# Роковое наследие 2

Юлия Скуркис

Вторая книга дилогии

Дороги, дороги... Пыльные тракты Рипена, Регалата или Ханута. Взглянул на указатель и решил: "Еду в Блавну!" или "Иду, в Пантэлей!", хоть мог бы отправиться в любое другое место. Свобода!

Меняют ли намерение и воплощение оного твою судьбу или все предначертано заранее? Записана ли история на скрижалях мироздания или мы вольны творить ее самостоятельно? Кому как нравится, так тот и думает. Одно можно утверждать: если для человека "долг" -- не пустое слово, именно он становится движущей силой его поступков и не позволяет свернуть с намеченного пути.


НЕОПЛАТНЫЙ ДОЛГ

-- Рансур, Рансур! Погоди же! -- Карисмус догнал друга, схватил за плечо и согнулся, чтобы отдышаться.

-- Где ты опять шлялся?! -- возмутился Рансур. -- Занятие вот-вот начнется, я жду тебя уже битый час. -- Он собрал в кулак челку Карисмуса и приподнял за нее голову, чтобы заглянуть в глаза непутевому товарищу. Из потревоженной шевелюры выпорхнули и закружились в воздухе несколько бледно-розовых лепестков страстоцвета, в густых зарослях которого так уютно укрываться от посторонних глаз. Рансур усмехнулся. Ответа на вопрос ему уже не требовалось.

-- Ты себе представить не можешь, какую миленькую травницу я встретил по дороге, -- улыбнулся Карисмус и задумчиво провел указательным пальцем по губам.

-- Отчего же не могу? -- ехидно прищурился Рансур и скрестил руки на груди, как это делал наставник по травоведению, когда наблюдал за муками студента, пытающегося припомнить ответ, которого он никогда не знал. -- Глаза, как у лани, губы -- коралл, стан -- гибкий тростник, ноги... Впрочем, твоя зоофлора вся на одно лицо. Поймав обиженный взгляд товарища, он уточнил:

-- Согласно твоему же описанию.

Рансур посчитал, что обсудить любовные похождения они смогут как-нибудь вечерком, а сейчас надо торопиться на занятие. Карисмус, уже шагая рядом с другом, призадумался: "А не поискать ли менее затасканные сравнения или попытаться придумать что-то самому?" Тяжелый вздох вывел его из состояния романтических бредней, вызванных разгаром весны и бурлящей молодой кровью. Рансур сжал губы в ниточку, покачал головой и прибавил шагу, всем видом показывая, что он думает о разгильдяйстве товарища.

Карисмус бросил взгляд на башенные часы. Из внутреннего двора восточного крыла академии был виден только краешек циферблата, но как раз тот, что нужен. Да, времени в обрез, а он, позабыв обо всем на свете, опять заставил друга ждать. Над флюгером часовой башни в прозрачно-голубой высоте плыли кудрявые облачка, ярко светило солнце, не иначе как испуская особые лучи, из-за которых пропадало желание учиться. Звук шагов Рансура отражался от массивных каменных стен и возвращался эхом, в котором Карисмусу чудился укор. "Вот ведь умеет, ни слова не говоря и даже не глядя, заставить устыдиться!" -- подосадовал он и спросил у друга:

-- Неужели ты сделан из камня?

-- Сначала я получу степень магистра, -- ответил Рансур.

-- А потом?

-- Потом видно будет.

-- Ага, когда у тебя все атрофируется от бездействия.

Рансур бросил на друга сердитый взгляд, но Карисмус только взъерошил волосы, чтобы добавить себе лохматости, как того требовала нынешняя мода, и пожал плечами. Он тоже собирался получить степень магистра, при этом не отказывая себе в удовольствиях. Да, иной раз он не успевал как следует подготовиться к занятиям, приходилось обращаться за помощью к тому же Рансуру, с которым они делили тесную келью студенческого общежития.

Вообще-то совместным проживанием их отношения не ограничивались. Карисмус и Рансур подружились сразу и навсегда; их сближению послужило то, что оба оказались рипенцами, а после выяснилось, что они замечательно дополняют друг друга. Порывистость одного сглаживалась спокойной рассудительностью другого. Базарный юмор простолюдина, соседствуя с холодной ироничностью представителя высшего общества, впитывал в себя ее аристократизм, и в свою очередь, заражал бесшабашной веселостью, в приступе которой можно отпустить себя и не стыдиться любви к банальным вещам.

В той среде, в которой вырос Карисмус, над плоскими шутками было принято хохотать, запрокинув голову и держась за живот. А смеялся он так заразительно, так искренне радовался жизни, что Рансур невольно завидовал той легкости, с которой друг относился ко всему на свете. Карисмус не мог похвастаться происхождением и на первых порах был благодарен, что сосед не кичится своим. Он даже сочувствовал Рансуру: принадлежность к высшему обществу налагала на беднягу столько мыслимых и немыслимых обязательств, что и в сновидениях он бы не смог вести себя как заблагорассудится.

Кастовость в Харанде имела под собой совершенно иную основу, поэтому потомок знатного, хоть и обедневшего рода оказался под одной крышей с плебеем. Талантливым плебеем. Будь Карисмус чуточку усидчивей, он бы превзошел Рансура на магическом поприще, но трудно превратиться в камень тому, кто подобен воде, причем кипящей. В Харанде ценились магические способности, они же позволяли сделать себе состояние и взобраться наверх по иерархической лестнице. Хоть высокие должности являлись неоспоримым наследием коренных жителей, за редким, можно даже сказать, редчайшим исключением. В общем, Карисмус и Рансур делили не только келью, но и хлеб, разделяли страсть к магии и оба учились в кредит, что уравнивало их статус.

Занятия по боевой магии проходили на открытом воздухе, на верхней площадке северной башни. У зубчатой стены сваленный в кучу валялся металлический лом, непригодный к использованию, но это лишь на первый взгляд. Мастера трансформации могли создать из этих огрызков и меч, и копье, и звезды, в общем, что душа пожелает. Особых умений это не требовало, большинство армейских служак могли провести заточку оружия или даже срастить поломавшийся во время боя клинок и некоторое время поддерживать его целостность.

Мастерством более высокого уровня обладали маги, работавшие с воздушной стихией. Созданная ими гремучка, сконцентрированная из кислорода и водорода воздуха, была способна уложить разом несколько десятков солдат. Если же целью было не оглушить, а уничтожить противника, то военные маги воздуха создавали область повышенного давления с избытком азота. У солдат появлялся назойливый шум в ушах, возникали головная боль и головокружение, за этим следовали потеря ориентации и странная эйфория. Стоило магам резко понизить давление, и кровь несчастных начинала "кипеть", пузыриться, как газированный напиток. Оттачивание именно этой военной техники привело к появлению на каждом углу лавочек, торгующих освежающими физами жаркой летней порой.

Но, пожалуй, самой действенной можно было считать технику водной стихии, потому что много в человеке жидкости и когда она замерзает прямо в его жилах... Помнится, преподаватель излагал этот материал со скучающим видом и оживился, только когда добрался до своей епархии -- огненной стихии. "Да здравствует пульсар! -- на свой лад законспектировал Рансур его славословие. -- Не тот, которым всякий, кому не лень, освещает помещения, а убийственный, взрывной, испепеляющий -- гордость боевого мага, центральный символ на щите военного отдела". Иногда он позволял себе быть несерьезным, в своем конечно стиле.

То первое занятие, на котором преподаватель излагал основы боевых техник, произвело на Карисмуса неизгладимое впечатление. Он даже не конспектировал, в отличие от Рансура, все и так прекрасно запомнилось. Неприятно кольнуло заявление, что иноземцы не могут поступить на военные кафедры, за исключением самых талантливых, готовых присягнуть магократии.

Харанд уже давным-давно ни с кем не воевал, по крайней мере, на своей территории, но беспрестанно повышал военную мощь. Боевые маги проверяли себя в деле, становясь наемниками при решении конфликтов между соседними государствами, конечно же с учетом интересов внешней политики своей страны. Впрочем, бряцание оружием в последние столетия приобрело ритуальный характер. Оно обычно проходило под строгим, хоть и негласным контролем со стороны Харанда и с неизменной на него оглядкой.

По особому распоряжению столичной академии все студенты обязательно посещали факультатив по боевой магии, даже иноземные. На то имелась простая причина: чтобы ощутили свою беспомощность, прочувствовав мощь харандской военной машины.

Когда друзья влетели на площадку башни, запыхавшиеся от бега по лестнице, пятеро старшекурсников с военной кафедры уже выстроились в шеренгу. Их лица скрывали маски, лишь за прорезями в темной ткани виднелись глаза. Боевая магия -- магия профильная, как и любая другая. На факультативах студентов учили методам защиты, но при этом всегда предупреждали, какого рода нападение придется отражать. На войне противник не окажет подобной любезности, равно как и студент с военного кафедры никогда не обмолвится о том, в чем он особенно силен, а собираясь применить свои умения, заранее скроет лицо.

Группа "Кши" -- двенадцать человек, считая Рансура и Карисмуса, -- построилась напротив старшекурсников. Здесь наверху не на шутку разыгрался ветер, мантии студентов надувались парусами и хлопали под его порывами. Карисмус поежился и про себя чертыхнулся. Ему и без того не нравился проклятый факультатив, не хватало еще подхватить простуду. Он глянул за стену академии, где сновавшие туда-сюда горожанки хватались за юбки, норовившие воспарить. Вдоль торговых рядов небольшого рынка -- а какой еще может быть рынок в Миране, городке настолько маленьком, что впору селением называться? -- носилась ребятня, сновал по улицам деловой люд. Но о том, как шумно за стенами академии, можно было только догадываться -- защитный купол не пропускал звуки, чтобы не отвлекали от учебы, а вот запахи то и дело просачивались. У Карисмуса живот подвело, когда с порывом ветра принесло аромат жареного на углях мяса.

Преподаватель придирчиво оглядел студентов, нерадивых и бесталанных по определению. Его тоже мало радовала перспектива бездарно потратить время. Карисмус подозревал, что этого угрюмого седовласого человека вообще ничто не радовало. Весна уж точно не производила на него должного впечатления. Скрестив руки на груди, преподаватель монотонно излагал основы и особенности защиты от заклинания окаменения. Если бы не бодрящий ветер, Карисмус точно задремал бы. Эту защиту они отрабатывали уже третье занятие, и чувство опасности притупилось.

Провели тренировку. На взгляд Карисмуса, его сокурсники работали слаженно, и сам он чувствовал себя уверенней, чем в прошлый раз. Но судя по тому как морщился преподаватель, среди студентов группы "Кши" он уже не надеялся подыскать будущих военных специалистов. Как будто в Харанде их недостаточно.

Преподаватель кивнул старшекурсникам, разрешая нанести последний удар в полную силу. Все произошло так быстро, что Карисмус и моргнуть не успел, равно как удивиться и перепугаться, когда Рансур с силой оттолкнул его. Перевалившись через ограждение, Карисмус полетел вниз и распрощался бы с жизнью, грохнувшись с такой верхотуры на каменную мостовую, но каким-то чудом сумел ухватиться за флаг академии, закрепленный на четырех растяжках на стене башни. Верхние крюки жалобно застонали, подались из каменной кладки наружу, но удержались. Карисмус как клещ вцепился в полотнище, соскользнул по нему, обдирая ладони, и замер на середине, уткнувшись в девиз магической академии "Знание -- сила".

Высоко над головой мутной поволокой прошла волна заклинания боевого мага. Карисмус так и не понял, кто именно из их группы не удержал защиту. Подобное время от времени случалось, об этом шептались в тишине спален, рассказывали жуткие истории о "сорвавшихся", но за пределы стен академии слухи не распространялись -- договор о неразглашении свято соблюдался.

Карисмус заставил себя слегка разжать пальцы, чтобы сползти к нижнему краю флага. До земли оставалось каких-то два-три метра, но удар оказался ощутимым. Карисмус приземлившись клацнул зубами так, что едва не отхватил кончик языка. Его трясло от пережитого испуга, но дрожь моментально прошла от одной мысли: "Что с Рансуром?".

Карисмус бросился в башню, кровь стучала в висках, перед глазами мелькали ступеньки, на миг он ослеп, выскочив из сумрака на залитую солнцем площадку. Вокруг лежавших на полу тел суетились старшекурсники и преподаватель. Некоторые студенты уже пришли в себя, но находились в прострации. Карисмус подошел ближе и увидел Рансура. Он даже представить себе не мог, что смуглый парень может сделаться таким бледным, почти белым. Карисмус кинулся было к другу, но кто-то схватил его за шиворот и остановил.

-- Он принял удар на себя, -- произнесли над ухом.

Карисмус растерянно обернулся. Он мог только догадываться о смысле сказанного. Неужели этот парень под маской утверждает, что Рансур сумел преобразовать заклинание, идущее фронтом на группу, в узконаправленную эманацию? Впрочем, после того как он спас другу жизнь, логично предположить, что без попытки защитить остальных не обошлось. Безнадежной, отчаянной попытки.

Конечно Карисмус мог переломать кости, возможно, свернуть шею и скончаться после недолгих конвульсий, но даже это лучше чем то, что ожидало остальных. "Сорвавшиеся" -- такие вот пострадавшие от действия разрушительной магии, -- навсегда исчезали из академии. По официальной версии, они отправлялись на лечение, но никто и никогда не видел выздоровевших.

Одного за другим студентов отнесли вниз. Некстати закончились лекции у младших курсов, и студенты высыпали из корпусов, но их моментально разогнали. Карисмус, окруженный зеваками, пытался возражать надзирателю, не желая покидать свою группу, а главное, Рансура, но его никто не стал слушать. Требование разойтись по кельям распространялось на всех, кроме пострадавших.

Карисмус мерил шагами узкое помещение, иногда задерживался напротив пустой, аккуратно застеленной кровати друга. Он совершенно извелся, но не мог заставить себя думать о чем-то другом. Взгляд упал на стопку учебников: один комплект на двоих из-за стесненности в средствах. Карисмус на минуту присел к столу, провел пальцами по корешкам книг с тиснением иероглифов и узоров, но так и не выбрал, за какую дисциплину взяться. Да и зачем? Все равно занятия отменили, по той простой причине, что проводить их не с кем. Нет больше группы "Кши". И пока руководство занималось доставкой необходимых бумаг в нужные инстанции, Карисмус вынужден был слоняться из угла в угол в ожидании известий, не находя себе места. Несколько раз он порывался отправиться в лазарет, но останавливался на пороге, понимая, что его и близко не подпустят. Все, что оставалось -- ждать.

Вечером дверь в келью распахнулась, и Карисмус в недоумении уставился на двух вошедших, которые с не меньшим удивлением воззрились на него.

-- А ты кто такой? -- спросил высокий сутулый студент в очках.

-- Я-то здесь живу, -- сказал Карисмус, -- а вот какого хрена вы сюда приперлись?

-- Э нет, здесь уже никто не живет, -- ухмыльнулся очкарик, -- теперь это наша келья. Наконец-то переберемся на солнечную сторону.

Он порылся кармане, погрузил руку в недра своей накидки по самый локоть и наконец извлек что-то из-за подкладки.

-- Вот бумаги! -- Очкарик протянул Карисмусу ордер, выправленный по всем правилам.

-- Что все это значит?! -- возмутился хозяин, пробежав взглядом по строчкам.

-- Да ничего особенного, -- развел руками второй паренек, что прятался за спиной очкарика. -- Я сегодня оформлял бумаги, где сказано, что группа "Кши" выбыла из общежития в полном составе. Не знаю, как ты умудрился разузнать об этом раньше, но могу поручиться, что ордера на эту келью у тебя нет. Так что выметайся! -- щуплый студентик повысил голос и даже привстал на цыпочки. Чтобы казаться выше?

До Карисмуса внезапно дошло, что случилось. По нелепой случайности, ошибке при составлении бумаг его причислили к "сорвавшимся". Еще не отчетливо сознавая, что он делает, он вытащил из-под кровати дорожный мешок, наспех затолкал в него вещи, по наитию прихватил пожитки друга и вышел в коридор, протиснувшись между новыми жильцами.

-- Вот и правильно, -- донеслось до него, -- проваливай, нечего занимать хорошие кельи без разрешения.

В сердцах Карисмус швырнул на пол дорожные мешки и развернулся. На лицах новых хозяев отразился испуг, но захлопнуть дверь перед его носом они не успели. Карисмус оттолкнул студентов так, что те повалились на кровати, сгреб со стола забытые книги и вышел. Дверь с тихим скрипом притворилась, за ней послышались торопливые шажки и сбивчивый шепот: читали запирающее заклинание.

Стиснув зубы и сердито сопя, Карисмус принялся заталкивать книги в дорожные сумки. С каждым томом была связана какая-то история. Вот этот с надорванным корешком напоминал о завороте кишок. Они с Рансуром долго копили деньги, чтобы приобрести эту проклятую "Энциклопедию великих открытий", самым впечатляющим из которых для Карисмуса явилось эмпирическое знание о том, как пагубно влияет на здоровье поедание теста. Ну не успел он заглянуть в кастрюлю, что первой попалась под руку, в то краткое мгновение, когда появилась возможность стянуть ее с кухни. Только Рансуру могла прийти в голову такая сумасшедшая мысль: продать сокурсникам талоны на питание, чтобы хватило денег на книгу.

А вот этот поистине антикварный образец допечатной культуры они приобрели... Шаги за поворотом коридора прервали поток воспоминаний, и Карисмус, торопливо повесив сумки на плечи, заспешил в противоположную сторону, чтобы не столкнуться с кем-то знакомым.

Во дворе он накинул на голову капюшон и нырнул в вечерние сумерки. Ему нужно было подумать, что делать дальше, поэтому Карисмус углубился в парк и присел на скамью под "мертвым" фонарем. Она утопала в разросшихся кустах страстоцвета -- надежный укромный уголок для влюбленных. Потому-то фонарь над скамьей и постигла такая печальная участь: пребывать в хронически заколдованном состоянии. Иногда управляющий наводил порядок в своих владениях, и освещение вспыхивало во всех закоулках академии. Но не проходило и двух дней, как фонарь над заветной скамейкой вновь окочуривался. Заклинание передавалось из поколения в поколение, и каждый следующий курс добавлял в его сложную вязь что-то свое. Это была своеобразная дуэль между студентами и наставниками, что из года в год противостояли тьме во всех смыслах, ведя желторотую смену по пути знаний.

Карисмус упер локти в колени и обхватил голову руками. Почему он не показал тем двоим, что почем в этой жизни, а просто молча ушел? На него это было совершенно не похоже. Но разве мог он остаться в той келье возле пустующей кровати Рансура?

Первые капли дождя упали на дорожку, забарабанили по молодой листве. Карисмус, чтобы уберечь пожитки, засунул дорожные сумки под скамью и подумал: "Нужно попрощаться с Рансуром, повидать в последний раз".

По странному стечению обстоятельств он еще утром договорился, что после заката наведается в лазарет. Уж больно хороша была юная травница, а ее ночное дежурство открывало заманчивые перспективы. Только теперь Карисмус шел в лазарет с другой целью.

Вот оно заветное окошко и рама чуть приоткрыта; внутри полумрак. Гигантские светлячки в стеклянных шарах слабо освещали помещение. Специфический запах лазарета впервые показался Карисмусу неприятным. Он проскользнул между пустых коек и осторожно выглянул в коридор.

Карисмус не единожды бывал в лазарете, не из-за проблем со здоровьем, а исключительно по воле очаровательных травниц. Девицы были по большей части приезжими, поэтому строгие нэреитские заповеди, столь почитаемые в Харанде, не особенно соблюдали.

Карисмус тихонько крался по коридору и осторожно заглядывал в палаты. Он подозревал, что группу "Кши", скорее всего, разместили в полном составе в одном из больших помещений. Их расположение Карисмусу было прекрасно известно, потому что они пустовали чаще других и по этой причине наиболее подходили для ночных свиданий. Удача не заставила себя ждать, и вскоре он обнаружил то, что искал.

Студенты спали, и этому сну так и хотелось присвоить определение "мертвый". Карисмус обошел палату, но Рансура среди "выбывшей" группы не было. Шаги в коридоре заставили его залезть под одну из кроватей и затаиться. В палату вошли две девицы, и в одной из них Карисмус по голосу признал ту самую травницу, которая назначила ему свидание.

-- А я все жду, думаю: отчего же он не идет? -- всхлипнула она. -- Спасибо Рестель, что рассказала, хоть взгляну на него еще раз. Уж такой был хорошенький: волосы как смоль, глаза цвета густого травяного отвара, в глубине будто заклинание какое сплетается и завораживает, взгляд не отвести, а губы... Целовала бы и целовала! Девушка продолжала говорить и переходила от кровати к кровати, разыскивая своего красавца, а другая отсталась у двери и еле слышно пробормотала: "Мерзавец!".

До Карисмуса не сразу дошло, что речь о нем. Травница тем временем обошла палату, останавливаясь у каждой кровати.

-- Его здесь нет, -- услышал Карисмус разочарованный возглас.

"Ну, надо же быть такой идиоткой! -- мысленно возмутился он. -- Если человека нет в палате, то это означает, что он либо жив-здоров, -- о чем никому знать не следует, -- либо умер. Тут уж не разочарование должно звучать в голосе, а скорбь вкупе с отчаянием". И что он нашел в этой травнице?

-- Значит, твой красавчик погиб, -- услышал Карисмус голос другой девушки, -- но в холодные подвалы я не пойду.

-- Одной мне боязно.

-- Не пойду!

Всхлипывания, удаляющиеся шаги и хлопнувшая напоследок дверь. "Погиб, погиб", -- застучало в висках. Карисмус целый день обманывал себя, обманывал, когда шел в лазарет, обманывал, когда искал Рансура среди студентов их группы, неподвижно лежавших на кроватях, но все еще живых. Однако не осознание смерти лучшего другу пронзило его отчаянием, а то, что тело отправили в холодные подвалы. Это могло означать только одно: Рансура примутся разбирать на части во славу науки, чтобы установить разрушительную силу заклинания.

"Как будто крыс и кроликов недостаточно! Не допущу!" -- мысленно возмутился Карисмус, выбрался из-под кровати и, распахнув окно, выпрыгнул в ночь.

Холодные подвалы не запирались. До сих пор даже среди вечно голодных студентов не находилось желающих украсть замороженный труп: кто знает, от чего умер тот или иной кролик. Это хранилище предназначалось для подопытных животных, тем больнее было найти там Рансура.

Свет пульсара выхватил бледное лицо друга.

-- Я не позволю им, -- прошептал Карисмус, -- я отвезу тебя в Храм Лита. Пусть меня арестуют, но я им не позволю...

Он задохнулся рыданием, но сумел взять себя в руки. Сейчас время действовать, а не оплакивать мертвых.

Тело Рансура оказалось неожиданно тяжелым и одеревеневшим. Его одежда заиндевела и примерзла к камню. Она оторвалась от ложа с противным хрустом, и звук принялся эхом гулять под низким сводами подвалов, от чего Карисмуса пробрала дрожь. У него не было никакого плана, равно как и времени на его составление. Он с трудом выволок тело на улицу и затравленно посмотрел по сторонам: "Только бы никто не увидел!"

Очень кстати подвернулась тележка садовника. Карисмус уложил на нее Рансура, прикрыл плащом и повез его через парк, по дороге прихватив свои вещи, что припрятал под скамьей влюбленных. Односторонний защитный контур позволил беспрепятственно выйти через ворота академии на пустынные в этот час городские улицы.

Карисмус шел, не останавливаясь, пока солнце не начало припекать. Уже прошло несколько часов с тех пор как ему попалась одинокая лачуга, другого жилья не встречалось. Только при свете дня он сообразил, как неосмотрительно было давать Рансуру клятву доставить его в храм Лита, ведь в Харанде их не так много. Беглец свернул на обочину, закатил тележку в кусты и опустился на землю в полном изнеможении. Дал слово -- держи, тем паче, что на обряд в нэреитском храме денег все равно нет. А когда у студентов водились деньги? Но даже добросердечный, всепрощающий Лит сочтет оскорблением, если в его храм приволокут разложившийся труп.

Карисмус переложил тело друга на землю, в надежде, что там больше прохлады. В эту минуту он со всей отчетливостью осознал, что сам себя загнал в угол, и обратной дороги нет. Карисмус не боялся, когда крал тело, не боялся, когда бежал из академии, обманув кредиторов, как заправский мошенник, взявший в подручные смерть, которая списывает все долги. Ведь по бумагам он -- "сорвавшийся". И уже поздно причитать: "Что я натворил?!".

Карисмус отер пот со лба, солнце сегодня жарило как летом. Тело Рансура следовало охладить. Но как с ним работать без должных навыков? Любые мало-мальски хорошие идеи требовали для воплощения либо подручных средств, либо знаний и умений, которыми студент-недоучка не обладал.

"Что мне делать, Рансур? -- прошептал он. -- Ты всегда знал, как поступить. Мне оставалось только отбросить гордыню и спросить. Сейчас я готов признать, что был неправ абсолютно во всем, что бы ни делал, что бы ни говорил, готов ползать в пыли, но ты все равно не ответишь".

Карисмус прислонил лоб ко лбу Рансура, плакал и просил прощения за то, что остался жив, что не он защитил друга, благородный род которого теперь прервется. Он много за что просил прощения и стенал, как профессиональная плакальщица, и давно бы схлопотал оплеуху, если бы тот, над кем он рыдал, был жив.

"Надеюсь, тебя не сильно оскорбляет проявление моего плебейского горя? -- всхлипнул Карисмус и отстранился. -- Прости, не умею я благородно страдать". Он осторожно приподнял за цепочку серебряный медальон ученика академии, который выскользнул у него из-за ворота и лежал на губах Рансура. Блестящий кружок с одной стороны запотел, что моментально разуверило Карисмуса в том, что смерть вступила в свои права.

-- Ублюдки! -- с ненавистью прошептал Карисмус, оглянувшись в сторону покинутого им города. -- Записали в мертвецы и умыли руки. Я проклинаю вас! Проклинаю! -- крикнул он, и звенящее негодованием эхо разнеслось по округе, вспугнув ранних пташек.

С болью и отчаянием Карисмус посмотрел на друга. Беглый студент понятия не имел, как пробудить "сорвавшегося" от мертвого сна. Никто этого не знал, иначе харандские архимаги не дали бы распоряжения поместить тело в холодные подвалы. Но Карисмус преисполнился решимости сотворить невозможное, и ничто не заставило бы его передумать, как и нарушить клятву, которую он дал другу, стоя на коленях среди чахлых листков подорожника, призвав богов быть свидетелями. Он выбрал путь, оставалось ему следовать.

Время бежит очень быстро, боги специально придумали его для людей, чтобы не утомиться игрой одних и тех же актеров. Но порой даже за те жалкие мгновения, что длится человеческое существование, некоторые умудряются породить в вышних мирах скуку. Тогда богам ничего не остается, как ввести в оборот нечто неожиданное.


АРТЕФАКТ


Салитэ, сидела на крыльце, играла с малышкой Патриной. Девочке только-только исполнилось одиннадцать месяцев, и она училась ходить. Правда ползать Патрине нравилось гораздо больше: таким способом она передвигалась куда быстрее.

Старая прислужница и по совместительству нянька наслаждалась ясным солнечным днем и ласковым теплом. Ее суставы давно утратили былую подвижность, а глаза уже не так четко различали предметы, но покидать свой пост она не намеревалась. Нет для старого человека ничего страшнее, чем ощущение собственной ненужности и бесполезности.

Последние дни осени выдались на удивление теплыми. На островах Блавенского залива завершился сбор купасы, и теперь люди праздновали. Салитэ промокнула платочком слезящиеся глаза и тяжело вздохнула. Когда-то и она пела застольные песни, посвященные празднику урожая, и пускалась в пляс у ночного костра.

Как и во времена ее молодости на протяжении седмицы селяне приходили на пологий холм, прозванный Лбом Лита, и предавались возлияниям, заслуженным нелегким трудом. Каждую ночь голоса молодок сплетались и возносились к небесам, пестрящим низко висящими звездами. Когда все положенные богам восхваления бывали исполнены, наставала пора славить купасу, что приносила хмельные плоды и хороший доход, и конечно же воспевать любовь.

"Во лесочке да на бережке с милым я встречалась", -- такими словами начиналась задорная песня, и по сей день заставлявшая девушек с визгом выскакивать из-за столов, увлекая в хоровод парней. Молодая кровь, разгоряченная вином и перечислением мест, где можно предаваться сладострастию, принималась бурлить в жилах.

Старики же, подперев кулаками морщинистые щеки, наблюдали, как резвится молодежь, да предавались воспоминаниям о давно ушедшей молодости.

Заполночь девушки с визгом разбегались в разные стороны, чтобы спрятаться среди купасовых зарослей, а парни бежали следом, чуток выждав. Чем больше красавицы шумели, тем легче оказывалось их разыскать, а если договориться заранее, то и вовсе не нужно тратить время впустую. И были эти ночи самыми важными в году, потому что всякая девица, которая после праздника урожая понесла, выходила замуж. Самые предприимчивые хитрили: они встречались с парнями и до и после седмицы. Главное ведь -- плодородие, и всем известно: не удобришь -- не взрастишь.

Салитэ не повезло, боги лишили ее возможности иметь детей. В незапамятные времена с северо-запада из-за моря пришла к людям Великая ночь, она принесла с собой стужу и страшные болезни. Дети рождались уродами, а многие женщины и вовсе утратили способность иметь потомство. Прошла не одна сотня лет, прежде чем жизнь вошла в нормальное русло. Население островов разбавили жители с материка, но до сих пор на этих землях, вновь ставших благодатными, рождались бесплодные дщери, участь которых была незавидна. Иные семьи их и на порог не пускали, считали, что эти несчастные способны приносить беды. Среди местного населения о проклятых ходило немало слухов, в большинстве своем не имевших под собой никакого основания, но почему-то невероятно живучих.

Салитэ улыбнулась удача, когда на Тарнисе поселился молодой маг, не разделявший глупых суеверий. Набралась она смелости и попросилась к нему в услужение. Маг посмотрел, будто сквозь незваную работницу, согласно кивнул и впустил в дом.

Поначалу Салитэ побаивалась хозяина, который изъяснялся так мудрено, что порой неграмотная островитянка и вовсе не понимала, о чем он говорил. Но стоило ей обосноваться на кухне, как женщина почувствовала себя на своем месте. Маг оказался неприхотлив, и всякая горячая пища была ему в радость. Чистота его не особенно заботила, но противиться наведению порядка в доме хозяин не стал. Исключение составляли только его кабинет и подвальная лаборатория.

С тех пор почитай сорок семь лет прошло. За это время можно повзрослеть, а то и вовсе состариться, но поверья и приметы, судя по всему, открыли секрет вечной молодости. "Любовь и свет -- основа бытия, -- говорил жрец Лита на каждой проповеди. -- Бог заповедал любить всех живущих". Почему же люди отторгают женщин, обделенных величайшим божественным даром: способностью сотворить новую жизнь? Видно, слишком сильны суеверия, красочны легенды о Великой ночи, неодолимо желание втиснуть мир в привычные рамки условностей и не позволить прорасти за них ни единой ложноножке.

Приживись на островах хоть один нэреит, несчастные женщины смогли бы обрести иной статус. Но грешно жаловаться, ведь в далекие суровые времена таких как Салитэ приносили в жертву: сжигали в очистительном огне. Много позже появился пророк по имени Эре, который сказал, что Литу противны человеческие жертвоприношения. История умалчивает о том, что стало с тем праведником, вернее, сказания настолько противоречивы, что истины не отыскать. Одни летописи указывают, что вернулся пророк в свои земли, другие утверждают, что отправился по ледяным торосам прямо туда, откуда пришла Великая ночь, третьи -- что остался жить на одном из островов. Многие искали его святую обитель, хотели поставить на том месте храм, но так и не нашли.

Уже много веков не замерзают воды, но на северо-запад от островов не ходит ни один корабль. Поговаривают, что там, где море соединяется с небом, начинается мир, в котором людям нет места -- одна лишь погибель.

Был случай -- от торгового каравана штормом отнесло несколько судов. Когда волнение моря стихло, корабли поставили паруса и собирались присоединиться к остальным, но ни с того, ни с сего канули в море, ушли на дно без малейших повреждений, словно морской демон утянул. Враз пропали, и не единой вещицы не всплыло на поверхность.

Салитэ вздохнула и прочитала заупокойную молитву. Вскоре и она присоединится к погибшим морякам. По таким, как Салитэ не отправляют молебен в храме, не высвобождают душу для нового воплощения, чтобы та вновь не принесла в этот мир болезнь. Старуху это не огорчало. Она бы никому не пожелала влачить подобное существование полное унижения и одиночества, тем более, дважды. Но Салитэ никогда не жаловалась.

Карисмус -- человек просвещенный, не единожды ни в чем не упрекнул свою прислужницу, более того, относился к ней так же, как и к другим жителям Тарниса. Долго он не женился, поначалу совсем на женщин не смотрел, но потом словно оттаял. Счастливый это был год, жаль, что один: умерла его жена в родах, подарив Карисмусу дочь.

"Главное, чтобы на ребенка не глядели косо из-за того, что за девочкой ухаживает проклятая", -- в который раз подумала старуха.

В общине, конечно, шушукались, каждый осенял себя знаком Лита, а то и вовсе замысловато сплетал пальцы, стараясь защититься, когда Салитэ проходила мимо, но очистительных костров уже давно никто не разжигал.

Запыхавшийся Карисмус -- в последнее время стала его одолевать одышка -- влетел во двор с сияющими глазами.

-- Что случилось, хозяин? -- удивилась Салитэ. -- Что вас так обрадовало? И где рыба?

Карисмус хлопнул себя ладонью по лбу.

-- Оставил у торговки! Велел выпотрошить, как ты просила, и посмотри, что обнаружилось внутри одной из рыбин.

Карисмус аккуратно вынул из кармана небольшой черный камушек.

-- И что в нем такого ценного? -- спросила Салитэ, после того как долго щурила подслеповатые глаза, чтобы рассмотреть находку.

-- Это артефакт, редкая вещь. Я удивился, когда ощутил магические эманации от рыбьих кишок, и вот полюбуйся, какое диво там застряло. Но, похоже, это лишь осколок. Видишь, с этой стороны поверхность более темная и края неровные, а остальная часть гладкая и скругленная.

Салитэ покивала, хоть ничего не смогла рассмотреть.

-- Отнесу его в кабинет и схожу за рыбой, -- сказал Карисмус.

Салитэ не стала ни о чем расспрашивать хозяина, подумав, что камушек должно быть пригодиться ему в работе. Да и что могла понять неграмотная старуха из его объяснений.

-- Хозяин, если хотите, я могу сходить к торговке, а вы посидите с девочкой, -- сказала она вслед магу.

Тот остановился и задумался на секунду. Карисмус припомнил, как в прошлый раз, когда он остался один на один с Патриной, ребенок исходил на вопли, и отказался от предложения прислужницы.

-- Нет, нет. Я сам схожу.

Салитэ улыбнулась, глядя, как хозяин спускается с холма. "Надо же, как расшевелил его какой-то камешек, -- подумала она. -- Даст пресветлый Лит, перестанет он по вечерам прикладываться к бутылке и с тоской смотреть в пустоту, а займется своей находкой".

Да, поубавилось у Карисмуса жизнерадостности с тех пор, как умерла жена. Едва успевший воскреснуть огонек в глазах мага угас, а седые пряди резко выделились на фоне волос цвета воронова крыла. Впрочем, Салитэ не была уверена, что не существует иных причин для тоски, кроме смерти любимой. Карисмуса всю жизнь что-то терзало, по крайней мере, тот ее отрезок, который он провел на острове. Маг никогда не рассказывал о своем прошлом, оно ведь не спроста.

Карисмус всегда был порывистым и слыл натурой увлекающейся. С возрастом его характер мало изменился, а для Салитэ этот почтенный господин так и остался ребенком, каким показался ей при первой встрече. В самом деле, что такое двадцать с небольшим лет, если посмотреть глазами женщины, которая вполне могла бы уже иметь внуков, ниспошли ей Лит детей.

С точки зрения одряхлевшей Салитэ, которая о своем возрасте могла судить лишь приблизительно, маг не особенно повзрослел и в пятьдесят шесть. На материке-то, откуда он родом, другие порядки: там каждый точно знает, когда родился, потому как значится эта дата в его документах. У Салитэ никогда не было никаких бумаг, да они ей без надобности. Когда на островах по распоряжению блавенских властей стали проводить перепись населения, ее никто не позвал. Значит, так тому и быть.

Карисмус обернулся, помахал Салитэ и крикнул:

-- Я быстро обернусь!

-- Оно и хорошо, что сам пошел, -- пробормотала прислужница, -- меньше будут ныть мои старые кости. Обед, конечно, запоздает.

Старуха с кряхтением поднялась со ступеней, взяла Патрину на руки и вошла в дом. Прохлада старого бревенчатого строения окутала ее, шаркающие шаги нарушили тишину. Салитэ с укором посмотрела на паутину, затянувшую углы под потолком. Не иначе как пауки только того и ждали, когда она станет немощной и не сможет, как раньше, управляться со всеми делами.

Медлительной стала Салитэ, все чаще хотелось ей присесть, а лучше прилечь да вздремнуть. То, что раньше делалось за несколько минут, теперь занимало у нее гораздо больше времени. Поначалу Салитэ все ждала, что хозяин ее выгонит, потому как работница она стала никакая, но Карисмус ни на что не обращал внимания. Он будто не видел засилья паутины, так же как раньше не замечал сверкающий чистотой дом. Маг, словно жил в другом мире.

-- Разгоню я вас, паршивцы, -- пообещала Салитэ паукам, -- когда ребенка спать уложу. Старуха опустила Патрину на пол, дала ей тряпичную куклу и отправилась на кухню.

Девочка некоторое время обсасывала игрушку, затем отбросила ее и быстро подползла к кабинету отца. Там было столько всего интересного, что хотелось потрогать и попробовать на зуб. Она толкнула дверь, та оказалась не заперта. Патрина подползла к низкому столику у дивана, ухватилась ручонками за его ножку и встала. Ее личико оказалось как раз на уровне столешницы, заваленной чем ни попадя.

