - попрошу проследовать в безопасное место.
      - Взрывай так, - расхрабрился Коба. - Нам подобная мелочь не страшна. Мы так влезли в историю, что выковырять никому не удастся. А ты - старайся, тебе еще далече до нас, но способности заложены.
      - Давай! - заорал во всю глотку вдруг Лаврентий, пенсне скользнуло ему на кончик носа, а затем вздыбившейся волной мгновенно поглотилось.
     
      * * *
     
      Что-то ухнуло, бахнуло и, в облаке рассыпавшихся искр, Иван Иванович обнаружил себя свалившимся со стула и, похоже, темя его нанесло серьезный удар полу, потому как искры сыпались обильно и ярко. К тому же во рту чего-то не стало хватать, прореха образовалась, и язык бестолково шарил в поисках утраты. А далее, то ли туман случился, то ли окружность дымом застелило, одним словом - затмение вышло...
     
      * * *
     
      - Надюша! Скажи, пусть форточку закроют, сквозит несносно.
      - Что ты, что ты! Володенька! Окна я смотрела, уж с прошлого года под зиму законопачены. Никакого движения воздуха быть не может. Запахи скверные веером прогонять приходится, - ответила Надежда Константиновна.
      - Ни у нас сквозняк, Наденька. А у них. Ни уж-то не понимаешь... Похоже тот балбес урок не принял, книгу открыл снова, впялился в нее и про нас истину читает, не ведая, что там одни враки расписаны; а у самого в комнате форточка нараспашку. По свежести чую: у них там не май месяц. Но худшее, - через сей канал наши истинные тайны выдуть может.
      - Так, что же предпринять теперь, Володенька? Как такую назойливость обрезать?
      -Ложись спать, Надюша. Может и он от скуки размякнет мором, книгу захлопнет, тогда и это ужасное движение воздуха прекратится.
      Надежда Константиновна расшнуровала свои высокие ботики, выключила главный свет, оставив ночник теплиться, юркнула в постель и затаилась, выясняя обмершим любопытством, окончилось ли движение воздуха или чтение по-прежнему продолжается, там, `вверху'.
     
      * * *
     
     - Что, Коба, провалец в твоем деле случился? А ты думал, твой Лаврентий все в жизни может.
     - Но почему, Владимир Ильич? В нашем деле провалов не бывает. Вот и здесь, застигнутые врасплох отправлены нами в мир иной в количестве вполне весомом для успеха. И с миокардом от инфаркта на больничные нары переселено от нашей акции уточняемое ныне число болельщиков за правду.
     - Да, взрыв был хорош, не спорю. Но я надеялся, что он погребет все окончательно и навсегда, а вот не случилось.
     - Ничего, Владимир Ильич, дайте время, все случиться в лучшем виде, так зачистим историю, что никто никогда не обнаружит.
     
      * * *
     
      Иван Иванович Козюлин, придвинув живот поближе к столу, в одиночестве холостяцкой комнаты, блуждал взглядом по окутавшим его событиям. Время от времени он подвергал свои ляжки щипкам, закручивая их для качества в штопор и, усердно боли, растирал пострадавшее место, рассуждая о реальности, мистике, снах, предсказаниях и дорассуждался до того, что ощутил себя в... реальном абсурде.
      Это было бы забавно, если бы происходило с кем-то иным, и смотрелось бы даже очень весело. Но покуда действующим лицом был он, то гнетущие мысли о последствиях дьявольских наваждений в реальной жизни вызывали сумерки в душе.
      Иван Иванович встал, прошелся по комнате, причитая:
      - Абсурд! Реальный абсурд! Черт знает каким образом воплощающийся в жизнь. Сплошной абсурд, заполнивший реальность!
      - ...Абсурд, - нежно издала уплотненная среда комнаты.
      Козюлин на всякий случай присел и защитил голову руками. Но на этот раз все обошлось - больше ничего брошено в него не было. Тем не менее, сердце соблюдало настороженную предосторожность.
     
     
      Во входную дверь комнаты что-то уперлось массивное, но мягкое и она заиграла скрипом. Ее толкали вместо того, чтобы открывать.
      Иван Иванович помог ей отвориться, и в тот же миг между ног хозяина в комнату проскочила свинья, успев таки омочить его брюки своим сопливым носом.
      "Этого еще не хватало", - вызверился он на невинную тварь и кинулся искать что потяжелее для пресечения наглого вторжения. Потяжелее попался бюст Ленина, забытый кем-то со времен прошедших революционных праздников. Козюлин обхватил руками гипсовую голову и в глазах его блеснули нехорошие искорки.
      Свинья угадала намерение хозяина и со страшным визгом рванулась в обратный путь, не считаясь с препятствием, признав свое заблуждение.
      Препятствием на ее пути был сам Козюлин, не успевший уклониться в сторону, а потому оказался внезапно молнии растянутым на полу в черепках уроненного бюста. Высвободившееся животное скрылось в дверях, явив вместо себя учителя истории Рыкова, следом за которым шел Лаврентий, придерживая пенсне указательным пальцем от возмущенного недовольства.
      Иван Иванович сменил позу на сидячую и стал сгребать черепки вождя в кучу, пытаясь таким действием сгладить вину за нерасторопность.
      - Доложите начальству, Лаврентий Павлович, как чтут ныне память своих вождей. Если вовремя их не урезать, позже вовсе остановить не удастся.
      - Да, вижу теперь, что револьвер прежде почаще вынимать надо было, - сделал вывод очкарик, сцепив зубы до скрежета, а на лице изобразив смертельную непримиримость.
      Козюлин уяснил, что поджидает его рядом что-то гадкое и последовал примеру свиньи, не проявив интереса к продолжению сюжета. Он юркнул ящерицей, подгоняемый жутью встречи, между навязчивыми гостями, и далее в дверь нырнул уже головой (или просто рыбкой) для скорости.
     