Патрина радостно залопотала, увидев столько всякой всячины. Все, до чего смогли добраться ее маленькие ручки, девочка тщательно обсосала и бросила на пол. Больше всего малышку привлекала красивая блестящая шкатулочка, до которой не так-то просто было дотянуться. Наконец девочка изловчилась и шлепнула по ней ладошкой. Шкатулочка опрокинулась, крышка открылась, а из атласных недр выкатился черный камешек.

Салитэ поздно услышала шум.

-- О, Боги! -- прошептала она, увидев, что девочка пробралась в кабинет отца и что-то тянет в рот. Няня предостерегающе вскрикнула. Патрина обернулась на звук, не устояла на ножках и шлепнулась на попку. Девочка испуганно моргнула, проглотив артефакт, и расплакалась от испуга и огорчения.

Ах, как же хозяин ругал прислужницу за то, что она оставила ребенка без присмотра. Себя он, конечно, тоже корил. Карисмус всегда запирал дверь кабинета, а в этот раз позабыл. Как такое могло случиться?

Когда он увидел разоренную шкатулку, едва не лишился чувств. Была, конечно, слабая надежда, что анагерий просто куда-то закатился. Но слабые магические эманации, пульсирующие в области живота ребенка, делали это предположение несостоятельным.

Карисмус изготовил рвотное средство и напоил им дочь. Та отчаянно сопротивлялась, не желая поглощать горький настой, Салитэ причитала, Карисмус раздраженно отмахивался.

Девочка, измученная рвотными спазмами, уснула через три часа на руках тихо плачущей няни. Артефакт не вышел. Слабительные тоже не выгнали его на свет литов. Зато Салитэ имела редкую возможность наблюдать, с каким азартом хозяин избавляет ребенка от грязных штанишек или копается в содержимом горшка.

Не достигнув результата, Карисмус решил прибегнуть к магии. Прислужнице страшно было это вспоминать. Он положил Патрину на стол, напоив слабым снотворным. Салитэ тихонько пела колыбельную, пока глазки малышки не сомкнулись. Карисмус попытался выставить няню за дверь, но она отказалась покинуть ребенка. Маг побурчал, но настаивать на своем не решился.

Он даже не успел завершить первый пас, как девочка распахнула глаза с расширенными от боли зрачками и громко закричала. Карисмус вздрогнул, но действо не прервал. У Салитэ защемило сердце. Губы Патрины посинели, тельце забилось в судорогах, но стоило магу прекратить ритуал, как плач стал всего лишь свидетельством испуга, а не боли. Зрачки сузились, щечки и губы порозовели. Карисмус опустился на табурет и обхватил голову руками.

-- Хозяин, что за камень проглотила малышка? -- спросила Салитэ. -- Он может ей навредить?

Карисмус пожал плечами.

-- Не знаю, -- сказал он. -- Уйди, Салитэ! Не показывайся мне на глаза!

На несколько дней хозяин превратился в затворника. Он читал и перечитывал древние фолианты, некоторые из них сохранились еще со студенческих времен, хоть большинство тех книг пришлось продать, чтобы выбраться из Харанда.

"Как же мало известно об истинной сути и способностях заточенных духов", -- пробормотал он, захлопнув последнюю книгу. Быть может, анагерий хотел укрыться от взгляда очередного мага, поэтому его никак не получается извлечь. Или камень так привык жить в рыбьих кишках, что стремится, во что бы то ни стало, остаться в привычном окружении. Откуда он взялся, какой демон в нем заключен? Бедная моя девочка, что за жизнь ожидает ее с такой ношей.


-- ДАНЬ БЫЛОЙ НАДЕЖДЕ

Патрина приложила ухо к стене и прислушалась.

"Подо мной облака, надо мной облака и нет ничего, кроме голых камней и свиста ветра", -- донеслось до нее.

"Неприятный сон", -- раздался голос Салитэ.

Сколько Патрина себя помнила, прислужница всегда была старой и сморщенной, как плод купасы, завяленный на солнцепеке. Салитэ умела толковать сны. Отец считал это шарлатанством и посмеивался над ней. Его забавляли размышления и предсказания старухи. Иной раз все выходило в точности, как говорила Салитэ, но Карисмус оставался верен себе. Он ведь маг! Пусть и не самый известный, но на островах о нем слышали многие. А маг не должен опускаться до суеверий и мифотворчества.

Тем не менее, Карисмус продолжал делиться с прислужницей впечатлениями от "ночных путешествий". Салитэ говорила, что боги чаще всего просто морочат спящим голову, но иногда снисходят до того, чтобы дать человеку знак.

-- Был ли там яркий свет? -- спросила прислужница.

-- В том-то и дело, что не было ни света, ни тьмы, -- ответил Карисмус, -- больше всего это походило на сумерки. Вот только непонятно, то ли это день зарождался, то ли ночь надвигалась.

-- Горе нам, горе! -- запричитала старуха, -- Оставили нас боги. Плохой это сон, дурной знак.

-- Замолчи, Салитэ! -- рассердился Карисмус. -- Что к чему разгадать не можешь, только неприятности накликиваешь!

-- Отчего же не могу?! -- обиделась прислужница. -- Облака ниже и выше скалы, на которой ты, хозяин, во сне стоял, означают затруднительное положение. Не ясно тебе, как ты пришел в это место и куда следовать дальше. А сумерки, хозяин, наступают, когда Лит покидает небосвод, а Нэре еще не вступила в свои права. Вот и выходит, что на помощь богов рассчитывать не приходится, -- растолковала старуха.

-- Много ли тебе самой помогали боги? -- усмехнулся Карисмус. -- Ничего, жива до сих пор, скрипишь суставами.

-- Ты богохульник, хозяин, -- погрозила ему Салитэ скрюченным пальцем. -- Я -- отверженная, какой с меня спрос. Да и не мой это сон.

-- Шла бы ты!.. -- сказал Карисмус и сердито поскреб подбородок. -- На кухню!

Салите хотела еще что-то сказать хозяину, но он не желал ее более слушать. Старуха, кряхтя, поднялась со скамьи и зашаркала к выходу, бубня под нос и качая головой.

Карисмус проводил ее недовольным взглядом и тяжело вздохнул, когда дверь затворилась. Он весь день возвращался мыслями к странному сну, но такого количества неприятностей в нем не усмотрел. И вот поздним вечером имел глупость обсудить его с этой полоумной. "Старый дурак, -- подумал Карисмус и покачал головой, -- всем известно, что плохие сны бывают либо от обжорства на ночь, либо от бесед и мыслей непотребных".

Он погрузил пальцы в бороду и вновь поскреб подбородок. "Неужели опять эти твари?" -- пришла неприятная мысль. Карисмус обожал свое ремесло, не любил он только побочные эффекты от применения магии. Виной такого несовершенства был неоконченный курс обучения в академии, но это дело прошлое, тут уже ничего не изменишь. А может, ко всему прочему, не хватало Карисмусу природных талантов. Салитэ, как водится, списывала все на проклятие: дескать, люди недобро смотрят из-за того, что приютил ее в своем доме, потому и не идут дела так гладко, как хотелось бы.

К косым взглядам маг давно привык. Чего еще ждать от темных людишек. До просвещенного Харанда, казалось бы рукой подать, но стоит лишь чуток удалиться от его границ, и куда что девалось. В каждом княжестве Рипена знатные люди не брезгуют приобретать "жидкие заклинания" и пользоваться ими, но обставляется это как привилегия. Вельможи выписывают из Харанда дипломированных магов и состязаются, у кого какие диковинки те сотворили, но чаще нанимают их для защиты от покушений. Конечно магия вовсю применяется в строительстве, но в целом картина не вдохновляющая: любая ворожба облагается податями и требует кипы разрешений, как что-то крайне опасное и предосудительное. Именно так в глубинке и полагают.

В Харанде дела обстоят лучше: приколдовывать по мелочи может каждый. Ребенка, у которого обнаружится магический дар, там непременно станут обучать. В Рипене же он, скорее всего, получит энное число тумаков от родителей, дабы одумался и не делал плохого. Невдомек простому люду, что магия -- это наука, и она должна служить для общего блага. Именно такие мысли прививали ученикам академий, в числе которых был когда-то и Карисмус.

Вернувшись в Рипен, он понял, что ограничения, которые налагают местные власти на применение магии, не позволят ему заниматься исследованиями. Единственным выходом оказалось перебраться на один из островов в Блавенском заливе, где люди по сей день живут словно в прошлом, оторванные от материка, его культуры, а главное, от неусыпного надзора со стороны властей, что более чем устраивало Карисмуса.

Маг быстрым шагом направился к зеркалу, на ходу бормоча заклинание. Образовавшееся в воздухе матовое облачко задрожало, сплюснулось в двояковыпуклую линзу и обрело прозрачность. Карисмус подвесил перед зеркалом пульсар, чтобы разогнать тьму, и принялся копаться в бороде. При сильном увеличении стали видны обосновавшиеся в ней полчища мелких паразитов. Какая ветвь заклинания грешила этим побочным эффектом, маг пока не выяснил.

"Еще одна задержка на пути к успеху", -- поморщившись, подумал Карисмус. Верил ли он в успех? А имеет ли смысл биться над чем-то, не имея хотя бы надежды? Но она -- последнее, что остается, фиговый листок, прикрывающий срамное место, иллюзия защищенности. Лучше иметь веру, в богов ли, в успех -- не важно. Надежда -- это истончившаяся вера, усохшая до полупрозрачного листка, до полусгнившей ветоши, до полу, полу... лишь половина, а при трезвом взгляде на вещи и того не будет. Быть может, поэтому иногда так хочется приложиться к бутылке, а потом повторить еще и еще...

Карисмус не верил в успех, уже не верил, но все равно упорно продвигался к поставленной цели. Главным для него стал ПУТЬ, мытарства, которые оборвутся однажды вместе с его жизнью, но перед тем как уйти, он с полным правом скажет: "Я сделал все, что мог".

В последнее время Карисмус работал над заклинанием омоложения. Такими секретами маги друг с другом не делятся, каждый самостоятельно изобретает способы продлить жизнь. Карисмус бился над заклинанием уже не первый год, но мало чего достиг. Не то чтобы он стремился к вечной жизни, просто боялся умереть, так и не завершив дела, ради которого стал изгнанником. Бесконечный путь без надежды достигнуть цели -- какое изысканное самоистязание, не правда ли?

Карисмус, как человек слова, не мог отступиться, хоть порой его одолевали мысли о невозможности выполнить клятву и накатывали отчаяние и ненависть к себе за немощность и за то, что случилось много лет назад. Тогда желание все бросить становилось всеобъемлющим и голос рассудка, утомленного бесплодными поисками, властно требовал признать бессмысленность попыток что-то исправить.

Карисмус вышел из кабинета, по обыкновению запер дверь и спустился в лабораторию. Там вроде бы еще оставалось немного средства от паразитов. Не хотелось затевать его приготовление на ночь глядя, но ведь заснуть с этим кожным зудом не получится.

Убежать в сон какое это блаженство, особенно если посчастливится и не нагрянут кошмары. Днем в голове, как в котле, бурлят мысли и не дают покоя. Где же ошибка? Почему никак не выходит то, что в задумке выглядело таким логичным и завершенным? Проверить, перепроверить, изменить исходный посыл, перекроить матрицу. Замкнутый круг, плен, из которого никак не вырваться.

Эксперименты по омоложению, к разочарованию мага, должного эффекта не давали, зато обладали массой побочных действий, наподобие появления в бороде паразитов. Подопытные же ярамсы либо исчезали сразу, либо начинали молодеть безостановочно до перехода в зародышевое состояние. Нетрудно догадаться, что в обоих случаях они погибали.

В клетке остался один зверек -- молодая самка. Она сидела на задних лапках и приводила в порядок рыжую шерстку. Ярамсы -- аккуратные существа. Самка время от времени посверкивала глазками-бусинками, бросая нервные взгляды на седобородого человека, забравшего куда-то всех ее сородичей. А ведь как весело было вначале, когда в клетке вместе с ней сидели пять самцов. Конечно, хватало и других самок, но она считала себя самой привлекательной. Самцы были того же мнения. Она никак не могла выбрать, кому из них отдать предпочтение, и теперь осталась в полном одиночестве и не солоно хлебавши.

Ярамса смешно подергала мордочкой с пучком черных усов, еще раз оглянулась по сторонам в поисках того, кто мог бы оценить ее блестящий мех и великолепные пушистые штанишки на задних кривых и коротких лапках, но в клетке никого кроме нее не было. Она тихонько пискнула, призывая самца, но ответа не последовало. Ярамса долго сидела, навострив розовые круглые ушки, в надежде, что кто-то откликнется на ее зов, ведь она созрела для того, чтобы завести потомство. Коротко вздохнув, самка прошествовала в угол, зарылась в сено и уснула.

Карисмус отыскал на полке средство от паразитов, нанес его в кожу и собрался было подняться наверх, но внезапно передумал. Открыв потайную дверь, он вошел в небольшое помещение. Привычно щелкнул пальцами, создавая пульсар, и тот взмыл под потолок, наполнив помещение холодным светом. Карисмус опустился на грубо сколоченный табурет, стоявший перед каталкой, на которой покоился металлический ящик. Отсвет магического огня пробежал по крышке, чуть тронутой ржавчиной. Старик ссутулился, упер локти в колени, переплел пальцы и, уткнувшись в них подбородком, устало закрыл глаза.

-- Прости, что давно не заходил, не навещал тебя, -- прошептал он и открыл ящик. Проплыв по воздуху, крышка с тихим бряцанием встала на ребро у стены.

-- Ты ничуть не изменился, Рансур, только волосы отросли и ногти. Мы это поправим. Никак не могу понять -- идет тебя борода или нет. Пожалуй, без нее будет лучше. Сколько же я у тебя не был? Прости старика. То месяцами не появляюсь, а то вдруг прихожу среди ночи. Не спится мне.

Карисмус тяжело поднялся с табурета, подошел к столу у стены, заваленному свитками, и отыскал ножницы.

-- Ты уж не обессудь, цирюльник из меня плохой, -- вздохнул он и принялся отрезать космы Рансура. Молодой человек не подавал признаков жизни, но трупное разложение так и не коснулось его. Тело вот уже сорок семь лет не менялось.

Карисмус пригладил встопорщившиеся вихры друга, собрав отрезанные пряди, сжал их в кулаке. Когда-то и его волосы были такими же черными, как южная ночь. Они с Рансуром удивительно походили друг на друга, точно братья, только у Карисмуса глаза были цвета густого травяного отвара, как у многих в западном Рипене, друг же был родом из восточного. Это теперь к семидесяти годам глаза мага стали блеклыми, словно выцвели.

Карисмус вгляделся в лицо молодого человека, веки которого были плотно сомкнуты. Неужели он забыл, какого цвета глаза у Рансура? Маг удержался от попытки приподнять веко, тем более что сделать это все равно бы не удалось. Рансур казался выточенным из мрамора и был точно также бледен и холоден. "Нет, не забыл -- серые, -- встрепенулся Карисмус, -- серые у тебя глаза, дружище".

Он бережно остриг ногти, каждый падал на каменный пол с таким звуком, точно был иссохшей оболочкой стручка. Затем Карисмус поработал брадобреем. Наконец он провел пальцами по лбу, векам, щекам и подбородку Рансура, словно стараясь запомнить контуры, запечатлеть в памяти рельеф. На самом деле маг пытался уловить малейшие изменения в состоянии своего подопечного, обнаружить хотя бы намек на течение жизни внутри похожего на статую человека.

-- Мы попробуем снова, я сделал необходимые поправки, это должно сработать, -- сказал старик. -- Ты, дружище, только не отчаивайся. Видят боги, я не отступлюсь, пока не найду способ вернуть тебя. Или пока не умру.


ОСТРОВИТЯНКА


Патрина некоторое время прислушивалась к шорохам и ворчанию, доносившимся из кабинета отца, потом явственно различила, как он вышел и запер дверь. "Либо отправился в спальню, либо в лабораторию", -- подумала девушка.

Спать не хотелось. Патрина откинулась на подушки, тяжело вздохнула и сомкнула веки. Она долго лежала, но сон все не шел, зато к ней наведался кое-кто другой. В окошко тихо поскреблись. Девушка легко спрыгнула с постели и на цыпочках подкралась к тускло светящемуся прямоугольнику окна. Ночь выдалась темная: небо затянула пелена низких туч.

-- Патрина, -- тихо позвали с улицы, -- Патрина.

Она прижала руки к груди, словно желая замедлить удары сердца. Темнота скроет пылающие щеки, главное, чтобы голос не дрожал. Патрина не бросилась к окну сразу, заставила Бронтуса томиться в ожидании. Хороша бы она была, задешево себя предлагая. Наконец, посчитав, что ухажер ждал достаточно долго, она отворила створку.

-- О, Патрина, я боялся, что ты крепко спишь и не слышишь, как я зову тебя.

-- Кто здесь? -- притворно зевая, спросила девушка.

-- Неужели ты не узнала меня? Или под твое окошко ходит по ночам еще кто-то?!

Отчаяние, прозвучавшее в голосе молодого человека, сладким бальзамом пролилось на сердце Патрины.

-- Ах, это ты, Бронтус, -- протянула она. -- Который час? Я уже спала и видела прекрасный сон.

-- Что же тебе снилось, радость моя? -- спросил молодой человек. Он улучил момент и завладел ее рукой.

-- Уже и не помню, -- вздохнула Патрина, ощущая, как его жаркие губы касаются ладони. Поцелуй за поцелуем Бронтус перемещался выше. Сердце девушки трепетало, голова кружилась.

-- Патрина, любимая, -- зашептал он, -- впусти меня. Ночь сегодня холодная, я согрею тебя своими поцелуями.

Девушка очнулась от сладкого дурмана и отняла у Бронтуса руку.

-- Еще чего удумал!

-- Патрина, сколько же ты будешь мучить меня?!

-- Вот как?! -- громким шепотом произнесла она. -- Разве я невеста тебе, чтобы делить с тобой ложе?! Уходи, Бронтус!

-- Нет, Патрина, не гони меня! Ты ведь еще не вошла в возраст невесты, как же я могу к тебе посвататься?!

-- Что ж ты ходишь ко мне под окно, раз я так мала?!

-- Ты самая красивая девушка в нашем селении, да что там в селении -- на всем Тарнисе. Таких блестящих черных волос нет ни у одной, как и таких золотистых глаз. Я ни есть, ни спать не могу, все о тебе думаю. И однажды ты станешь моей женой! -- С этими словами молодой человек запрыгнул на подоконник и припал к губам девушки. Тут бы Патрина и сдалась, но в эту минуту дверь ее комнаты распахнулась и озорница, вздрогнув, отскочила от Бронтуса.

Карисмус, подбежав к окну, оттолкнул дочь и высунулся наружу. Бронтус никогда в жизни так быстро не бегал, но завернуть за угол дома все-таки не успел. Маг вскинул руку и гневно произнес:

-- Исмырк иракх!

Проклятие темным облачком ударило юношу между лопаток. Бронтус в один момент съежился, покрылся крупными пупырышками и запрыгал среди травы, оставляя на стеблях нити слизи.

Патрину на секунду пронзила острая боль, но тут же отпустила. Она стерла со лба испарину и, моментально позабыв о приступе, топнула ногой и рарыдалась от обиды на отца.

-- Негодница! -- возмутился Карисмус.

-- Я поклоняюсь Литу, а он проповедует любовь! -- возразила Патрина, размазывая по щекам слезы.

-- Не нужно понимать любовь в таком узком смысле! Это больше, чем плотские удовольствия! -- прервал ее отец.

Когда Карисмус устал читать нравоучения и вышел из комнаты, Патрина в сердцах расшвыряла подушки и, насупившись, плюхнулась на кровать.

-- Нет мне жизни в этом доме! -- гневно зашептала она. -- Отец постоянно воспитывает, не желает замечать, что я уже выросла. Салитэ тоже ходит за мной как за малышкой. Что они там себе думают?! Учиться магии -- нельзя, уехать на соседний остров -- нельзя, даже в школу при храме не отдал. Ничего нельзя! Так и будет держать меня при себе, пока я не завяну?!

Грамоте и счету Карисмус обучил дочь сам. Вот только интересных для ребенка книг у него не было, потому и учеба шла со скрипом. Но это давало ему возможность утверждать, что дочь к наукам не способна. С некоторых пор у Патрины возникло подозрение, что и замуж отец ее не отдаст.

-- Никто не любит, не понимает! -- Патрина сжала кулаки. -- Нет, говорить так о Салите несправедливо, и Бронтус меня обожает.

Патрина вздохнула, вспомнив сладкий, так грубо прерванный, поцелуй.

Книги у отца, конечно скучные, но кое-что она из них все-таки почерпнула: "Оборотить человека зверем, гадом или птицей можно лишь на сутки. Трансформация на больший срок требует... требует...". Пропись Патрина не помнила. Названия ингредиентов в ней были такие заковыристые, а держать в голове еще и вес каждого из них -- совершенно невозможно. Да и зачем? К ступкам, колбам и ретортам отец ее и близко не подпускал. Патрина поднялась, собрала раскиданные подушки и вновь подошла к окну.

-- Где же ты, склизкий мой квакус? -- тихо произнесла она в темноту, подперла щеку кулачком и уж было собралась загрустить о любимом, как вдруг подумала: "Всего-то сутки надо подождать".

На следующий день Патрина была тише воды, ниже травы. Ей вовсе не хотелось, чтобы отец заподозрил неладное, ведь ночью она вознамерилась кое-куда прогуляться. Прежде отец устанавливал защитный контур только при нашествиях полевых грызунов, хищников, слава Литу, на острове не водилось. Теперь же непременно наколдует, чтобы отвадить поклонников.

Патрина положила за щеку скатанный в шарик хлебный мякиш и случайно прикусила язык, более занятая своими размышлениями, нежели обедом. Карисмус просматривал какие-то записи и поглощал похлебку. Не раз Патрине хотелось подкинуть ему в миску что-нибудь несъедобное. Но заметит ли? Конечно же она любила отца, но рядом с ним чувствовала себя предметом обстановки, и более всего -- во время трапезы.

"Главное, чтобы он установил одностороннюю защиту" -- подумала Патрина. Во вне такой контур беспрепятственно пропускает, а уж она наберется терпения и подождет за амбаром, пока отец не снимет его поутру. Патрина знала, что маг не станет тратить силы впустую, плетя изощренное заклинание там, где можно ограничиться простым. Целый день она усыпляла бдительность отца примерным поведением и беспрекословным послушанием.

Ночь выдалась ясная. Патрина дождалась, пока в доме затихли все звуки, отворила окошко и потихоньку выбралась наружу. Покрытая росой трава обожгла холодом босые ноги. Девушка на цыпочках прокралась к амбару, прислонилась к бревенчатой стене и осмотрелась. Все спокойно. Перебираясь через ограду, Патрина почувствовала острую боль. "Контур", -- поняла она.

Возможно, ей не хватало образования, но в прозорливости ума и наблюдательности девушке нельзя было отказать. Любая магическая эманация вызывала у нее боль, что гнездилась где-то в животе, накатывала внезапно и быстро отпускала. Сколько Патрина себя помнила, эта боль всегда была с ней. Будучи маленькой, она очень пугалась и плакала, а после шести лет стала воспринимать то, что с ней происходит, как должное. Кроме того, эта особенность делала ее непохожей на других детей.

Девушка спустилась с холма, на плоской вершине которого стоял их дом, обошла стороной село и углубилась в лес. Дыхание моря сопровождало ее повсюду. В ясную погоду с самой высокой точки Тарниса можно было увидеть его собратьев: Кинбаис, Аутаки, Пукапуа и Мотесорти. Они казались такими близкими и одновременно недосягаемыми. Для Патрины. Дочь мага никогда не покидала родных мест, хоть много об этом мечтала.

Между островами сновали суденышки -- целые рыбацкие флотилии, -- а иногда и шлюпы с торговых кораблей. Даже когда море волновалось, в водах живописных заливов и лагун это почти не ощущалось. Суда большого водоизмещения приставали в основном к Аутаки и Кинбаису -- крупным и находившимся ближе к материку островам, -- опасаясь заходить на отмели внутренней части архипелага. Из-за этого малыш Тарнис, окруженный хороводом братьев, был обделен вниманием заезжих торговцев. За подарками и прочими необходимыми вещами Карисмус ездил на Аутаки, но никогда не брал с собой дочь.

Патрине иной раз хотелось превратиться в птицу, чтобы увидеть хоть что-нибудь непохожее на Тарнис. О том, чтобы сесть в лодку и добраться хотя бы до соседнего острова, не стоило и думать. Это было строжайше запрещено. И девушка не сомневалась, что отец моментально узнал бы, занеси она только ногу над бортом какой-нибудь рыбацкой скорлупки. Каким образом он следил, где находится дочь, оставалось только гадать, но удивляться тут было нечему. Он ведь маг.

Местных жителей рассказывали, что острова мало отличаются друг от друга. Материк -- вот, где стоило побывать, съездить в Блавну -- большой портовый город, -- сходить на ярмарку, увидеть новые лица, посмотреть спектакль или цирковое представление. Все ее сверстники уже ездили на материк. Все, кроме нее.

Бронтус как-то раз побывал в Блавне на выступлении известного менестреля и привез открытку с автографом. Потом всем рассказывал, какие беспорядки учинили в городе поклонники. Патрине он даже разрешил подержать эту карточку с изображением такого красивца, что дух захватывало. Бронтус даже исполнил несколько песен из его репертуара. Патрина слушала и втайне представляла, что перед ней тот менестрель.

Девушка провела ладошкой по стволу приметной кривой сосны и нащупала там вырезанное Бронтусом сердце с их именами. Здесь он впервые поцеловал ее. Должно быть, песни о любви настолько вскружили Патрине голову, что она пошла навстречу пылкому чувству молодого человека, хоть знала, что у него есть другая.

Квакуса-Бронтуса она отыскала в пещере у ручья, где они время от времени встречались. Нет-нет, ничего лишнего Патрина ему не позволяла. Квакус притаился у входа и выглядел окаменевшим и ужасно бледным в лунном свете. Покрытое густой слизью тело поблескивало. Патрина спряталась за стволом ближайшего дерева.

-- Бронтус, -- шепотом позвала она, опасаясь при этом, что склизкая тварь прыгнет к ней. Все-таки квакус не самое приятное существо, тем более такой громадный.

-- Бронтус, -- громче позвала Патрина. Никакой реакции. Упитанный светлячок пролетел мимо, едва не задев ее макушку, и направился в сторону пещеры. Квакус чуть повел глазами, следя за его движением. Когда светлячок оказался в пределах досягаемости, из пасти твари выскочил длиннющий липкий язык и добыча попалась.

-- Ух! -- Патрина передернула плечами и скривилась, и тут она вспомнила, что читала о квакусах. Эти твари глухи и реагируют только на движение. Если она выйдет из укрытия, то... А вдруг он ее языком?

Пока девушка размышляла, что ей делать, квакуса вырвало. Патрина, и без того сомневавшаяся в успехе, теперь вовсе пала духом. Наконец она решилась и вышла из-за дерева, держась на всякий случай подальше от квакуса. Из того, что ей доводилось читать о подобного рода трансформациях, помнилось мало. "Сознание становится раздвоенным, преобладает то человеческая, то животная часть", -- всплыли перед мысленным взором строки.

"Ох, мне бы только подгадать, когда квакус ощутит себя человеком, а не тварью, -- подумала Патрина и подошла ближе. -- Жаль, что представление с произнесением заклинания отпадает, не услышит же ничего".

Квакус посмотрел на нее влажными глазами, полными тоски и чуть подался навстречу.

-- Бронтус, -- прошептала девушка, проделала несколько, заранее отрепетированных пасов и, собравшись с духом, чмокнула тварь в лоб. Соприкосновение губ с холодной, покрытой слизью кожей, вызвало приступ тошноты, но Патрина сдержала рвотный позыв. Она отстранилась, жестом показала, что Бронтус должен оставаться на месте, а сама спустилась к ручью, где отплевалась, умылась и прополоскала рот.

-- Кошмар, -- пробормотала она, -- больше ни за что не стану этого делать. Поцелуй истинной любви! Какой болван это придумал?! Одна радость -- Бронтус будет любить меня еще сильнее в благодарность за "спасение" от проклятия. А эти противные сплетницы из села поверят, что я маг и не посмеют говорить, что мой любимый никак не может выбрать между мной и Нисой.

Патрина вернулась к пещере, собрав по дороге немного хвороста. Она разожгла костер, повернувшись к квакусу спиной, чтобы не увидел, от чего загорелся огонь. Играть роль мага следовало по всем правилам, а эта братия огнетворками не пользуется. Наконец хворост весело затрещал, а за спиной раздался легкий хлопок -- суточное действие заклятия истекло.

Патрина обернулась и тут же зажмурилась. Бронтус восседал на камне абсолютно голый. Некоторое время он тупо пялился в пространство, приходя в себя. Сообразив, что оказался в неудобном положении -- девушка-то была одета, -- молодой человек спрятался за камень.

-- Патрина, сердце мое, -- наконец произнес он, -- я обязан тебе своим спасением. Ты не представляешь, как это было ужасно, а эти насекомые... Бр-р-р!.. Сначала они кажутся такими аппетитными, а потом вдруг осознаешь, что... Сколько раз меня вывернуло и не сосчитать, -- махнул он рукой.

Патрина, тем временем, вышла из круга света и, спрятавшись за кустом, сняла нижнюю юбку. Прикрыв ладонью глаза, она подошла к Бронтусу.

-- Вот, оденься, -- сказала девушка, кинув ему юбку.

-- Патрина, единственная любовь моя, -- с чувством произнес Бронтус, облачаясь в нелепый для мужчины наряд, -- не знаю, решился бы я сам подойти и подарить поцелуй такому жуткому существу, чтобы исцелить его.

Патрина с удовольствием отметила появление слова "единственная".

-- Теперь я твой раб навеки. Позволь поблагодарить тебя, -- сказал он и, чтобы не упускать возможность, предоставленную стечением обстоятельств, страстно поцеловал девушку, попутно стараясь освободить ее от избытка одежды.

Ничего удивительного в этой поспешности не было: у квакусов как раз проходил очередной сезон брачных игр и активного спаривания. А самку подходящего размера Бронтусу было бы на целой планете не сыскать, разве что рассердившийся маг оттянулся бы на какой-нибудь девице.

Квакусы вообще плодились безостановочно, обеспечивая пропитанием птиц и не только их. Заезжал как-то на Тарнис один торговец и просил наловить ему несколько тысяч скользких тварей. Он, скорее всего, пошутил, когда на вопрос островитян, зачем ему понадобились квакусы, ответил: "К столу некоторых гурманов". "До какой же степени надо изголодаться, -- изумились местные жители, -- чтобы есть такую мерзость!" И всякого нищего с тех пор презрительно именовали гурманом. А вот молодежь, благодаря стараниям жреца Лита, была куда более образована, во всяком случае, читать, писать и красиво изъясняться он их выучил. После чего учредил ежегодный праздник нежных посланий.

Бронтус оказался таким настойчивым в достижении своей цели и настолько торопливым, что не на шутку перепугал Патрину. Она забилась, закричала и, вырвавшись из его цепких объятий, дрожащим от волнения голосом заявила:

-- Бронтус, если ты немедленно не прекратишь это... это... -- Она просто не знала, какое слово более всего подходит для определения его поведения. -- Я снова превращу тебя в квакуса и на этот раз навсегда! -- пригрозила девушка.

Парень тут же остыл и призадумался. Воспоминания о прошедших сутках были очень свежи, поэтому Бронтус поостерегся проверять, сможет ли Патрина исполнить угрозу. Во всяком случае, ее отец уж точно сумеет упаковать его в склизкую шкуру.

Патрина не стала дожидаться, пока на Бронтуса нахлынет новый приступ "благодарности", развернулась и побежала к дому. Не так она себе представляла его романтическое "спасение". Ее бы устроили пылкие коленопреклоненные признания, воспевание ее красоты и магической силы, букетики полевых цветов на подоконнике по утрам, корзиночки с фруктами у порога, бусы из ракушек и нежные поцелуи в зарослях страстоцвета. Она чувствовала себя обманутой и обиженной.

Так, за размышлениями о несправедливом устройстве мира девушка добралась до дома. Патрина совершенно позабыла о защитном контуре. Боль скрутила ее неожиданно, тело ослабело и мешком рухнуло с ограды. Патрина замерла, ожидая появления отца, но кругом было тихо. Недоумевая, как получилось, что ее появление никого не потревожило, она прокралась к дому и влезла через окно в комнату.

После ясной лунной ночи дом казался местом, где собралась воедино вся темнота мира. Наощупь она добралась до кровати, с ужасом представляя, что сейчас вспыхнет пульсар, и отец полночи будет читать ей нотации. Обошлось.

Утром Салитэ пришла будить свою ненаглядную девочку и звать к завтраку. Патрина никак не могла проснуться, что было неудивительно после ночной прогулки. Прислужница покачала головой, посмотрев на разбросанную одежду и начала наводить порядок. Юбка Патрины оказалась влажной от росы и усеянной репьями, а нижняя -- вообще отсутствовала. Салитэ прикрыла ладонью рот и покачала головой. Она не одобряла поведение Патрины, по ее мнению, слишком юной, чтобы встречаться с парнями, но доносить на нее не собиралась.

Всмотревшись в лицо спящей, Салитэ отметила бледность и синяки под глазами, что было немым свидетельством перенесенных приступов боли. Старая няня до сих пор корила себя за то, что недосмотрела за малышкой в тот злополучный день и стала невольной виновницей ее страданий. Салитэ тяжело вздохнула и тихонько вышла из комнаты, осторожно притворив за собой дверь.

Патрина проспала до обеда, разбудил ее глухой хлопок, за которым последовало сотрясение дома. Опять у отца что-то не заладилось в лаборатории. Девушка некоторое время слушала, как он громко костерит сам себя, вернувшись в кабинет, а потом быстро оделась и, выскочив из дома, направилась в село. Ей не терпелось проверить разнеслась ли по округе слава о ее ночном подвиге.

Патрина шла по селу и с удовольствием отмечала, что девушки и парни провожают ее взглядами, в которых сквозит удивление, и перешептываются. "Замечательно, -- подумала она и улыбнулась. -- Никто больше не посмеет говорить, что отец не отдал меня в обучение потому, что я ни на что не годна. Я хожу в храм вместе со всеми, искренне желаю благополучия детям Лита. Чем я вам не угодила? Тем, что меня вырастила добрейшая Салитэ? Да, она не вам чета, потому как во сто крат лучше. Или вам костью в горле то, что мой отец маг?".

Из дома, увитого диким виноградом, вышла Ниса. Она увидела соперницу и недовольно поджала губы. Патрина же задрала нос кверху и проследовала мимо так, будто Ниса была пустым местом.

Бронтус, как она и думала, работал в кузнице. Он в начале года поступил в обучение к кузнецу, и тяжелая физическая работа позволила парню нарастить привлекательные мускулы. Патрина прислонилась к косяку и некоторое время наблюдала, как Бронтус раздувает мехи. Его загорелое блестящее от пота тело приковывало внимание.

Позади раздались шаги; Патрина обернулась, вежливо поздоровалась и посторонилась, пропуская в кузницу старика.

-- Приветствую тебя, Рувус, -- обратился тот к кузнецу. -- Не мог бы ты кое-что перековать. Старик с кряхтением стащил с плеча мешок и брякнул им об пол.

Посреди заминки в работе Бронтус обернулся и увидел Патрину. Он широко улыбнулся и помахал ей рукой.

-- Скоро освобожусь, -- пообещал он и сложил руки домиком, что означало: "Жди в нашем убежище".

Патрина согласно кивнула. Кузнец тем временем с недовольным видом заглянул в мешок старика.

-- Нет, -- сказал он, -- сейчас у меня и без того много работы, и я все еще жду, когда ты расплатищься за предыдущий заказ.

-- Я непременно верну тебе долг, Рувус, -- пообещал старик, -- для того мне и нужны эти инструменты. Без них, как я заработаю?

-- Это не моя забота, сказал же -- нет времени! У меня полно заказов от тех, кто платит, -- отрезал кузнец.

Старик тяжело вздохнул, завязал горловину мешка и, взвалив его на плечо, поплелся к выходу, бубня себе под нос: "Придется идти к Карисмусу".

Кузнец стрельнул в спину просителя сердитым взглядом, зыркнул на торчавшую у порога Патрину, от чего той сделалось не по себе, и вернулся к прерванной работе. Девушка поежилась и решила поскорее убраться из негостеприимного места. На гвозде рядом с одеждой она заметила сумку Бронтуса и решила ее прихватить, чтобы заранее разложить припасы, а когда придет ее возлюбленный, вместе перекусить. Сама-то она так торопилась в село, что не только не позавтракала, но даже ничего не додумалась прихватить с собой.

Патрина догнала старика и ободрила его:

-- Правильно, сходите к папе. Магическая обработка металлов куда качественнее. Я думаю, он не станет требовать немедленной оплаты. -- Девушка солнечно улыбнулась и, обняв обеими руками сумку Бронтуса, заспешила по своим делам. "Что это?" -- удивленно вздернула она брови и на ходу заглянула внутрь своей ноши. Там лежала книга. "Ну-ка посмотрим, каким чтением развлекает себя Бронтус. Люпиур Сердцеед "Покори красотку". Так вот откуда все эти фразочки с изящными оборотами", -- усмехнулась Патрина, пролистав книгу.

Она спускалась по тропинке к ручью, когда ее догнала Ниса, раскрасневшаяся то ли от бега, то ли от злости.

-- Ты, магичка фальшивая! -- окликнула она соперницу. -- Ты не получишь Бронтуса!

Патрина обернулась. Ее ладошки моментально вспотели, но она храбро выпрямилась и усмехнулась:

-- О чем ты говоришь, Ниса?

-- Бронтус -- мой парень. -- Девушка нависла над Патриной, стоявшей ниже на тропе.

-- Мы любим друг друга, -- сказала Ниса. -- По-настоящему. А с тобой, убогой глупышкой, которую вырастила проклятая, он просто играет.

Патрина стиснула кулаки, но бросаться в драку не собиралась.

-- Зачем же ты шла за мной? Наговорить гадостей? -- предательски дрогнувшим голосом спросила она. -- Ну давай, гневи Лита!

-- Я пришла сказать, что возьму твоего ребенка в нашу с Бронтусом семью, как повелел Творец, но мне бы не хотелось воспитывать убогого.

-- Фальшивая литарийка! -- Не удержалась Патрина.

-- Ах, ты!..

От лихой затрещины Патрина под омерзительный хохот соперницы скатилась с холма. Ушибы и ссадины не причиняли такой боли, как этот смех.

-- Ну, где же твоя магия, соплячка? Не смей больше вставать у меня на пути!

Патрина скрючилась и замерла, глотая слезы, униженная и раздавленная. Она решила умереть прямо тут, под этой проклятой корягой, остановившей ее падение. Там ее и разыскал Бронтус.

-- Бедняжка, ты споткнулась? -- спросил он и помог девушке подняться.

Признаться в том, что ее поколотила Ниса, было совершенно невозможно. Да только не пройдет и часа, как весь остров будет над ней потешаться из-за этой истории. Патрина разрыдалась в голос.

-- Все пройдет, -- попытался успокоить ее Бронтус, -- ссадины заживут, синяки исчезнут. Ну, чем тебя утешить? -- растерялся он, оттого что девушка взвыла еще громче.

-- Подари мне карточку, -- гнусаво пробормотала Патрина.

-- Вот, высморкайся, -- Бронтус дал ей обрывок тряпицы, очень кстати оказавшийся в одном из карманов. -- О какой карточке ты говоришь?

-- С менестрелем.

-- Патрина! -- возмутился Бронтус.

-- Она тебе дороже, чем моя любовь?! -- воскликнула девушка.

-- Ну-у-у... Нет конечно.

Когда Патрина затевала игру в мага, то даже не подозревала к каким последствиям это приведет. После того злополучного падения она не хотела возвращаться домой через село. Заполучив карточку с менестрелем, Патрина собралась идти домой окольными путями, но не успела. Сельские парни и девушки, возглавляемые Нисой, преградили ей дорогу.

-- До тебя так и не дошло, что я сказала. -- Покачала головой соперница, глядя на Патрину с притворным сочувствием, как смотрят на больного, до которого нет никакого дела, но долг велит выказывать заботу. -- А ты, Бронтус -- просто дурак, если поверил, что это она спасла тебя от проклятия. Я специально прогулялась к магу и все выяснила: чары исчезли сами собой, просто распались, когда пришел срок.

Патрина такого поворота событий не ожидала. Ниса объявила ей войну и не гнушалась никакими средствами. "Если Бронтус меня, действительно, любит, то он простит этот розыгрыш и... Куда же ты?" -- Дочь мага проводила отчаянным взглядом молодого кузнеца.

-- Лит не приемлет лжи, -- сказал он, обернувшись. -- Ты нарушила его завет.

-- А еще он не приемлет жестокости и унижения, -- дрожащим голосом пролепетала Патрина.

-- Это не жестокость, это жалость. -- Выступила вперед Ниса и презрительно скривилась: на этот раз маска сочувствия ей не удалась. -- Как ты могла подумать, что мы станем проявлять такие недостойные чувства. Мой отец -- служка в храме, мне ли не знать, каким должен быть литарий.

Патрина чувствовала, что слова соперницы пропитаны фальшью. Казалось, истинная сущность Нисы отделилась и выглядывает из-за ее спины, кривляется и показывает язык, уверенная в своей безнаказанности. "Знать, каким должен быть литарий вовсе не означает быть им", -- подумала дочь мага, но возразить не смогла -- ее душили слезы. К тому же нельзя выиграть спор, победа в котором заранее отдана противнику. Лица ухмыляющиеся, хмурые и осуждающие расплывались у Патрины перед глазами. Она бросилась бежать, и смех за спиной гнал ее вперед, как охотничьи псы зверя.

Вечером Патрина зажгла свечи, уселась на кровать и вытащила из кармана открытку с размашистой подписью "Тамерон Соловей". Девушка вздохнула, с тоской посмотрела за окно и вновь принялась разглядывать карточку, терзаясь невеселыми мыслями. "Бронтус не придет, -- в который раз подумала она. -- Не только сегодня, но и завтра и послезавтра, одним словом, он больше не придет никогда. Никогда. Какое страшное слово, кажется, в нем заключена вечность, причем, совершенно безрадостная".

Патрине казалось, что в ее жизни уже не будет ничего хорошего. Она позабыла проповеди жреца, в которых он предупреждал, что впадать в уныние -- дразнить богов. Они ведь могут ниспослать по-настоящему страшные испытания.


ЧУДОВИЩЕ


Патрина убрала карточку с менестрелем в шкатулку, где хранила всякие милые пустячки: засушенный букетик страстоцвета -- самый первый из подаренных Бронтусом, пузатый флакончик маминых духов, давно опустевший, красивые ракушки, мешочек со стеклянными бусинами, остатки тесьмы... Девушка вздохнула, бросила тоскливый взгляд за окно, затем поднялась и задернула занавески.

Как жить дальше? Может попытаться уговорить отца переехать на материк? В самом деле, что нас тут держит? Вдохновленная этой идеей Патрина выбежала из комнаты, проскочила мимо кабинета отца, дернув для верности за ручку -- заперто -- и остановилась перед окованной металлом дверью в подвал. Совсем не лишняя мера предосторожности, старую деревянную разнесло в щепки, когда что-то пошло не так в эксперименте. Хорошо, что волна силы была узконаправленная, и маг не пострадал.

В лаборатории Патрине удалось побывать лишь однажды в десятилетнем возрасте. Честно признаться, она была разочарована увиденным: каменные стены, столы, шкафы с колбами, ретортами, всякими стеклянными отводами, переходниками, цилиндрами, пробирками... Карисмус поднаторел в их изготовлении, это и ребенок понял, когда отец показал для сравнения остатки старого оборудования, но ничего удивительного и волшебного тут не было. Девочке больше всего нравились бусины, которые отец время от времени для нее изготавливал. К тому же в лаборатории было так холодно, что у Патрины не возникло желания побывать там еще раз.

Патрина нерешительно постучала. Тревожить отца во время работы было строжайше запрещено, но Салитэ, на груди у которой можно выплакаться, уже спала. Да и не этого хотелось Патрине, слезами тут не поможешь, ей нужно было немедленно уговорить отца навсегда уехать с острова.

Она постучала громче -- никакого ответа. Тогда Патрина взялась за тяжелое металлическое кольцо, служившее ручкой, и грохнула им по двери. Шум не разбудил ставшую тугой на ухо Салитэ, хоть втайне девушке этого хотелось. Нянька бы пожурила свою воспитанницу и отослала спать, а так придется делать самостоятельный выбор. Патрина замерла в ожидании. "Отец так увлекся, что не слышит стука", -- попыталась она объяснить упорное молчание. Осенив себя знаком Лита, Патрина потянула тяжелую дверь на себя. Надсадный скрип несмазанных петель заставил поежиться. "Пускай сердится, главное -- я выясню, что с ним все в порядке" -- подумала девушка.

Патрина спустилась на одну ступеньку. "В конце концов, он должен понять, как мне сейчас плохо, -- приободрила она себя. -- Мне просто необходимо с ним поговорить, убедить...". Внизу Патрина уперлась во вторую дверь и подумала, что разговор можно было бы отложить на завтра. Вдохнув поглубже, она все-таки постучала и, не дождавшись ответа, осторожно толкнула последнюю преграду.

Патрина просунула голову в образовавшуюся щель. Лаборатория оказалась ярко освещена десятком пульсаров, посередине освобождено место, на полу начерчены причудливые знаки, но нигде не видно хозяина. Девушка проскользнула внутрь и кашлянула, чтобы обозначить свое присутствие. Притворив дверь, она пошла на цыпочках вдоль стены, боясь наступить на непонятные рисунки на полу.

Пушистая шаль, накинутая на плечи, почти не защищала от могильного холода подземелья, что вцепился в кожу острыми коготками и пробирался все дальше, взращивая колонии мурашек. Патрина поежилась и воровато оглянулась на дверь, в который раз помышляя об отступлении. Она не заметила, как краешек шали зацепился за клетку. В следующую минуту справа от нее что-то зашуршало, и часть каменной стены повернулась, открывая проход. Патрина, не долго думая, метнулась в узкое пространство между неплотно сдвинутыми столами. Следом дернулась клетка с ярамсой, девушка оглянулась и буквально чудом поймала ее на лету. Но ярамса упитанной тушкой навалилась на дверцу, и та с легким щелчком распахнулась. Зверек шлепнулся на пол и тут же со всех ног бросился под стол. Патрина побледнела от испуга, мало того что она пришла сюда незваной, так еще и дел натворила.

Между тем в открывшемся проходе показалась спина Карисмуса. Он тащил за собой нечто большое и тяжелое. Патрина спешно, но очень осторожно поставила клетку на место, а сама присела между столов и затаилась, проклиная себя за трусость. Как теперь показаться отцу? Как объяснить свое присутствие? В это мгновение Патрина даже вспомнить не могла, зачем спустилась в подвал, что за срочное и неотложное дело ее сюда привело. Причина должна быть очень весомой, чтобы можно было выбраться из укрытия и вернуться в комнату с наименьшими потерями, то есть без заслуженного разноса со стороны родителя. Патрина стиснула зубами кисточку шали и осторожно выглянула, но чем дольше она выжидала, тем труднее становилось решиться выйти.

Карисмус обошел вокруг каталки, на которой стоял большой металлический ящик, и вытолкал ее на середину помещения. Девушка, затаив дыхание, наблюдала за отцом. Маг открыл крышку, с трудом вытащил из ящика тело и уложил в центре магического круга. "Папа -- некромант!" -- промелькнуло страшное озарение, и Патрина задрожала уже не только от холода, но и от ужаса. Теперь выбраться из укрытия стало невозможно.

Разом припомнились все страшные истории, которые она слышала, причем каждый рассказчик божился, что, возвращаясь из кабака, видел воочию, как по берегу бродил тот или иной утопленник. Благо среди населения, промышлявшего рыболовным промыслом, недостатка в пропавших без вести не наблюдалось. Мертвые, как известно, сами по себе не гуляют, значит, притянул, приманил тело некромант. Зачем ему злодею такое творить? Кто ж разберется в потемках его души?

Рассказы о ходячих мертвецах служили неизменным атрибутом всех вечеринок, что устраивала островная молодежь. Только Патрину перестали на них приглашать, после того как она блеснула книжными знаниями о зомби в попытке разрушить глупые мифы. Ведь всем хотелось, чтобы было интересно и страшно, а не страшно интересно с научной точки зрения. Патрину просто выставили за дверь и велели отправляться к папаше-некроманту. Как же она тогда разозлилась! Как могли эти бестолочи представить ее отца в роли злодея?!

И вот, пожалуйста! Патрина украдкой следила, как отец устанавливает вокруг мертвеца призмы и зеркала в заранее определенных точках пространства, строго выверяя их расположение по напольному рисунку, и то и дело поглядывала на мертвеца. Труп молодого человека -- явно не местного -- не казался отталкивающим, скорее он был похож на скульптуру, безжизненный камень.

До сего дня Патрине видеть покойников не доводилось, тем более при таких леденящих кровь обстоятельствах. Конечно девушка и подумать не могла, что отец способен причинить ей вред. Но сама собой напрашивалась мысль: "Так ли хорошо я знаю человека, что возится с мертвецом, как с любимой куклой?" Патрина уткнулась носом в колени; ей захотелось сделаться маленькой-премаленькой, как ночной мотылек, и упорхнуть из этого страшного места, никем не замеченной.

Перед мысленным взором одна за другой промелькнули картины, когда отец был равнодушен к ее горестям, когда ругал за мелкие провинности или просто не замечал, погруженный в свои мысли, наверняка мрачные и страшные. "Он никогда меня не любил, -- подумала Патрина, -- покойники для него гораздо важнее, ведь с ними отец провел втрое больше времени, чем со мной". Она почему-то не сомневалась, что там за потайной дверью целый склад мертвецов. На ресницах набухли две крупные капли.

Карисмус опустился на колени перед покойником, поправил на нем одежду, пригладил волосы и еле слышно пробормотал:

-- Если все получится, не хочу, чтобы ты упрекал меня за свой внешний вид.

"Что получится, что должно получиться?" -- подумала Патрина и вдруг осознала, что нежная беседа с мертвым -- явное безумие. В эту минуту ей стало по-настоящему страшно. Мир повернулся к ней неожиданной гранью, в одно мгновение сделавшись чужим и страшным.

Карисмус закончил приготовления и сотворил первый пас. Напольный рисунок наполнился молочно-белым светом, что преломился в призмах, отразился в зеркалах и образовал причудливый купол из перекрещивавшихся лучей. Патрина захлебнулась болью, ее утробный хрип потонул в звоне посуды, вибрировавшей в такт силе, пульсации которой затопили пространство.

Из-под стола выскочила ошалевшая ярамса, прыгнула в сторону девушки, в попытке спрятаться подальше от нестерпимо яркого света. Патрина стиснула зубы и, превозмогая боль, попыталась поймать зверька. "Ничто не должно нарушать ход эксперимента, иначе это может привести к необратимым и страшным последствиям", -- отец часто повторял эту фразу.

Ярамса увернулась и бросилась в обратном направлении. Страшного и необратимого Патрине на сегодня было более чем достаточно, поэтому она сделала еще одну попытку поймать беглянку. Ее руки сомкнулись на теле зверька как раз в то мгновение, когда ярамса пересекла границу светящегося рисунка.

Ритмчное биение силы сорвалось на конвульсивное подергивание, лучи утратили равномерную яркость и начали перемигиваться друг с другом, ехидно намекая магу, что власть его была недолгой и эфемерной. Зеркала и призмы внезапно пошли трещинами, от чего световые потоки окончательно изломались.

Карисмуса пригвоздило к месту; огрызки лучей метались, как обезумевшие твари, и прожигали дыры в его одежде, но он не мог даже пальцем пошевелить. Маг в ужасе и отчаянии смотрел на дочь, заходившуюся в крике. Тело Патрины, ставшее полупрозрачным, штопором завинчивалось в безумном вихревом потоке, разрывалось на миллионы кусочков, собрать которые воедино казалось уже невозможно. Ярамса утратила привычные контуры, расплылась кляксой и начала просачиваться в то, что недавно было человеческой плотью. Через несколько минут от обеих осталась только крутящаяся вертикальная воронка, состоявшая из густого тумана с редкими проблесками, как будто в нем клубится ледяное крошево, отражая свет.

Внезапно это подобие смерча схлопнулось, копьем прошило внутреннее пространство магического круга и лежащее в центре него тело. Затем воронка вновь развернулась. Напольные рисунки поблекли, зеркала и призмы осыпались мелкими осколками, наполнив лабораторию печальным звоном и шорохом. Так могло бы звучать безвозвратно утекавшее время, будь оно материальным.

Карисмуса отбросило назад, он ударился спиной о шкаф и рухнул на пол. Из воронки показалась громадная лапа, а следом и сама гигантская ярамса. Зверь быстро огляделся, громко пискнул и бросился вон из лаборатории, ловко открыв дверь. Для этого ярамса поднялась на задние лапы и потянула ее на себя за ручку.

-- О боги, -- прошептал Карисмус, -- я не знаю, кого невольно пробудил, но защитите от него мою дочь. Спасите ее!

За грудиной внезапно растеклась боль. Карисмус, не обращая на нее внимания, попытался подняться, чтобы последовать за ярамсой, вернее, за дочерью, но свалился без чувств. Один за другим погасли пульсары, и лаборатория погрузилась в кромешную темноту.

Ярамса в несколько прыжков преодолела лестницу и выскочила в коридор. На повороте ее занесло, но острые когти помогли быстро выровняться, оставив на полу глубокие борозды. Дверь во двор оказалась не заперта. Когда ярамса тараном проломила забор, позади раздался истошный крик. Бедная старая Салитэ, она как раз вышла из уборной.

На островах не водилось таких крупных зверей, поэтому для ярамсы оказалось трудно отыскать нору подходящего размера. Наконец ей удалось обнаружить достаточно просторную пещеру, куда она моментально забилась, чтобы затаиться. Некоторое время зверь дрожал, памятую о пережитом страхе, затем волнение улеглось, его сменила усталость. Глаза, некогда выглядевшие как бусинки, а теперь достигавшие размеров кулака дюжего детины, начали слипаться.

Тихие голоса, приглушенный смех, отсветы пламени костра. Патрина проснулась и прислушалась. Медленно пришло осознание -- она не дома, а следом припомнились магический круг, боль и небытие. Как она оказалась в пещере, Патрина не знала, но в сейчас это не имело никакого значения. Единственное, что было важно -- уехать с острова, подальше от отца, подальше от всех этих людей, которые обижали ее или просто косо поглядывали из-за того, что она воспитанница проклятой и дочь мага. "Дочь некроманта", -- уточнила для себя Патрина, и горький комок встал в горле.

"Я сейчас вернусь", -- донесся до нее знакомый голос.

Патрина встала на четвереньки и подобралась ближе к выходу. На поляне горел костер, возле него сидела Ниса. Движение языков пламени порождало причудливую игру теней на лице девушки, коверкая ее красоту. Ниса с задумчивой улыбкой нюхала букетик страстоцвета. Костер потрескивал, быстро сжирая хворост, и требовал новых подачек. Ниса поднялась, набрала веток и бросила их в огонь. Пламя облизнуло жертвоприношение, вгрызлось в него и взметнулось вверх, ярко осветив поляну.

Патрина попятилась; не хватало еще, чтобы ее заметили, но было уже поздно. Ниса сначала вздрогнула, обнаружив, что в пещере кто-то есть, но узнав свою недавнюю соперницу, выхватила из костра сук и с этим подобием факела энергичным шагом направилась к убежищу.

-- Я тебе покажу, как за нами подсматривать! -- грозно произнесла она. -- Ты у меня пожалеешь!..

Сунув горящую головнюв пещеру, Ниса едва не ткнула ею в лицо... О нет, это оказалось вовсе не лицо, а морда какого-то гигантского неведомого зверя, который от испуга подпрыгнул и ударился спиной о свод пещеры. Завизжали они одновременно. Ниса выронила факел, от чего вверх взметнулись гигантские тени: ее и чудовища.

Ярамса визжала, пищала и похрюкивала, но через несколько секунд тональность этих звуков изменилась и в них начали преобладать гневные нотки. Зверь готов был напасть, только страх перед огнем не позволял ему броситься вперед, но факел вскоре погас.

Ниса вылетела из пещеры с воплем, который вмиг должен был разбудить всю округу. Бронтус, прибежавший на крик, выронил котелок с водой и заголосил не хуже подруги. Вместо того чтобы защитить возлюбленную от чудовища, он бросился наутек, но Ниса его быстро догнала и перегнала. Следом за ними неслась гигантская ярамса и верещала, жаль только, что напуганные люди не понимали ее языка, поэтому случай узнать о себе много нелестного оказался ими упущен.

Так они и влетели в разбуженное село. Неразбериха началась невероятная. Зажженные факелы выхватывали жуткие фрагменты происходящего: по улицам металось гигантское чудовище, поэтому все, кто имел глупость выйти из домов, пытались вернуться под защиту родных стен, но в панике не могли отыскать вход. Старая грузная торговка рыбой взбежала по шесту на крышу и заголосила там пуще прежнего; кузнец споткнулся и влетел головой в стог, а в руке у мужика некстати оказался факел. Хорошее было сено, сухое да золотистое, занялось оно в один миг. В селе сделалось светло, как днем, и шумно. На крупных ярмарках такого разноголосья не услышишь. Только теперь и удалось рассмотреть страшного зверя.

Ярамса тем временем нагнала-таки Нису и цапнула ее зубами за то место, что пониже спины, жаль, кроме юбки ничего не прихватила. Мельканье голых ягодиц показалось ей забавным. Ярамса остановилась, фыркнула, выплюнув выдранный лоскут, и уселась на задние лапы, вполне удовлетворившись содеянным. Затем она осмотрелась. "А что тут, собственно, происходит?" -- вопрошал ее удивленный взгляд. Через некоторое время контуры чудовища сделались нечеткими, а потом зверь и вовсе пропал, оставив после себя лишь туманную воронку.

Селяне перестали голосить, и в наступившей тишине стало слышно, как огонь с аппетитом пожирает сено. Следом раздался коллективный вдох с присвистом, потому что внутри воронки вновь проклюнулось нечто материальное. Через мгновение тарнисцы увидели сидевшую посреди улицы Патрину. Ту самую, которую родила приезжему магу дурнушка Расина, да и сгинула в тот же день, потому как была слаба здоровьем, ту самую, которую вырастила проклятая, отверженная всеми Салитэ. Вот, люди, полюбуйтесь, что из этого вышло. Магия да вкупе с проклятием ни к чему хорошему не приводит.

Вперед выступил кузнец. Когда спалил чужой стог, самое верное -- найти того, чей грех покажется окружающим больше твоего собственного.

-- Глядите люди, какую скверну мы у себя приютили! Не даром наши предки сжигали проклятых, они знали... Знали!..

Что там знали эти жуткие предки, кузнец так и не присочинил, но его эмоциональная, прочувствованная речь проникла в сердца селян, нашла в них живой отклик и породила готовность к действию. Некоторые все же покосились на храм Лита, что стоял на соседнем холме. Все понимали -- как только жрец доберется до села, им придется засунуть свой праведный гнев куда подальше, поэтому следовало поторопиться. Рассерженная толпа двинулась на Патрину. Когда девушка сообразила, что к чему, она перепугалась пуще прежнего.

-- Проклятая тварь! -- орали позади. -- Не уйдешь!

А четыре когтистые лапы мелькали все быстрей и быстрей, унося ярамсу в темноту леса.

-- Прочешем остров с утра, -- предложил староста, которому по должности полагалось быть самым благоразумным и осмотрительным, -- никуда эта зверюга от нас не денется. В темноте-то шастать опасно.

-- А может, к магу наведаемся? -- предложил кузнец.


***


Патрина пришла в себя на вершине холма. Она сидела, обхватив руками ствол мирта, прижавшись к нему щекой, а в голове плясали мозаичные фрагменты воспоминаний, не желая складываться в единую картину.

"Что происходит? -- прошептала девушка. -- Как я здесь очутилась?"

Ломота в теле была как при сильном жаре, и нестерпимо хотелось пить. Патрина с трудом поднялась на ноги, сделала несколько нетвердых шагов и вновь опустилась на землю, не в силах двигаться. Она редко уходила так далеко от дома даже днем, а уж ночью тем более, поэтому девушка никак не могла понять в какой части острова оказалась. Ее внимание неожиданно привлек огонек на одном из холмов.

"Великоват для костра", -- подумала Патрина, а через мгновение страшная догадка пронзила сознание: там бушует пожар. Не прошло и двух секунд, как девушка сообразила, что именно горит. Недавние добрые соседи взрастили смертоносный огненный цветок, олицетворявший гнев Лита. Того Лита, который благосклонно относился к человеческим жертвоприношениям, никогда ничего не прощал и до сего дня прятался в тайниках душ островитян, праотцы которых поклонялись жестокому богу.

Патрина побежала вниз, превозмогая усталость и боль, петляя между деревьями в неверном свете луны, но на двух ногах она передвигалась гораздо медленнее, чем на четырех. Перед рассветом девушка добралась до дома, от которого не осталось ничего, кроме дымившихся головней и одиноко торчавшей над пожарищем каминной трубы. Патрина опустилась на колени посреди засыпанного хлопьями пепла двора и растерянно огляделась. Где отец, где Салитэ? Ведь их просто не может не быть.

Среди кустов заливались ранние пташки, на безоблачном небе всходило солнце, будто ничего не изменилось. Патрина же продолжала стоять на коленях рядом с тем, что недавно было ее домом, и вздрагивать от потрескивания и шорохов, доносившихся из недр пожарища.

-- Я помогу тебе уехать с острова, -- раздалось позади нее.

Патрина резко обернулась и увидела жреца Лита. Девушка поднялась, подошла к нему нетвердой походкой и уткнулась носом в солнечно-желтые одежды. Она рыдала, а по спине прокатывались волны тепла, которые легкий утренний ветерок доносил с неостывшего пепелища. То была посмертная ласка родного дома и близких людей, о которых жрец не обмолвился ни словом, что могло означать только одно: их больше нет.

-- Пойдем, -- сказал он, -- все, что я могу для тебя сделать -- посадить в лодку и попросить отвезти на материк.

Когда в селении кто-то умирал, устраивали пышные торжества, чтобы сам Лит услышал, как ликуют его чада, отправляя ближнего своего на встречу с богом, в обитель вечной радости, где душе удастся задержаться, если человек не сходил с пути праведного. В противном случае, жизнь продолжится в новом воплощении. Ведь она всегда продолжается.

Должно быть Патрина была дурной литарийкой, потому что с головой погрузилась в пучину отчаяния и скорби. Мертвая тишина, повисшая в округе, только укрепила ее в этом состоянии. Птичьи трели и отдаленный шум прибоя -- не в счет. Сегодня остров казался необитаемым -- нигде не было видно людей. Когда меж стволов деревьев проглянули стены сельских домов, в душе Патрины родилась ненависть, а слезы высохли. Жрец увидел, как Лит потускнел, ведь прячущаяся за горизонт, еле заметная в утреннем небе Нэре обрела власть над его чадом.

На берегу Патрину дожидался какой-то старик. Он поднялся и пошел ей навстречу. По прыгающей походке и клюке девушка узнала одноногого рыбака. Всякий раз, когда он заходил в гости к отцу, сетовал на свою деревяшку: "Стопталась совсем и скрипит, как несмазанные ворота, трещина по ней пошла, того и гляди, расколется надвое". Но на предложение Карисмуса заменить протез на новый, рыбак отмахивался: "Этот мне родной, как с ним расстаться". Что за дела были у старика с отцом, Патрина не знала, но из всех тарнисцев он был единственным, кто не чурался посидеть с магом за чашечкой настоя или чего покрепче и выкурить трубку за компанию. Возможно потому, что сам не был коренным жителем острова.

-- Здравствуй, дочка, -- сказал рыбак.

Патрина чуть кивнула в ответ, ни слова не говоря, села в лодку лицом к морю. Только бы не видеть проклятого острова, где, как в заточении, она провела всю свою недолгую жизнь и потеряла все, что было дорого.

"Бедняжка, -- донесся до нее еле слышный шепот, -- лучше бы плакала. Эта замороженность меня очень беспокоит. За весь путь не сказала ни слова".

"Я отвезу ее в Блавну, пристрою где-нибудь", -- послышался голос рыбака.

Они продолжали шептаться, но Патрина уже не слушала. "Надо же, в Блавну, -- подумала она равнодушно. -- Я когда-то мечтала туда попасть".


Что такое нити судьбы, никогда не задумывались? Быть может, из них соткано красочное полотно мироздания, и всякое переплетение волокон -- ключевой узел, перекресток многих дорог истории -- меняет его рисунок. А может быть, на нитях висят куклы-марионетки. Тогда ничего кроме путаницы и неразберихи от всех этих узлов не дождешься.

Обе теории вполне состоятельны. Таково уж свойство теорий: они способны существовать, даже не подкрепленные практикой. Особую когорту составляют изыски теологические, их трактуют кто во что горазд. Конечно с учетом времени, места и окружения. Возможно, вы сочтете меня опасным вольнодумцем, но раз нити наших судеб переплелись, позволю себе утверждать -- не только от богов зависит рисунок полотна.


ОСЕННЕЕ ПОЛНОЛУНИЕ


Где-то заплакала тростниковая флейта, ее мелодия сплелась с дуновениями слабого ветерка и запахами цветов, что в преддверии ночи закрыли чашечки, но не перестали благоухать. Погас последний отблеск заката, и вереница нарядных девушек направилась к реке, неся в руках деревянные брусочки в форме лодочек с мачтами-свечками. Огоньки трепетали в руках молодых селянок, каждая из которых мечтала о богатом и заботливом муже. Ведь именно об этом принято просить Нэре в праздник Осеннего Полнолуния. Право слово, это забавляет, если учесть, что мужчин и без того меньше, чем женщин, а уж богатых... Литарии кое в чем правы, а именно в том, что ограничиваются определением "заботливый".

Над вершинами деревьев взошла полная луна. Нэре в эту ночь казалась огромной и от этого близкой, поэтому именно сегодня к ней возносилось большинство молитв.

Анаис и Тамерон притаились в кустах на противоположном берегу реки ниже по течению и наблюдали, как девушки опускают в воду свои незатейливые послания богине. Течение подхватывало легкие суденышки и уносило с собой. Река в эту ночь обрела дивное одеяние, усеянное блестками.

-- А ты не хочешь о чем-нибудь попросить Нэре? -- спросил Тамерон.

Анаис посмотрела на луну, чуть улыбнулась:

-- Нет.

-- Почему?

-- Неразумно привлекать к себе лишнее внимание, к тому же все, что я могла бы пожелать, у меня уже есть.

-- Вот как, - усмехнулся Тамерон и накрыл ладонью руку Анаис.

К флейте присоединились серебряные колокольчики и сладкозвучная лиара. Тамерон воспользовался задумчивостью подруги и подсел вплотную.

-- Имей уважение к Богине, -- прошептала Анаис, отталкивая его голову, -- дождись праздника Лита.

-- Ты серьезно?! -- ужаснулся Тамерон, прикинув в уме, сколько месяцев ему предлагают потерпеть.

-- Лучше услади мой слух песней, -- хитро прищурилась строптивица и закуталась в плащ, как в кокон, сокрыв свои прелести: обтянутую кожаным жилетом грудь, которая смотрелась бы куда сногсшибательнее, если бы не холщовая рубаха под тем самым жилетом.

-- Забесплатно не выступаю, -- притворно нахохлился менестрель, подумав, что на Анаис многовато лишней одежды. Нужно предложить Гриму отправиться гастролировать на юг, тогда наступит нескончаемый праздник для глаз.

-- Я заплачу поцелуем, если песня мне понравится, -- пообещала Анаис.

-- Ладно, - согласился Тамерон, -- только очень долгим и без малейшего оттенка целомудрия. И, пожалуй, не одним.

Он перекинул на грудь лютню и принялся ее настраивать.

-- О-о-о, я начинаю сомневаться, что заключаю выгодную сделку, -- девушка сложила руки на груди и посмотрела на Тамерона испытующим взглядом.

-- Я спою тебе о том, -- нимало не смутившись сказал менестрель, -- как глупо тратить время впустую, не наслаждаясь тем, что у тебя есть.

Он тронул струны, и чудесная музыка разлилась в пространстве, а следом зазвучала песня.

Анаис была готова слушать Тамерона часами, но еще больше ей нравилось смотреть, как он превращается в единое целое с инструментом. Лютня словно оживала в его чутких руках, мелодия и голос проникали в самые потаенные уголки души и заставляли резонировать внутренние струны слушателя. Тамерон же уносился на волнах музыки в чудесный мир гармонии, и его одухотворенное лицо завораживало. Переливам голоса вторила мелодия, и в своей роли менестреля молодой человек был так убедителен, что позови он людей на войну -- они пошли бы, не задумываясь, по пути вооружаясь дрекольем. Песни же о любви в его исполнении вызывали у женской части публики неистовое желание немедленно воплотить сладкие грезы в реальность, причем непременно в компании Тамерона.

-- Чаропевец ты мой, -- тихонько, чтобы не отвлекать менестреля, прошептала Анаис.

-- Вот вы где, -- раздался голос Фрада, -- насилу отыскал. Заглядывал в каждые более или менее густые кусты. Вы ведь ни одни не пропускаете. -- Коротышка нахально осклабился и без приглашения уселся рядом с менестрелем. Ну никакой чуткости!

Анаис недовольно поджала губы. Обстановку разрядил Тамерон:

-- Фрад, а ты бы не тратил время попусту. Селянок поблизости хоть отбавляй и кустов тоже.

Тамерон заиграл другую мелодию, но Анаис замахала на него руками:

-- Эту похабщину я слушать не намерена!

-- А я с удовольствием! -- Фрад хлопнул Тамерона по плечу, от чего менестрель поморщился. -- Жарь, парень!

-- Можешь получить поцелуи с Фрада, -- сказала Анаис и ушла, поежившись оттого, что представила себе эту жуткую и нелепую картину.

Мужчины, переглянувшись, пожали плечами, поднялись и пошли следом.

-- Да, не повезло тебе сегодня, -- сказал Фрад, засунул ручищи в карманы и проворно заковылял на кривых коротких ногах.

-- Твоими стараниями, -- сказал Тамерон. -- Убить тебя что ли?

-- Совести у тебя нет, всю дорогу "питаешься клубничкой", а мы на голодном пайке. Не тебе быть агрессивным, -- обиженно сказал представить горнодобывающего народца, известного своей любвеобильностью и плодовитостью. Фрад покачал головой, что при почти полном отсутствии шеи выглядело презабавно.

У догорающего костра на стоянке сидел печальный Илинкур. Он то обращал свой взор к луне, то опускал его к листу бумаги и поминутно вздыхал.

-- Что стряслось? -- полюбопытствовала Анаис, выйдя на поляну и увидев расстроенного флейтиста.

-- Мне пришла на ум пара замечательных строк, -- сказал он, -- но у нас не осталось ни капли чернил.

-- Я легко сделаю тебя счастливым! -- Анаис хлопнула Илинкура по плечу и направилась к фургону. Вернулась она с дорожной сумкой, вытряхнула содержимое на землю и принялась бодро сортировать.

-- Давно следовало провести ревизию, -- сказала девушка, озабоченно оглядев свой скарб. Она отбросила в сторону три зачерствевших до каменного состояния горбушки, выудила из груды флакончиков с зельями засохший огрызок яблока и с позором изгнала нескольких приблудившихся тараканов.

Подошли Фрад с Тамероном, а следом за ними из села вернулись Монтинор и Сиблак мокрые до нитки.

-- Вы что забыли, где у этой речушки брод? -- спросил удивленный Илинкур.

-- Это место оказалось таким узким, -- сказал Монтинор и покраснел.

Сиблак отвел глаза и промолчал.

-- Ну-ну, -- хохотнул Фрад. -- Они набивались к селянкам в мужья на одну ночь, да так бездарно, что те их искупали.

Юнцы покраснели еще сильнее.

-- Ты, Фрад, вместо того чтобы осмеивать, поделился бы лучше опытом, -- посоветовал Илинкур.

-- Растить конкурентов?! Вот еще! -- отмахнулся фардв.

Монтинор с Сиблаком тем временем стянули с себя мокрые куртки и рубашки, отжав, развесили их на колышках у костра и, стуча зубами, скрылись за повозкой, чтобы избавиться от штанов.

-- Вот, разыскала, -- с торжеством сообщила Анаис и протянула Илинкуру перо, украденное на конгрессе магического искусства в славной столице Харанда. -- Теперь у тебя никогда не будет недостатка в чернилах, нужно только сказать: "Чарта нон эрубескит" и нарисовать пером в воздухе знак. Смотри и запоминай!

Она проделала соответствующую процедуру и заставила Илинкура несколько раз повторить, пока перо не брызнуло избытком чернил в костер. Тот зашипел, исторгнул из недр облачко пара вперемешку с вонючим дымом и пеплом. Все раскашлялись, а Сиблак и Монтинор, замотанные в плащи, подбежали к костру со стонами умирающих.

-- Что ж вы творите! -- завопил Монтинор, -- Теперь нам всю одежду придется перестирывать! Все пеплом угадили.

-- Еще и чернилами забрызгали, -- прогундосил Сиблак, приподняв рукав рубашки товарища.

-- А ну-ка, дай взглянуть, -- Анаис оттерла молодого человека в сторону и присела на корточки. Она изучила рукав и нахмурилась.

-- Чернила проявились отнюдь не на той стороне, которая была повернута к костру, -- сказала девушка тихим, но очень недобрым голосом.

Монтинор побледнел, но признаваться в чем-либо явно не собирался.

-- К чему ты клонишь, Анаис? -- нахохлился он, как готовый ринуться в драку воробей.

-- К тому, что это чернильное пятно появилось на твоем рукаве не сейчас, а гораздо раньше. А именно -- в тот момент, когда ты рылся у меня сумке в поисках ножниц, чтобы отрезать мой же локон, и случайно наткнулся на перо.

Монтинор и Сиблак инстинктивно попятились, когда Анаис резко поднялась с корточек.

-- Итак, я жду! -- грозно произнесла она.

-- Ч-чего? -- спросил Сиблак.

-- Добровольного признания, болваны.

-- Все это домыслы и бред! -- выступил вперед Монтинор и горделиво закинул себе на плечо край плаща, оголив тощие ноги с торчащими коленками.

Анаис презрительно смерила его взглядом и усмехнулась:

-- Это легко проверить. Только боюсь, что твое тщедушное тельце такого эксперимента не выдержит. -- Она скрестила руки на груди и застыла, постукивая носком сапога по земле, как пребывающая в раздражении кошка хвостом.

Монтинор втянул голову в плечи. Присутствующие с интересом наблюдали за развитием событий. Первым сдался Сиблак:

-- Это мы, -- тихо выдохнул он и уставился в землю, вероятно в надежде, что повинную голову меч не сечет.

-- Ну и зачем вам это понадобилось?

-- В Пантэлее у тебя завелся поклонник, -- принялся объяснять Сиблак, изредка поглядывая на девушку исподлобья.

-- Кто у меня завелся?! -- опешила Анаис и кинула быстрый взгляд на Тамерона, который в свою очередь сложил руки на груди и поджал губы.

-- Почитатель твоего актерского таланта, -- Сиблак возвел глаза к небу, вдруг боги окажутся настолько добры, что уберегут его от расправы. -- Он, во что бы то ни стало, хотел заполучить прядь волос предмета поклонения.

-- Ну и во сколько это ему обошлось?

-- Э-э-э.

-- Давайте рассуждать логически, -- с нехорошим блеском в глазах сказала Анаис. -- Прядь волос моя. Так?

-- Так, -- кивнули юнцы.

-- Значит и деньги мои, -- заключила она.

-- Да это просто грабеж! -- возмутился Монтинор. -- Мы рисковали...