      * * *
     
      - ...Иван! Ты чего здесь разлегся, - услышал он над собой удивленный голос Валика.
      - Да вот, таракана ловлю. Он в норку забился под плинтус. А я его ожидаю в засаде, - сострил Иван с серьезным видом и достиг цели в удовлетворении любопытства. Валик заблымал глазами, и тоже, серьезно сказал:
      - Я б тебе помог, но мое дело поважнее твоего будет. Так, что, отвлекись Иван. Очень потребность у меня в тебе есть.
      Иван поднялся с пола, вроде б-то как бы нехотя и тут только заметил в руках у Валика бутылку, которую тот обнимал, что мать дитя.
      - Чего еще надо?
      - Вот что, Ваня, - с дрожью в голосе начал Валик, - у меня тут спирт... метиловый. Я только сто грамм выпью, а ты тут же скорую помощь вызови. Скажешь, мол, отравился, пусть очистят.
      - Ты, что совсем рехнулся? - теперь уже Иван залупал глазами. - Отравишься же насмерть, дурья башка.
      - Знаю! Но выпить уж несносно хочется. А денег никто не одалживает. И с пенсии родительской ничего не осталось. Все умочили без продыху. Даже на одеколон ни копейки нет.
      - Помрешь же, придурок! Как пить-дать помрешь!
      - Сам знаю! Умник, тоже, выискался! Васька, вон с улицы Космонавтов... третьего дня схоронили - его же пил. Вот и не оклыгал. Потому и прошу тебя...
      - Ну, дурило! Вот же родилось на свет! Дай сюда, - и Козюлин протянул руку к бутылке, стараясь зацепиться за нее.
      Но Валик проявил прыть доселе для него не свойственную, увернулся в сторону, но бежать не стал:
      - Ваня, прошу тебя, я только сто грамм дерну, а остальное заберешь. ...Может и самому когда-нибудь пригодиться, - и он выхватил стакан из кармана, зубами вырвал пробку, плеснул, глотнул, отставил на пол бутылку. - Ну, Иван, братуха, давай! ...Пошла ничего, родимая, но сам знаешь - метиловая! Спасай друга, зови скорую, слышишь?!
      Далее все произошло в доли секунды. Иван схватил нерадивого соседа за шкирку и, обивая углы коридоров на поворотах, потащил его к родителям.
      Несмотря на страшный переполох и сопротивление, "пострадавшего" уложили и силами заботливых "предков" был проведен курс доврачебной помощи с применением клизмы и раствора с марганцовкой.
      Еще через час Валика увезла скорая и беготня по квартире окончилась, перейдя в доверительные разговоры на кухне.
      Иван Иванович, чувствуя за собой косвенную вину за происшедшее, в разговорах участия не брал, а занялся искоренением кухонных насекомых расплодившихся без счету и осмелевших до того, что стали являться на глаза не дожидаясь ночи.
      Сэкономленную Валиком бутылку со спиртом, он спрятал в дальнем углу своей комнаты на случай наружного применения при заболевании, предварительно налепив на нее этикетку отпугивающего содержания: " Зверский яд! Спирт!
  
      * * *
  
      Валик выжил без особых потуг. Это стало ясно уже через день. То ли вовремя принятые меры, то ли адаптированный к токсинам организм отторг надвигающуюся беду и уже через неделю зелено-желтого Валика мог потрогать живьем любой желающий. А еще через день, он предстал перед Козюлиным и сказал:
      - Иван! Гони мою бутылку. Выпить хочется - мочи нет терпеть!
      - Идиот! - поразился Иван силе жизненной позиции Валика. - Сходи туда, где ты ее брал и залейся до смерти. Я твою бутылку в унитаз вылил - сходи, понюхай, до сих пор смердит...
     
      * * *
     
      январь 1919г.
      (точное время и место заседания по
      решению участников
      договорено не указывать)
     
      Стенографический отчет заседания членов
      ВЦИК РКП б.
     
      Присутствовали товарищи: Ленин, Троцкий, Каменев, Свердлов, Зиновьев. Рыков, Бухарин, Сталин, Дзержинский...
      Обсуждали: Меры по поддержанию боевого духа у высших руководящих работников партии.
      Выступали: Ленин.
      Постановили:
     1. Заседание отнести к категории сверх секретных.
     2. Стенографиста, записавшего отчет наградить орденом Боевого Красного Знамени... посмертно. Его ближайшим родственникам выделить одежду дополнительный паек и обеспечить покровительство со стороны властей в дальнейшем.
     3. Ввиду крайне сложных задач, решение которых взяла на себя партия, и понимания ее руководством необходимости довести начатое дело до победного конца - построения социализма и коммунизма, возникла необходимость по выработке мер, могущих обеспечить психологическую твердость и неиссякаемый боевой дух высших руководителей партии и правительства в бескомпромиссной борьбе с врагами трудового народа, искоренить, как вредное моменту истории желание насладиться плодами успехов и побед, а посему, постановить и неукоснительно соблюдать следующее:
      - путем жребия проведенного среди руководителей партии и правительства избрать товарища, который будет принесен в жертву во имя светлого будущего последующих поколений;
      - подобное заседание проводить ежегодно в январе месяце и выявлять с помощью жребия следующего кандидата. Белый шар означает возможность продолжать работу на своем посту; вытянувшего красный шар - считать избранным;
      - тайным голосованием избрать одноразово товарища, призванного подготовить и осуществить данное решение к исполнению;
     - тайным голосованием выбрать Председателя государственной комиссии траурной церемонии по погребению выбранной жертвы.
     4. Жребий проведен путем вытягивания из ящика, прикрытого кумачом, что только руку просунуть можно, белых камней драгоценных пород.
      Красный рубин достался Свердлову...
     5. Дзержинский облечен доверием товарищей привести решение к исполнению. На него же возложены обязанности Председателя государственной комиссии по проведению траурной церемонии.
     6. К папке со стенографическим отчетом имеет доступ только высший руководитель страны.
     7. На папке установить гриф: "Открывшего - расстрелять!"
     8. В дальнейшем провести чистку партии и советского аппарата от примазавшихся элементов, которая обязана стать регулярной.
     