-- Рада, что вы это осознаете, -- плотоядно оскалилась девушка. -- Надеюсь, о моем обещании тоже помните.

-- О каком? -- спросил Сиблак внезапно севшим голосом.

Фрад захохотал, перекинул себе на брюхо косу, отросшую из-за случайного попадания снадобья из запасов Анаис ему на голову, и пальцами изобразил ножницы. Надо сказать, что он успел проникнуться симпатией к новой прическе. Коса при ходьбе мерно постукивала его по ягодицам и в скором времени грозила достигнуть земли. Эта достопримечательная особенность неизменно привлекала внимание окружающих, и многие женщины, которым не досталось от природы таких роскошных волос, откровенно завидовали. Фрад же ничего не имел против того, чтобы передать это великолепие по наследству.

-- Ты этого не сделаешь. Я не дамся. -- Монтинор отступил назад и наткнулся на Тамерона. Тот крепко обхватил юнца за плечи, склонился к уху и прошептал:

-- Я ей помогу.

-- Но... но... как же мы будем выступать в таком виде? -- прибегнул к последнему аргументу Монтинор.

-- Сварите зелье, с помощью которого можно изменять цвет волос, напоите им Фрада, потом наделаете париков из его косички, -- усмехнулась Анаис, заставив коротышку подавиться смешком -- нечего потешаться над чужим горем.

-- Но мы не умеем варить зелья, -- сказал Сиблак.

-- Я вас научу, -- пообещала Анаис. -- Илинкур, дай-ка мне бритву.

-- Не утруждайся, -- остановил флейтиста владелец балагана, высунувшись из фургона. -- В таком деле я приму участие сам. "Я вам, стервецы, припомню покупку селлара", -- пробормотал Грим и на минуту скрылся за пологом. Появился он с флаконом харандского происхождения.

-- Неужели пожертвуешь? -- удивился Илинкур и поскреб щеку, покрытую трехдневной щетиной.

-- Не сомневайся, -- подтвердил Грим. -- Что -- простое бритье? Через месяц уже никакого эффекта. Обрастут. А это! -- Он потряс флакончиком и расплылся в довольной улыбке.

-- Не переживайте, -- Илинкур успокоил ребят, смотревших на Грима с неподдельным ужасом, -- волосы, в конце концов, отрастут.

Юнцы уставились на флейтиста в надежде, что он, как самый разумный человек в труппе, в последнее мгновение остановит это безумие. Но Илинкур похоже решил, что Монтинору и Сиблаку для разнообразия стоит понести наказание за необдуманные поступки. Хоть видят боги -- аферу с локоном Анаис они продумали очень тщательно. Ну кто мог догадаться, что среди ее барахла, помимо столь необходимых ножниц, обнаружиться перо с самовоспроизводящимися чернилами и что Монтинор испачкает рукав рубахи. Сколько времени было потрачено на выведение пятна, а оно взяло и проявилось опять, стоило лишь произнести заклинание.

Грим подошел к Монтинору, который попытался вырваться из рук менестреля, но потерпел неудачу. Владелец балагана деловито раскупорил флакон, омыл руки в голубой жидкости и возложил их на макушку молодого человека. Затем отошел на шаг, чтобы полюбоваться результатом. Волосы на голове Монтинора вздыбились, внутри шевелюры замерцали светлячками многочисленные искорки. Налетевший порыв ветерка подхватил русые пряди, слизнул их с головы юноши, и они, подобно зонтикам одуванчика, рассеялись по поляне.

Грим повернулся к Сиблаку, на лице которого отразилась нешуточная борьба чувств. Его-то никто не держал. Победила солидарность.

-- Нельзя так, -- сказал Сиблак, но Грим передал флакон Анаис, которая имела полное право им воспользоваться, дабы сдержать данное когда-то слово.

Ребята и без того не пользовались успехом у женской части населения, но была, по крайней мере, надежда...

-- Для таких прохвостов, как вы с дружком, иные воспитательные меры не подходят, -- сказала Анаис. -- Деньги я у вас тоже конфискую, в качестве платы за обучение. Вы способные ребята, не стоит ограничивать себя наведением иллюзий, пора попробовать создавать осязаемые вещи. К тому же занятия не оставят вам времени на глупости, а внешний вид на корню задушит идеи о прогулках с дамочками, в ущерб учебе. Пора вам уяснить, что торговать тем, что вам не принадлежит -- преступление. И неплохо бы повзрослеть.

Монтинор повернулся к присутствующим спиной, сердито запахнул плащ и устроился у костра. Его лысая голова блестела в лунном свете. Сиблак натянул капюшон, ссутулился и тоже присел к огню.

-- Чтобы избежать непонимания, -- сказала Анаис, подойдя к ребятам, -- поясню, что устроила вам эту экзекуцию отнюдь не по злобе. Просто я имею обыкновение выполнять обещания и считаю это одной из немногих своих добродетелей. Назовем это хорошим примером верности данному слову. Время на размышления у вас есть. До утра. В конце концов, я оказываю вам услугу. Попадись вы на подобных проделках человеку незнакомому и не заинтересованному в вашей судьбе, дело могло бы закончиться плачевно. Одно только подглядывание за женщинами в бане, чего стоило, -- прошептала Анаис, наклонившись к паренькам, ведь они продолжали хранить историю знакомства с ней в строжайшей тайне. -- Случись такое в Харанде, сумма штрафа оказалась бы астрономической, но и в затрапезном городишке на территории Рипена вам бы не поздоровилось. Одних только компенсаций за моральный ущерб каждой женщине, которая в это время находилась в бане, пусть даже сидела, с головой закутанная в плащ, хватило бы на пожизненную каторгу.

Сиблак с Монтинором покосились на Анаис. Они не могли не признать, что истина в ее словах присутствует, причем, в смертельных дозах. Конечно она права не во всем и далеко не всегда, к тому же методы, которыми действует эта особа... Но ей не безразлична их судьба.

Анаис перевела взгляд с одного паренька на другого и, видимо вполне удовлетворившись ходом их мыслей, направилась к повозке, куда они перебрались с Тамероном, благо погода стояла теплая и ясная. Она сказала все, что было необходимо, оставив за ребятами право выбора, каким путем дальше следовать. Тамерон явился через некоторое время. Забравшись под лоскутное одеяло, менестрель подпер голову рукой и принялся изучать мрачное лицо Анаис.

-- Что тебя беспокоит? -- наконец спросил он.

-- Ничего. -- Она лгала с удивительной легкостью.

-- Почему, скажи на милость, ты вдруг решила преподавать этим шалопаям магическое искусство?

-- А ты как думаешь? -- увильнула от ответа Анаис.

Кхм. Тамерон улегся на спину и принялся наблюдать за падающими звездами, что на несколько мгновений оставляли яркие росчерки на черном бархате небесной сферы и уходили в небытие.

-- Подсказку не дашь?

-- Она прямо перед тобой. Ищи знаки, -- прошептала Анаис и подумала: "Так вот, что чувствует учитель, задавая ученику сложную задачку -- превосходство и надежду". -- Ты справишься, я в тебя верю, -- подзадорила она Тамерона.

-- Прямо передо мной, говоришь.

Менестрель принялся гипнотизировать звезды. Анаис его не торопила. Она тоже улеглась на спину, заложила руки за голову и прикрыла глаза. Тамерон испустил тяжкий вздох.

-- Я вижу перед собой черную пустоту, усеянную крапинками звезд, -- сдался менестрель.

-- Добавь к этому немножко поэзии.

Тамерон потянулся за лютней, пристроил ее у себя на животе и коснулся струн. Мелодия, что полилась из-под его пальцев, оказалась наполнена неизбывной тоской и вместе с тем привнесла столько торжественности, что ей впору было претендовать на звание реквиема, написанного для титулованного вельможи самого высокого статуса. Когда затихли последние аккорды, Анаис прошептала:

-- О чем ты думал, когда играл это?

-- Я просто смотрел на падающие звезды, которые вплетали в ткань мироздания огненные нити. Жаль, память Вселенной столь коротка, что их яркие следы почти мгновенно исчезают.

Тамерон отложил лютню и, наконец, заметил, как странно смотрит на него Анаис.

-- Я нашел ответ, -- догадался он.

Девушка кивнула.

-- Знать бы какой, -- пробормотал Тамерон, и тут его внезапно осенило: -- О боги! Ты хочешь оставить след?

-- Это громко сказано, -- улыбнулась Анаис, -- но в принципе верно. У Сиблака и Монтинора есть способности, а у меня -- знания.

-- Чему ты собираешься их учить?

-- Я слышу нотки настороженности в твоем голосе, -- отметила Анаис. -- Всему понемногу, Тамерон. Для начала преподам общеобразовательные азы. Нужно выяснить, к чему каждый из них больше склонен. Кроме того, в скором времени мне придется провести магический обряд, но я не могу использовать для этого свои способности. Придется проделать его чужими руками.

-- Вот с этого и надо было начинать, -- проворчал помрачневший Тамерон.

Приподнявшись, Анаис дотянулась до шерстяного одеяла, свернутого в аккуратный рулон. и пристроила его себе под голову.

-- Что такого произошло сегодня, чего я не заметил? -- спросил менестрель, даже не пытаясь расспрашивать Анаис об обряде: знал, что добиться чего-то сверх сказанного не удастся.

-- Ничего. Все произошло гораздо раньше, а я не придала этому значения. Кстати мне нужен кто-то, с кем я могла бы тренироваться. Ну что ты насупился? Я прекрасно знаю, что тебя этому учили. Нет, я конечно могу по-прежнему донимать Илинкура, но ему не нравится держать в руках оружие, хоть в былые времена он был отличным бойцом. Его шрамы -- свидетельство ратного дела, но бедняга не помнит, где и как их получил.

-- Хорошо, -- согласился Тамерон, -- но учти, что мне ратное дело во сто крат противнее, чем Илинкуру.

-- Вот и проверим, -- удовлетворенно промурлыкала Анаис.

-- Скажи, ты мне не доверяешь? -- поинтересовался менестрель, все же сделав попытку узнать подробности.

-- С чего ты взял? -- Она отвела взгляд.

-- Я догадываюсь, что у тебя свои представления о честности. Ты полагаешь, что умолчать о чем-то -- не значит солгать.

Анаис тяжело вздохнула.

-- Хочешь знать, что меня обеспокоило? Когда я обнаружила, что кто-то отхватил мне клок волос, то была абсолютна уверена, что это всего лишь юношеские штучки: прядь любимой в шкатулке, в медальоне или под подушкой. Мне даже в голову не пришло, что локон "ушел на сторону". Вот такая самонадеянность. Хорошо, если покупатель, действительно, нездоровый на голову фетишист. Беда в том, что человеку, искусному в магии -- в той ее области, что признана вне закона, -- не составит труда многое обо мне узнать, -- продолжила откровенничать девушка. -- И самое неприятное -- он достаточно легко сможет меня разыскать.

-- Прошло уже несколько месяцев, но преследователи не объявились, -- возразил Тамерон.

-- Или они чего-то выжидают. В любом случае, это не повод расслабляться. "Особенно теперь", -- подумала Анаис.


***


Актеры проснулись от нудного звона мечей. В кристально чистом утреннем воздухе он распространялся далеко по округе, внося дисгармонию в тишину раннего утра.

-- Что за?.. -- пробормотал Фрад, выглянув из фургона. Пустая повозка все объяснила.

-- У Анаис проснулась нездоровая жажда деятельности, -- бросил он через плечо, чтобы развеять общее недоумение, и заключил: -- Зря я им вчера помешал.

Заспанные юнцы вышли на свет литов и отправились взглянуть на поединок. За перелеском развернулось нешуточное сражение. Сиблак с Монтинором присели на краю полянки и принялись наблюдать за происходящим.

-- Нападай же, демон тебя дери! -- закричала Анаис на Тамерона.

Но менестрель только защищался, хоть к его чести надо сказать -- делал это весьма умело.

-- Я па-ци-ф-ф-фист.

-- Неплохо, -- оценила Анаис, -- но этого мало. К тому же ты уже запыхался, а мы тренируемся всего ничего.

-- Угу. Второй час пошел.

-- Если ты в ближайшие пять минут не перейдешь от защиты к нападению, я пущу тебе кровь, -- пообещала Анаис. -- Ну же, не позорься перед зрителями.

А таковых прибавилось: Грим с Илинкуром и Фрадом присоединились к юнцам.

-- Я не привык сражаться с жен-щи-на-ми. Уф.

-- От-го-вор-ки! Ты вообще не привык сражаться, с кем бы то ни было, -- проворковала Анаис, тесня Тамерона ближе к деревьям.

-- И не собираюсь! -- разозлился он.

-- А при-дет-ся! -- Анаис выбила меч из рук противника, но когда острие клинка пропороло рукав рубахи и вонзилось в плоть менестреля, произошло неожиданное: девушку отбросило назад, смело, словно ураганным ветром. С актерами случилась та же история. Молодые деревца, росшие вокруг полянки, приникли к стволам своих прародителей, ветки которых жалобно затрещали. Через несколько секунд все стихло, один только заливистый хохот Анаис будоражил окрестности.

-- Подумать только, -- сказала она, отсмеявшись, -- ты два часа морочил мне голову!

Тамерон протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Куртка поверженной противницы позеленела, потому что она пропахала на спине добрую треть поляны, после того как рухнула на землю при затухании эманации. Но Анаис это нисколько не волновало, как и синяки, которые расцветут, если срочно не принять меры. Из кустов выползли испуганные актеры.

-- Какая замечательная техника! -- восхитилась Анаис. -- Жаль только, что она стихийная, но это дело поправимое. Мы настроим этот инструмент! -- жизнерадостно пообещала она.

Тамерон стоял перед девушкой красный, как незрелые плоды купасы. Он решительно не понимал, как ее может радовать такая ужасная вещь, как эта проклятая стихийная эманация, от которой страдают окружающие.

К ним подбежали Монтинор и Сиблак.

-- Вот это да! -- наперебой затараторили они. -- Мы тоже так хотим! Но Анаис у тебя же диплом травницы, как же?..

-- Как я собираюсь помогать Тамерону оттачивать боевую магию? Насколько мне помнится, вам, любопытные мои, я свой диплом не показывала, -- задумчиво произнесла Анаис и усмехнулась, моментально остудив пыл молодых сердец и изрядно напугав юнцов. Они тут же притихли, стараясь припомнить не обещала ли новоиспеченная наставница лишить их еще чего-то помимо волос за то, что совали нос в ее документы.

-- Судя по всему, вы решили принять мое вчерашнее предложение, -- сказала Анаис, и Сиблак с Монтинором энергично закивали. -- Тогда после завтрака сходим в село, прикупим перьев, чернил и бумаги.

-- Разве заклинания пишут не на козьих пергаментах? -- удивился Сиблак.

-- Заклинания пишут в душе, ученик, -- улыбнулась Анаис. -- Я не собираюсь делать из тебя ремесленника, это неинтересно. Я хочу создать творца. Читать по шпаргалке всякий может, к тому же пергаменты дорого стоят. -- С этими словами она сцапала Тамерона за руку и потащила к стоянке. -- Принесите наши мечи, -- велела она юнцам.

-- Так вот, что произошло тогда, -- запоздало высказался Грим, припомнив нападение на балаган, когда Анаис чуть не погибла.

-- Ты о чем? -- поинтересовалась девушка, проходя мимо.

-- Если бы не Тамерон, вернее Тамия, со своей стихийной эманацией, тебя бы уже не было в живых, -- пояснил Грим.

Анаис удивленно взглянула на владельца балагана. В ее затухавшем от тяжелого ранения сознании тот момент ударной волны не отложился. Она вообще понятия не имела о том, что остановило нападение, и почему враги отступили. Все это время девушка полагала, что тем людям оказалось достаточно ее меча, в котором, по их мнению, находился похищенный анагерий. Но оставлять в живых гереонов так непохоже на Лебериусов.

Помнится, ее обеспокоило то, что она перестала понимать намерения и действия противника. Никто не спорит -- приятно утешаться самодовольным предположением, что чужие поджилки дрожат сильнее, чем твои собственные, и ты теснишь врагов и побеждаешь, несмотря на их численное преимущество. Из такого противостояния рождаются чудесные легенды и баллады, однако приукрашивать события и наделять их участников мыслимыми и немыслимыми добродетелями или пороками, в зависимости от точки зрения -- дело летописцев. Когда же варишься в этом котле, имеет смысл знать, как обстоят дела в действительности.

Анаис перевела взгляд на Тамерона.

-- Почему ты ничего мне не рассказал?

-- А чем тут хвастаться? -- пожал он плечами. -- Это вышло случайно, как и сейчас.

-- То есть ты просто испугался?

-- Нет, я не просто испугался, я испугался за тебя!

Деликатное покашливание вывело их из того оцепенения, когда двое, глядя друг другу в глаза, умудряются читать мысли, ну, по крайней мере, безошибочно угадывать, о чем думает каждый из них. В такие мгновения окружающие начинают чувствовать себя не очень уютно, соприкоснувшись с миром, где им нет места.

-- Идем, -- сказала Анаис Тамерону, -- нужно перевязать рану.

-- Царапина, -- отмахнулся тот.

-- А я хочу ее перевязать, -- упрямо сказала девушка, сделав упор на "хочу".

-- Если женщина чего-то хочет -- сопротивление бесполезно, -- встрял Фрад со своей беспроигрышной философией.

Взгляд Тамерона, брошенный в сторону коротышки-фардва был весьма красноречив: "Ну, какого хинаха ты вечно лезешь в самый неподходящий момент и все портишь?!" Но горный народец сильный телом и духом славился отсутствием чуткости в том, что касалось тонких материй. Очарование момента неудержимо рассыпалось, и нужно было срочно спасать положение. Тамерон сжал пальцами виски, прикрыл глаза и пошатнулся, заставив Анаис побледнеть.

-- Все в порядке, -- пробормотал он, -- сейчас пройдет.

-- Тебе нужно немедленно прилечь, -- сказала девушка и решительно потащила менестреля к фургону. Ему оставалось только опереться на нее и слегка, совсем чуть-чуть обвиснуть. "Нет-нет, я не упаду, настоящий мужчина будет держаться на ногах до последнего! -- Уголки губ Тамерона невольно поползли вверх, а в глазах зажегся озорной огонек -- В положении раненого есть приятные стороны: помощь очаровательной лекарки, например. Конечно нехорошо играть на чувстве вины вкупе с чувством благодарности, но я же моментально выздоровею, как только меня уложат в постель. И демон побери, я не собираюсь валяться там в одиночестве!"

-- Отлично сыграно, Тами! -- сказала Анаис, пристроив менестреля на лежак. -- На какой-то миг я даже поверила.

Она развязала тесемки его рубахи и оголила раненое плечо.

-- Я обещала перевязать твою царапину, но вижу, что этого не требуется.

-- Почему же?..

-- Почему я не бросила тебя в дорожную пыль и не отвесила тумаков? Я ценю хорошие розыгрыши, кроме того... -- Анаис пожевала губу. -- Спасибо.

-- Останься. -- Тамерон поймал ее за руку. -- В последнее время ты как вода просачиваешься сквозь пальцы, ускользаешь от меня.

-- Не обижайся, -- Анаис наклонилась и нежно поцеловала менестреля. -- Я что-то чувствую, Тамерон, и чем ближе мы подъезжаем к Блавне, тем острее это ощущение. Такого раньше не было. Признаться честно, я сама не своя.

-- Это?..

-- Я уверена, что это третий осколок анагерия. -- Анаис поднялась и ушла, оставив менестреля наедине с мрачными размышлениями: "Проклятый демон, как ты смеешь занимать все ее помыслы, как ты смеешь красть ее у меня?!"


Выбирают ли боги сцену для очередного спектакля или, не обремененные в отличие от людей конечностью существования, терпеливо ждут, когда затянется узел и рисунок изменится? Так или иначе, но приморский город Блавна стал однажды эпицентром удивительных событий. Всего-то и нужно было, чтобы собрались вместе: герея, девушка, проглотившая в детстве артефакт, и жрецы Ордена "Дети луны".


БЛАВНА


Все приморские городки чем-то похожи, помимо того, что они находятся возле моря. Конечно это утверждение относится исключительно к теплым широтам, потому что негостеприимные северные моря наделяют прибрежные поселения совершенно иным характером. Так вот, по оживлению и разномастной публике, снующей туда сюда, можно легко догадаться, что неподалеку находится порт: чем ближе море, тем больше суматоха, но нельзя не признать, что есть в ней своя особая упорядоченность.

Дома в большинстве таких городков натыканы, как боги на душу положат. Если же допустить в этом легком хаосе наличие изначального плана, то составлялся он весьма чудаковатым градостроителем. Каждый дом пытается укрыться за впереди стоящим от ветров, что рождает дыхание океана в зимний сезон, но, пряча свое каменное тело за спиной соседа, каждое жилище хочет иметь возможность хотя бы парой окон видеть море. Ведь оно несказанно прекрасно, когда не сердится, а лежит гладким зеркалом, по которому скользят парусники. Летом невысокие хибарки утопают в зелени, так что видны только крыши. Всевозможные лианы и вьюнки оплетают жилища, укрывая хозяев от зноя живыми навесами, а по осени активно плодоносят и стреляют семенами иногда весьма чувствительно.

Блавна, в отличие от своих многочисленных собратьев, разбросанных по побережью -- весьма крупный город, и стать столицей княжества ей не позволяет только местоположение. Ведь стоит какому-нибудь врагу напасть с моря и ей не выстоять, потому что старые крепостные стены давно растаскали по камешку на постройку волноломов, пирсов и домов. Но считаться торговой столицей городу ничто не мешает. Блавну нельзя отнести к курортным местам, где на пляжах пристало предаваться безделью и неге, греясь на солнышке и слушая плеск волн. Шум прибоя здесь полностью заглушается портовой разноголосицей. Словно муравьи, по трапам один за другим снуют носильщики.

Кроме крупного порта, обилия складов, торговых лавок, гостиниц и обычных жилых домов, имеются в Блавне три обширные площади. На них устраивают не только базары, но и театральные представления, и конечно же казни, что собирают ничуть не меньше, а то и больше зрителей, чем заезжие актеры и циркачи. Но несмотря на строгость закона воришки и убийцы в городе не переводятся, вероятно, из-за пополнения их рядов приезжими.

К слову, гостей в Блавне едва ли не больше, чем местного населения, и публика эта настолько разномастная, что диву даешься. Но даже среди разношерстной толпы троица, сошедшая на берег с недавно пришвартовавшегося судна, резко выделялась. Не тем, что была вооружена до зубов, а мускулатурой, достойной бойцов лучших рингов, и довольно высоким ростом, несвойственным жительницам Рипена. Рядом с этими воинственными женщинами четвертая, закутанная в плащ фигурка, совершенно терялась.

-- Откуда такие барышни? -- удивился нищий, что, как завсегдатай порта, исправно отдававший часть прибыли кому следует, с полным правом занимал насиженное место, с которого открывался неплохой обзор.

-- Издалече, -- отозвался его собрат. -- Если судить по форме корпуса и оснастке их посудины, из Хирена.

-- Никогда туда не поеду, -- твердо сказал нищий, -- у таких бабцов не то что милостыни -- снега зимой не допросишься.

-- Пришьют, как пить дать, только вякни, -- подтвердил второй, у которого глаз был наметан, а посему он точно знал, к кому приставать с плаксивыми просьбами о подаянии можно, а к кому нет. -- Ты лучше вон на тех глянь, -- посоветовал он и откинул с лица грязные патлы, чтобы самому получше рассмотреть прибывших.

-- О-о-о, паломники-литарии! -- Не попусту возрадовался нищий, завидев, как по трапу с другого судна спускаются вереницей люди в золотисто-желтых одеждах. -- Теперь начнется веселье: песни, пляски и подарки. Люблю я этих ребят, но как начнут проповедовать, хоть караул кричи. Радоваться, говорят, надо каждому дню. А чему тут радоваться?! Как проснешься с утра, кости ломит, от блох никакого спасу нет -- весь исчесался.

-- Зато впечатление правильное производишь, -- усмехнулся собеседник.

Тьфу, -- сплюнул нищий себе под ноги.

-- Надоело сидеть с протянутой рукой -- пойди, наймись носильщиком, они всегда требуются. Ой, господин хороший, подайте на пропитание несчастному калеке, -- плаксивым голосом, совершенно непохожим на тот, которым он только что говорил, запричитал патлатый нищий и схватил прохожего за накидку.

-- Отстань, погань! -- замахнулся тот на него тростью, но потом, взглянув в глаза нищего, полные неизбывной тоски, пошарил в кармане и бросил на землю медяк.

-- Благодарствую, -- загнусавил осчастливленный оборванец, -- да будет вам успех во всех начинаниях. -- Он поклонился так, что едва не коснулся лбом земли, подмел ее длинными спутанными волосами, полными колтунов. Такого почтения удостаиваются только боги, поэтому господин с тростью бросил в пыль еще одну монету, на сей раз серебряную, и гордой поступью удалился.

-- Повезло тебе, -- позавидовал блохастый, -- только я никак в толк не возьму, почему ты себя калекой называешь. Руки, ноги вроде на месте, даже пальцев полный комплект.

-- Я калека в душе, -- философски отозвался собеседник, -- иначе бы не сидел тут. -- Ну, бывай. Пойду, пропью свой барыш.

Нищий, кряхтя, поднялся, размял затекшие ноги и пошел, сноровисто лавируя в людском море, в том направлении, которое выбрали хиренские женщины. Проходя мимо портового кабака, он подмигнул толстушке, что грела на солнышке свои телеса, в ожидании клиентов.

-- Нанк, не уж-то решил к нам заглянуть? -- улыбнулась она, и на рыхлых щеках образовались ямочки, что в молодости, несомненно, придавали ей очарование, а теперь выглядели как кратеры давно потухших вулканов.

-- Нет, Мату, даже ради такой пышечки, как ты, я не соглашусь остаться без куска хлеба, -- сказал нищий и помахал ей на прощание, заметив: -- Не волнуйся, у тебя сегодня будет шанс подзаработать, клиенты появятся, как только причалит "Бродяга".

Мату оживилась, поднялась по скрипучей лестнице на балкон и сощурилась, пытаясь разглядеть, что за суда встали на рейде. И правда, Нанк не ошибся -- прибыл "Бродяга". Значит, через несколько часов утомленные путешествием моряки придут, чтобы окунуться в душную атмосферу портовых кабачков и расслабиться в обществе жриц любви.

Девицы, что работали в припортовых районах, зачастую имели вид столь потасканный, что если сравнивать их с тряпьем, то его не захотелось бы использовать даже для мытья полов. Как местность спускалась к морю, так и эти красотки скатывались с верхних уровней города -- на нижние. Старея и теряя популярность в элитных борделях, они вынуждены были прибиваться к портовым кабакам с грошовыми гостиницами, где простыни на шатающихся скрипучих кроватях никогда не бывали чистыми. Клиенты здесь не отличались хорошими манерами, еда -- хорошим вкусом, а выпивка... Жуткое пойло хорошо било по мозгам, притупляя боль и разочарование. Но жизнь продолжалась, текла в привычном русле.

Если не оглядываться назад и не задумываться о будущности, то для ночной бабочки каждый день -- праздник. Так думала Мату, разглядывая "Бродягу", и предвкушая, как приобнимет клиента и крикнет: "Эй, трактирщик, еще вина! Да утонут в нем все печали! А ты, дружок, симпатичный и щедрый, ничего, что щербатый и глаз подбит, а то, что на ногах не стоишь, так нам оно и не к чему. Что говоришь? Я красавица? А то! Да после такого количества вина сама луноликая мне в подметки не годится. Прости меня Нэре, тварь распоследнюю. Эй, трактирщик!.."

Офицерский состав, богатые купцы и путешественники брезговали заходить в подобные притоны. Город чутко реагировал на запросы гостей, поэтому для публики с более увесистой денежной мошной открывали свои двери заведения, расположенные ближе к центру Блавны, где одноэтажные хибары сменялись двух и трехэтажными особняками.

В одном из таких домов нашла себе пристанище Патрина, вернее, туда ее пристроил по знакомству одноногий рыбак. Ей следовало бы ежедневно благодарить хозяйку за оказанную милость и поминать в молитвах старика на скрипучей деревяшке, но девушка вовсе не так представляла себе счастливую жизнь на материке.

Обязанности у нее оказались очень простые: стирка постельного белья и скатертей. Но девушка никак не могла взять в толк, зачем поутру стелить на столы белоснежные льняные тряпки, если к ночи они превращаются в заляпанное и залитое, чем ни попадя, нечто. Простота сельской жизни теперь казалась ей единственно правильной: рациональной, без вычурных излишеств и неоправданной траты времени.

Патрина чувствовала себя запертой в клетке, как отцовские ярамсы, единственным развлечением которых был бег в колесе, нудный и бессмысленный. С литарийской точки зрения, кольцо -- символ вечной жизни, где за смертью следует рождение, из одного вытекает другое, и весь мир существует в этом круге бесконечных перевоплощений. Лишь самые достойные могут выйти из этого цикла и слиться с Творцом. А вот нэреиты считают кольцо атрибутом безысходности, гнетущего однообразия, плена. Так и Патрина, не находя удовлетворения в своей работе, ощущала себя попавшей в ловушку.

Кроме того, угнетала сама атмосфера борделя. О том, что происходит в зале и в номерах, девушка догадывалась, но не в таких пикантных подробностях, в которые ее посветили озорные хохотушки. Днем они обычно дрыхли, а к вечеру просыпались и начинали чистить перышки в ожидании клиентов. Их очень забавляло, как Патрина краснела и порывалась уйти, чтобы не слушать подобные разговоры.

У девушки в голове не укладывалось, как таинство любви можно превращать в предмет купли-продажи да еще расписывать подробности с деловитостью прозектора, членя божественное парение на составляющие. Когда же она узнала, ради чего девочки "Морского бриза" периодически посещают храм Безутешной, то и вовсе расстроилась. Чем дальше, тем больше Патрине казалось, что мир лишен справедливости. Салитэ мечтала иметь детей, но не могла, за что ее презирали, а девицы, торговавшие телом, только и делали, что избавлялись от беременности. Не ко всем, однако, Нэре была благосклонна, поэтому блавенские приюты для ублюдков исправно пополнялись.

По уговору с рыбаком, хозяйка берегла свою работницу, хоть расцветающая красота Патрины могла добавить очков ее заведению. Матрона Дариная изредка поглядывала на свою прачку и прикидывала, какой доход могла бы получить, продав первую ночь этого нежного бутона. Но слово есть слово и его нужно держать, даже в ущерб своим интересам.

Патрина сновала между столов и сдергивала с них скатерти. Темноволосая, золотоглазая, смуглая и стройная девушка привлекала взгляды не только хозяйки, но каждая сошка в "Морском бризе" знала, что островитянка -- табу.

Дариная сидела на высоком табурете, подперев пухлой ручкой аккуратно нарумяненную щеку, и позвякивала перстнями, постукивая пальцами другой руки по стойке. Последнего клиента, что спал под столом, только что привели в чувство и выпроводили на улицу, где бедняга мученически зажмурился от утреннего солнца. Хозяйке он был незнаком, к тому же просадил за ночь все свои деньги, поэтому похмельного харандского зелья ему не предложили. Дариная оказывала подобную милость только постоянным клиентам, не упуская возможности добавить к их счету пару-тройку монет при следующем визите.

Матрона устало опустила взгляд в приходно-расходную книгу, заполнила в ней несколько строк аккуратными цифрами и с удовлетворением закрыла увесистый фолиант. Процедура подсчета прибыли всегда вдохновляла Даринаю и вливала в нее новые силы.

Работники "Морского бриза" поговаривали, что от недугов хозяйке лучше всего помогала усеянная монетами постель. Трудно сказать заговоренные золотые она для этого использовала или нет, но присоветовал ей такой способ лечения один господин, судя по всему, очень сведущий в нервных расстройствах. Ведь согласитесь -- нелегко содержать такое крупное заведение, крутиться чуть ли не сутки напролет, а потом падать в одинокую постель и безуспешно ожидать сна, который, похоже, забыл к тебе дорогу.

А в последнее время еще напасть прибавилась: объявился в Блавне маньяк. И что бы ему, как всякому приличному душегубу, не ошиваться возле порта? Так нет же, промышляет в центре города. Ну ничего святого! Был бы еще приличный маньяк, а то ведь просто зверь какой-то, ни одной ночи не пропускает, ходит на свое мокрое дело, как на работу. И хуже всего то, что без темных сил тут не обошлось.

По Блавне уже который день ходили слухи, что возле трупов появляется дух в белом одеянии. Якобы видел его какой-то бездомный старик. "Так и бывает: кто-то что-то один раз увидел и вот вам, пожалуйста, к каждому трупу уже по духу приставили, а чтобы еще страшнее было, наплели, что оборачивается этот потусторонний морок огроменной зверюгой", -- Дариная от этих мыслей поморщилась. Не то чтобы она боялась за свою жизнь, просто сам факт, что вокруг ее заведения нынче неспокойно, заставлял ее досадовать на происходящее.

Орудовал сумасшедший человекоубийца исключительно на улице под покровом темноты, в дома не проникал. Его жертвами становились бездомные бродяги, но это вовсе не означало, что остальным ничего не грозит. А посему, если уж клиенты придут в "Морской бриз", то вовсе неплохо, что им придется остаться здесь до утра, благо комнат на втором этаже предостаточно и девочки имеются на любой вкус, к тому же с почасовой оплатой услуг.

Славилось заведение и своей кухней. Не даром старалась хозяйка, выписывая хорошего повара из столицы, куда ежегодно стекались кулинары со всего княжества, чтобы посостязаться на фестивале "Праздник желудка". На расходы для дела Дариная не скупилась, она первой в Блавне ввела моду на тематические вечера и тратилась на наряды, чтобы девушки выступали то в роли придворных распутниц, то обитательниц гаремов, то переодевались в бравых моряков.

Матроне удалось отыскать в Блавне перебивающегося хлебом и водой писателя и уговорить его за скромную плату сочинить несколько пьес пикантного содержания, которые могли бы сыграть ее девочки. Расчет оказался верным, и доходы неизменно превышали расходы, что доставляло Даринае подлинное удовольствие.

Перед глазами Патрины сверкала бутафорской мишурой незнакомая жизнь, звенел искусственный смех девушек, отдававших должное глупым шуткам клиентов. В своей каморке под самой крышей она поначалу не могла спать из-за царившего внизу веселья. Спустя несколько дней тяжелой работы стало не до шума: хохот, музыка, сладострастные стоны перестали беспокоить.

Патрина прикорнула на жесткой постели и, глядя на пламя свечи, пыталась отрешиться от забот, в коих провела весь день. Когда она закрывала глаза, то неизменно видела одну и ту же картину: белая ткань в корыте, на веревке, под утюгом. Некогда нежная кожа ее рук загрубела, появились мозоли и цыпки. Патрина пошевелила ноющими пальцами, со вздохом открыла глаза и вновь уставилась на свечу, яркое пятнышко огня на некоторое время замирало на сетчатке и перебивало льняное безумие.

В главном зале веселились: танцевали и задорно гикали, с грохотом припечатывая каблуками пол. Хоть Патрина жила под самой крышей и от нижних помещений, где проходили ночные празднования, ее отделял второй этаж с номерами, это мало заглушало шум. Конечно девушка очень уставала, но ей далеко не сразу удавалось заснуть даже в тишине своей комнаты в доме на Тарнисе, что уж говорить о Блавне, привыкшей к ночным бдениям.

Прежде Патрина чувствовала себя чужой на острове, где родилась и выросла, она мечтала перебраться на материк, чтобы зажить иначе, хоть и не понимала, какого отличия ищет. Ей, как и другим островитянкам, хотелось выйти замуж, родить детей и жить счастливо. Патрина не забивала голову надеждами на встречу с княжеским сыном, о чем мечтали жрицы любви в "Морском бризе". Они часто пересказывали историю одной удачливой особы, что подцепила богача и умудрилась женить его на себе.

Патрину вполне бы устроил приличный юноша, способный обеспечить семью собственным трудом. Но встретить достойного человека в притоне, пусть даже элитном, казалось ей невозможным. Впрочем, девушка была еще молода, и замужество вполне могло подождать. Патрина лелеяла надежду скопить немного денег и уехать из Блавны. Куда? Наверное туда, где никто не узнает, что она дочь некроманта, воспитанница проклятой и прачка из дома свиданий.


ТЕНЬ ПРОШЛОГО


Утром Патрину разбудил вопль, он ворвался через приоткрытое окно, выходившее на скат крыши, и принялся метаться от стены к стене каморки. Девушка вздрогнула и уставилась непонимающим взглядом в потолок, а крик не стихал, напротив, к нему добавился еще один и еще. Патрина села, опустила ноги на холодный пол, что помогло ей окончательно проснуться, и откинула одеяло, готовая одеться и спуститься вниз, чтобы узнать о причине переполоха.

Из расколотого зеркала, висевшего напротив кровати, на нее смотрела девушка в окровавленной сорочке. Патрина оцепенела, медленно опустила взгляд и с ужасом уставилась на успевшие побуреть пятна, что украшали ее одежду от ворота до подола. Она медленно поднялась и пошатнулась, заметив, что на ногах также запеклась кровь, словно девушке довелось разгуливать по страшным лужам.

-- Божечки, -- прошептала Патрина, и у нее на глазах выступили слезы. Руки тоже оказались украшены бурыми пятнами, кровь засохла под ногтями, в бороздках и складочках ладоней.

Крики на улице тем временем стихли, и теперь до слуха девушки доносился только возбужденный гул толпы, собравшейся на удивление быстро, несмотря на ранний час.

Патрина торопливо сняла сорочку и бросилась к кувшину с водой, стоявшему в медном тазу, чтобы смыть с тела кровавые следы. Ее трясло как в лихорадке, но не от утренней прохлады. Самое ужасное -- девушка ничего не помнила, кроме того что видела страшный сон, который никак не мог быть реальностью. Такой мутный, наполненный туманом и сдавленными криками, тенями и неразборчивым шепотом сон, пронизанный страхом и ожиданием. Но кровавые следы на сорочке оказались настоящими. Патрина бросила ее в таз, налила воды, которая тут же порозовела, и принялась отмывать руки.