     Пролетарии всех стран соединяйтесь!!!
     
     
      * * *
     
      - А- а....а!! Сюда! Скорее! А - а....а! - кричала Александра Федоровна голосом беды, порождая ужас у жильцов квартиры. - С Валькой опять что-то случилось!
      Обнаружение распластавшегося Валькиного тела в тесных условиях туалета произошло случайно, через вентиляционное окно, куда Александра Федоровна заглянула из врожденного любопытства после того, как только что прищемила прищепкой белье, вывешенное на веревку для сушки.
      Дверь туалета была высажена в считанные секунды соседями, сбежавшимися на крик, любопытство которых выделило для этой цели достаточно энергии.
      Валькино тело конвульсивно дергалось, исторгая какую-то дрянь прямо перед собой.
      Дело в свои руки взяла Марья Петровна, мощным рывком вставив голову страдающего в воронку унитаза. Сливная волна доставила заметное удовлетворение, и процесс очищения желудка пошел более интенсивно.
      На короткий промежуток времени Валик открыл глаза и всмотрелся в белую гладь унитаза, и в его помутненном сознании всплыло больное воображение:
      - ...Уполномоченный! - вырвалось из его уст с трудом уловимое слово
и хилое тело дернулось в сторону.
      Но крепкие руки Марьи Петровны не позволили ему самовольничать и водрузили на место.
      В это же время, взволнованная Флора Альбертовна гладила сына по голове и приговаривала:
      - Рви, родненький, рви. Никого там нет кроме проруби. Рви сильней - легче станет. А уполномоченный, если он придет, мы его прогоним.
      Тем временем Родион Никифорович нервно бегал по коридору и постанывал от переживания чувств.
      Иван Иванович, не скрывая возмущения, плюнул на общественный пол коридора и вышел из квартиры. Катившаяся весна охватила его благоуханием, и он наполнил нею грудь, возвышаясь над повседневщиной.
      - Дядя! - услышал он юношеский голос рядом. - Посмотрите! Этот недотепа пытается сопротивляться и спорит еще, что выиграет. Взгляните на доску и расскажите ему - кто он есть, или я не прав?
      Козюлин по инерции приостановился на обращение и посмотрел на шахматную доску, боевые действия на которой вели юноша и мужчина лет сорока сомнительной биографии. Он подошел ближе к позиции и осознал всю бесперспективность черных фигур, осажденных превосходящими силами белых, которыми играл юный шахматист.
      - Вообразите себе, он пытается еще со мной спорить, - негодовал парень, - ...под три рубля. Я бы и под сто поспорил, если бы они у меня были. Не хотите ли поспорить с ним и доиграть за меня, - добродушно предложил молодой "вундеркинд", выражая сожаление по поводу невозможности самому вступить в спор в сто процентной выигрышной ситуации.
      - Да, я в общем-то... - промямлил Козюлин, дополнительно изучая безнадежное положение черных. - Согласен! - выпалил он, краснея от соблазна "на шармачок" скосить три рубля.
      Его соперник, обхватив голову, мучительно выдавливал из нее правильную мысль. Он тряс нею, растирал, гримасничая от потуги. В результате этих усилий преимущество Ивана Ивановича испарилось в быстрые минуты, и вскоре нависла угроза избавиться от вечно не хватающей трешки. Он загрустил, и долго смотрел на непонятно откуда подвернувшийся "мат".
      Когда затянувшаяся грусть переросла в неприличную паузу, Козюлин горестно похлопал себя по карманам и сказал:
      - У меня тоже трешки нет. Я же не думал... Разве, что дома.
      - Вася, сходи с товарищем домой и возьми у него проспоренное. ...И побыстрее. Не заставляй человека растягивать его огорчение, - сказал обладатель "сомнительной биографии", вынул газету "Известия" из надорванного кармана пиджака и стал читать, всем видом указывая на успешно завершенное дело.
      Послушный Вася мгновенно изготовился выполнять то ли распоряжение, то ли просьбу, и Козюлину ничего не оставалось, как указывать дорогу сопровождающему его юноше.
     
      Вошедшим в квартиру Ивану Ивановичу и Васе диктор радио сообщил печальное известие о том, что сегодня, 16 марта, много лет назад, в 1919 году, преждевременно ушел из жизни верный сын трудового народа, беззаветно преданный делу партии и построению светлого будущего Яков Свердлов, Председатель ВЦИК, совершивший шесть побегов из тюрем, но который не смог увернуться от подстерегшей его смерти.
     
     
      Ивану Ивановичу очень не хотелось расставаться со своими тремя рублями. Проигранная сумма была небольшая, но очень для него важная, а сам способ извлечения ее, давил неприятным колом внутри на униженное самолюбие. Оно, самолюбие, билось в поисках выхода, но умная мысль пришла только одна, и та предлагала смириться, раздражая своей безысходностью.
      Судя по всхлипываниям доносившимся из туалета, Валика по-прежнему продолжали плескать и, сравнив степени неприятности, Козюлину стало легче.
      Бабушка Ориша бормотала что-то на своем посту, обиженно комкая губы. Безошибочно учуяв по знакомым возмущениям эфира приближение Козюлина, она остановила его и таинственно-мстительным голосом известила:
      - К тебе пошли... Я раньше не замечала, что б ты с военными дружбу водил.
      - Ты ж слепая, бабка Ориша, почему так решила? - инстинктом не сомневаясь в ее правоте, спросил Иван.
      - Потому и знаю, что так оно есть... Сукном военным меня по ногам чиркнуло, а следом, по лицу - задиристым предметом в кожаном футляре, кобурой, похоже, стукнуло. Да и нафталином от них пахнет... Так что, торопись - не разминись.
      Козюлин притормозил шаг и, заподозрив недоброе, вежливо пропустил молодого человека вперед, зная по жизни, что гадость при определенных обстоятельствах может обращаться в радость.
      - Вот в эту дверь, пожалуйте, - Иван Иванович подтолкнул "гроссмейстера" в спину, - на столе возьмите. - Хотя знал, что на столе, кроме обычного хлама, ничего нет. Сам же входить не стал и, прикрыв нежно дверь, живо отошел от входа поодаль, чтоб в случае чего и его не прихватило...
      Интуиция подсказывала ему, что появился шанс выпутаться с сохранением денег, а мысли о непрошенных гостях пока отодвигались на второй план ... до завершения расчета.
     
      Из-за прикрытой двери никаких звуков не доносилось, но то, что там что-то происходит, сомнений не вызывало.
      Вылет "гроссмейстера" произошел внезапно и стремительно. Он пронесся мимо Ивана Ивановича, не замечая ничего вокруг, что вполне устраивало проигравшую сторону.
      После такого удачного разрешения инцидента, оставалась самая малость: набраться храбрости и открыть дверь собственной комнаты. Храбрость одолевали сомнения, и она никак не решалась проявить себя.
      ...Топоту с говором прибавилось со стороны туалета, определив собою появление врачей скорой помощи. Это дало тот толчок, который заставлял бросаться на амбразуру, раненым - ползти в атаку, а Ивану Ивановичу позволил открыть дверь личной комнаты.
      В комнате никого не было. Только воздух преломлялся в лучах яркого солнца, как зимой, когда дым из трубы вьется. Козюлин чувствовал, что незримая энергия съаккумулирована в его комнате, но страха не вызывала, потому что никак себя не проявляла, сейчас, по крайней мере.
      Неведомая тайная сила притягивала взгляд к столу, на котором всегда творился беспорядок, но вот что-то неестественно свежее давило взгляд. Иван Иванович подходил все ближе и ближе, заворожено разглядывая скопившиеся там предметы. Все было, как обычно... и вдруг, сердце сдавило узлом - на столе скомканным клочком лежала "трешка".
      - Они с него трешку выдавили... - пробормотал Козюлин, нисколько не сомневаясь в происхождении купюры, потому, что его собственные деньги на виду никогда не хранились.
      С затаившимся дыханием он склонился над столом, изучая визуально подброшенные деньги. Ему показалось, а возможно от перенапряжения, что бумажка распрямилась... и по спине покатились мурашки, и волосы не от ветра задвигались. Если бы вместо трешки на столе оказался червонец, то Ленин, с портрета, точно подмигнул бы ему - он был в этом абсолютно уверен.
      В этот момент тяжелым обухом обрушился на его голову тупой удар, без труда сваливший его на пол со слабых ног. Следом, у носа, упало и само орудие удара - девятый том энциклопедии, будто случайно открывшийся на странице 786 и мрачное сочетание кольнуло Ивана Ивановича прямо в глаз: "Чистки партии"...
     
      "...11 Съезд партии в марте 1922 принял по итогам генеральной Чистки партии резолюцию, в которой говорится, что "партии впредь придется прибегать к подобным мерам очистки". Ко времени Ч.п. 1921г. насчитывалось 658938 членов. Исключено по чистке и добровольно ушло 174900, т.е. примерно 30% всего состава.
      ...Исключено в результате Ч.п. 1929г. подверглось 8,8% членов партии и 11,8% кандидатов.
      ...Причинами исключения из партии служили: "как чуждый элемент - 16,9% всех исключенных, за бюрократическое отношение к работе и нарушение трудовой дисциплины - 16,4%, за партийную недисциплинированность и невыдержанность - 10%, за пассивность - 17% и за бытовое разложение - 21,9%
      Выговорам и другим партвзысканиям подверглись во время чистки 12,9% общего количества оставшихся в партии."
      "Чистка партии" незаметно перетекала в следующее понятие: " Чистка советского аппарата":
     ...Вычищаемые из партии подразделяются на три категории...
      Далее шла таблица очищенных от партии и распределенных на, эти самые, три категории. Иван Иванович поднялся с пола, не став углубляться в подробности, занятый разрешением набежавшего вопроса: как тяжелая книга смогла достичь его головы? - До полок с остальными томами было не менее двух метров, и даже свалившись на бреющем полете, до уязвленной цели ей бы никак не дотянуть.
      "Там чудеса, там леший бродит..." - навеял мысли знакомый стих.
      "Полтергейст!.." - пугающе загрохотало слово по дальним кладовым памяти.
      Козюлин отбросил "это", как невозможное для прощупывания... и совершенно не воображаемое воображением.
      Но все же: том лежал распахнутым на месте приземления, голова все так же ощущала признаки недавнего столкновения. Как он мог сюда долететь?.. Вопрос ошеломлял своей безответственностью. Вразумительного объяснения не было.
      Оставалось только отодвинуть вопрос в сторону и забыть. В противном случае, в голову лезли алхимики, черти, колдуны и прочая нечисть накопившаяся в подсознании человечества.
      Иван Иванович уразумел, что в его подсознании накопилось ведьмаков все больше из "Новой истории", а те из средневековья, и далее, из древности старинной, себя как-то не проявляли. Похоже было, что эти "новые", тех, до нынешней жизни не допускают.
      И тут его сердце учащенно забилось вдруг. Трешка, лежавшая до сих пор на столе, исчезла.
      Он обследовал каждый его участок трижды, не боясь вспоминать "нечистую", про себя, после каждого осмотра, затем взял линейку и ею перекопал, как не вспахивает свое поле крепкий хозяин, весь стол и вдоль, и поперек. Трешки не было. Ее не было нигде.
      Иван Иванович это понял, и дальнейшие поиски прекратил, к тому же у него не было оснований претендовать на чужие деньги.
      "Как пришли - так и ушли..." - вспомнилась фраза из жизни денег, и расстройство по утерянной купюре рассеялись. Вот только зачем она им там могла понадобиться?!
     