"Что же это? Что происходит?" -- бормотала она, стараясь не поддаваться панике.

Патрина заметила, что провалы в памяти у нее начались с тех пор, как она попала под действие магического круга, вслед за этим переменилась вся ее жизнь. Видимо, жестокому провидению оказалось недостаточно лишить девушку семьи и крова, ему непременно было нужно превратить ее существование в кошмар.

"Нет, я не делала ничего плохого, -- бормотала Патрина, натягивая одежду, -- не делала". "Я просто не могла...", -- думала она, спускаясь по лестнице. Под пальцами скользили холодные перила, ноги отсчитывали ступени, а в горле стоял ком и не давал дышать.

-- Ты не заболела? -- спросила хозяйка, когда бледная прачка нетвердой походкой прошествовала мимо нее через зал, стремясь выйти на улицу.

-- Нет. -- С трудом разлепила губы девушка.

-- Лучше тебе туда не ходить, -- посоветовала Дариная, -- но если уж так интересно, удерживать не стану.

Патрина толкнула дверь и вышла в теплое солнечное утро, окунулась в перешептывания толпы. Посреди мощеной булыжником улицы находилось то, что привлекло всеобщее внимание, но из-за плотного кольца зевак девушке ничего не было видно. Судя по тому, с какими бледными лицами выбирались из толпы любопытные, побывавшие в первых рядах, зрелище было не из приятных.

Охранка не особенно торопилась приступать к своим обязанностям, поэтому следы и улики, если таковые имелись, давно затоптали. Два заспанных субъекта в мятой форме появились как раз, когда Патрина вышла на улицу, и принялись разгонять толпу.

Не робкого десятка и далеко не неженками оказались блавенцы: когда девушка увидела открывшуюся картину, у нее подкосились ноги. Кто-то подхватил ее и отнес за угол, где стояла одна из скамеек с вензелем "Морского бриза" на кованой спинке -- гордость матроны Даринаи.

Патрина растерянно уставилась на склонившегося над ней мужчину. В его серых глазах читалось беспокойство, словно ему было какое-то дело до нищей сироты. Впрочем, откуда ему знать о ее незавидном положении. Патрина внимательно черточку за черточкой изучила лицо незнакомца, с удивлением отметила, что его темные, как осенняя ночь, волосы торчат в разные стороны неровными вихрами и подумала, что цирюльника за такое безобразие следовало бы казнить на месте. Чем дольше девушка его рассматривала, тем отчетливее становилась мысль, что этот человек ей знаком, точнее, она его уже где-то видела.

Патрина никогда бы не позволила себе так беспардонно разглядывать кого бы то ни было, но в эту минуту она почему-то не вспомнила о вежливости. Незнакомец молчал, но какими же красноречивыми были его глаза. Патрина не могла понять, почему он так беспокоится за нее, но когда она поднялась со скамьи, то ясно прочла во взгляде мужчины облегчение.

-- Со мной все в порядке, благодарю вас, -- сказала девушка.

Незнакомец поклонился, приложив руку к груди. На Тарнисе никто так не кланялся: это являлось атрибутом высшего сословия. Но незнакомец не казался обеспеченным человеком, если он и принадлежал к аристократии, то к буквально опустившейся, а не просто обедневшей. На его лице не было следов пьянства или отметин каких-то иных страстей, но одежда свидетельствовала о том, что хозяин спит, где придется.

-- Меня зовут Патрина, -- сказала девушка, потому что с детства привыкла здороваться с каждым, кого встречала, и обращаться ко всем по имени. В Блавне она обосновалась недавно, и ее манеры часто смешили обитателей "Морского бриза". Здесь к молочнику обращались "молочник", к мяснику -- "мясник", к гостю -- "господин", а у самих жриц любви были забавные клички: Бабочка, Стрекоза, Ромашка...

Незнакомец еще раз почтительно поклонился, но своего имени не назвал, что очень удивило Патрину. Впрочем, он вообще не произнес ни слова, не спросил: "С вами все в порядке?" или "Чем вам помочь?".

-- Вы немой? -- догадалась девушка и тут же устыдилась вопроса.

Мужчина приподнял внутренние уголки бровей, как бы говоря: "Увы".

-- Простите, -- пробормотала Патрина, залилась краской и убежала.

Проходя мимо того места, где произошло убийство, она отвернулась и даже зажмурилась. Неудивительно, что девушка уткнулась в грудь представителя охранки, что преградил ей дорогу.

-- Куда прешь?! -- пробасил он.

Патрина вздрогнула, посмотрела на мужчину снизу вверх и ткнула пальцем в сторону двери, ведущей в заведение матроны Даринаи.

-- Ты новая цыпочка "Морского бриза"? -- совсем иным тоном спросил охранник, во взгляде которого тут же проступила похоть.

-- Нет, -- разочаровала его девушка, -- я -- прачка.

-- Дариная, должно быть, ослепла или потеряла хватку, если заставляет тебя стирать белье, -- пророкотал охранник и приобнял Патрину. Вероятно, ему нисколько не мешал лежавший поблизости труп, не очень старательно прикрытый простыней. Девушка не удержалась и глянула в ту сторону. Ее щеки мгновенно побледнели.

Патрина уперлась ладонями в грудь охранника, оттолкнулась от него и побежала к заветной двери. На пороге она обернулась. Охранник ухмылялся и подкручивал ус, а из-за угла выглядывал немой, видно хотел убедиться, что девушка благополучно доберется до дома. Ни укора, ни разочарования в его взгляде Патрина не заметила, но ей вдруг стало стыдно за то, что ее домом теперь является бордель. "Немота и глухота идут по жизни рука об руку, поэтому он вряд ли слышал то, что я сказала о своей работе", -- подумала девушка и окончательно расстроилась. Хоть причин для этого у нее было гораздо больше. Вид бездыханного тела не пробудил у Патрины никаких воспоминаний о том, откуда появились кровавые следы на ее ночной сорочке.

Весь день в "Морском бризе" и около него ошивалась городская охранка, не давая девушкам отоспаться и донимая всех расспросами. Дариная с перевязанной платком головой и совершенно несчастным видом предвкушала убытки, что понесет заведение из-за проклятого душегуба, не нашедшего более подходящего места, чтобы вершить свои темные дела.

Патрина вынесла корзины с бельем к фонтану во внутреннем дворе. Его чаша в светлое время суток служила корытом для стирки. Она кинула в воду "кипятильник" -- небольшой брусок минерала -- и насыпала "Снежной белизны". Вытащив из кармана фартука замусоленный свиток с заклинанием, тяжело вздохнула и зачитала его. Вода забурлила, запенилась, и Патрина, отдышавшись после приступа боли, принялась сваливать в чашу фонтана белье.

Никогда бы Дариная не расщедрилась на магические средства для стирки, если бы не дороговизна дров, которые завозили издалека. Фонтан продолжал извергать кристальные струи, избыток воды утекал в отверстия, правильно подобранный "кипятильник" справлялся со своей задачей, поддерживая нужную температуру, и Патрине оставалось только помешивать белье палкой.

Вокруг суетилась другая прислуга, несколько раз подходили охранники, но на их расспросы ей было решительно нечего ответить, кроме: "Я ничего не видела и не слышала". Патрина работала, стиснув зубы, и старалась ни о чем не думать. Получалось это у нее до крайности плохо, поэтому пришлось пойти на компромисс: вспоминать о темноволосом немом красавце.

Девушка разогнулась, потерла ноющую поясницу и отправилась в подсобку за отжимом для белья. На этом Дариная сэкономила -- обошлась без магических штучек. Патрина выкатила во двор станину, зафиксировала колеса и принялась пропускать белье между двумя близко расположенными валиками. Если немного помечтать, то можно представить, что крутишь ручку шарманки, а достаточно буйная фантазия позволит заменить скрип изношенных шестерней тоскливой мелодией.

К обеду Патрина закончила развешивать белье, впереди ее ждал утюг. Иногда приятно точно знать, что произойдет дальше, и в этом отношении день прачки состоял из вполне предсказуемых событий без всяких неожиданностей. Только одного боялась Патрина -- ночи, таившей в себе нечто страшное и неуправляемое.

Девушка сняла фартук, бросила его на бортик фонтана и отправилась на кухню, перекусить. Там уже обедали горничные: две рябые девицы, жуткие сплетницы. Это Патрина поняла сразу же, знавала она таких, и на свое счастье не была склонна откровенничать с кем ни попадя. Дворник уже доедал свою похлебку. С ним девушка любила посидеть за одним столом и послушать рассказы о блавенской жизни.

Повар, выписанный матроной из столицы, приступал к своим обязанностям ближе к вечеру, когда приходили посетители. Завтрак и обед стряпал поваренок. Сегодня работы у него было больше обычного, из-за ночных событий охранка не давала спать ни хозяйке, ни ее девочкам, и у тех от расстройства проснулся аппетит. Да и сами охранники оказались не прочь отобедать. Поваренок пыхтел у плиты, переходя от одного котла к другому, и был мрачнее тучи. Он плюхнул половник похлебки в миску Патрины, и она, прихватила кусок хлеба, села к столу возле окна, забранного снаружи решеткой.

Сплетницы занимали это место лишь по вечерам, днем оно было залито солнцем, и это мешало им видеть, что происходит вокруг. Патрине же хотелось именно этого, хотя бы иллюзии одиночества среди царящей вокруг суеты. Она сощурилась от яркого света и принялась уплетать похлебку, сожалея, что пока не нашла способа отключать слух.

Горничные щебетали без умолку. Естественно, главной темой дня было кровавое убийство. Рябые девицы подозревали всех и каждого, если они и охранке давали такие показания, "Морскому бризу" не избавиться от представителей власти ближайшие лет десять.

Патрина повернулась к горничным затылком и уставилась за окно, что выходило в узкий переулок, даже не имевший названия. Сюда обычно выносили отбросы, чтобы мусорщик, проезжая мимо на своей подводе, мог их забрать. Внимание Патрины привлекло какое-то движение у мусорных куч. Она буквально уткнулась носом в стекло, чтобы разглядеть, что происходит дальше по переулку. Через мгновение ее лицо недоуменно вытянулось. В отбросах в поисках чего-нибудь съестного копался ее новый знакомый. Патрина узнала его по вихрастой голове, когда бродяга разогнул спину. Он аккуратно сложил найденные объедки в тряпицу, убрал ее в карман и, отряхнув одежду, пошел по переулку.

Когда немой поравнялся с окном кухни "Морского бриза" и неожиданно обнаружил, что за ним наблюдают, он смутился: краска залила впалые щеки. Бродяга неуверенно поклонился Патрине, которую сразу же узнал, и заспешил прочь. "Бедняга, -- мысленно посочувствовала девушка, -- у меня, по крайней мере, есть крыша над головой и сносная еда".

День для Даринаи выдался неудачный во всех смыслах. Известие об убийстве разлетелось по городу в единый миг, и вечером колокольчик над входной дверью непрестанно брякал, возвещая о приходе посетителей. Но клиентами тут и не пахло, вернее их было мало, как никогда прежде. Заглядывали в основном соседи, которые не решились прийти днем, пока в заведении хозяйничала охранка, да знакомые разной степени близости, чтобы иметь возможность передать историю, услышанную, что называется, из первых уст.

Патрина бухнула тяжелым утюгом о подставку, сгребла в охапку стопку еще теплого белья и понесла его в кладовую. Лично ее отсутствие клиентов не особенно огорчало -- стирки будет меньше. Ускользнув от горничных, которые не преминули бы поделиться с убогой сиротой последними новостями, Патрина спустилась в кухню, где обнаружила до крайности расстроенного повара. "Кто бы мог подумать, что мои чудесные изысканные блюда сегодня пропадут", - говорил его обиженный взгляд. Патрина уловила дивные ароматы, от которых у нее потекли слюнки. Фирменное овощное рагу и рыба во фритюре пользовались неизменным успехом, и вот настало время ужина, а зал пуст.

-- Я намекну хозяйке, чтобы она не делилась новостями с соседями, пока те не закажут себе ужин, -- подбодрила девушка повара. Тот лишь вяло улыбнулся, но при этом проявил щедрость: сегодня Патрина смогла отужинать не из котла для слуг. Пока она уплетала за обе щеки, повар окончательно потерявший присутствие духа, снял колпак, швырнул на стол фартук и вышел из кухни, до краев наполненный скорбью.

Девушка вымыла миску, поставила ее на сушилку и тоже собиралась удалиться восвояси, когда на кухню влетел поваренок.

-- Сейчас, -- кивнул он, схватил первую попавшуюся посудину, из которой кто-то уже ел, и плюхнул в нее кашу с редкими вкраплениями кусочков мяса.

Патрина хотела было отказаться, но подумала о немом бродяге и против обыкновения прихватила еще и четыре куска хлеба. Поваренок, что по совместительству исполнял обязанности посудомойки, занялся грязными мисками, и девушка тихонько вышла из кухни.

У Патрины не было уверенности в том, что она встретит немого, но она все же прокралась к черному ходу и выскользнула на улицу. Меньше всего в эту минуту она задумывалась о бродивших по округе душегубах. К своему удивлению, девушка обнаружила немого сидящим на той самой лавочке, где произошло их знакомство. Он вскочил, завидев ее, и хотел бежать прочь, но Патрина успела вцепиться ему в рукав и удержать.

-- Вот, -- сказала она, -- я принесла тебе поесть. Бери, не стесняйся. Глупо же отказываться.

"Действительно, -- подумал немой, -- в моем нынешнем положении не резон манерничать". Он с благодарностью принял миску с кашей, хоть ему было мучительно стыдно. Патрина присела рядом и тяжело вздохнула.

-- Как бы мне хотелось уехать отсюда далеко-далеко, -- сказала она, прекрасно осознавая, что ее слушатель глух, а значит, лучшего и не сыщешь.

Немой повернул голову и с сочувствием посмотрел на нее.

-- Ты ешь, ешь. Не тебе мне сочувствовать. Не знаю, что с тобой приключилось, но твое положение сейчас намного хуже моего, -- продолжила девушка. -- Интересно, почему ты околачиваешься вокруг "Морского бриза"? Наверное, здесь объедки вкуснее, -- предположила она и даже не обратила внимания, что ложка ее "собеседника" замерла на полпути ко рту. -- Одежда у тебя приличная, хоть и старомодная. Жаль, что я не могу узнать твое имя.

Немой поставил миску на скамью и, перевернув ложку черенком вниз, принялся чертить на земле иероглифы. "РАНСУР", -- прочла Патрина.

-- Ой, так ты слышишь! -- воскликнула она.

Немой кивнул и вернулся к прерванной трапезе.

-- Я бы хотела узнать о тебе побольше: откуда ты, куда направлялся, почему оказался в таком бедственном положении? -- защебетала Патрина. -- Только сначала доешь. -- Замахала она руками, увидев, что немой готов ответить на ее вопросы.

Наконец Рансур опустился на корточки и принялся писать в дорожной пыли. Патрина склонилась, чтобы разглядеть, что он там нацарапал. Из-за ворота у бродяги выскользнули висевшие на грубой бечевке овальный медальон и перстень. Девушка пригляделась. Этот перстень Патрина узнала бы из тысячи. Массивное кольцо венчал тусклый камень с серым отливом, прижатый серебряным вензелем КК -- Карисмус Карагери. В горле у Патрины мгновенно пересохло.

Немой увлекся и не заметил, как отпрянула его новая знакомая. Теперь она вспомнила, теперь она узнала его! Патрина бросилась прочь. Если бы "мертвец" побежал следом, она бы непременно закричала. Как и утром, на пороге она оглянулась. Рансур стоял неподвижно, только с грустью и отчаянием смотрел на нее.

-- Уйди! Уйди туда, откуда пришел! -- полушепотом произнесла девушка и, по-особому сплетя пальцы, замахала на немого. Так на островах защищались от проклятых. Чем следовало открещиваться от восставших мертвецов, Патрина понятия не имела.

-- Девочка, на тебе лица нет, -- сказала Дариная, когда прачка вбежала в зал. -- Что ты делала на улице в такой час? Ловила душегуба на живца?

Патрина взяла себя в руки и помотала головой.

-- Ступай, -- отмахнулась хозяйка, мгновенно утратив к ней интерес, когда звякнул колокольчик и вошел клиент.

Патрина с ужасом оглянулась, но это был не тот, кого она боялась увидеть. Оказавшись в своей каморке, девушка заперла дверь, с грохотом захлопнула окно и бухнулась на постель. Она так надеялась, что наступит время, когда воспоминания померкнут и перестанут ее преследовать, а теперь выяснилось, что за ней охотятся не только призраки прошлого, но и вполне осязаемые зомби. "Но вот что странно, -- подумала Патрина, -- разве мертвецы нуждаются в пище, разве их тела теплые, а дыхание?" Здравый смысл ратовал за то, что все это может быть присуще только живым людям, но картину сильно портило отсутствие ответа на вопрос: "Как мертвец стал живым?" Перстень отца служил девушке порукой, что она повстречала того самого... Разум противился называть это существо человеком.

Патрина села на кровати и принялась теребить подарок отца -- серебряный браслет со знаком солнца, в центре которого располагался такой же мутный камень, как и на его перстне. У браслета не было застежки, отец запечатал его магией, срастил. Внезапно в украшении что-то щелкнуло, и Патрина без труда сняла его. "Папа давно не обновлял заклинание", -- подумала она. Воспоминание об отце моментально воскресило картину поднятия мертвеца.

"А что если зомби и есть тот самый душегуб? -- ужаснулась Патрина. -- И мы с ним связаны магическим кругом, который начертал отец. И во сне я прихожу на зов мертвеца. О Боги! Мне нельзя больше спать!"


ВРЕМЯ ПОДАРКОВ


В сельской лавке было пыльно и невероятно тесно. Анаис пробралась к прилавку и постучала по нему костяшками пальцев, в попытке привлечь внимание хозяина, который не появился, когда над открывшейся дверью звякнул колокольчик.

-- Эй, есть кто живой?! -- крикнула она.

Позади мялись Монтинор и Сиблак. В такой солнечный и теплый день они выглядели странно в опущенных на глаза капюшонах. Юнцов не утешал тот факт, что выпавшее на их долю испытание, по словам Анаис, должно способствовать укреплению духа и расширению мировоззрения. "Мнение окружающих -- ничто! -- утверждала она. -- Даже стоя посреди толпы со спущенными штанами, вы должны держаться с королевским достоинством". И это навевало подозрения, что впереди их ожидает нечто подобное.

-- Да где же этот лавочник?! -- возмутилась Анаис, но тут распахнулась задняя дверь, и появился хозяин.

-- Прошу прощения, уважаемые, -- извинился он. -- Чем могу служить?

-- Нам нужны письменные принадлежности и бумага, -- сказала Анаис.

-- Как раз вчера привезли ствол, но я еще не успел снять кору и распилить его на рулоны, -- сказал хозяин лавки с сожалением. -- Я покупаю заготовки -- дешевле выходит, и сам их обрабатываю. Если вы зайдете завтра, я смогу предложить вам первосортную бумагу.

Анаис оглянулась на учеников.

-- Видели когда-нибудь, как обрабатывают бумажное дерево?

Те замотали головами.

-- Вы позволите понаблюдать? -- обратилась она к лавочнику.

-- С превеликим удовольствием, -- откликнулся тот, -- не часто ко мне заходят такие клиенты, хоть недостатка в покупателях нет. По сравнению с Блавной, цены у меня ниже, так что большинство посетителей горожане и, конечно же, путешественники.

-- Понятно, -- улыбнулась Анаис, -- а я-то удивилась, как вы умудряетесь подобное сбывать селянам. -- Она с видом знатока осмотрела товары и кивнула в сторону ящика с каменными столбиками. -- Я бы прикупила обогревателей. На сколько часов работы они заряжены?

-- На десять, -- не задумываясь, ответил хозяин, который, несмотря на многообразие товаров, помнил о каждом из них все необходимое.

-- Угу. Запишите, пожалуйста, один ящик обогревателей. Их там тридцать штук, полагаю?

-- Да, как раз на месяц. Пользуются спросом у путешественников, хорошо держат контур, который в отличие от радиального у старой модели, принимает форму помещения. Сам однажды имел неудовольствие ехать в фургоне, где в каждом углу можно было хранить мясо, а в центре -- его жарить.

-- Столько же осветителей. -- Анаис кивнула на другой ящик и приготовилась выслушать рассказ об интенсивности и равномерности их свечения в сравнение со старыми образцами, но его не последовало. Чуткий лавочник.

-- Что это она так расщедрилась? -- шепнул Монтинор Сиблаку. -- Закупает всякие полезности для балагана вместо Грима.

-- Ну, ты же сам вручил ей кошелек с нашим вознаграждением за локон.

-- Да я не о том! -- отмахнулся Монти. -- Просто никогда прежде не замечал у Анаис страсти к благотворительности.

-- Может, это что-то наподобие урока щедрости, -- пожал плечами Сиблак. -- Или новый статус обязывает ее проявлять заботу.

-- А по мне все попытки постичь женскую логику обречены на провал, -- сказал Монтинор, с завистью и затаенным негодованием наблюдая, как легко и непринужденно Анаис тратит их деньги.

-- Да, чуть не забыла о первоначальной цели нашего визита, -- спохватилась девушка, -- две чернильницы-непроливайки и набор перьев. Запишите также рулон бумаги. Сколько там метров?

-- Уже записал, -- улыбнулся лавочник и поставил цифру два напротив слова чернильница.

-- Посмотри, как она оживилась, -- пробормотал Монтинор, -- до чего женщины любят делать покупки. Порхает от стеллажа к стеллажу точно бабочка с цветка на цветок. Она хотя бы подсчитывает, сколько денег уже спустила?

-- Какая прелесть! -- донесся до юнцов восторженный возглас. Анаис крутила в пальцах смертоносную звезду. -- Неужели и правда от мастера Джиуна?! -- спросила она, изучив клеймо.

-- Обижаете, -- слегка насупился лавочник, -- я подделками не торгую.

-- Да, -- хихикнул Сиблак, -- женщины любят делать покупки. Только у Анаис извращенные представления об украшениях.

-- Я все слышу! -- Наставница, не оборачиваясь, подняла вверх указательный палец.

Юнцы покрылись мурашками и переглянулись. На лицах обоих читался вопрос: "Что означал этот жест?" "Будьте осторожнее -- я слежу за вами" или "Оплошность номер один", а может быть...

-- Шалопаи, идем-ка смотреть, как делают бумагу, -- пригласила Анаис учеников, после того как, по их мнению, скупила всю лавку.

Внутренний двор оказался завален всевозможными товарами, которые не поместились в кладовых. Анаис посмотрела вверх и удовлетворенно хмыкнула. Лавочник оказался знатоком своего дела: отсутствие навеса компенсировалось защитным куполом, о существовании которого мог догадаться только профессиональный маг. Анаис ткнула пальцем в небо, призывая юнцов приглядеться.

-- Что видите? -- спросила она.

-- Дождя сегодня не будет, -- промямлил Монтинор. Он терпеть не мог подобных вопросов не понятно о чем, которые ставят в тупик, и приходится лихорадочно соображать, а что собственно имел в виду собеседник и какого ответа он ожидает.

Сиблак тоже задрал голову и воззрился в небеса, но благоразумно промолчал.

-- Тут установлен защитный купол, чтобы воришки не лазили и дождь не мочил товары. Если внимательно приглядеться, можно заметить неоднородный слой воздуха, чуть дрожащего, как над полем в жару.

-- Ага! Точно, -- сказал Сиблак.

-- По всему видно, дела у вас идут неплохо, -- обратилась Анаис к хозяину.

Тот скромно улыбнулся.

-- А вот и ствол бумажного дерева, -- указала наставница на колоду, лежавшую у стены, подошла и присела на корточки напротив среза. Анаис пробежала пальцами по плотно прилегавшим друг к другу слоям, свернутой в тугой рулон бумаги, которые напоминали годовые кольца дерева лишь отдаленно.

Лавочник опустился на колени у центра колоды, возложил руки на шершавую кору и сосредоточился на заклинании. То, что он не пользовался для этого действа пергаментом, навело Анаис на определенные размышления. Судя по всему, лавочник окончил школу магии, а если он и защитный купол сам устанавливал, то речь может идти даже об обучении в академии.

Хозяин словно угадал ход ее мыслей и после того, как кора с треском и хрустом отделилась от ствола, обернулся и сказал:

-- Я специалист земной стихии, но у меня неплохо выходит и кое-что, связанное с воздушной. -- Он возвел глаза к куполу.

-- Почему вы оставили магическое поприще? -- поинтересовалась Анаис.

-- Свобода, -- просто ответил лавочник. -- Вы ведь тоже не всю жизнь были актрисой в балагане. Где только не встретишь нашего брата, но скажу вам откровенно -- лучше всего живется в глуши: ни конкуренты тебе палки в колеса не вставляют, ни законники в твою жизнь не вмешиваются. Так что, если решите где-нибудь обосноваться, не выбирайте город, ищете тихое селение, -- посоветовал хозяин и вернулся к прерванному занятию. -- Сейчас подсушим, а завтра можно будет разрезать. Сушка требует времени, иначе испортим бумагу, -- пояснил он специально для юнцов.

"Свобода. Какое чудесное слово. Если бы можно было освободиться, просто уехав в дикие края, то я бы уже давно бегала по лесам, собирала ягоды и коренья, охотилась, ловила рыбу... -- подумала Анаис и представила, какое бы она соорудила себе жилье на солнечной опушке. -- Да-да, непременно на солнечной, чтобы по утрам в хибаре становилось светло, ведь Тамерону нужно будет марать нотные листы. О Боги, какие идиотские мысли приходят в голову! Не до чего же приятно иногда помечтать, даже зная, что... Почему я так уверена, что все знаю?".

Анаис прилегла на упругие тюки, заложила руки за голову и попыталась припомнить, сколько гидрофобной субстанции необходимо подвесить над двором такой площади и с какой скоростью заставить ее колебаться, чтобы вода не просачивалась внутрь даже при сильном ливне. Но сосредоточиться на расчетах ей так и не удалось. В памяти неожиданно всплыла давняя история.

Анаис припомнила сеновал постоялого двора в каком-то провинциальном городке. Много их было -- чересчур много, чтобы удержать в памяти название каждого, -- порой совершенно безликих, иногда заросших чуть ли не по самые крыши грязью, иногда аккуратных, с цветущими палисадниками, но неизменно чужих и негостеприимных. В этом как большие города, так и маленькие были удивительно единодушны: нигде не любили бродяг. От них ждали всяческих неприятностей, начиная от мелкого воровство и кончая убийствами или эпидемиями страшных болезней. В селениях, правда, к бродягам относились еще хуже, и подозрительные взгляды сопровождали их повсюду. Это в лучшем случае, в худшем -- их моментально выгоняли взашей, не дожидаясь пока проклятые отбросы что-нибудь натворят.

Так вот, в том городке жизнь давно бы замерла, если бы не крупный тракт, проходивший через него. Хозяин постоялого двора согласился пустить Анаис на сеновал за явно завышенную плату, но на улице третий день моросил дождь, а она с ног валилась от усталости. Помимо нее в просторном сарае оказалось немало постояльцев. Тогда она точно также устроилась, заложив руки за голову, и принялась сосредоточенно изучать прорехи в крыше, откуда капала вода. Несмотря на усталость, Анаис не провалилась в сон. Краем глаза она наблюдала за постояльцами и не позволила себе отключиться, пока не выяснила, кто где прячет свою мошну и какой провизией удастся без труда разжиться. Соображала она быстро и четко, а когда все уснули -- двигалась почти бесшумно, как тень.

Сейчас Анаис развалилась среди кучи всевозможных товаров, но ей даже в голову не пришло, что-то украсть, более того, она собиралась честно заплатить за все, что вынесет из лавки. Это даже доставляло ей удовольствие. Если бы Анаис вдруг призналась, что мучается угрызениями совести за старые делишки, то это было бы откровенной и наглой ложью. С тех пор как она неожиданно для себя самой стала актрисой, ее жизнь изменилась в лучшую сторону, но "соль с перцем" из нее исчезли.

Было что-то маниакальное в том, с каким энтузиазмом бросалась Анаис навстречу трудностям, как преодолевала их, словно горный перевал, как играла со смертью от голода ли, от рук ли палача, если бы вдруг оказалась пойманной на воровстве. Увлекательнее всего конечно же было убегать от Лебериусов, оставив им шиш с маслом вместо собственной крови и заодно прихватив их анагерий.

"Неужели я заскучала? -- подумала Анаис. -- Набрала пару лишних килограммов, разнежилась, мечтаю о хибаре на солнечной опушке и одновременно вспоминаю, как чистила чужие кошельки. Для старости вроде рановато".

Из раздумий ее вывели подошедшие ученики. Анаис нехотя встала с тюка, пообещала, что пришлет за покупками повозку, и покинула гостеприимную лавку, как веером помахивая длинным списком приобретенных вещей. Юнцы понуро тащились за ней следом в новехоньких шапочках, украшенных соколиными перьями. По нынешней моде из-под этих головных уборов должны были торчать волосы до плеч, постриженные аккуратным каре.

Анаис перешла вброд небольшую речушку, весело скакавшую по камням. Судя по тому, как дома селения, которое они только что покинули, взобрались на пригорок подальше от воды, эта малютка в дни весеннего паводка проявляла совершенно иной характер.

Раздвинув ветки кустарника, в буйной зелени которого все больше проклевывалось желтых лоскутков, Анаис увидела стоянку балагана. Как давно он стал казаться ей домом? Дни и ночи, проведенные бок о бок, удивительным образом сблизили настолько разных людей, что они стали семьей. Грим исполнял роль отца, порой донимавшего своих чад самодурством, но неизменно пекущегося об общих интересах. Илинкур, как это ни забавно, подходил на роль матери, которая всегда выслушает и попытается утешить. Остальные -- детишки-найденыши. И пусть эта семья немного странная, в чем-то экстравагантная, но это лишь добавляет ей баллов.

-- Что там такое? -- раздался позади голос Монтинора.

-- Что-то случилось? -- спросил Сиблак.

-- Нет, все в порядке, -- бросила через плечо Анаис и вышла на поляну. Ей не терпелось обрадовать Грима покупками. Эта неожиданная щедрость была ей самой в новинку. Конечно можно приурочить подарки к празднику Осеннего Полнолуния, но тогда от актеров потребуется отдать нечто равнозначное. Анаис решила не упоминать о празднике, а поступить в лучших литарийских традициях: подарить просто потому, что это кого-то сделает счастливым.

-- Анаис, ты решила перекупить у меня дело? -- настороженно поинтересовался Грим, изучив список приобретений, за которыми предстояло отрядить повозку.

-- Боги упасите, зачем мне такой геморрой?! -- отмахнулась девушка. -- Просто осень того и гляди превратится из очаровательной златовласки в ревматичную старуху. Я уже и сейчас ощущаю, как по ночам холодает.

-- Ну если спать в открытой повозке...

-- Скоро ты и внутри фургона это почувствуешь, -- пообещала Анаис и, обернувшись, поманила юнцов: -- Итак, приступим к занятиям.

Тамерон издали наблюдал за тем, как новоиспеченная наставница муштрует несчастных Монтинора и Сиблака. Юнцы если и обладали в школе какой-то усидчивостью, за время странствий с бродячим театром окончательно ее утратили. К тому же в их образовании обнаружились громадные прорехи и Анаис, по всей видимости, пыталась их как можно быстрее залатать, но материал ей попался не слишком податливый. Наблюдая как она то хмурится, то трет виски, то кусает губы и закатывает глаза, Тамерон стал опасаться, что еще немного и не сносить юнцам головы. Но Анаис, хоть и дошла внутренне до точки кипения, учеников не тронула.

-- У меня уже голова раскалывается и зад болит, -- пожаловался Монтинор, приподнявшись с пня и потирая пятую точку.

Тамерон даже голову в плечи втянул, ожидая, что воспоследует за этим заявлением, и снова ошибся в своем предположении.

Анаис объявила перерыв, который плавно перетек в обед, затем в небольшую репетицию одного из спектаклей, которые труппа собиралась представить в Блавне. Но увиливать и дальше ученикам не удалось, и вплоть до самого ужина наставница терзала их забытыми азами магической науки. Они поочередно оглядывались на остальных, которым "не посчастливилось" попасть в жернова знаний, в надежде, что кто-то сжалится и освободит их от такой, как оказалось, тяжкой повинности.

Актеры с большим интересом наблюдали за Анаис, представшей в такой неожиданной ипостаси. Причем то, что она не демонстрировала действие заклинаний, нисколько не умаляло эффекта. Никто не ожидал, что ее знания столь глубоки и разносторонни. Порой даже казалось, что она читает лекцию не своим голосом. Такого перевоплощения в академического мага не смог бы выдать даже Грим, а уж он-то слыл профессионалом в актерском мастерстве.

Когда стемнело, вводная лекция подошла к концу. Этому также весьма поспособствовали приятные запахи из котла, что булькал над костерком. К тому же от нескольких часов непрерывного вещания у Анаис пересохло в горле. Она с удовольствием выпила две чашки родниковой воды и присела рядом с Тамероном, который положил ей в миску овощей, тушеных с аппетитной курицей, имевшей неосторожность покинуть хозяйский двор.

Они устроились ужинать отдельно от остальных, из чего Анаис заключила, что менестрель вознамерился выпытать у нее подробности предстоящего магического ритуала. Сердиться на него за это было бессмысленно, да и в загашнике у нее еще имелись способы увильнуть от прямого ответа.

-- Я до последнего надеялась, что ты присоединишься к Сиблаку и Монтинору, -- сказала Анаис. Она подула на ложку рагу, с блаженным выражением лица отправила ее в рот и промямлила: -- К сожалению, ты не совершил никаких проступков, за которые я могла бы наказать тебя учебой, поэтому взываю к благоразумию. Согласись, глупо не воспользоваться случаем освежить старые и приобрести новые знания. Бесплатно.

При этом заявлении Тамерон нервно оглянулся, чем подтвердил свое харандское происхождение. В лексиконе нэреитов слово "бесплатно" было похуже самого страшного ругательства, а уж о последствиях такого рода торговли не хотелось даже думать. Братство Безутешной моментально взяло бы в оборот человека с подобной патологией.

-- На самом деле, я не пропустил ни единого слова из того, что ты говорила, -- отозвался Тамерон.

-- Рада это слышать, -- улыбнулась Анаис.

-- У меня сложилось неприятное впечатление, что ты задумала какую-то опасную аферу, для которой нужны марионетки-подельники, -- заметил менестрель.

-- Тамерон, мне и вправду понадобиться помощь, в том числе и твоя, -- совершенно серьезно сказала Анаис, и менестрелю сделалось не по себе, оттого что его догадка столь соответствовала истине. С чем же предстоит столкнуться? Как велика опасность? Он с тревогой взглянул на Анаис, но она казалась безмятежно спокойной, хоть и чуточку усталой.

-- Пойдем к огню, здесь прохладно, -- сказала девушка и перекочевала к остальным, но не засиделась у костра за разговорами, как это бывало обычно, а сослалась на головную боль и ушла спать, не позвав Тамерона. В общем-то, ничего особенного, с какой стати ему так рано ложиться, однако упоминание о мигрени неприятно кольнуло. Ведь что такое головная боль у женщины, если не вежливый и коварный способ избавиться от партнера, жаждущего плотских утех. Нет, Тамерон не стал бы утверждать, что Анаис пытается таким образом от него откреститься, но для профессиональной травницы победить головную боль -- дело пары капель из какой-нибудь склянки. Менестрель нахмурился, подпер кулаком щеку и глубоко задумался, выпав из общей беседы.

Анаис проснулась глубокой ночью, тихонько выбралась из-под одеяла и спрыгнула с повозки. Затравленно оглянувшись, она убедилась, что не потревожила сон Тамерона. Девушка прошла на цыпочках мимо давно потухшего костра, мимо спящих меринов, прокралась через густые заросли кустов и оказалась на пустоши, простиравшейся до самого горизонта. Когда-то здесь плескалось море, а потом отступило и больше не вернулось в свое прежнее ложе, оставив после себя неплодородные каменистые земли. Где-то там впереди на побережье раскинулась Блавна, и в ней сейчас находится то, что Анаис так долго разыскивала: третий осколок анагерия. В этом она уже не сомневалась, как и в том, что кому-то удалось частично пробудить заключенное в нем зло.

Со стороны моря дул ветер, принося с собой давно забытые за время скитаний по степям, горам и пустыням запахи. Девушка уселась на крупный валун, напоминавший спину гигантского животного, и прислушалась к внутренним ощущениям. Ветер трепал волосы, подбрасывал полы плаща, в который куталась Анаис, пребывавшая в тревожном и радостном возбуждении. Ей слышался тихий шепот. Он звал, неодолимо притягивал, и обещал блаженство.

Тело -- нелепая оболочка -- судорожно выгнулось и будто растворилось в пространстве, остался только всепоглощающий экстаз. Стоило пожелать, дать свое согласие и это длилось бы вечно. Застонав Анаис прикусила указательный палец, чтобы впустить в этот мир боль и разрушить его очарование. Придя в себя, она сползла с камня и расплакалась. В Блавне кто-то встретил смерть, страшную и жестокую. Шшахар пировал на этом празднике, и его восторг тек по жилам Анаис и дарил ей чувственное наслаждение, какого не способен дать ни один мужчина.


СОРВАВШИЙСЯ


Рансур добрел до конца переулка, свернул на улочку, что уступами сбегала к морю, и уселся на тротуар. "Что думает обо мне эта бедная девочка? Как исполнить последнюю просьбу Карисмуса? Что мне делать?" - Вопросы без ответов теснились в голове. Рансур был беспомощен и беден как мышь в литарийском храме. Потомок знатного рода пал до полной нищеты и бродяжничества. Он растерянно огляделся. Все вокруг было чужим и сам он -- ни к месту.

Нельзя сказать, что за сорок семь лет, которые прошли между мгновениями, когда студент академии закрыл и вновь открыл глаза, мир сильно изменился. Нет. Другим стал Рансур, утративший магические способности. То, что казалось неотъемлемой частью сущности, испарилось в одночасье. Гендеры и фардвы таковы от рождения и прекрасно обходятся без магии, но люди -- другое дело.