      * * *
  
      Приближалось Первое мая, праздник трудящихся, к которому готовились все загодя. Девушки шили новые платья, мужчины готовили костюмы, парторги занимались подготовкой массовости и организованности, и обеспечением повышенной одухотворенности в этот день. На заводах, предприятиях заготавливали красные флаги для наружности и водку для внутренностей трудящейся массы.
      Всем нравились эти праздники теплом и беззаботностью и еще тем, что выпивший начальник становился человеком, и это всеми принималось и понималось... заискивающе.
      Козюлин в "кают компании цеха" уловил прикосновение к плечу парторга:
      - Что ты, Иван, активности не проявляешь в канун праздника трудящихся - я за тобой ходить должен. Смотри, весь наш институт и производственные цеха уже расписаны по номерам. Один ты непронумерованный остался.
      Вот, смотри сюда лицом - ты у меня пятым с краю в двадцать первом ряду размечен, и "Подшипникова" своего не забудь. Вдвоем вам веселее будет.
      - Боюсь, что на этот Первомай ничего у нас не получится: дуэт наш распался из-за тактических разногласий, - сказал Иван Иванович, потупив глаза, зная заранее, что его не поймут.
      - Ты прекращай эту контрреволюцию. Если так каждый...
      - Каждый - не каждый, - прервал старую песню Козюлин, - на сей раз пусть его кто-нибудь другой на горбу тащит, нет у меня возможности на это согласиться.
      Парторг проглотил язык от такого сюрприза и крупный пот застлал ему глаза, которые тут же усиленно заморгали.
      - Да, мне есть чем в этот день заниматься... вот, лучше в цеху делом займусь, и то польза.
      - Да знаешь ли ты, что... - закипел парторг лицом.
      - Да, знаю... - спокойно отпарировал Иван Иванович.
      - Это все результат вашей пьяной болтовни по кухням и подворотням. Пьянство до добра не доведет - это еще этот, как его... говорил. А ты стал явно злоупотреблять спиртным - я это по ходу мыслей твоих вижу.
      - Ничего вы не видите, - возразил Иван строго. - Не тяну я на "бухаря", как бы вам не хотелось, потому что редко стала проявляться у меня эта инициатива.
      Парторг задумался, заметно погрустнел и начал с другой стороны, опираясь на жизненный опыт убеждений:
      - Послушай, Ваня! А может тебе напротив, как раз выпить и необходимо. В своем коллективе, на природе, в праздничной обстановке. Вокруг знамена, транспаранты, портреты... И ты со всеми в ногу в одном строю.
      - Может быть... - Иван насупился и бровями скрыл глаза, - но в другой раз... как-нибудь.
      - Ну, смотри, Иван, - утратил сдержанность парторг, - не туда ты катишься, от коллектива отрываешься в единоличники! Ой, горя хлебнешь, да поздно будет! Возьми мои слова в голову, с ними и бодрствуй. Одним словом, я место твое указал пронумерованное и, лучше для всех людей страны будет, если оно тобою заполнится. И "товарищу Подшипникову" одному, брошенному в сарае, тоже не место, когда все на демонстрацию выйдут. Так что, уйми гордыню и взвали свою ношу, как следует. А тактических расхождений у вас с ним быть не может, так как живете вы на разных орбитах и столкнуться вам суждено жизнью, разве что на демонстрации, с... портретом. Потому пыль протри, чтоб лицо блестело качеством, - и развернувшись, пошел удовлетворенный проделанной работой.
      Козюлин вздохнул глубоко от расстройства, и побрел тоже, пробел в душе работой заполнять.
     