Выбрав стезю мага, Рансур так стремился к поставленной цели, что отмел все не имевшее к ней отношения. Теперь же, увидев какой сюрприз преподнесла ему судьба, он задумался: "Так ли верно было отказывать себе в удовольствиях, свойственных молодости, чтобы в итоге получить больное тело и отравленный горькими мыслями разум?" "Кто я теперь и для чего нужна такая жизнь?" -- спрашивал себя бывший маг в минуты отчаяния.

Если бы Карисмус, сам того не подозревая, не дал другу иную цель: не поручил его заботам дочь, то Рансур презрел бы все его старания и не принял бы щедрого дара новообретенной жизни, в которой не видел смысла. Благодаря перстню Карисмуса он мог следовать за Патриной и не потерять ее, поэтому и речи не шло о продаже ценного украшения. Но и продолжать влачить столь жалкое существования было невозможно. Серебряный медальон ученика академии он оставил на самый черный день, но как определить, достаточно ли день черен.

Мимо Рансура изредко проходили припозднившиеся люди, торопившиеся убраться с темной улицы. Бродягу, что сидел на мостовой, некоторые сторонились, другие вовсе не замечали, как привычный предмет обстановки. Таких нищебродов тут обитало множество, особенно ближе к порту. Рансур просто недостаточно пообтрепался, чтобы местная охранка перестала пускать его на верхние ярусы города, но это было делом времени, к сожалению, недолгого.

-- Парень, не боишься тут торчать в такой час? -- раздалось над головой.

Рансур оторвался от созерцания дорожной пыли и увидел перед собой нищего, который с интересом рассматривал не столько его самого, сколько еще довольно прочный, хоть и поношенный костюм. По сравнению с обносками стоявшего напротив человека, он выглядел как королевский наряд.

-- Ты пьян, что ли? -- вновь подал голос нищий и мельком глянул по сторонам. -- За небольшое вознаграждение, могу проводить до дома.

Рансур отрицательно покачал головой и махнул рукой в сторону, дескать, помощь не требуется, уходи, не приставай. Нищий вместо того чтобы проследовать в указанном направлении, присел на корточки и принялся беззастенчиво рассматривать лицо Рансура в неярком свете дорожного фонаря.

-- А я помню тебя, парень, -- заявил он. -- Ты появился в порту с неделю назад. У тебя еще походка была такая странная, будто под тобой не ноги, а деревяшки. Да, я очень наблюдательный и память у меня хорошая, -- продолжал бахвалиться нищий. -- Иду вот восвояси, вижу -- человек на улице сидит. Подумал -- пьяный. А когда человек хорошо одетый позволяет себе набраться до такого свинского состояния, не грех над ним слегка подшутить. Мои-то одежки давно истрепались... А ты трезвый. Сплошные у меня сегодня разочарования. Нравишься ты мне, парень, умеешь слушать, а это я тебе скажу редкое качество. Не видал -- тут часом не проходили бабцы-тяжеловесы? Нет, я не оговорился, -- отреагировал нищий на полный недоумения взгляд незнакомца и рассмеялся над собственной шуткой. -- Если бы проходили, ты бы их непременно заметил, потому как со зрением у тебя все в порядке и со слухом тоже. Немой?

Рансур отвернулся и тяжело вздохнул.

-- Ну, в общем-то, я так и подумал, когда на мое заявление о посягательстве на одежку, ты ничего не сказал. Любой бы возмутился, даже самый вежливый. Вот что, поднимайся и топай отсюда, негоже человеку ночью на улице торчать, особенно в такое неспокойное время, -- от души посоветовал нищий. -- Где ты остановился?

Рансур развел руками.

-- Мда-а, плохи дела. Видать здорово ты поиздержался. У меня вот жилье подстать наряду, но все-таки крыша. Я, кстати, Нанк, а тебя я могу звать Немой. Ну же, давай поднимайся!

Рансур внимательно посмотрел нищему в глаза и, в который раз подумал, что их значение в качестве зеркала души сильно преувеличено. Впрочем, выбора у него все равно не было.

Рансуру показалось удивительным, что подвал, убогость которого нищий расписывал ему всю дорогу, принадлежал вполне приличному многоквартирному особняку, парадный вход которого запирался. Но у спутника имелся ключ, и вошли они запросто, не таясь. Под лестницей обнаружилась низкая дверца, запертая на висячий замок. Нищий по-хозяйски отпер его и пригласил гостя в свои "апартаменты".

За дверью на полочке оказался огарок свечи, позволивший им спуститься по скрипучей деревянной лестнице, не свернув себе шею. Рансур огляделся. Относительно своего жилья нищий сильно покривил душой -- подвал оказался вполне сухим и чистым, с небольшими слуховыми окошками. Вероятно зимой, спасаясь от холода, хозяин затыкал их какой-нибудь ветошью.

Когда на столе, сооруженном из двух ящиков, которых в порту пруд-пруди, затеплилась пара свечек, Рансур увидел в углу одеяло, аккуратно скатанное в рулон на военный манер. Хозяин перехватил взгляд гостя.

-- Не беспокойся, у меня еще парочка имеется. Зимой-то под одним лоскутом не сладко. Видно теплолюбивым я стал с возрастом, раньше меня даже заморозки не беспокоили, мог спать под открытым небом. Правда в Блавне снега никогда не бывает, зато ветры зимой сильные; сквозняки повсюду. Послушай, гость дорогой, почему ты со мной пошел? Ты же, наверняка, слышал про маньяка, что орудует в Блавне. А вдруг я и есть...

Рансур посмотрел на нищего с таким скепсисом, что окончание фразы тот проглотил.

-- Даже на маньяка уже не тяну, до чего докатился, -- с сокрушенным видом покачал головой хозяин. -- В городе правда поговаривают, что убивает не человек, да только раны у трупов явно кинжальные и знаки всякие на коже вырезаны. Люди много чего болтают, и каждый старается историю приукрасить, но я думаю -- без участия темных сил не обошлось. Ты присаживайся, не стесняйся, -- указал он на ящичек меньшего размера.

Гость церемонно поклонился, приложив руку к груди. Вышло у него это абсолютно естественно, без всякого позерства.

-- Ёфф меня раздери! Да неужто ты благородных кровей? Али артист?

Рансур понурился.

-- Ладно, парень, не переживай. Что в этом толку. Просто живи дальше.

Более мудрого и своевременного совета Рансур никогда еще не получал. Он с благодарностью посмотрел на хозяина подвала, который был вполне доволен тем, что имел.

-- Ты сегодня ел? -- спросил нищий.

Молодой человек кивнул и обрисовал руками живот, как у матроны на сносях.

-- Где же ты так объелся?! -- удивился хозяин. -- Не покажешь эти райские кущи?

Рансур протянул вперед раскрытые ладони, как бы говоря, рад поделиться всем, что имею, а потом повернул кисти, словно выронил что-то.

Нищий вздохнул с пониманием.

-- Верно говоришь -- то густо, то пусто.

Нанк стянул с головы засаленный парик, удивив гостя больше прежнего.

-- Не люблю я грязь, -- оправдался он, -- а работа требует соответствия.

У стены оказалась бадейка с водой. Хозяин вымыл руки и лицо, предложил умыться гостю и только после этого примостился на втором ящичке, чтобы приняться за еду. Это также стало для Рансура приятным открытием, потому что гигиена в такой среде, к которой принадлежал Нанк, была понятием отвлеченным и далеким от жизни.

Нищий вытащил из-под стола миску, в ней лежал завернутый в тряпицу кусок хлеба, достал бутылку с остатками вина и погнутую жестяную кружку. С его довольно высоким ростом Нанк забавно смотрелся на импровизированном стуле, точно кузнечик. Нет, ноги у него не торчали коленками назад, просто все его жилистое телосложение наводило на мысли об этом насекомом. Рансур невольно улыбнулся. Через некоторое время пристального изучения, которое хозяин перенес с невозмутимостью статуи, он сделал определенные выводы относительно личности Нанка.

О возрасте нищего судить оказалось довольно трудно, очевидным было только одно: он старше Рансура. Далеко не старик, но всячески старается, чтобы окружающие думали именно так. Его движения, манера речи и тембр голоса, даже дрожание рук, которое неожиданно пропало, как только они оказались в подвале, тщательно отработаны. Известное дело -- среди нищих категориями, вызывавшими наибольшую жалость, всегда являлись дети и старики. Ребенка Нанку ни в какую не сыграть, хоть во взгляде бутылочного цвета глаз все еще хватает озорства.

-- Ну что, налюбовался? -- спросил нищий, окончив трапезу. -- Интересно, что за мнение ты обо мне составил.

Рансур отломил от ящика щепку, обмакнул ее в бадейку с водой и написал на столешнице: "Ты не так прост, как хочешь казаться". Хозяин с интересом наблюдал за процессом, даже не поленился передвинуть емкость, преобразившуюся в большущую чернильницу, ближе к Рансуру. "Возможно, ты имел отношение к военной службе", -- нацарапал гость следующую надпись.

Хозяин захохотал.

-- Недаром ты мне понравился, парень, -- сказал он, -- ты не просто смотришь -- ты видишь! А ведь мне нужен такой помощник. Ты как -- согласен?

Рансур покачал кистью, выказывая некоторое колебание, означавшее, что он, вроде как, не особенно занят, хоть свои дела у него имеются, и вместе с тем, не совсем понятно, сможет ли он быть полезен.

-- То, о чем я тебя попрошу, сделать несложно, -- заверил его нищий. -- Будешь просто гулять по улицам и если заметишь людей, которых я тебе подробно опишу, проследишь за ними.

Рансур склонил голову к плечу и сделал короткий выдох через нос, получилось что-то вроде "хм".

-- Вот и отлично, -- сказал хозяин, -- по рукам.

Когда Нанк устроил гостя на ночлег, он погасил свет, улегся сам и мгновенно захрапел. Рансур же смотрел в темноту и никак не мог отделаться от ощущения, что вновь оказался в том самом подвале, где пробудился после сорока семилетнего сна. Он повернулся на бок и уставился на слуховое окошко, что худо-бедно рассеивало мрак.

Как всегда с приходом ночи Рансур принялся перебирать события, произошедшие на Тарнисе. Это мешало заснуть и не отпускало, как всякая укоренившаяся мания, а тени прошлого становились почти материальными.


***


Темно. Очень темно и холодно. Где я? Что со мной? Тело как чужое, не слушается. Нужно позвать кого-нибудь. Я потерял голос? Возможно и зрение. В лазарете не должно быть так темно, там всегда горит свет, даже ночью. До чего же холодно. Нет, это место не лазарет. Это холодные подвалы! Они решили, что я мертв. А что если так оно и есть? Я не чувствую тела. -- От этой пугающей мысли кровь быстрее побежала по жилам, в пальцах возникло покалывание, оно принялось растекаться, распространяться на все одеревенелые члены. -- Боль -- какое блаженство! Разве может быть другое, такое же весомое доказательство существования?! Я жив! Я не бесплотный дух, застрявший в тенетах Нэре в бесконечной очереди ожидающих перерождения.

Прошедший день замаячил в памяти обрывками ярких лоскутов.

Как там Карисмус? Должно быть, волнуется.

Внимание Рансура привлекло тихое шуршание.

Крысы? О, нет! Я не могу пошевелиться, они сожрут меня заживо.

Стон, что раздался поблизости, развеял опасения молодого человека. Далее потянулись мучительные мгновения тишины. Оставалось только надеяться, что тот, кто находится рядом, не умер.

Рансур ждал, он отчаянно нуждался в помощи, но ничем не мог обозначить свое присутствие. Даже если бы мог, это мало что меняло, потому что сосед, судя по всему, был не в лучшем состоянии. Долгое время тишину не нарушали никакие звуки, кроме дыхания двух человек, затем все изменилось.

Наверху что-то происходило, что-то нехорошее. В этом Рансур не сомневался. Треск и грохот способны порадовать только в том случае, если порождены праздничным фейерверком. Спустя некоторое время опасения подтвердились: в помещение начал проникать едкий запах дыма.

В трубах воздуховодов стонало и завывало, точно там ютилось какое-то существо. Оставалось только надеяться, что подвал достаточно глубок и укреплен на совесть, чтобы не погрести людей под землей, когда обвалиться крыша горящего здания. Рансур ждал этого с замиранием сердца. Наконец сильный грохот, сотрясший нутро подземного сооружения и породивший сотни мелких осыпей, возвестил о том, что здание наверху рухнуло.

Р


Прошло несколько часов, прежде чем Рансур сумел одолеть паралич тела. Первое, что ему удалось -- тихонько поскрести ногтями по полу. Это вселило надежду, что он способен достигнуть большего. О том удастся ли ему выбраться из-под завалов на свет литов, молодой человек старался не думать. Тело возрождалось к жизни очень медленно, его то и дело сводило мучительными судорогами. Рансур, еще не обретя подвижность, оказался вымотан и обессилен этими приступами. Во рту теперь ощущался привкус крови и ныл прокушенный в нескольких местах язык.

Когда молодой человек сумел перевернуться на живот и продвинуться на несколько пядей в сторону своего соседа, наверху уже стояла полная тишина. Похоже, никто не собирался разыскивать их под обломками. Да и кого можно разыскивать в холодных подвалах? Рансур перестал обращать внимание на течение времени, отогнал мысли о том, что будет после того как он доберется до хрипло дышащего человека, и сосредоточился на своей маленькой цели. Вот он коснулся ноги соседа, ощутил под пальцами кожу высокого сапога, а вот и штанина. "Нужно немного передохнуть", -- решил Рансур и, наверное, задремал бы от накатившей усталости, но на его руку легла горячая ладонь.

-- Патрина, -- позвал надтреснутый голос.

Человек завозился, забормотал и соорудил чахлый пульсар, который с трудом разогнал темноту. Рансур хотел взглянуть на соседа, но голова клюнула вниз, будто держалась на тряпичной шее, и он больно тюкнулся лбом о камень.

-- Если бы у тебя был такой же крупный нос, как у меня, ты бы его точно сломал, -- раздалось сверху. В голосе звучала радость, хоть он и дрожал, как у человека, готового заплакать.

Рансур сделал еще одно усилие и повернул голову на бок, чтобы искоса взглянуть на собрата по несчастью, до которого он так стремился добраться.

-- Друг ты мой любезный, -- всхлипнул старик, -- ожил таки.

Он уже не пытался сдерживать слезы, и они катились по лицу, орошали каналы морщинок и прятались в бороде.

-- Не напрасно, не напрасно, -- бормотал Карисмус, а Рансур непонимающе смотрел на незнакомца.

-- Ты прости, не могу помочь тебе сесть. Что-то с сердцем не то. Да ты ж, поди, меня не узнаешь! Я -- Карисмус. Как же долго ты спал, Рансур. Сорок семь лет.

Молодой человек вздрогнул и в очередной раз попытался приподняться. На сей раз, ему это удалось. Он даже умудрился встать на четвереньки и титаническим усилием перебраться к шкафу, на который опирался Карисмус. После того как его отбросило волной силы, маг так и остался полулежать, засыпанный осколками стекла и щепками. Рансур заставил непослушное тело прикорнуть у дверцы и тяжело к ней привалился. Дышал он как после бега.

Так они и сидели рядышком, как тряпичные куклы, которых позабыли в темном углу. Карисмус плакал, уткнувшись в плечо Рансура, а тот был слишком измучен, чтобы растрачивать силы на эмоции. Он смотрел в одну точку, а в мозгу билась единственная мысль: "Сорок семь лет, сорок семь лет..." Она никак не укладывалась в сознании, не умещалась в голове, вертелась, точно зверек, пытавшийся устроиться в чересчур маленькой для него клетке.

Сон дал Рансуру передышку и помог восстановить силы. Когда он открыл глаза и встретил обеспокоенный взгляд Карисмуса, то понял, что тот боялся вновь его потерять. Вероятно, маг все это время прислушивался к дыханию подопечного, проверял пульс, не уверенный в том, что пробуждение не оказалось временным явлением.

Рансур чуть улыбнулся уголками губ: "Все в порядке, старик". "А ведь действительно старик", -- кольнула мысль. Молодой человек отвел взгляд и принялся рассматривать помещение.

-- Ну как ты себя чувствуешь? -- спросил Карисмус.

Рансур пожал плечами. Его физическое состояние оставляло желать лучшего, это было совершенно очевидно, а с душевным -- он еще не определился. Карисмус сочувственно покивал, похлопал друга по руке.

-- Да, понимаю, еще рано судить о том, что к чему. Интересно, сколько времени прошло? -- пробормотал он. -- Обычно если я тут засиживаюсь до утра, Салитэ приходит звать меня на завтрак.

Рансур с тревогой посмотрел на Карисмуса. "Должно быть, он лежал без сознания, когда наверху полыхал пожар, и кто знает, что приключилось с его Салитэ", -- подумал молодой человек.

-- Сейчас я все тебе расскажу, дружище, -- пообещал Карисмус, -- и о том, как выкрал тебя, и как привез на Тарнис, и о том, какое несчастье приключилось с моей дочерью.

Рансур слушал. Он мог только слушать. Рассказ Карисмуса как раз подошел к завершению, когда погас пульсар, брызнув напоследок искрами. Рансур привычно щелкнул пальцами, но ничего не произошло. Внутри у него похолодело, теперь он понял, что за странное ощущение угнездилось в теле. Плохое самочувствие не шло ни в какое сравнение с только что совершенным открытием: Рансур утратил связь с полем Арринда, он больше не мог черпать из этого источника.

Карисмус тоже сообразил, что случилось. Его друг всегда любил яркое освещение, потому что много занимался, даже свободное время посвящая изучению магии. Пульсары он запускал под потолок не задумываясь, возможно, это было тем умением, с которым Рансур появился на свет. Карисмус нашел в темноте руку друга и сжал в своей, прекратив бесплодные попытки осветить помещение.

Маг, превозмогая боль в груди, вызвал к жизни еще более чахлый пульсар, чем в первый раз, и с тревогой посмотрел на Рансура. Никогда прежде он не видел его таким испуганным. Молодой человек шевелил губами, но не издавал ни единого звука, хоть отсутствие речи в ту минуту обоим показалось не таким существенным.

-- Главное, что ты жив, -- сказал Карисмус, -- и этим ты обязан не столько мне, сколько моей дочери. -- Возьми перстень, -- маг с трудом снял с пальца массивное украшение, -- он поможет тебе разыскать Патрину. Стандартный маячок: чем ближе цель -- тем светлее камень. Похоже, моя девочка уехала с острова, -- вздохнул Карисмус, взглянув на перстень, -- ей всегда этого хотелось. Сам я в ближайшее время вряд ли смогу передвигаться. Возьми дневники с записями, там, в потайной комнате, и прихвати мешочек с деньгами, они тебе понадобятся. Дочь знает мой почерк. Мне давно следовало обо всем ей рассказать, но я откладывал. Мы порой думаем, что у нас все впереди и все успеется, а потом настает момент, когда понимаешь, что безнадежно опоздал, -- маг тяжело вздохнул. -- Я очень боюсь за Патрину, всегда боялся с тех пор, как она проглотила тот проклятый камень. Поторопись, Рансур, разыщи ее. Ты -- единственный, кто может помочь.

"Чем?" -- с горечью подумал молодой человек, но спорить не посмел.

-- Я волью в тебя необходимую энергию, -- сказал Карисмус и уже потянулся, чтобы положить ладони на солнечное сплетение своего подопечного, но Рансур отстранился.

-- Я не самоубийца, -- улыбнулся маг, -- ну же, не отказывайся.

Молодой человек не мог перечить тому, кто намного старше и нажил определенный опыт, поэтому подчинился. Тепло потекло по телу, закружилось водоворотами и принялось возрождать его к жизни. Продолжалось это недолго, но оказалось достаточным для того, чтобы Рансур смог подняться и дойти до стены, в которой находилась потайная дверь. Во мраке тайной комнаты непросто было что-то разыскать, но он не стал просить ослабленного друга сотворить еще один пульсар. Помимо дневников Рансур прихватил бумагу, перо и чернила. Ведь ему нужно было каким-то образом объясняться.

Прежде чем тащить Карисмуса наверх, молодой человек проверил возможно ли выбраться из подземелья. Первая дверь открылась легко, и он обнаружил за ней лестницу. Вторая -- наверху долго не поддавалась, наконец, в образовавшуюся щель проник свет. Молодой человек зажмурился. Снаружи потянуло гарью и тем насыщенным запахами растений воздухом, который бывает только после дождя. Рансур налег на дверь сильнее до дрожи в мышцах. Раздался скрип и шуршание усеявшей пол черепицы. Оказалось, что последнюю преграду ничто не подпирало, просто окованная металлическими листами дверь была тяжелее нижней. Пепелище все еще обдавало теплом, в грудах обгорелых бревен тлели очажки пожара, которым дождь оказался нипочем.

Рансур долго не возвращался, и Карисмус уже начал беспокоиться. Наконец молодой человек спустился в подвал. Маг с тревогой уставился на прямоугольник солнечного света на лестнице, когда же Рансур подошел и подхватил старика подмышки, запах гари, что исходил от одежды друга, поведал ему о случившемся.

-- О боги, что здесь произошло? -- прошептал Карисмус, увидев, что стало с его домом.

Молодой человек доволок мага до ограды, осторожно положил и упал рядом. "Осень", - подумал Рансур, заметив желтые вкрапления в кронах, которые как эпидемия поражали сочную зелень. Он не любил это время года, оно неизменно нагоняло на него тоску. По другую сторону пожарища листья деревьев сделались коричневыми, свернулись, словно в попытке защититься от убийственного жара.

-- Салитэ! -- закричал Карисмус. -- Где ты?!

Рансур поднялся, вытащил из кармана письменные принадлежности и корявым почерком, с трудом удерживая перо непослушными пальцами, написал: "Не тревожься, я поищу".

-- Спасибо, -- сказал маг. -- Салитэ ни с кем не перепутаешь. Такая древняя, чуток вредная старушенция. Она никогда не уходит далеко от дома. Больные суставы.

"Ни о чем не беспокойся", -- написал Рансур и отправился на поиски. Он осмотрел территорию хутора и чудом уцелевший сарай с дровами, вышел за ограду и увидел под холмом колодец. Энергия, данная Карисмусом, вот-вот могла исчерпаться, но у молодого человека внезапно проснулась жажда. Он как марионетка, управляемая неопытным кукловодом, заковылял вниз.

Карисмус, как выяснилось, неплохо обустроил свой быт: Рансур обнаружил остатки изувеченного водопровода, уходившего в темноту колодца. Разрушения оказались свежие, а это наталкивало на мысль, что пожар не был случайностью.

Рансур опустил в колодец помятое ведро, висевшее на ржавой цепи, и постарался, чтобы оно зачерпнуло не очень много воды: он сомневался в своих силах. Пока молодой человек крутил ворот, он оглядывал округу. Раньше на этом месте жили люди, но теперь вокруг колодца виднелись только несколько полуразрушенных фундаментов. По холму в долину сбегала тропинка, внизу раскинулось большое селение, откуда доносились петушиные крики, провожавшие закатное солнце, и собачий лай.

Рансур подхватил вынырнувшее из колодезных недр ведро и обнаружил в нем лягушку, поморщившись, поймал ее за заднюю лапку и бросил в траву. Пил он долго и, несмотря ни на что, с удовольствием. Вода оказалась чуток солоноватой, она то и дело выплескивалась ему на грудь, когда Рансур неловким движением наклонял ведро больше, чем требовалось. Утолив жажду, молодой человек огляделся в поисках какой-нибудь емкости. Не подумал сразу что-то прихватить, чтобы принести воды Карисмусу. К сожалению, поблизости не оказалось даже черепка, зато в ближайших к колодцу кустах он заметил синий лоскут.

Рансур осторожно подошел, неловко переставляя ноги, и раздвинул ветки. Лоскут оказался уголком шали. На земле среди первой опавшей листвы лежала старуха в ночной рубашке, в волосах у нее запеклась кровь. Рядом валялось ведро. Должно быть, Салитэ пыталась тушить пожар. В том, что это именно она, Рансур не сомневался. Видно, когда искалечили водопровод, старуха спустилась к колодцу, потому что не могла бездействовать. "Что за изверги живут на этом острове?" -- подумал Рансур. Он поднял шаль и накрыл ею уже окоченевшее тело Салитэ.

Когда Рансур вернулся на холм с ведром, на донышке которого плескалось немного воды, солнце уже утонуло в море. Он решил не говорить Карисмусу правду о Салитэ. Маг по-прежнему лежал у ограды, но когда Рансур подошел ближе, он понял, что старик уже не дышит. В этот миг с ним случился припадок.

Молодой человек пришел в себя наутро. Вновь ему пришлось выныривать из небытия, как из вязкой болотной трясины, и заставлять тело возвращаться к жизни: мышцу за мышцей, сустав за суставом. Эта беспомощность пугала и злила одновременно.

Собравшись с силами, Рансур предал огню тела Карисмуса и Салитэ, устроив погребальный костер из не затронутого пожаром сарая с дровами, и пообещал, что непременно вернется на Тарнис, чтобы отдать дань памяти. Вернется вместе с Патриной.

Чтобы определить куда она отправилась, Рансур добрался до берега и пошел вдоль кромки воды, изредка поглядывая на камень в перстне. Откуда-то потянуло запахом жареной рыбы, и молодой человек ощутил, насколько он голоден. Берег в этой части острова описывал плавную дугу, и вскоре Рансур увидел костер и сидевших вокруг него людей.

Первым молодого человека заметил старик, на чьей голове время проело обширную плешь. Он подслеповато сощурился, затем медленно поднялся и присмотрелся внимательнее. Следом обернулись и другие. Чем ближе подходил Рансур, тем большее смятение вырисовывалось на лицах пожилых островитян, молодые же поглядывали то на приближавшегося человека, то на своих сотрапезников с непониманием.

-- П-призрак, -- наконец вымолвил старик, заметивший Рансура первым.

-- Проклятый Карисмус, -- сказал другой и осенил себя знаком Лита, -- явился нам в молодом образе.

Рансур замер, не дойдя до компании десятка шагов.

-- Уйди! -- замахал на него руками старик, что заметил его первым. -- Я твой дом не поджигал!

Наконец, нервы у рыбаков сдали: они вскочили и с криками бросились вглубь острова, оставив костер и жарившуюся на палочках рыбу.

Рансур проводил их растерянным взглядом. Впрочем, ничего удивительного в происшедшем не было. В академии их с Карисмусом тоже иногда путали, хоть при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что молодые люди не так уж и похожи.

Рансур перевел взгляд на костер и невольно обрадовался неожиданному подарку. Он аккуратно сложил жареную рыбу на широкий лист водоросли, вынесенный на берег недавним приливом, и убрался от греха подальше в заросли кустов, что окаймляли подножие холма.

Как он и ожидал, через некоторое время появилась целая делегация селян, видимо не робкого десятка, раз они решились взглянуть на призрак мага. Но их ждало разочарование. Вскоре селяне ушли, остался только один старик с деревянным протезом. Он присел у почти догоревшего костра спиной к морю, раскурил трубку и прошелся по зарослям кустарника внимательным взглядом. Время шло, а старик все не уходил. Он докурил трубку, и принялся набивать ее заново.

"До чего упорный охотник на призраков", -- подумал Рансур, у которого уже тело затекло от неподвижности.

Наконец, старик поднялся, оглядел окрестности и, убедившись, что поблизости никого нет, внезапно крикнул: "Рансур!"

Молодой человек вздрогнул. Откуда этот старик мог знать о нем? Единственное объяснение, которое приходило на ум: "Он был другом Карисмуса". Рансур поднялся и, неуверенно ковыляя, вышел из кустов.

Старик встал и пошел ему навстречу. В его взгляде удивление смешалось с восторгом.

-- У него получилось, демон подери, -- пробормотал он. -- Ты все-таки пробудился. Сорок семь лет прошло с тех пор, как я доставил вас на Тарнис, честно говоря, не думал, что Карисмусу удастся тебя оживить. Чем я могу помочь, парень?

Рансур присел на корточки, взял прутик и написал на песке: "Мне нужно разыскать Патрину".

-- Ты обратился по адресу, -- улыбнулся старик. -- Я отвезу тебя в Блавну. Девчушка сейчас там. Я пристроил ее прачкой в бордель "Морской бриз". На рассвете поставим парус и в путь, а ночь перекантуешься в моей берлоге. Идем.

Рансур согласно кивнул, поправил лямку дорожной сумки, в которой лежали дневники Карисмуса, деньги, бумага, перья и пузырек чернил, и зашагал следом за стариком на деревяшке.

Всю ночь молодой человек провел за чтением дневников погибшего друга, а когда занялся рассвет, взялся за перо и написал окончание его истории. Старый рыбак не стал торопить Рансура и дал ему несколько часов на то, чтобы завершить начатое. "Я -- Рансур Сиана-Ринорис, сын графа Искида Сиана-Ринорис и графини Нипалии в девичестве Папарига обязуюсь исполнить последнюю просьбу Карисмуса Карагери: позаботиться о его дочери", -- закончил он и поставил точку.

-- Накинь-ка вот это, -- сказал старик и подал гостю старый плащ и шляпу с широкими полями, -- не будешь так сильно бросаться в глаза.

До Блавны они добрались во второй половине дня. Чтобы не платить лишних денег за аренду места у причала, рыбак объяснил Рансуру, как добраться до "Морского бриза" и отчалил.

План молодого человека был прост: найти Патрину и отдать ей дневники отца. Далее на правах опекуна он собирался предложить девушке отправиться в поместье Сиана-Ринорис, чтобы узнать нынешнее положение дел в родной вотчине. На Тарнисе, как Рансур понял из рассказов рыбака, сейчас неспокойно, поэтому с посещением места упокоения Карисмуса и Салитэ следовало повременить. Обо всем этом Рансур написал в отдельном письме, которое приложил к дневникам.

Молодой человек шел указанным путем, стараясь не обращать внимания на косые взгляды. Никогда прежде он не задумывался над тем, как чувствует себя калека, на которого глазеют все кому не лень. Рансур пытался контролировать свои движения, от чего они делались еще более неловкими. Чем дальше молодой человек отходил от порта, тем менее оживленными становились улицы. Он шел, упорно глядя под ноги, поэтому не обратил внимания, как несколько человек в лохмотьях обогнали его и преградили дорогу. Рансур остановился, посмотрел на них в недоумении, оглянувшись убедился, что путь к отступлению тоже перекрыт.

-- Отдай сумку, увечный, и мы тебя не тронем, -- сказал один из грабителей.

В эту минуту из-за угла показалась странная группа: три высоченных мускулистых воительницы, сопровождавших госпожу, закутанную в плащ. Если бы хоть одна телохранительница соизволила бросить взгляд на шайку бандитов, те мигом бы испарились, но никого не волновала судьба беззащитного калеки. Женщины свернули в проулок и пропали из вида.

Испугавшиеся было бандиты, приободрились и начали медленно подступать к жертве. Рансур приготовился защищаться. Пусть его тело не в лучшей форме, но сдаваться без боя он не собирался. Если даже не брать в расчет академические тренировки, уметь постоять за себя он был обязан в силу сословного положения. Сейчас у молодого человека не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало оружие, зато бандиты продемонстрировали свои кинжалы. "Пятеро на одного многовато, туго мне придется", -- подумал Рансур и внезапно упал, как подкошенный.

"Бесноватый!" -- отшатнулись бандиты от своей жертвы, что билась в судорогах в пыли мостовой.

Один из них опасливо приблизился, схватил сумку и побежал прочь; следом за ним припустили остальные.


БЛАВЕНСКИЙ ДУШЕГУБ


Патрина походила на сомнамбулу, она бодрствовала уже третьи сутки. Днем девушка то и дело проваливалась в сон. Стоило ей только присесть на бортик фонтана или к столу за обедом, как она тут же засыпала.

-- Если так и дальше пойдет, ты лишишься места, -- шепнул ей на ухо дворник, проходя мимо.

Патрина заморгала, силясь прогнать дремоту. "Верно, -- подумала она, -- дальше так продолжаться не может". Девушка спрятала зевок в ладони, потерла кулачками заслезившиеся глаза и тяжело вздохнула, взглянув на закатное солнце. Она понимала, что продержаться без сна и четвертую ночь ей не удастся. Патрина просто валилась с ног и вместе с тем была невероятно взвинчена.

Вечером в столовую спустились девочки матроны Даринаи, для них как раз наступило время завтрака. Патрина сидела над миской похлебки, подперев щеки кулакам, и клевала носом.

-- Эй, прачка, -- окликнула ее розовощекая блондинка по прозвищу Лилия, должно быть данному из-за цвета волос, -- тяжелый день выдался?

Патрина вздрогнула и обернулась.

-- Да, -- промямлила она.

-- Так иди, отдыхай, чего маешься?

-- У меня еще дела остались, -- солгала Патрина.

-- Да ты же спишь на ходу, бедняжка, -- посочувствовала девица. -- Знаешь что, загляни к Росари, попроси у нее капли бодрости, -- посоветовала Лилия. -- Думаю, она тебе не откажет, ты же так удачно вывела пятно с подола ее любимого платья.

Патрина подумала, что в этом есть разумное зерно и отправилась к помощнице хозяйки. Росари внимательно посмотрела на просительницу, открыла шкафчик, где хранила лекарские принадлежности и всевозможные зелья. В доме матроны Даринаи о здоровье девушек принято было заботиться. Росари потянулась за флакончиком с каплями, но вдруг передумала и взяла другой, недобро при этом ухмыльнувшись.

Патрина поблагодарила за помощь и поспешила покинуть комнату: помощница хозяйки всегда вызывала у нее непонятный страх. Росари была худая, точно высохшая, с колючим взглядом и ужасно неприветливая. Патрина закрыла за собой дверь, передернула плечиками, как от озноба и заспешила к себе.

А Росари отправилась в столовую и пустила слух, что прачка бегает на свидания. Ночные бабочки, мотыльки и стрекозы долго перемывали косточки ни в чем не повинной Патрине и посмеивались над Даринаей, которая как зеницу ока берегла островитянку, а эта дурочка так бездарно растратила свою невинность. Интересно с кем она закрутила?

Усевшись на кровать со стаканом воды в руке, Патрина накапала в него чудодейственного средства, подумала и добавила еще, чтобы уж наверняка подействовало, потом зажмурилась и выпила. Ничего не произошло. Она поставила стакан на тумбочку, закрыла покрепче пузырек и положила его в карман, чтобы при случае глотнуть еще.

Патрина не намеревалась торчать в комнате, она подумывала о том, чтобы спуститься в кухню и чем-нибудь занять время. Например, помочь поваренку чистить овощи или мыть посуду. Только средство почему-то никак не желало действовать: девушке по-прежнему нестерпимо хотелось спать. Патрина взглянула на свое отражение в зеркале и ужаснулась. Она выглядела совершенно больной: осунувшаяся, бледная, под глазами темные круги. Патрина ссутулилась, уперла локотки в колени и спрятала лицо в ладонях.

Она затруднилась бы ответить, сколько так просидела, но внезапно девушка почувствовала удивительную легкость. Ей захотелось вскочить и затанцевать по комнате. Патрина взглянула на свое отражение и удивилась произошедшей перемене: в глазах появился блеск -- не страшно, что слегка безумный, -- щеки порозовели, а на губах расцвела улыбка. Девушке хотелось смеяться, потому что все кругом казалось забавным. Патрина встала с постели и поняла, что не может оставаться в своей душной каморке. Она спустилась вниз, прыгая через две ступеньки, и выскочила на улицу, по удивительному стечению обстоятельств никем не замеченная. Какая там чистка овощей, какое мытье мисок, ей хотелось взбежать по бобовому стеблю на облака!

Ночь дышала осенней прохладой, над головой раскинулось звездное небо, но город не позволял насладиться бескрайним простором, словно тисками сдавливая пространство стенами домов. Узкие улочки еле сдерживали их натиск. Патрине показалось, что еще немного и ее расплющит этими каменными твердями. Она побежала вниз по улице, туда, где шумело море. Лишь когда в порту затихала работа, и можно было услышать его песню.

Одежда стесняла движения, волны жара прокатывались по телу, и хотелось немедленно броситься в объятия воды. Патрина бежала, не разбирая дороги, и едва не сшибла с ног припозднившегося прохожего. Он вовремя обернулся, когда услышал быстрые легкие шаги, и девушка буквально свалилась ему на грудь. Патрина обвила руками шею мужчины и засмеялась.

Рансур опешил, а девушка прижалась к нему всем телом и принялась заливисто хохотать. Он попытался отстраниться, но Патрина вцепилась в него, как клещ, и зашептала:

-- Бронтус, ну поцелуй же меня.

"Она одурманена", -- догадался Рансур, подхватил девушку на руки и замер в растерянности. Куда идти? Нанк вряд ли обрадуется, если гость, которого он пустил по доброте душевной, приведет девицу, пребывающую в состоянии загулявшей кошки. Хотя... Трудно предсказать, как поведет себя Нанк. В любом случае на улице оставаться нельзя.

Патрина с неприличной настойчивостью лезла к Рансуру с поцелуями. "О боги, что если бы ей встретился кто-то другой?!" -- с ужасом подумал молодой человек и на миг перестал крутить головой, уворачиваясь от посягательств. Патрина тут же впилась ему в губы.

Нельзя сказать, чтобы Рансуру это не понравилось, во всяком случае, тело откликнулось должным образом, от чего мелькнула глупая мысль: "Не атрофировался!". Но молодой человек не мог воспользоваться ситуацией, даже если бы на месте Патрины оказалась любая другая девушка в подобном состоянии.

Юная островитянка явно не собиралась ограничиваться одними лишь поцелуями. Дай он ей волю -- тут же выскочила бы из платья. Рансур задрожал и опустил руки. В голове у него шумело, а дыхание то и дело сбивалось на сипло-судорожное. Девушка соскользнула на землю, но пальцев не расцепила, и повиснув на шее своей жертвы снова рассмеялась. Рансур попятился и сам себя загнал в ловушку, упершись спиной в стену дома. Патрина вновь прильнула к нему горячим телом и сладострастно застонала. "Помогите, насилуют!" -- с иронией подумал Рансур, с трудом оторвал от себя девушку и улыбнулся. Впервые с момента пробуждения.