      * * *
  
      От Моти Сталинского всегда дурно пахло. Еще со школы. Запахи, источаемые Мотиной плотью, отличались стойкой поразительной устойчивостью и носили презрительно резкий характер. Презрительно по отношению к Моте, но и Мотя плевать на всех хотел...
      Он относился к жизни свысока, и она его не раз за это в землю втаптывала. Его устраивала жизнь во всех ее проявлениях, и потому он был счастлив, во всяком случае, в молодости. Благодаря такому взгляду на жизнь, закрывать дверь на замки в родительском, а потом и в своем доме, считал зазорным, боясь дать жизни повод уличить его в нежелании принять ее у себя в доме нежданно и в "неглиже".
      Иван Иванович толкнул дверь, и как много лет назад она открылась, обдав гостя едким чесночным духом. Все говорило о том, что за последние пару десятилетий Матвей Сталинский не сменил ни образ мыслей, ни образ жизни.
      "Жена по-прежнему с ним живет... во дает, женщина", - заключил Козюлин, споткнувшись о разбросанные посреди коридора женские туфли. Сильна природа сцепления противоположностей...
      Дробные удары клавиш пишущей машинки заполнили атмосферу квартиры, воодушевляя на подвиг и Иван Иванович, удостоверившись, что он окончательно внюхался в дух помещения, совершил его - отважно шагнул на свидание с прошлым.
      "...Опухоль разбросала метастазы социализма по всему свету. Сомнительная идея опутала умы приученные подчиняться, мыслить по указанию, но не к самостоятельным логическим упражнениям.
      Мистическое слово - "счастливое будущее", делало их рабами настоящего, не вызывая никакого сопротивления. Масса грезила светлыми образами грядущих времен, зарываясь все более в настоящее дерьмо, в котором усиленно искала свое будущее счастье..."
      Иван Иванович стоял молча и смотрел на застилающиеся слезами глаза Насти, безысходно печатающей безрадостный ненужный текст под командную диктовку мужа.
      - Мотя! Может, хватит? Сегодня уже больно много... Делом пора заняться. Опускаемся ведь! - всхлипывая, заголосила Настя, ища молчаливую поддержку у застывшего в дверях Ивана.
      - Пиши, сука! - не стесняясь вошедшего, не очень любезно ответил Мотя. - Это и есть дело! Остальное все - дерьмо!.. Наши дети должны знать: куда им вступать, а через "что" переступать. Иначе они тоже начнут экспериментировать вновь и вновь, повторяя ошибки их предков. На чужих ошибках никто не хочет учиться, черт побери! Я же описываю все, как было, все как есть! Чего же им еще надобно? Так нет же, пока каждый сам не вступит в это гавно - ни за что не желает верить, что это именно оно и ничто иное.
      Более того! - Они не хотят видеть, что я жертвую собой, намазывая этот бутерброд обильно себе на ладони, и сую им под нос! И, что же они? Они отвечают: да, пахнет плохо, но надо попробовать самим. Уж очень заманчиво смотрится! Ты слышишь?! Иван! очень заманчиво смотрится, как же - светлое будущее! А миражей в пустыне вам не хочется?
      - Чего ты разошелся Матвей?! Каждый хочет жить самостоятельно, - пытаясь утихомирить его, сказал Иван.
      - Они хотят жить хорошо, но никто не хочет строить это хорошо. Им все более нравиться смотреть, чем занимается сосед. Но заглянуть себе во внутрь, в свою сущность - нет уж, от этого извольте... Вот я ми говорю: огромное пространство забито людьми не ведающими, что творят.
      Не практическая деятельность, а идея - ложная, наглая, бесчестная, лишь бы красивая - захватывает их умы. И болезнь пускает свои метастазы. Человек всегда был падок на авантюры. Но в таких количествах... и так упорно...?!
      Над нами проводят эксперимент. И тема этого опыта: " Воздействие на сознание и психику хомо сапиенсов" или нечто подобное... ругательное. И пока таинственные исследователи не прекратят свою работу, у нас один удел - безысходность.
      ...Впрочем, они должны были достичь уже всех поставленных целей и убедиться, что мыслящее существо, населяющее планету Земля можно без применения затратных форм воздействия заставить делать все, что угодно и даже то, что не мыслимо. Но удивительно - эксперимент не прекращается и вступает все в более и более изощренную фазу. Такое впечатление, что пришли новые диссертанты с очередными идеями, а нам - хоть вымри...
      Иван не выдержал и вставил и своего ума находку:
      - А как тебе эти идеи о светлом будущем? ...Которые на практике приводят к печальному прошлому. Не исключено, что очередная такая "фантазия" и человечество само себя сотрет с лица земли. Это как раз тот случай, когда между теорией и практикой пролегает бездна, поджидающая азартных энтузиастов, а заодно и всех остальных вне их желания. А если так, то очередного создателя подобного учения, основанного из самых добрых побуждений, необходимо изловить, изолировать и избавить от сих намерений для его же пользы и предохранения от глупости всех остальных.
      - Запиши то, что он сказал! - скомандовал Мотя жене. - В этом есть логика. Хоть и мелкозернистая... - добавил, цедя сквозь зубы. И тут же завопил: - А я вам, что доказываю? - и жене сурово бросил: - Пиши, а то...
      " ...Всю философию - отхожую яму, только работа вернет нам обличье людей. И каждый должен смотреть не по сторонам прежде всего, а вглубь себя, усовершенствуя трудом свой дух и тело.
      А вот о философии, коль она попалась на язык - чертова наука. Не земного она происхождения. Очень абстрактный предмет и тем привлекает пытливый ум. Но есть в ней дьявольское ответвление и кто на него ступит, тот сам не свой становится. Любое действо оправдать может. И других за собой тянет.
      Вот я и думаю: не остался ли в нашем мозгу доселе не открытый наукой узелок, содержащий кусок информации об этой цивилизации, доставшейся нам из космоса. В этом случае многое становится объяснимым. И если, отдельный индивидуум, путем возбуждения своей умственной деятельности, воздействует, сам того не подозревая, на этот самый узелок, у него в голове рисуются картины внеземной цивилизации, отстоящей от нас, может быть, на тысячи лет. И невзирая ни на что, этот ум начинает неистово строить, зацепленный краем своего мозга, мир, не понимая, что для нас это утопия.
      Кроме того, возбужденный умственной энергией узелок, имеет свойство воздействовать на мозг других людей. Получается что-то подобное цепной реакции. А уж после начинается литься кровь..."
     