"Что же мне с тобой делать, глупышка?" -- подумал он. Самым желанным и вместе с тем совершенно неправильным было бы пойти на поводу у ее азарта. Рансур продолжал держать девушку на расстоянии вытянутых рук, а она бормотала что-то неразборчивое, скользила нежными пальчиками по его груди, насколько могла дотянуться, и не желала ослаблять свой натиск. "Я -- опекун, опекун", -- повторял про себя Рансур. "Но она-то этого не знает", -- нашептывала темная сторона личности, которая имеется буквально у каждого и только прикидывается несуществующей.

Послышались чьи-то шаги. "А вдруг это блавенский душегуб вышел на прогулку?" -- подумал молодой человек, и эта мысль здорово его отрезвила. Он подхватил девушку, перекинул через плечо и быстро зашагал вниз по улице. Патрина не сопротивлялась, она, похоже, сочла эту идею весьма интересной и с увлечением заскользила ладошками по тылам Рансура.

"О боги!" -- мысленно воззвал он к помощи высших сил и побежал, надеясь, что тряска охладит энтузиазм его мучительницы. До подвала Нанка молодой человек добрался в состоянии близком к помешательству. Под удивленным взглядом хозяина он сгрузил свою ношу на одеяло, расстеленное на полу, но отскочить не успел -- девушка моментально обвила его ноги руками и прижалась щекой к бедру.

-- Что все это значит? -- спросил Нанк, с недоумением наблюдая за немой сценой.

Рансур молитвенно сложил руки.

-- Просишь предоставить помещение для развлечений? -- спросил хозяин и нахмурился.

Рансур отчаянно замотал головой и попытался отклеить от себя Патрину, но не преуспел.

-- Любопытно, -- усмехнулся Нанк. -- Какой удивительный успех у женщин.

Немой схватился за голову и закатил глаза.

-- Ты в отчаянии, -- предположил хозяин и получил в ответ энергичный кивок. -- Почему? Ах да, неверный вопрос, на него не покиваешь. Ты бы оставил свою пассию и накарябал пару строк, чтобы ввести меня в курс дела.

Рансур простер вперед руки, как утопающий.

Вдвоем с Нанком они смогли отцепить девушку, которая почувствовала внезапную усталость и позволила уложить себя спать, в качестве замены получив в свои цепкие ручки рулон одеяла. Она страстно его обняла, а затем отключилась.

Рансур облегченно вздохнул и присел на ящик. Нанк подсунул ему бумагу, перо и чернильницу.

-- Вот раздобыл, -- сказал он, -- специально для тебя.

Молодой человек поклонился и бросил на хозяина взгляд, преисполненный благодарности. Немного подумав, он написал: "Мой друг перед смертью попросил меня позаботиться о его дочери". Нанк кивнул, а потом его глаза удивленно округлились.

-- А ты уверен, что умерший предполагал нечто подобное?

Рансур сморщился и написал: "Девочка чем-то одурманена. Она ничего не знает о моем статусе опекуна. Когда я прибыл в Блавну, меня обокрали. Не представляю, как мне объясняться с Патриной без дневников ее отца".

-- Ты парень симпатичный и благородный, -- сказал Нанк. -- Я бы на месте этой крошки непременно с тобой подружился.

Нищий обернулся, чтобы взглянуть на спящую девушку и отпрянул. Рансур вскочил и замер в нерешительности. Там, где только что лежала Патрина, клубился мутный сгусток тумана. Он лениво вытянул что-то вроде щупальца, высунул его в слуховое окошко и потек следом.

-- Быстро на улицу! -- приказал Нанк тоном, не терпящим возражений, и они бросились к выходу.

-- Что не так с этой девчушкой? -- на бегу поинтересовался он. -- Рансур, ты уверен, что ее отец был тебе другом? Это ж надо подсунуть такое!

Туман стелился вдоль фундаментов, то еле двигался, то вдруг молниеносно исчезал и появлялся вновь через десяток-другой метров. Нанк с Рансуром почти выдохлись, когда серое марево замерло возле небольшой гостиницы на северной окраине города, а затем лениво заползло в слуховое окошко подвала. Тишина спящей Блавны вдруг сделалась зловещей, потянулись минуты ожидания. Чего? Возможно, страшных воплей, но их не последовало.

Нанк, внимательно изучив окружающую обстановку, жестом позвал за собой Рансура. Они выбрались из-за мусорной кучи, где прятались, и осторожно приблизились к дому. Нанк приложил палец к губам, призывая соблюдать тишину, потом сообразил, что имеет дело с немым, и постучал себя по лбу костяшками пальцев, дескать, надо же такую глупость сморозить. Он упер в грудь Рансура указательный палец, затем ткнул указательным и средним пальцами в направлении глаз молодого человека и далее сделал широкий жест. Вся эта пантомима означала: "Смотри в оба". Утвердительный кивок в ответ показал, что его указания ясны.

Нанк опустился на четвереньки и осторожно заглянул в слуховое окошко. В непроглядной темноте подвала не было слышно ни звуков, ни шорохов. И тут Нанк удивил Рансура: наколдовал себе ночное зрение и моментально его деактивировал. Он поднялся, поманил молодого человека за собой, не забыв напомнить, чтобы тот прикрывал тылы. Они переместились вдоль стены на несколько метров влево. Нанк вновь опустился на четвереньки, приложил ладонь к фундаменту у самой земли и что-то забормотал, а когда отнял руку, Рансур увидел образовавшийся аккуратный глазок. "Заклинание прозрачности", -- сообразил молодой человек. Теперь сомнения уступили место уверенности, что личина нищего -- только прикрытие.

Нанк припал к глазку и стиснул пальцы в кулак, словно изловил насекомое: "Есть!". Рансуру тоже не терпелось узнать, что происходит внутри, но он ждал своей очереди и не забывал поглядывать по сторонам, как было велено. Неожиданно Нанк вскочил, сцапал молодого человека за рукав и увлек за собой прочь от дома.

-- Потом расскажу, -- бросил он, когда они отбежали на достаточное расстояние и спрятались все за той же мусорной кучей.

Туманный сгусток возник неожиданно прямо напротив них и тут же исчез. Теперь он двигался скачкообразно, словно в безумном танце, в единый миг преодолевая значительные расстояния.

-- Староват я для таких гонок, -- пожаловался Нанк и припустил за Рансуром, состояние которого с каждым днем улучшалось. В нем уже было не узнать того неловкого молодого человека, которого все принимали за калеку.

Они выскочили на площадь и как раз вовремя. Туманная воронка выплюнула на камни мостовой Патрину в обнимку с окровавленным трупом. Она прижимала его к себе, как большущую куклу. Зрелище оказалось не для слабонервных, к коим Рансур себя не причислял, тем не менее, понаблюдав, как девушка сидит, раскачиваясь из стороны в сторону, и плачет, баюкая мертвеца, отвернулся. Внезапно силуэт Патрины сделался размытым и затем пропал в серой круговерти, а труп остался лежать на площади.

-- Вот тебе и блавенский душегуб, -- пробормотал Нанк и, поймав испуганный взгляд напарника, пояснил: -- Нет, убивает не она. Пойдем-ка отсюда от греха подальше.

Рансур всю дорогу оглядывался, он был напуган и растерян. Как, спрашивается, можно опекать это существо? Патрина невольно помогла его воскрешению, но теперь темными ночами она разгуливает по улицам об руку со смертью и раскидывает по Блавне окровавленные трупы.

Когда добрались до подвала, Рансур лег на одеяло и закрыл лицо руками.

-- Да, парень, -- сказал Нанк, -- дивный тебе достался подарочек от друга. Может, расскажешь эту занимательную историю?

Молодой человек поднялся, подошел к столу и написал: "Сначала ты".

-- Хорошо, -- согласился Нанк. -- Твоя девчушка помогла мне кое-кого разыскать. Это люди из Ордена "Дети луны", около десяти лет назад мне здорово досталось от этих сволочей. -- Он приподнял рубаху и показал уродливый шрам. -- Их появление, где бы то ни было, не сулит ничего хорошего. Я могу лишь посочувствовать, потому что эти ребята настроены заполучить твою подопечную, вернее то, что в ней сидит, и не перед чем не остановятся. В подвале той уютной гостиницы они приносят человеческие жертвы. Это очень привлекает твою девчушку.

"Как мне ее защитить, Нанк?" -- написал Рансур.

-- По мне так защищаться надо от нее, -- горько усмехнулся нищий и развел он руками: -- Не знаю.

"В детстве малышка проглотила какой-то артефакт".

-- А где сейчас живет твоя подопечная? -- поинтересовался Нанк.

"В "Морском бризе", она работает там прачкой", -- на всякий случай уточнил Рансур.

-- В конце концов, эти "туманные чудеса" увидит еще кто-то помимо нас, и девушку арестуют. На расправу в Блавне скоры.

"Но ведь она никого не убивает! Давай сообщим властям, кто на самом деле совершает преступления", -- предложил Рансур.

-- Дело говоришь, -- сказал Нанк, прикинув что-то в уме. -- Утром состряпаем бумагу, а сейчас давай-ка спать, я совершенно вымотался. И тебе советую отдохнуть, силы еще понадобятся.

Рансур горько усмехнулся. Легко сказать: "Советую отдохнуть", но до чего же трудно этому совету последовать. Молодой человек проворочался добрую половину ночи и сумел заснуть, лишь когда на улице стало светать.

Нанк растолкал его поутру, не на рассвете, а ко времени, когда стали открываться многочисленные лавочки и самые расторопные горожанки отправились за покупками. Пока Рансур умывался, хозяин подвала приготовил вместо завтрака письменные принадлежности и, как только молодой человек присел к столу, сунул ему в руки перо и велел:

-- Пиши: уважаемый господин префект... Не забудь упомянуть о магических обрядах, чтобы взяли на операцию спецкоманду магов.

Анонимку составили по всем правилам казуистики. Когда Рансур прорисовал последнюю палочку в последнем иероглифе, Нанк поднялся, подошел к стене и вытащил из нее один из камней. За ним оказалась ниша с какими-то свертками. Он извлек один, развернул хрустящую бумагу и продемонстрировал Рансуру костюм зажиточного путешественника и соответствующий стилю паричок.

"Интересный ты человек, Нанк", -- написал Рансур.

Тот в ответ поклонился, в точности воспроизведя манеры своего гостя. Затем вытащил еще один сверток с одеждой для Рансура.

-- Отправим письмецо, через пару дней оно окажется у префекта, а сейчас сходим в баню и наведаемся к твоей красотке.

Молодой человек согласно кивнул.

"Что ты задумал?" -- поинтересовался он.

-- Увидишь, -- улыбнулся Нанк. -- Кстати, как твое полное имя?

"Рансур Сиана-Ринорис", -- не задумываясь, написал немой.

Нищий кивнул, прихватил свертки с одеждой и направился к выходу, молодому человеку оставалось только последовать за ним. Рансуру оказалось трудно сдерживаться, ему хотелось немедленно отправиться к Патрине, но все происходило согласно планам Нанка. Сначала они отправили письмо, а потом долго отмокали в бане, сидя в бочках с горячей водой. Нанк все делал размеренно, без суеты, казалось, он умел быть экономным даже в движениях.

-- Такие моменты надо ценить, -- сказал он Рансуру, который считал, что давным-давно вымылся, и нет смысла проводить тут лишнее время. Нанк выбрался из бочки, завернулся в полотенце и присел на лавку. Рансур быстро вытерся и начал облачаться в богатый костюм, не понятно откуда взявшийся у нищего.

-- Хорош! -- оценил Нанк и соблаговолил начать одеваться, чтобы наконец отправиться в "Морской бриз", блистая чистотой и респектабельностью.


***


Над входной дверью брякнул колокольчик, Дариная вышла в зал, с недовольством отметила, что на столах до сих пор лежат грязные скатерти, и внимательно оглядела ранних гостей. Добротная одежда, туго набитые (ветошью) кошельки на поясах и благородные манеры заставили хозяйку присесть в глубоком реверансе и тепло улыбнуться.

-- Приветствую дорогих гостей в нашем скромном заведении, -- сказала она.

-- Пусть даруют вам боги отменное здоровье и успех в делах, -- поклонился Нанк. -- Разрешите представиться, Раен Патала. Я судебный стряпчий, а это граф Сиана-Ринорис.

При упоминании о юридическом статусе первого гостя Дариная насторожилась, а вторым заинтересовалась. Рансур бросил взгляд на своего сопровождающего и моментально придал лицу скучающее выражение: играем графа. Нанк повернулся к нему и поклонился, установив четкую иерархию в отношениях и показав, что он работает на высокопоставленную особу, а не просто так зашел в бордель с ним за компанию. В глазах судебного стряпчего при этом зажегся задорный огонек и тут же пропал, как только он повернулся к хозяйке.

-- Присаживайтесь, пожалуйста, -- пригласила она и указала на удобные кресла в углу, из которого было не видно безобразия, царившего в обеденном зале. Ух, достанется этой нерадивой прачке!

Мужчины подождали, пока усядется дама, и тоже устроились. Граф развалился в кресле, как ленивый избалованный кот; судебный стряпчий сел прямо, что означало: я на работе и расслабляться мне недосуг.

-- Чем могу служить уважаемым господам? -- верно оценила это послание Дариная и не стала предлагать гостям ни яств, ни девочек. Для нее было крайне нежелательно затевать какие бы то ни было судебные тяжбы. Хоть хозяйка могла поручиться, что этого надменного и молчаливого молодого графа она среди своих гостей не видела, а значит, у него нет оснований подавать жалобы на "Морской бриз".

-- Господин граф назначен официальным опекуном девушки, которая работает в вашем заведении, -- сообщил судебный стряпчий.

-- Вот как, -- Дариная с трудом сумела сохранить равнодушное выражение на лице.

-- Да, это некая Патрина Карагери родом с Тарниса.

-- Кто бы мог подумать, -- промямлила хозяйка и растянула губы в улыбке.

-- Не могли бы вы пригласить девушку сюда, -- попросил судебный стряпчий.

-- Да конечно, господин...э-э... Патала. -- Дариная очень быстро выудила из памяти имя представителя закона. Она поднялась, и мужчины тут же встали со своих кресел, выказывая уважение хозяйке. Дариная мысленно подосадовала, что в поле зрения нет прислуги, чтобы послать за прачкой, а вопить во весь голос, пытаясь кого-то дозваться, было бы неприлично. Хоть по здравому рассуждению, ей и самой не зазорно сходить за будущей графской воспитанницей.

Когда хозяйка ушла, Рансур с тревогой посмотрел на Нанка.

-- В этом наряде и в таком роскошном парике, -- прошептал тот, -- ты ей непременно понравишься. Ты просто великолепен, до одурения убедителен в роли вельможи и совершенно неузнаваем.

Последнее Рансура несколько успокоило. Он вытащил из-за отворота рукава листок бумаги, огрызок грифеля и написал: "А что если у нас потребуют бумаги?"

-- Предоставим, -- спокойно ответил липовый судебный стряпчий, чем весьма озадачил Рансура: "До каких же пределов простираются возможности этого "нищего"?"

Хозяйка вернулась в растерянности.

-- Девушки нигде нет, -- сказала она, -- и никто ее сегодня не видел.

Рансур мгновенно отлип от спинки кресла, засунул руку в карман и вытащил перстень. Камень указывал, что Патрина находится где-то рядом.

-- Мы можем осмотреть ее комнату? -- поинтересовался Нанк, сообразив, что к чему.

Дариная проводила их в каморку Патрины и, снедаемая любопытством, остановилась на пороге. Рансур обнаружил браслет в тумбочке и растерянно посмотрел на Нанка.

-- Понятно, -- пробормотал тот, -- мы были уверена, что она здесь, а птичка упорхнула.

За спиной Даринаи возникла горничная и что-то зашептала хозяйке на ухо. Матрона сердито поджала губы и жестом отослала жадную до сплетен девушку, которая тут же ушла, но не далеко.

-- Господа, -- сказала Дариная, -- мне очень жаль, но я вынуждена вас огорчить. Судя по всему, Патрина сбежала с возлюбленным.

Рансур и Нанк переглянулись.

-- Глупая девчонка, -- добавила матрона сердитым шепотом. Ей, как временной опекунше, могли выплатить вознаграждение за труды, а эта соплячка все испортила.

-- Если случится, что девушка вернется, объясните ей ситуацию и оставьте в почтовом отделении письмо до востребования на мое имя, -- сказал судебный стряпчий.

Рансур спустился на первый этаж, по-прежнему сжимая в руке браслет Патрины. Нанку пришлось извернуться и наплести Даринае, бросавшей подозрительные взгляды на украшение, что старый граф Сиана-Ринорис подарил его малышке на день рождения, и оно является свидетельством, что это та самая Патрина Карагери, которую они разыскивают.

К моменту ухода гостей в зале собралась толпа обитателей "Морского бриза". Когда они услышали, что сказал судебный стряпчий, многие изменились в лице, осознав, какую возможность упустили, ведь стоило только стянуть у прачки браслет...

Гости вежливо попрощались с хозяйкой и покинули "Морской бриз", причем все заметили, как сильно расстроен красавчик граф. Оказывается долг чести не просто отвлеченное понятие, он даже встречается в природе.

-- Ох, и дура же эта безродная сирота! -- в сердцах сказала матрона Дариная, схватила за ухо конопатую горничную и дала ей такую выволочку за то, что на столах до этого часа лежат грязные скатерти, что остальных как ветром сдуло.

"Что же делать?!" -- Рансур с отчаянием посмотрел на Нанка.

-- Есть еще одно место, господин граф, куда она приходит по ночам, -- сказал тот, отвесив шутовской поклон, благо они уже завернули за угол, и никто не мог увидеть метаморфозы, произошедшей с почтительным вассалом.

"Действительно", -- взгляд молодого человека прояснился. "Кстати!" -- поднял он вверх указательный палец, извлек бумагу с грифелем и написал: "С чего это вдруг ты представил меня графом?"

Нанк усмехнулся, поскреб затылок, аккуратно запустив пальцы под парик, и сказал:

-- Ты же сам назвался Рансуром Сиана-Ринорис. В восточном Рипене есть два селения: Сиана и Ринорис, которые раньше находились в наследном владении графского семейства. После смерти хозяев, поместье ушло с молотка. Если бы у старика Искида был наследник, то сейчас он по праву носил бы титул графа.

Рансур побледнел, ничем иным не выдав своих чувств.

"Ты не устаешь поражать меня своими познаниями", -- написал молодой человек.

-- Сейчас мы перекусим и пойдем отсыпаться перед ночным бдением. -- Нанк похлопал немого по плечу и, не оглядываясь, заспешил вниз по улице в сторону порта. Там было много кабачков и среди них имелись такие, в которых за доступную цену можно было сносно пообедать и при этом не отравиться.

Рансуру оставалось только гадать влияет ли наряд на умонастроение его товарища, которому вдруг вздумалось потратиться на обед и продлить приятные мгновения пребывания в шкуре судебного стряпчего, или нищий каким-то чудом вдруг оказался при деньгах и решил изменить привычный образ жизни. И то правда, откуда вдруг взялись костюмы и парики? Помнится, когда Нанк подобрал молодого человека на улице, он первым делом положил глаз на его одежду. Может, он именно так свои костюмы и приобретал?

Рансур остановился и растер пальцами виски. Сегодня произошло столько событий и все сплошь неприятные, да только рано списывать этот день в расход. "Еще не вечер", -- напомнил он себе.

Плотно отобедав, чем именно Рансур затруднился бы ответить, потому что его мысли витали слишком далеко, напарники вернулись домой, переоделись в обноски и улеглись отдыхать. Нанк, как и собирался, уснул, а молодому человеку это не удалось. Он пролежал до самого вечера, глядя на прямоугольник слухового окна и ловя отзвуки городской жизни.

Должно быть, у Нанка были внутренние часы: в назначенное время он проснулся. Сборы не заняли много времени, за что Рансур был искренне благодарен, потому что просто изнемогал от желания начать действовать. Ненадолго сбросить накопившееся напряжение ему позволила быстрая ходьба.

Нанк махнул на парня рукой, он не собирался разрушать свой удачно созданный образ престарелого нищего, у которого нет сил на подобную беготню, ибо он совершенно ослаб от лишений, тягот и голода. К чему лишаться такого удачного прикрытия? Он спокойно добрался до места, успел даже перекинуться парой фраз кое с кем из давнишних знакомых, встреченных по дороге. В итоге Рансур дожидался его целый час, наблюдая за гостиницей из-за давешней мусорной кучи. Вдвоем с Нанком они просидели в засаде еще три часа, а Патрина в своей второй ипостаси все не появлялась.

-- Пропустить мы ее не могли, -- пробормотал нищий, ответив на невысказанный вопрос Рансура, -- слуховых окон в подвале гостиницы четыре, по одному с каждой стороны, но три из них закрыты. Наверняка твоя девушка и сквозь стены умеет ходить, но мы сами видели, что она предпочитает не тратить энергию попусту.

Наконец их ожидание было вознаграждено. Как и прошлой ночью, туманная дымка затекла в подвал гостиницы и почти сразу же выползла обратно.

-- Что бы это значило? -- прошептал Нанк.

Туман заструился по улице, не как накануне безумными скачками, а спокойно потек прочь от гостиницы. Нанк с Рансуром с опаской пошли следом, радуясь в душе, что не нужно нестись по темным улицам сломя голову. Но стоило туману выбраться на окраину города, он, словно собака, услышавшая зов хозяина, ринулся в поля и пропал. Остался только серебристый след в воздухе ненадолго.


МАНОК ДЛЯ ШШАХАРА


Анаис мерила шагами поляну, пребывая в глубокой задумчивости, а ее подопечные пыхтели каждый над своим заданием. Тамерон пытался научиться управлять ударной волной силы, а юнцы, старавшиеся держаться от него как можно дальше, создавали зелье, способное менять цвет волос. Специально для этих экспериментов Анаис купила большую клеть, и несколько дней кряду Сиблак и Монтинор, помимо всего прочего, занимались ловлей полевок, опять же при помощи магии.

Наставница их даже похвалила и намекнула, что таким образом можно и человека задержать, нужно только изменить в заклинании кое-какие параметры. С ее молчаливого попустительства юнцы поработали над расчетами и опробовали состряпанную матрицу на окружающих. Они быстро довели актеров до белого каления, затягивая невидимые петли на ногах тех, кто имел неосторожность пройти поблизости от молодых творцов. Наставницу ученики, понятное дело, не трогали, не без оснований опасаясь, что даром такое не пройдет.

Котелок над костром булькал, Сиблак время от времени помешивал варево, а Монтинор с видом профессионала шептал заклинания, то и дело заглядывая в свои каракули. Рядом с ними стояла клеть с полевками, некоторые из них уже побывали в руках экспериментаторов. Результаты опытов потрясали разнообразием: у одних мышей изменился цвет глаз, у других -- кожи, третьи приобрели радужные пятна на отдельных участках шкурки.

-- Не так ты читаешь! -- сердито пробормотал Сиблак. -- Давай я.

-- Да почему не так?!

-- У тебя момент направленного переноса выпадает, поэтому цвет уходит не в волосяные луковицы, а куда попало.

-- Молодец, Сиби, -- Анаис появилась у них за спинами так неожиданно, что оба вздрогнули, -- сумел найти ошибку. Теперь неплохо бы ее исправить и переходить к экспериментам на человеке. Хоть боюсь, уговорить Фрада выпить ваше зелье будет сложно. Надеюсь, вы ему не показывали мышей.

-- Нет, конечно, -- сказал Монтинор и потянулся за очередным подопытным зверьком.

Через три часа шкурка полевки приобрела кричащий зеленовато-голубоватый оттенок. Это был успех. Ну, почти. Вряд ли кому-то захочется прикупить паричок таких тонов, зато какой простор для сценических экспериментов, если конечно Грим согласится. Юнцы любовались великим творением, передавая мышь из рук в руки, а несчастный зверек, ошалевший от повышенного внимания, только и мог жалобно попискивать и барахтать лапками в воздухе, в надежде выдернуть хвост из цепких пальцев мучителей.

Анаис бродила с мрачным видом по краю поляны, погруженная в свои мысли, и не вмешивалась в тренировки подопечных. Видимо она приняла какое-то решение, потому что направилась к юнцам, которые в приступе неудержимого энтузиазма придавали мышиным шкуркам все цвета и оттенки, какие только приходили им на ум. Уже появились лимонные и розовые полевки, следом пятнистые и полосатые самых разнообразных цветовых сочетаний. Неудивительно, что к концу дня на свет родилась идея мышиного цирка, и наставнице пришлось задушить на корню. Юнцы обладали удивительной способностью даже самое серьезное дело превращать в игру.

Вскоре предстояло покинуть насиженное место, чтобы отправиться в Блавну. Грим пополнил запасы продовольствия и против ожидания дал актерам передышку. Он рассчитывал, что в Блавне они смогут неплохо заработать, поэтому решил оставить небольшие селения без развлечений.

-- Надо наловить еще полевок, -- сказала Анаис.

-- Зачем? -- удивился Монтинор. -- У нас их полно.

-- Это для другого дела. Мышей должно быть очень много. Так много, чтобы их общий вес был как у взрослого человека.

Монтинор и Сиблак переглянулись.

-- Не проще ли купить пару барашков?

-- Проще, но от них мало что останется, -- сказала Анаис. -- Жалко выбрасывать деньги на ветер.

-- Ну-ну, -- пробормотал Сиблак, припомнив, как наставница тратила звонкие монеты в сельской лавке, не утруждая себя мыслями об экономии. -- А что мы будем делать с этими несчастными мышами? -- поинтересовался он.

-- Вот наловите, тогда объясню, -- сказала наставница и принялась что-то вымерять на поляне, в качестве вешек втыкая прутики.

Подошел Тамерон, откинул со взмокшего лба прилипшие пряди волос и принялся наблюдать за приготовлениями Анаис.

-- Набери мне голышей у ручья, -- попросила девушка.

-- Что ты задумала?

-- Хочу перехватить инициативу, -- улыбнулась она. -- Кто-то охотится за тем, что принадлежит мне, так что нарушить планы этого наглеца -- моя святая обязанность.

-- Но тебе же нельзя использовать магию.

-- А я и не буду, -- лучезарно улыбнулась девушка. -- Ведь у меня трое учеников.

-- Ты с ума сошла! -- возмутился Тамерон. -- Как можно доверять такое трем неумехам?!

Анаис пожала плечами. Этот жест можно было трактовать как угодно: "Не вижу в этом ничего страшного" или "У меня нет выбора", или "Риск -- благородное дело", или того хуже -- "Все мы однажды умрем". В общем, чем больше приходило на ум вариантов, тем неприятнее становилось содержание. Тамерон судорожно вздохнул. Он прекрасно понимал, что можно было бы "упереться рогом в стену" и с пеной у рта доказывать, что доверять дилетантам нельзя, потому что это в высшей степени легкомысленно. Можно было бы до последнего отстаивать свою точку зрения рьяно и безапелляционно. Можно. Да только совершенно бесполезно. Собственно, именно об этом Тамерон и подумал.

-- Судя по приготовлениям, ты замыслила нечто масштабное, -- "закинул он удочку".

-- Ничего особенного. Всего лишь ловушка для демона. Какая-то неразумная тварь сумела его частично пробудить, а другая еще более неразумная -- пытается приманить, -- Анаис подергала себя за ухо, словно это могло активизировать мыслительный процесс и, выверив очередную точку, воткнула вешку.

Тамерон плюхнулся на траву там, где стоял, точно у него ноги подкосились. Его не единожды поражала манера девушки говорить о демоне, как о чем-то обыденном, вроде омлета на завтрак. Оставалось только задаваться вопросами: "В достаточной ли мере она осознает, с чем имеет дело?" и "Где пролегает грань между самоуверенностью и действительным знанием предмета?" Хоть с какой точки зрения ни посмотри, никто кроме нее не может похвастаться таким близким знакомством с сущностями запределья, вернее с одной из них, но весьма примечательной в своем роде.

-- Я состряпаю двойной контур защиты, -- сказала Анаис. -- Так, вот эта точка. Ой, нет чуть левее. Угу. Распределю роли. Раз, два, три, три с половиной шага и чуть вправо. Так. Еще один прутик не подкинешь? Не волнуйся, у вас будет время порепетировать, -- утешила она менестреля. -- Все не так страшно, как кажется. Вот здесь будут мыши.

-- Мыши?!

-- Ну, я подумала, что приносить человеческие жертвы было бы чересчур.

По спине Тамерона пробежал неприятный холодок, а на затылке встопорщились волосы.

-- Демона придется чуток обмануть, -- пробормотала Анаис и почесала кончик носа.

Менестрель упал на спину и уставился в небо так, словно решил с ним попрощаться.

-- Анаис, -- позвал он, -- иди сюда, приляг.

Девушка подошла, оглянулась на подготовленный плацдарм, что-то прикинула в уме и пристроилась рядом с Тамероном.

-- Посмотри, какая дивная голубая даль, -- сказал он, -- пушистые облачка, благословенный Лит согревает мир. Вглядись повнимательней, насладись великолепным зрелищем, потому что вскоре все это сменится темными лабиринтами царства Нэре, куда нас утащит проклятый демон. Конечно, если ты предпочитаешь вечный мрак...

-- Как поэтично ты живописуешь предстоящие события, словно провидец. Никуда он нас не утащит, потому что кишка тонка. Перемещаться между мирами по частям он не может, -- пояснила Анаис.

-- А за каким... -- у Тамерона на языке крутилось крепкое словцо, но воспитание не позволяло употреблять подобные выражения в присутствии особ женского пола, -- нам надо его приманивать?

-- Мы зачем, по-твоему, едем в Блавну? -- спросила Анаис и тут же сама ответила: -- За ним, за ним родимым. А как ты себе представляешь наши поиски? Тут-тук, здрасьте, хозяева разлюбезные. Не припрятали вы тут часом демона? Нет? Жаль, жаль, ну, заглянем к соседям.

-- Мне такая манера общения неприятна, -- сказал менестрель.

Анаис прикусила язык, поняв, что перегнула палку.

-- Извини, -- выдавила она с трудом. -- Ты прав. Если мы собираемся делать серьезное дело, то и разговор должен идти по-другому. Частичка сущности Шшахара, судя по тому, что я чувствую, находится в состоянии неполного бодрствования. Демон очень слаб и активизируется по ночам, точнее, его кто-то тормошит и подкармливает. Мы должны перехватить инициативу и прикрепить метку. Это облегчит поиски и заодно разрушит связь демона с охотником.

-- Что значит подкармливает? -- насторожился Тамерон и поймал взгляд Анаис, в котором явственно читалось: "О боги, с кем приходится иметь дело!" -- Ты хочешь сказать?..

-- Да, человеческие жертвы. Когда Шшахар не может полакомиться магическими эманациями, он способен подзакусить чьей-то жизнью, особенно когда ее преподносят на блюдечке. В Блавне сейчас неспокойно.

-- Там всегда неспокойно, -- откликнулся Тамерон, припомнив свои последние гастроли в этом городе. -- Какую роль ты отводишь в этом спектакле Монтинору и Сиблаку?

-- Естественно, я не стану посвящать их в это дело в подробностях. Придется состряпать какую-нибудь историю. Что-нибудь о беседе с духами. Понимаешь, я никак не могу допустить, чтобы Шшахар поступил к кому-то на службу. Это настолько усложнит мне задачу, что даже думать об этом страшно.

-- Я обещал быть с тобой, Анаис, и во всем помогать, но у меня есть одна просьба: не нужно обращаться со мной, как с подручным материалом, -- неожиданно выдал Тамерон, подумав, что его роль не многим отличается от тех, которые даны юнцам.

-- Как быстро мы начали ссориться, -- пробормотала девушка и нахмурилась.

-- Я понимаю, что ты увлечена поисками анагерия, но подумай, что у тебя останется, когда ты достигнешь цели. -- Тамерон поднялся, отряхнул одежду от былинок и пошел к реке за голышами.

Анаис проводила его взглядом и до боли закусила губу, потому что в глазах противно защипало. Как бы ей хотелось обладать уверенностью, что впереди что-то есть, и эта самая цель -- не конечный пункт ее путешествия.

Она поднялась и вернулась к прерванному занятию с еще большим рвением. В отличие от взаимоотношений с людьми, ее связь с Шшахаром неизменно упрочивалась, потому что бодрствующая в Блавне частичка будоражила ту, что спала в Анаис.

"О сила, о мощь, о абсолютная власть, -- подумала герея, приправив слова ядовитым сарказмом. -- Должно быть, я просто круглая дура, если отказываюсь от того, о чем мечтают толпы народа. Полубожество, хоть и падшее в глазах Нэре, из-за того, что люди сумели его пленить. Демон, познавший человеческую натуру во всех мелочах, способный действовать исподволь -- страшная сила. Иногда я жалею, что с темными сущностями низшего порядка у человека нет общего языка, хоть пониманию это не особенно мешает. Собаки, например, тоже не разговаривают".

Менестрель нашел Анаис погруженной в глубокие раздумья и спокойной, как гладь лесного озера безветренным вечером. Он ссыпал к ее ногам голыши и разгладил на животе рубаху, в подол которой собирал камни.

-- Достаточно?

Девушка подняла на него глаза, на донышке которых будто расплескалась ртуть, но в следующий мгновение серебристый отблеск пропал, и взгляд обрел осмысленность.

-- Да, спасибо, -- ответила она.

К вечеру Анаис завершила приготовления, вытащила из сумки козьи пергаменты и принялась что-то писать. Делала она это очень старательно и аккуратно, вовсе не так, как обычно, размашисто и коряво.

Тамерон взглянул на пергамент и с удивлением обнаружил надписи на древнехарандском с примесью абсолютно незнакомых ему иероглифов, которые Анаис выделяла в особые рамочки и соединяла линиями с другими непонятными значками. Поскольку она не протестовала, менестрель присел рядом и принялся наблюдать, как поле пергамента заполняется загадочными письменами. Иногда Анаис останавливалась, чтобы порыться в памяти, а раздобыв нужные сведения, тут же начинала строчить. У нее на руке Тамерон заметил свежий порез, значит, она пользовалась не совсем обычными чернилами.

Когда Анаис закончила свой труд, с удовлетворением посмотрела на то, что получилось.

-- Никогда такого раньше не видел, -- сказал Тамерон.

-- Есть разные школы магии, -- сказала Анаис, -- в том числе и секретные. В древние времена, когда люди знали истинный язык, им не требовалось приправлять ворожбу пасами или рисованием магических кругов.

-- Ты знаешь истинный язык?! -- поразился менестрель.

-- Нет, -- улыбнулась Анаис, польщенная тем, что Тамерон допускает такую возможность, -- только отдельные значки, которые неизвестно как произносятся. Но эти самые закорючки активируют матрицу заклинания, если соединить их определенным образом. По сути, это что-то наподобие пасов мануальной техники: код, что преобразует твою просьбу-заклинание в эманацию, понятную энергоинформационному полю.

-- Теория поля Магнуса Гендера, -- сказал Тамерон, -- кто ж ее не знает, но я никогда не видел таких сложных структур.

-- Да ты вообще плохо учился, -- оскалилась Анаис, -- помнится, в твоей комнате я обнаружила горы нотной бумаги, жреческие труды, разбросанную одежду и кучу пыли. Книги по магии в твоей берлоге не прижились.

Она сунула Тамерону в руку перо и велела:

-- Напиши в правом верхнем углу каждого пергамента значок "Ашру" и активируй матрицу.

-- Ты уверена, что я не пущу насмарку все твои труды? -- забеспокоился менестрель.

-- Уверена, уверена, -- покивала Анаис.

Тамерон подвинул к себе пергамент, обмакнул перо в чернила и приступил к выполнению задания. В своей сосредоточенности он выглядел как старательный ребенок, который рисует свои первые иероглифы. Менестрель от усердия даже высунул и прикусил кончик языка. Затем он прикрыл пергамент ладонями и зашептал стандартную формулу, которая сводилась к простой фразе: "Да будет так по воле высших сил и по моему велению".

Тамерон приподнял ладони и с тревогой уставился на пергамент в ожидании эффекта. Некоторое время ничего не происходило, потом сложная схема связей между значками в рамочках стала светлеть и пропадать, а следом за ней и сами знаки. Остались видимыми только надписи на древнехарандском, то есть то, что следовало зачитать, дабы заклинание сработало.

-- Ну вот, осталось только вдолбить юнцам, как это произносится, -- сказала Анаис.

Монтинор и Сиблак как раз недавно вернулись с мышиной охоты и сидели ниже травы, тише воды, опасаясь, что наставнице взбредет в голову поручить им еще что-нибудь такое же утомительное. Новое задание, как оказалось, не требовало беготни, но по своей сложности превзошло все ожидания.

-- Древнехарандская письменность?! -- застенали юнцы в один голос. -- А это еще зачем?

-- Мне нужно кое-кого вызвать... Из запределья, -- шепнула Анаис, чтобы не услышали Грим с Илинкуром, проходившие мимо.

Юнцы побледнели.

-- З-з-зачем? -- поинтересовался Монтинор, который в отличие от Сиблака, имел неприятный опыт столкновения с потусторонними силами, когда в детстве тайком пробрался в Храм Нэре, чтобы поприсутствовать на обряде освобождения души из плена мертвого тела. У ребятни водилось устраивать проверки на храбрость, и хвастунов ожидало нелегкое испытание. Недаром детям в возрасте до пятнадцати лет воспрещалось участвовать в этом обряде. Монтинор не вскрикнул, не выдал свое присутствие, когда жрецы вызвали "Длань Нэре".

Темная дымка зависла над умершим, оборотилась тварью со страшной клыкастой пастью, которая вырвала из груди мертвеца сердце и вмиг исчезла. Как тело столкнули в пылающую огнем бездну, которая разверзлась перед алтарем, Монтинор уже не видел. Он съежился под скамьей, зажав ладошками рот. Там его и нашли товарищи, когда храм опустел, и долго смеялись над тем, что бедняга обмочил штаны.

Более страшных воспоминаний у Монтинора не было, и вот ему предлагают пополнить их коллекцию, а инициатором этого безумия выступает девица, которой немногим больше двадцати. Или меньше? А всем известно, что за такое дело возьмется не всякий седобородый жрец. И почему она казалась ему такой взрослой и всезнающей? Прикинув в уме, почем им выйдет фунт лиха, Монтинор решительно замотал головой:

-- Нет, я не согласен!