      Иван тихонько попятился к выходу, пользуясь тем, что Мотя отвернулся к окну, и преследуемый бьющими в спину очередями продолжающей печатать машинки, осторожно прикрыл за собой дверь.
      После смрадного запаха Мотиной квартиры и пропахшего кислой капустой подъезда Иван Иванович обрел счастье жить.
      "Черт побери! А в его рассуждениях что-то есть. Все пакости действительно всегда начинались с философии. Ни с анатомии, ни с геометрии, ни даже с физики, хотя отдельные курьезы и случались, а именно, с философии начинались массовые психозы и массовый энтузиазм. Вот это открытие! Точно, что дьявольский предмет", - шелестели мысли в мозгу у Козюлина.
     
      Так они нежно шелестели, сопровождая его до самого дома, приятно сжимая душу в неведомых объятиях. И даже, когда он зашел в свою комнату, легкий ветерок, исходящий от этого шевеления разума, перебирал его нутро дьявольской рукой.
      Он схватил листок бумаги, и подгоняемый таинственной силой, вмиг уложил на бумагу суть их с Мотиной догадки. Довершив дело, истощился духом и прилег обессиленный, надеясь до утра сил накопить для их дальнейшего расхода. Сладкая слюна скатилась по щеке, оставив след на подушке.
     
      Глубокий его сон прервался внезапно резко.
      За окном было густо темно, и лишь свет дальних уличных фонарей выявлял знакомые очертания предметов в комнате.
      Таинственное явление, не обозначая себя материально, поинтересовалось неправдоподобно настойчиво:
      " Куда ты свою запись бесследно задевать сумел?"
      " Никуда я ее не девал: на столе лежит... или в карман сунул", - ответил Иван Иванович, удивляясь, что с ним общаются посредством передачи мысли на расстоянии, а не обычным способом.
      "Не хотите ли вы сказать, господа хорошие, что ради этой никчемной бумажки, вы пожаловали ко мне глубокой ночью, изображая государственную важность на пустом месте?" - подумал сквозь дрему Козюлин, злясь не в шутку на сон, породивший явь с мраком бреда.
      "То, что ночью кажется бредом, может днем стать явью. Отсюда и оправдание нашего явления... Зачем правильные мысли на бумагу поклал? Земным обитателям это во вред быть может. Не всякая правда до добра доведет, иная в хаос завести может, а может и вообще извести весь люд раньше расчетного времени. И почему ты решил, что правда - это хорошо? Она может быть "и хорошо и плохо".
      "Вот это да..., - подумал Иван Иванович, замирая сердцем, - неужто, некуда мне от наваждений деться? Неужто, ни днем, ни ночью мне покоя не иметь?"
      Он вдруг осмелел сатанинской хмельной удалью и "гаркнул" мысленно:
      "Если вы такие всемогущие, что ж вы мой листок найти и присвоить себе не можете?!"
      "...Ты его засунул машинально где-то, не отобразив данное действие в своем мозгу. Иначе б мы его изъяли без спроса. Сам понимаешь..."
      "Не понимаю!.." - заорал Иван Иванович мысленно.
      "Ну и бог с тобой! - пришел ответ, - сейчас сотрем всю информацию последнего дня с твоего мозга и... концы в воду. А найдешь свою писульку - сам ее и выбросишь... по ненадобности. А лучше, проглоти и забудь".
      Козюлин не стал прояснять состояние своего организма: сон его брал или явь одолевала, и мудро решил оборвать цепь сомнений, укрывшись одеялом с головой поуютней. В голове зажурчало легкой музыкой блаженство, отгоняя ночной страх, и сознание улетучилось в ночь.
     
      * * *
     
      ...Топот ног, обутых в подкованную обувь, заставил Козюлина покинуть сон и вслушаться в происходящее, но, довлеющий над любопытством жизненный опыт, не позволил ему высунуть голову из-под одеяла.
      И верно подсказала ему жизнь, так как далее пошел разговор, от которого случайному человеку могло беды перепасть вдоволь.
      - ...Все готово товарищи. Прошу тянуть жребий и тем испытать свою судьбу на продолжительность, - сказал строгим металлом голос.
      Далее наступила тишина, которая неприятным шарканьем ног резала слух.
      - Коба, ты что это в кулак, как гнида какая, от товарищей прячешь?.. Нет, нет, ты мне этот белый шар под нос не тычь, он у тебя заготовленный в кармане лежал - его своей жене для пользы быта отдай. А нам предъяви тот, что под манжету загнал. Я понимаю, всем жить охота - но это же не значит, что изо рта у своего товарища кусок вырывать надо, как вроде б то на панеле... А ну-ка, товарищ Троцкий, проверь его на вшивость; по повадкам видно, что жребий уже пал...
      Что, разжимать руку не хочет? Пальцы мертвой схваткой свело? Товарищ Дзержинский, что же вы смотрите?! Примените ваши методы для получения правдивой информации.
      Послышались возня, стоны, храпы...
      - Так и есть, Коба, тебе повезло: из всех одному досталось... Ну, не расстраивайся - революционное усердие увеличь, а смерь, когда надо - найдет свое...
      Пока, товарищи, не расслабляйтесь, еще один выбор вам сделать предстоит - на кого честь падет данное мероприятие осуществить...
      Коба, куда снова лезешь, тебе уже не надо жребий тянуть. Ты уже своё вытащил... Сходи к окну - там водки выпей и плюнь на жизнь, как на заразу...
      Снова возникла тишина, цокот подкованных сапог, гортанный кашель...
      - Товарищу Серго выпала честь, товарищи!..
      - Повезло Кобе! Лучший друг причащать будет...
      - Что за неуместные шутки себе позволяете, товарищ Троцкий. Негоже так... Мы же здесь одним делом повязаны.
      - Минутку, товарищи, не расходитесь. Товарищ Серго что-то сообщить хочет...
      - Товарищи, я долго думал и вот хочу сказать: Владимир Ильич в очень тяжелом положении и вы все знаете, что может утрата произойти в любое время. Сегодня на улице двадцать четвертый год, и если естественный отбор произойдет, то к чему еще и искусственный к нему добавлять? Не много ли потерь в наших рядах случиться может? И так потеряно... слава вождю!
      Послышались голоса одобряющие, возражающие и просто галдеж.
     
      Иван Иванович ни жив, ни мертв затаился под одеялом, исчерпывая последний воздух в груди. На шевеление его страх наложил запрет, но жажда жизни требовала движения.
     
      - Пусть товарищ Бухарин скажет. У него толковый взгляд прорезался...
      - Я вот, что могу предложить, товарищи, если таким образом все сложилось. Пусть произойдет отсрочка на шесть месяцев по делу товарища Кобы, и если Владимир Ильич за это время не умрет - долгих лет ему жизни - то тут уж товарищ Серго никак от своего партийного долга не открестится. Ну, а если беда случится, и Владимир Ильич оставит наши ряды, то в счет скорби огромной, мы Кобу в список живых снова впишем.
      - Лучше мы его впишем в список двадцать пятого года, первым, - выкрикнул Троцкий, - чтоб жребию передышку дать...
      - Ты свои еврейские штучки брось, Лева; тут тебе не синагога, чтоб поучать... - бросил уже порядком подвыпивший Коба. - Если вписывать - так вписывать, а если выписывать - так выписывать. А ты хочешь, чтоб и так, и сяк тебе на пользу было, - и хлебнул еще, прямо из бутылки.
     
      Здесь Иван Иванович не выдержал и пошевелил тело для разминки, еще и воздух умудрился зачерпнуть в легкие. Однако, движение его оказалось роковым. Одеяло с него было сдернуто, и раздался почти истерический голос:
      - Товарищи! Эта тля навозная все слышала про наши тайные секреты. Их из него надо бы извлечь навсегда...
      Резкий свет полоснул Козюлина по зажмуренным глазам, но он не пошевелился, зажатый в тисках ужаса и изображая прочный сон.
      - Врешь, гадина! Нас не проведешь! - в воздухе запахло металлом гильотины.
      - Товарищи! Мною, здесь в углу обнаружена бутылка спирта, почти полная. Вряд ли он что-нибудь вспомнит к утру, если ее выпьет, да и выживет ли?.
      "Валькина бутылка. Он же метиловый!.. Помру ведь",- пронеслось в голове Ивана Ивановича.
      - Давай, друган! Составь мне компанию, - услышал он голос Кобы. - Нам с тобой в первую очередь полагается надраться. Подержите его кто-нибудь, ведь сейчас дрыгаться будет, а я его угощу...
      Козюлин почувствовал, как его прихватили за руки, кто-то предусмотрительно сел на ноги... и только успел еще сказать:
      - Братцы, он же метиловый! Помру ведь...
     
      * * *
  
      С одной стороны, вроде бы, как скончался Иван Иванович Козюлин, став жертвой мрачных сил "природы", а с другой - ему, как бы даже лучше стало. Ясность его и прозорливость такие обуяли, что предстал пред ним весь мир людской с его радостями, подлостями, похотями; бабы с сетками и сумками кишащие по базарам, дымящиеся угаром кухни, очереди грустные и даже до боли знакомая сердцу квартира в доме на улице Всех Красных Командиров номер пять. ...И в таком пикантном виде, как никогда до этого: что в каком углу ни творилось - все его взору доступно было. Ракурс такой интересный, как будто сверху, без потолка все пред тобой, как на ладони... и еще стены прозрачные. А кроме того, в голове такое прозрение случилось, как будто туда воткнули все премудрости постигнутые человечеством со времени его происхождения, до которых, живя на земле, ему дела не очень-то было.
      На жизнь, используя опыт других, как-то ни сил, ни времени не хватало, потому всяк на своих ошибках старался горе познать, смело подставляя лоб под удары судьбы, не стесняясь наступать на одни и те же грабли многократно. А затем, по возможности, ту же стезю подсунуть коллеге для... морального возмещения понесенного убытка, чтоб и тот борозду носом пропахал, да и смеха ради.
      Итак, раскинулась перед Иваном Ивановичем земля матушка вкривь и вкось носами его сограждан перепаханная, кровью и потом в изобилии зазря окропленная и загрустил он по своей былой убогости земной.
     
     
      Конец
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Атаманов "Искажающие реальность-6"(ЛитРПГ) А.Кочеровский "Везунчик Вако"(Уся (Wuxia)) В.Бец "Забирая жизни"(Постапокалипсис) С.Нарватова "4. Рыцарь в сияющих доспехах"(Научная фантастика) М.Лунёва "(не) детские сказки: Невеста черного Медведя"(Боевая фантастика) Р.Брук "Silencio en la noche"(Антиутопия) В.Кретов "Легенда 2, инферно"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "Дисгардиум 5. Священная война"(Боевое фэнтези) А.Емельянов "Тайный паладин"(Уся (Wuxia)) М.Юрий "Небесный Трон 2"(Уся (Wuxia))
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"