-- Мы не можем отказаться, -- подал голос Сиблак, -- мы должны выполнять требования наставницы.

-- Да ты в своем уме?! -- возмутился Монтинор.

Анаис, не успев вклиниться между "Зачем?" и "Я не согласен", прикусила язык и даже не пыталась вмешиваться, потому что ситуация явно вышла из-под контроля, как только она упомянула потусторонние силы.

-- Я сделаю то, что ты скажешь. -- Сиблак повернулся к Анаис.

У девушки неожиданно защемило сердце, ведь такую безоговорочную веру и преданность нельзя обманывать. Заметив, что она колеблется, вперед выступил Тамерон.

-- Молодец, Сиби, -- сказал он, -- ты достоин стать магом.

Чувствовал он себя при этом, как воришка, который учит ребенка, что красть нехорошо.

Монтинор замер с раскрытым ртом, на его лице читалась обида на всех и каждого.

-- Надеюсь, твой друг послужит тебе примером, -- сказала Анаис. -- Или я должна считать наши отношения наставник-ученик несостоявшимися?

Юнец молчал и сопел носом, глядя в землю. Анаис обняла его за плечи и отвела в сторону, чтобы никто не слышал, о чем они будут говорить.

-- Я хочу знать причину твоего отказа, -- сказала она. -- Но мне нужен честный ответ.

Монтинор молча покосился на нее.

-- Это останется между нами, -- пообещала девушка.

- Я боюсь, - наконец выдавил он.

"А я-то как боюсь!" -- хотелось воскликнуть Анаис, но это раз и навсегда похоронило бы столь тщательно подготовленную авантюру. Вместо этого она отвела Монтинора еще дальше от стоянки на берег речушки, села на камень и, подумав немного, сказала:

-- В детстве у меня был замечательный сарафан, и он мне очень нравился.

Монтинор недоверчиво взглянул на наставницу, не понимая, какое отношение девчачьи наряды имеют к вызову духов.

-- И цвет у него был просто загляденье: красный да такой яркий и насыщенный, точно у спелого плода джаноки. Мы с отцом как-то пришли в одно село, а там гусей видимо-невидимо. Не знаю, то ли я им не понравилась, то ли мой сарафан, но как только отец оставил меня одну, стая пригнула шеи к земле, зашипела, как клубок змей, и бросилась на меня.

Как же больно щипают эти заразы своими клювами! Я с воплями неслась по селу, а за мной бежали пернатые злыдни и хлопали крыльями. Все калитки, как назло, оказались запертыми. Сельские ребятишки восприняли мою беду, как забаву, и только потешались над маленькой глупой девочкой. Не знаю, как долго я бы носилась по улицам, если бы не одна старушка. Она замахнулась на гусей клюкой, и те бросились врассыпную.

Старушка наклонилась, подняла с земли суковатую палку и подала мне. "Негоже гусей-то бояться, ведь ты сильнее, -- сказала она. -- Пущай только попробуют щипнуть, а ты их палкой". Она научила меня, что нужно делать, чтобы не бежать в страхе. -- Анаис поднялась с камня, умыла в речушке лицо и пошла обратно к балагану.

Монтинор вернулся через некоторое время, он был полон решимости идти до конца и победить.

С наступлением темноты Анаис, юнцы и Тамерон пришли на поляну за перелеском, чтобы воплотить в жизнь безумную затею. Оставалось только дождаться нужного часа, в этом пришлось полагаться на чутье гереи.

На небе проклюнулись первые звезды. Еще несколько часов и светящихся крапинок станет превеликое множество. Хорошая ночь, ясная и тихая, какой и полагается быть в это время года. "Как там сказал Тамерон? -- подумала Анаис. -- Насладись зрелищем..." Она оглянулась на троицу, сидевшую у небольшого костерка.

Монтинор и Сиблак выглядели подавлеными. Наставница поведала им красочную историю о неком предсказании, якобы касавшемся выбора учеников.

В нынешнее время многие промышляли тем, что вещали о знаках судьбы, ее узловых точках, откуда разбегались дороги в будущее. На этом пространстве были разбросаны всевозможные варианты развития событий: от смерти в страшных мучениях до благоденствия и процветания на весь остаток дней. Провидцы почему-то специализировались исключительно на страшных предсказаниях о грядущих событиях. Заставить их увидеть в своей дальнейшей судьбе хоть что-нибудь светлое оказывалось делом не одного посещения, а уж попытка перенастроить течение истории, чтобы в ключевой точке шагнуть на верную дорогу, опустошала кошелек подчистую.

Более надежным, но в то же самое время опасным способом являлось непосредственное обращение к потустороннему, что называется тет-а-тет, без посредников. Провидец-то провидцу рознь, иной раз шарлатан способен продемонстрировать вам такую убедительную связь с запредельем, что только диву дашься. Так что юнцов не особенно удивило желание наставницы пообщаться с сущностями иного порядка, но напугало изрядно: подобные эксперименты бывали чреваты даже для тех, кто на них собаку съел.

О безоговорочной вере наставнику известно каждому сопляку. Когда от ученика требуют не пожалеть живота своего ради великой цели, это возводит его в ранг мученика и народного героя, которому уготована вечная жизнь в сказаниях. И совсем другое дело, когда тебя отдают на заклание в угоду непонятно чему. Одним словом, Анаис не столько разъяснила подопечным суть предсказания, сколько напустила тумана. Монтинор и Сиблак с равной вероятностью могли решить, что один из них станет злым гением эпохи или, напротив, полным неудачником.

Тамерон выслушал эти россказни с выражением глубочайшей скорби, настолько ему претило кого-то обманывать. "Как я позволил втянуть себя в подобную авантюру, где, спрашивается, квартировал мой ум?" -- думал он. Все естество менестреля противилось афере и чем дальше, тем больше росло и крепло искушение рассказать о безумной затее Илинкуру, Фраду и Гриму, чтобы те остановили Анаис. "Почему она так спокойна? -- удивлялся он. -- Это игра на публику или уверенность в успехе?"

Девушка стояла, запрокинув голову, словно считала нарождавшиеся звезды. Сердце уже не сдавливали холодные тиски, как минуту назад, но от этого было не легче, потому что оно, казалось, переместилось и теперь горячим пульсирующим комком билось в горле.

-- Время! -- крикнула Анаис и обернулась к сидящим у костра.

Те нехотя поднялись и подошли. "Может, не надо?" -- читалось на лицах всех троих.

-- Так, -- засуетилась Анаис, -- займите свои места. Все помнят, что и когда делать?

Присутствующие нехотя кивнули. Тамерон развесил пульсары, чтобы разогнать темноту ночи и подтащил клетки с грызунами. Расположив их в указанных местах, он поспешно вышел из магического круга.

-- Монтинор! -- Наставница взмахнула рукой, точно собралась дирижировать и кивнула, призывая начать действо.

Сиблак при этом поежился, зная, что повторение этого жеста заставит его следующим включиться в игру. Монти развернул пергамент и загнусавил на древнехарандском, зазубрив вид и произношение символов, но не имея ни малейшего понятия о смысле и содержании текста.

"Вот тебе и творцы! -- возмутился он, когда узнал, что им с другом уготована роль говорящих птиц. -- Мы даже не ремесленники, а самые простые обыватели, которым в руки попали магические свитки. Хоть они вряд ли смогли бы такое прочесть". Да, это несколько утешало. "Что поделаешь, если Анаис необходимо провести этот обряд именно сегодня, -- попытался ободрить друга Сиблак. -- Придет время, и мы выучим древнехарандский".

Пока Монтинор читал, Анаис вошла в круг и принялась окроплять знаки, выложенные из голышей, заранее заготовленной кровью. По мере того как Монтинор приближался к концу текста, знаки наливались молочно-белым светом. Анаис едва успела выскочить за пределы двух концентрических окружностей, как они отделились от окружающего пространства призрачными стенами, образовавшими полусферы.

Сиблак чуть вздрогнул, когда наставница дала ему отмашку. Он прочистил горло, мельком глянул на пульсары, которые постепенно затмевало нараставшее свечение сфер, и принялся читать заклинание, крепко сжав края пергамента вспотевшими руками. "Что бы ни случилось -- не останавливайся, продолжай читать", -- наставляла его Анаис и весь вечер напоминала ему об этом.

По мнению большинства здравомыслящих людей, жертвоприношение -- вещь отвратительная, а такое варварское как превращение в фарш огромного количества мышей разом -- чудовищно омерзительная. Сиблак старался не смотреть на это даже краем глаза, но от писка, хруста и чмоканья ему было некуда деться. Когда он дочитал заклинание и, зажмурившись, упал на колени, настала очередь Тамерона.

По сравнению с тем, что творилось в "Приюте беглеца", гибель мышей уже не казалась менестрелю столь ужасной, но от такой картины замутило бы кого угодно. Тамерон перевел дыхание, на секунду оторвавшись от пергамента, и заметил, что в центре внутреннего круга появился клок тумана.

Анаис замахала руками, призывая менестреля продолжить чтение, и он с трудом заставил себя это сделать. Перед его глазами так и стояла картина кровавого месива, служившего окантовкой внутреннего круга. Можно было бы утешиться мыслями, что им не пришлось приносить человеческие жертвы, а погреба окрестных селян теперь надолго избавлены от набегов грызунов, но он чувствовал только ужас и тошноту. Тамерон вдруг остановился на полуслове и не смог продолжить: голова перестала соображать. Он просто позабыл, как произносятся все эти древние иероглифы.

Анаис подбежала к нему, выдернула из рук пергамент и завершила заклинание. "Засветилась!" -- мелькнула у нее мысль, а внутри контура уже клубилась воронка, выгибаясь то в одну, то в другую сторону, точно всматривалась в окружающее пространство.

-- Уходите! -- велела Анаис. -- Немедленно! И не забудьте сжечь пергаменты.

Юнцов не пришлось просить дважды, они со всех ног припустили к стоянке. Тамерон вышел из круга света и остановился, не торопясь выполнять указания. Но Анаис было не до него, она медленно вошла во внешний контур и замерла, по щиколотку погрузившись в кровавое месиво. Внутри воронки появились контуры какого-то зверя, он бросился к Анаис, но натолкнулся на преграду -- внутреннюю сферу. Девушка отшатнулась от неожиданности, но тут же взяла себя в руки и приблизилась еще на один шаг.

Зверя втянуло назад в воронку, но через некоторое время навстречу Анаис выплеснуло человека. Черноволосая смуглая девушка оползла по барьеру вниз и замерла на земле, как сломанная игрушка. Анаис протянула вперед руку, и преграда легко пропустила ее внутрь. Она прикоснулась ладонью к макушке девушки и что-то прошептала. Что именно Тамерон не расслышал, хоть подошел уже довольно близко. Он остановился на границе внешнего контура, не решаясь ни войти внутрь, ни последовать приказу Анаис: удалиться.

Внезапно смуглая девушка дернулась, подняла голову с распахнутыми, но невидящими глазами и вцепилась в руку Анаис. Воронка, слегка приостановившая движение, закрутилась бешеным вихрем и принялась втягивать в себя обеих. Тамерон едва успел схватить Анаис за щиколотки, как раз в то мгновение, когда ее голова исчезла в туманной дымке.

-- Нет! - завопил он. -- Ты не можешь уйти!

Его ноги заскользили по кровавой жиже, все ближе и ближе к потусторонней круговерти. От страха менестрель заорал во все горло. Тамерона вслед за Анаис стало затягивать во внутренний контур, в то время как внешний -- начал разрушаться. На крик прибежали юнцы и принялись оттаскивать менестреля назад.

Коллективные вопли перебудили всю округу: в селе за рекой загавкали собаки, захлопали двери, потому что жители решили, что начался пожар, но не увидев зарева, разошлись по домам. Что бы там ни творилось за околицей в заезжем балагане -- это не их забота.

Актеры в исподнем выскочили из фургона и бросились через перелесок на поляну. Илинкур прибежал первым, обхватил Монтинора, уперся пятками во влажную землю и на какое-то время задержал неумолимое движение человеческой цепочки внутрь страшной воронки. Следом подоспели Грим и Фрад.

-- Моя труппа! -- с ужасом и возмущением воскликнул владелец балагана и вцепился в Илинкура.

Если бы не помощь Фрада, то один из многочисленных бродячих театров исчез бы в эту ясную осеннюю ночь. Вот когда пригодилась природная сила фардва и крепость его мускулов. Один за другим из туманной круговерти показались Грим, Илинкур, Монтинор, Сиблак, Тамерон и Анаис. Воронка же схлопнулась в сферу, затем сжалась в едва различимую точку и пропала вместе с контуром, что опоясывал внутренний сектор магического круга.

Актеры повалились на траву и замерли, тяжело дыша. Тамерон по-прежнему сжимал щиколотки Анаис. Первым опомнился Фрад, он выбрался из-под кучи навалившихся на него тел, грубо всех растолкав, и подбежал к виновнице происшествия. Коротышка пылал праведным гневом, которым так легко маскировать страх. Он перевернул девушку на спину и приготовился высказать ей прямо в лицо все, что он думает, но его ждало разочарование. Анаис лежала без сознания, и если бы не едва уловимое дыхание, ее легко было бы принять за мертвую.

Тамерон поднялся на четвереньки, подполз к горе-наставнице и ударил ее наотмашь по лицу, от чего все присутствующие вздрогнули, а Фрад до того удивился, что и думать забыл отчитывать глупую женщину.

-- Дура! -- заорал менестрель. -- Как ты могла так поступить?!

Анаис медленно открыла глаза, подобные ртутным озерцам, и уставилась в небо бессмысленным взором.

-- Что это с ней? -- Фрад отшатнулся и посмотрел на остальных в надежде, что у них найдется какое-то объяснение.

-- Так-так, -- нервно пробормотал Грим, -- и чем же вы тут занимались, хотел бы я знать.

-- Расшифровывали предсказание, -- пробубнил Сиблак.

-- Не приведи боги вселился кто, -- прошептал Монтинор, взглянув в лицо наставницы. -- Взгляд у нее -- просто мороз по коже. Не зря же говорят, что запределье не то место, в которое можно безнаказанно совать нос.

Анаис лежала неподвижно, распластанная по земле как тряпочка, и также безвольно обвисла, когда Тамерон взял ее на руки.

-- Она поправится? -- спросил Сиблак. -- Чем ей помочь?

Менестрель только помотал головой и стиснул зубы. У него не было ответов на эти вопросы.

-- Ну до чего ж невезучая деваха, -- всплеснул руками Фрад, яростный пыл которого мгновенно угас, как только он взглянул на мертвенно-бледное лицо девушки. Теперь он жалел ее горемычную, припоминая все случаи от ранения до мелкого синяка, которые приписывал влиянию злого рока.

Тамерон уложил Анаис на дно повозки, укрыл ее потеплее и улегся рядом. Сиблак и Монтинор собрались было провести ночь подле наставницы, но менестрель велел им идти спать. Актеры потоптались возле повозки и тоже молча побрели к фургону. На сей раз даже Грим удержался от сетований по поводу утраты очередной актрисы в преддверии гастролей в Блавне. Через некоторое время на стоянке воцарилась тишина.

Утром селяне наведались к актерам, чтобы узнать, что у них творилось, но поляна оказалась пустой. Следы указывали, что балаган уехал в Блавну.


ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ


Патрина шла весь день. Она думала, что преодолела очень большое расстояние, но стоило ей обернуться и оказывалось, что Блавна все еще видна. После того как Патрина проснулась среди ночи на скамейке возле "Морского бриза" и обнаружила, что платье залито кровью, она бросилась бежать, куда глаза глядят, и не остановилась, пока не выскочила на пустоши, окаймлявшие город с востока. Рассвет островитянка встретила среди чахлого разнотравья, потому что идти в таком виде по дороге опасалась.

Девушка не знала, что ей делать и что ждет впереди, она просто хотела уйти как можно дальше из проклятого города. Патрине повезло набрести на мелкую речушку. Она умылась, выстирала одежду и, не дожидаясь, пока платье высохнет, тронулась в путь. К вечеру Патрина уже еле переставляла ноги -- сказалась усталость от недосыпа. Желудок, привыкший к размеренному режиму питания бунтовал.

На ночь она устроилась в небольшой впадинке, густо заросшей травой. Патрине почему-то показалось, что за пределами Блавны ничего плохого с ней не случиться. Девушка нащупала в кармане пузырек, вынула и горько усмехнулась: "Тоже мне капли бодрости". Замахнулась, чтобы выбросить его, но передумала.

Наутро на одежде Патрины не оказалось даже маленького пятнышка крови, хоть кошмары и не отступили. Она встала на колени и возблагодарила Лита, потом подумала и вознесла хвалу Нэре, которой никогда раньше не молилась. Ночь -- время богини и во тьме ей все подвластно.

Блавна исчезла за горизонтом, и это наполнило сердце Патрины радостью. Все чаще ей стали попадаться небольшие островки деревьев и даже узкие перелески с живописными полянами. Встречались по дороге и селения: одни большие, другие -- в три-четыре дома. Патрина обходила их стороной. Вдруг матрона Дариная начнет ее разыскивать за нарушение обязательств по контракту. Маловероятно конечно, но осторожность не повредит.

Патрине сейчас принадлежал весь мир, она шла туда, куда бросала взор, и ничто больше не связывало ее с прошлой жизнью. Девушке еще не доводилось чувствовать себя такой взрослой, а значит вольной решать, что ей делать со своей жизнью. Втайне она этим гордилась и шла летящей походкой, вздернув курносый носик. Что бы ни произошло в прошлом, уже утонуло за линией горизонта, пропало во вчерашнем дне, в который невозможно, да и не хочется возвращаться. Если честно признаться, Патрина боялась неопределенного будущего, но оставленное позади казалось во сто крат страшнее, и это заставляло ее стремиться вперед.

Девушка вступила под сень очередной лесополосы и замерла в испуге, сменившемся удивлением, а следом безмолвным восторгом. Прислонившись к стволу раскидистого дерева, на небольшой полянке спал молодой человек. Он был в точности такой, как на картинке. Да, никаких сомнений -- это Тамерон Соловей, чей образ так полюбился юной островитянке. Недаром она выпросила ту карточку, сгинувшую в огне пожара. Сердце девушки забилось часто-часто, а язык онемел.

Ветер ласково перебирал длинные волосы менестреля, и Патрина невольно завидовала этому вечному страннику, что волен прикоснуться к чему пожелает. Аристократическая внешность Тамерона диссонировала с поношенной мятой одеждой с чужого плеча. На штанах красовались заплаты, а на рубахе не хватало тесемок. Патрина скользнула взглядом по расстегнутому вороту, покраснела, попятилась, но зацепилась за ежевичную плеть и рухнула на муравейник.

Тамерон проснулся от визга. В затейливом диком танце по поляне скакала юная красавица, тщетно пытаясь что-то отряхнуть со спины. Менестрель подбежал к ней и помог избавиться от разъяренных муравьев.

Патрина чувствовала себя просто ужасно. Это же надо так опозориться!

-- Смотри-ка, ты обронила духи, -- сказал Тамерон и выудил из травы, кишмя кишащей растревоженными муравьями, маленький пузырек.

-- Это капли бодрости, -- сказала девушка и убрала в карман, выпавший оттуда флакончик.

-- Как тебя зовут? -- спросил менестрель.

-- Патрина.

-- А я Тамерон. Ты из Блавны?

-- Нет, я... -- она замялась, -- с островов.

-- Никогда не бывал на Пяти Островах.

-- Там нет ничего интересного. Уж я-то знаю, -- уверила его девушка.

-- Как нет?! А купасовая наливка?!

-- Ах это, -- смутилась Патрина.

-- Конечно, ты еще мала, чтобы пить наливки, -- усмехнулся Тамерон.

-- Ничего подобного! -- возмутилась девушка. -- То есть... Я не маленькая. "О боги, -- подумала она. -- Я так запросто с ним разговариваю! Может быть, стоит показать, что я знаю, кто он такой?"

-- А куда ты направляешься? -- спросил Тамерон.

Вопрос застал девушку врасплох.

-- Э-э-э, -- протянула она, да так и застыла с приоткрытым ртом.

-- Только не говори, что ты сбежала из дома, -- покачал головой менестрель.

-- Хорошо, не скажу, -- легко согласилась Патрина, чем рассмешила молодого человека.

"Какой он красивый!" -- в очередной раз подумала девушка, полностью игнорируя отсутствие одного глаза у предмета обожания. Тем более что удачно уложенная прядь густых волос успешно скрывала этот недостаток. Легкие порывы ветерка время от времени приподнимали ее, и тогда становилась видна полоска ткани, прикрывавшая пустую глазницу.

-- Вы Тамерон Соловей, ведь верно? -- сказала Патрина и улыбнулась.

-- О, меня еще помнят в этих местах, -- отозвался менестрель, -- даже не знаю хорошо это или плохо. В любом случае, когда вернешься в город, не говори никому, что ты меня видела, -- попросил он. -- У блавенских властей на меня зуб.

-- Можете быть уверены, я не скажу, -- пообещала Патрина.

Менестрель спрятал в кулак зевок и виновато посмотрел на девушку.

-- Как невежливо с моей стороны, -- сказал он, -- но это вовсе не потому, что мне скучно с тобой беседовать. Поверь, это не так. Просто я не спал всю ночь.

О том, что он ухаживал за больной, Тамерон упоминать не стал, в глазах девушки и без того светились обожание и восторг, статус же святого великомученика менестреля никогда не привлекал. К рассвету Анаис перестала метаться, дрожать и вскрикивать, жар тоже спал. Когда она открыла глаза и посмотрела на "сиделку", в них уже не было серебристых бликов.

Тамерон оценил положение солнца и вздохнул: -- Скоро у нас репетиция, а я не в форме. Слушай, а эти твои капли бодрости, как они действуют?

-- Я как-то раз не спала три ночи подряд, а на четвертую приняла их, и мне сначала захотелось танцевать, а потом я побежала к морю, но действие быстро прошло, -- сказала Патрина и протянула Тамерону пузырек. -- Вот, нужно принять десять капель.


***


Анаис резко откинула полог фургона и потянулась за самострелом, который Грим возил с собой, как любой путешественник. Актеры, сидевшие внутри, замерли.

-- На нас напали? -- очнулся Грим.

-- Почему ты так решил? -- Анаис взглянула на него с удивлением.

-- У тебя такое лицо, словно стоянку окружила толпа разбойников, как в прошлый раз, и ты намерена покончить с негодяями раз и навсегда.

-- Нет, все в порядке, просто решила поохотиться, -- девушка с трудом скроила улыбку и задернула полог.

-- Поохотиться?! -- подскочил Грим. -- А репетиция?! Ты нашла Тамерона?

-- Нет, -- откликнулась Анаис.

-- Интересно, на кого она собралась охотиться? -- Илинкур посмотрел сквозь прореху полога на удалявшуюся девушку. -- Не нравится мне это.

Анаис, продравшись через кусты, заставила себя успокоиться и дальше пошла медленно и осторожно. Заросли поредели, и перед ней открылась полянка с раскидистым круглолистом посередине. Анаис опустилась на одно колено и прицелилась. Густая растительность хорошо скрывала ее. Тамерон по-прежнему самозабвенно целовался с черноволосой девчонкой.

"Это правильное решение", -- подбодрил ее один из внутренних голосов.

Анаис вздрогнула.

Части нужно собрать воедино.

Девушка опустила самострел и замотала головой, словно это могло помочь вытряхнуть назойливые голоса. Внезапно ей сделалось холодно, как бывает в самые студеные месяцы зимы, когда птицы замерзают на лету. Анаис больше не чувствовала ни гнева, ни сожалений. Перед ней в серой пустоте пульсировали два крупных красных сгустка и множество мелких: птицы, насекомые, гады. Чтобы внутри стало тепло, нужно было испить из этих источников, заставить красные сгустки померкнуть, а затем и вовсе погаснуть.

Рядом с Патриной что-то упало в траву, затем еще и еще. Девушка вынырнула из сладостного дурмана и насторожилась. Вокруг стояла тишина, не было слышно ни щебетания пташек, ни жужжания насекомых, казалось, даже ветер застрял и замер в ветвях старого круглолиста, под которым устроились молодые люди. Внезапно с дерева осыпалась стайка мертвых птиц. Патрина вскрикнула, вырвалась из объятий менестреля и принялась поспешно натягивать спущенное с плеч платье, тревожно оглядываясь по сторонам. Тамерон хотел подняться следом за ней, но внезапно упал, уткнулся лицом в траву и замер.

Анаис медленно встала с колен и бесшумной тенью скользнула прочь. Внутренности жгло как огнем, окружающее то и дело погружалось в серую муть и теряло привычные очертания. Как легко оказалось позволить демону проклюнуться и как трудно загнать его обратно. "Идиотка!" -- отчитала себя Анаис.

Она вернулась в балаган с куропаткой, от которой, признаться честно, мало что осталось.

-- Кто же бьет такую мелкую птицу из самострела? -- посетовал Грим.

-- Я! -- сказала Анаис, бросила остатки тушки на землю, припечатала их оружием и забралась в повозку, где моментально укрылась с головой одеялом.

-- Репетиция! -- с возмущением воскликнул Грим.

Из-под одеяла высунулась рука со сложенными в неприличный жест пальцами и тут же юркнула обратно.

-- И куда, хотел бы я знать, подевался Тамерон?! -- тут же нашелся Грим, сделав вид, что ничего не заметил: это избавляло его от общения с Анаис. А кому захочется с ней связываться, когда она такая злющая?

Тамерон вскоре появился и привел с собой девушку. Она очень смущалась и пряталась у него за спиной.

-- Простите, я проспал репетицию, -- сказал менестрель.

Анаис приподняла голову над бортом повозки, скрипнула зубами и улеглась обратно.

-- Это Патрина, -- объявил Тамерон, -- островитянка. А это уважаемый Грим, он владелец балагана, -- начал представлять менестрель своих друзей, и когда дошел до последнего, поинтересовался:

-- А где Анаис?

Патрина при этом испуганно посмотрела по сторонам и закусила губу.

-- Приболела, -- односложно пояснил Фрад.

-- С утра все было хорошо, -- забеспокоился Тамерон.

-- Физически с ней все в порядке, но зла как демон, -- сказал коротышка, -- впрочем, на лапулю это накатывает с завидной периодичностью.

Солнце быстро опустилось за верхушки деревьев, а там и за край земли нырнуло. Кто-то набросил Патрине на плечи плащ: бедняжка совершенно продрогла. Девушка сидела на чурбачке возле костра, с интересом прислушивалась к разговорам и по обыкновению скатывала в шарики хлебный мякиш, с аппетитом их затем поглощая. Раньше ей доводилось лишь издали наблюдать за такими поздними посиделками больших компаний. Надо сказать, что находиться в круге света куда приятнее и теплее, чем подглядывать из-за кустов, от чего картина, приправленная страхом быть обнаруженной, приобретала совершенно иные тона.

Когда на Тарнисе она подглядывала за ночными бдениями сельской молодежи, на которые дочку мага и воспитанницу проклятой не приглашали, пламя костра казалось девушке багровым пятном, резко выделявшимся среди мрака. Вокруг двигались черные силуэты, отбрасывавшие гигантские тени, которые то наползали на стволы деревьев, что окружали Веселую поляну, то сваливались и вытягивались на траве почти до самых кустов, где пряталась Патрина.

И вот она сидит возле такого же костра в окружение милых и доброжелательных людей, а ее собственная тень уютно прикорнула позади на росистой траве. Девушка время от времени украдкой поглядывала на Тамерона и всякий раз ее сердце замирало. Не важно, что судьба свела их всего лишь на один день. Разве этого мало? "Мало", -- противилось что-то внутри. И даже то, что Тамерон шептал тогда на поляне вовсе не ее имя, было неважно.

Актеры, как обычно, засиделись допоздна. Сбежавшую из дома девушку, которой некуда было идти, оставили переночевать. Свободные лежаки были завалены всякой всячиной, и никому не хотелось разбирать эти, несомненно, нужные и полезные вещи среди ночи. Фрад со всей галантностью уступил девушке свое место и моментально об этом пожалел, потому что на полу оказалось совершенно не удобно. Скорее всего потому, что он сегодня мало выпил.

-- Появляются женщины, и начинается половая жизнь, -- произнес он и тяжело вздохнул, заворочавшись на жестком скрипучем настиле, окруженный сапогами актеров, которые источали не самые приятные ароматы.

-- Что начинается? -- не поняла его юмора Патрина.

-- Жизнь на полу, -- мрачно отозвался Фрад, вызвав приступ истерического хохота у юнцов, сколь возможно приглушенный подушками.

Анаис лежала без сна, Тамерон же давно сопел рядом с ней в повозке под открытым небом. Менестрель инстинктивно старался прижать ее к себе покрепче, чтобы согреть и согреться самому, и это объятие жгло как раскаленное железо. Анаис оттолкнула его руку. "Кто бы мог подумать, что все закончится так быстро? -- злилась она. -- Да, мне в последнее время было не до нежностей, но..."

Анаис выпрыгнула из повозки, разворошила угли костра и подбросила в него хвороста. Огонь разгорелся. Она протянула к нему руки, которые моментально озябли, стоило ей выбраться из-под одеяла: не лето на дворе. Взгляд упал на котелок, и в желудке заурчало. "Я ведь не ужинала, -- вспомнила Анаис. -- Где-то здесь должна быть миска, Тамерон, помнится пытался меня накормить". Она огляделась. Действительно, миска была, она одиноко стояла на пне, аккуратно прикрытая лопухом. У Анаис защемило сердце. Под импровизированной крышкой обнаружился застывший бурый ком каши, с воткнутой в него ложкой. Придвинувшись ближе к костру, Анаис принялась поглощать давно остывший ужин.

Из фургона выбралась Патрина, вздрогнула, встретившись взглядом с девушкой Тамерона, робко поздоровалась и при этом подумала: "Надо же, она ест по ночам, так и растолстеть недолго".

-- И тебе всяческого благополучия, -- сказала Анаис почти нейтральным тоном.

Девушка ненадолго исчезла в кустиках. То ли ей забыли рассказать о дорожном нужнике, то ли она постеснялась им воспользоваться. Вернувшись, Патрина подсела к костру.

"Ну и что тут у нас?" -- окинула ее взглядом Анаис и внезапно переменилась в лице. То, что она вначале приняла за отсвет луны в волосах девушки, оказалось оставленной ею же самой меткой.

-- Ты пришла... -- вырвалось у Анаис. Удавшийся эксперимент всегда радует, и на какой-то миг это заслонило все остальное.

-- Из Блавны, -- по-своему поняла девушка эти слова. -- Вы Анаис? -- Она с нескрываемым интересом рассматривала актрису. "Ну почему я всегда оказываюсь второй?" -- с огорчением подумала Патрина, признав за очередной соперницей несомненное превосходство в красоте. Это не какая-то Ниса.

-- Можно на "ты", -- отозвалась Анаис и улыбнулась -- пригодилось актерское мастерство. -- Расскажи мне, кто ты и куда идешь.

-- Ой, простите, я забыла представиться. Меня зовут Патрина, -- мгновение она раздумывала -- называть ли фамилию некроманта с Тарниса, который был ее отцом, и решила опустить родословную. Рассказ девушки оказался краток: жила на острове, дом сгорел, все погибли, переехала в Блавну, а затем ушла, куда глаза глядят: не хотела больше работать в борделе.

Лицо Анаис вытянулось.

-- Прачкой, -- тут же уточнила Патрина.

"А я уж решила, что это издержки профессии, ложится под каждого встречного, -- ехидно подумала Анаис. -- Хоть это было бы лучше". Припомнилось, как весь вечер Патрина с обожанием поглядывала на Тамерона, как розовели ее щеки, стоило менестрелю обратить на нее взор. "Прикопать ее где-нибудь по-тихому, -- мелькнула шальная мысль. -- Стоп, а где, собственно говоря, анагерий?" Вот это уже было из области здравых рассуждений. Анаис утихомирила разыгравшуюся фантазию и призадумалась: "Еще одна герея? Предков следовало бы кастрировать".

Возмущенный ропот голосов, волной пронесшийся в голове, заставил ее поморщиться. "Да-да, имело бы смысл", -- вклинился в общий хор женский шепот, что заставило Анаис усмехнуться. Не часто "внутреннее население" с ней соглашалось.

-- Почему вы... ты смеешься надо мной? -- спросила Патрина, внимательно следившая за выражением лица собеседницы.

-- Да что ты, -- отмахнулась Анаис, -- это я над собой. Сижу тут, кашу трескаю, совсем не думаю о фигуре.

-- Мне тоже это в голову пришло, -- расплылась в улыбке Патрина и тут же прикрыла рот ладошкой. -- Ой!

"Ах ты, маленькая мерзавка! -- Анаис натянуто улыбнулась. -- Какие еще гнусные мыслишки бродят в твоей хорошенькой головке?" Опустошенная миска громко брякнула о пень. "Правда я подумывала тебя убить, так что мы квиты", -- справедливо рассудила герея и серебристые всполохи в ее глазах сошли на нет.

-- Пойдем-ка спать, -- миролюбиво проворковала Анаис, -- завтра наговоримся. Ты ведь поедешь с нами.

Это прозвучало не как вопрос, это, определенно, было утверждением. Патрина растерялась.

-- Приятных снов, -- пожелала Анаис и демонстративно забралась под бок к Тамерону. -- Да кстати, -- ее голова показалась над бортом повозки, -- поможешь мне приготовить завтрак?

-- Конечно! С удовольствием! -- просияла Патрина и заспешила к фургону, потому что совершенно продрогла.

"Удовольствия тут кот наплакал", -- едва слышно проворчала Анаис.

Тамерон ощутил присутствие любимой и тут же обвил ее рукой за талию, а носом уткнулся в макушку, что-то пробормотав во сне. Анаис посопела рассерженно, а потом лягнула его пяткой. Менестрель хрюкнул во сне, дернулся, но объятие не ослабил. "Вот теперь мне легче, -- подумала она, -- да, определенно". И тут ей пришла в голову страшная мысль: "Я ведь понятия не имею, как он ведет себя в женском обществе в шкуре менестреля". Перед глазами возникла ехидная физиономия фардва. Лапу-у-уля. Физиономия покривлялась, пошла волнами, и появилось лицо покойного мужа. Это был самый страшный за последнее время сон Анаис.

Кто-то тряс ее за плечо и настойчиво повторял: "Завтрак, завтрак".

-- Не хочу, -- отмахнулась Анаис, -- я не хочу есть.

-- Не есть, -- разочаровали ее, -- готовить.

-- Ненавижу готовить, -- проворчала Анаис и разлепила глаза.

Над ней склонилась черноволосая девушка, источавшая маниакальную приветливость.

-- Который час? -- поинтересовалась Анаис.

-- Скоро рассвет, -- радостно сообщила Патрина. -- Я уже принесла воды из ручья и развела костер.

"О боги, "жаворонки" среди нас! Немедленно пристрелить!" -- подумала Анаис. Она вылезла из повозки, пошатываясь и поминутно зевая, подошла к костру и, присев на пенек, задремала.

-- А еще я набрала яблок, -- радостно щебетала девушка, -- за тем перелеском растет несколько яблонь-дичков. Плоды мелкие, кислые, но для компота как раз такие и нужны.

Патрина сунула в руки Анаис нож, в рукоятку которого та вцепилась скорее инстинктивно, чем осознанно и только после этого вынырнула из дремы. Сырой утренний воздух пробирал до костей, поэтому спать, сидя на пне, оказалось затруднительно. Анаис приоткрыла глаза, поежилась и тупо уставилась на пару котелков, висевших над костром. Как сквозь вату до нее доносилось беспрестанное бормотание -- Патрина что-то рассказывала. Анаис встряхнулась, шмыгнула носом и взглянула на девушку. У той в руках спорилась работа: островитянка разрезала яблоки, вычищала семечки и бросала четвертинки в котелок. Актеры предпочитали не усложнять себе жизнь до такой степени, если что-то можно было не чистить и не резать, так оно и готовилось.

Анаис потянулась за яблоком, чтобы внести свою лепту в приготовление завтрака и царапнула руку девушки кончиком ножа.

-- Ой, извини! -- притворно всполошилась она.

-- Ничего страшного, -- улыбнулась Патрина и лизнула ранку, -- мне нужно было уточнить, во сколько у вас принято завтракать, а не будить тебя так рано.

Анаис поднялась и побрела в кусты, прихватив с собой нож. Как только она скрылась из виду, сонливость моментально исчезла. Она чиркнула себе лезвием по пальцу. Легкий след крови Патрины на кончике ножа не потянулся к капле крови гереи.

"Уже радует", -- пробормотала Анаис. Темпы расследования ее устраивали. Теперь оставалось только выудить у девчонки анагерий, а потом немедленно избавиться от нее: спровадить куда подальше. "Погоди-ка, -- сказала она себе, -- ерунда какая-то получается. Если Патрина не герея, каким образом она взаимодействует с Шшахаром? Нет не так. Как демон умудряется использовать ее? Что их связывает?"

Анаис вынырнула из кустов с озабоченным видом. Патрина активно помешивала булькающее в котелке варево, а из второй посудины уже вовсю тянуло приятным ароматом пареных яблок. Анаис так и подмывало подойти, тряхнуть очаровательную повариху за грудки и рявкнуть: "Где анагерий?!". Она привычным движением крутанула нож в пальцах и попыталась сунуть его в ножны, но оказалось, что они заняты.

Патрина, заметив это движение, с изумлением посмотрела на актрису. "Да детка, со мной шутки плохи", -- внутренне усмехнулась герея и плюхнулась на пень. Над бортом повозки показалась взлохмаченная голова Тамерона. Он сонно поморгал, потянул носом и выбрался из-под одеяла. Подумав немного, менестрель прихватил его с собой и накинул на плечи как плащ. Он кивнул Патрине, на лице которой тут же расцвела солнечная улыбка, присел позади Анаис и обнял ее, завернув их обоих в кокон из одеяла.

-- Боги, как я замерз в одиночестве, -- пробормотал он ей на ухо, положил голову ей на плечо и погрузился в сладкую дрему.

-- Предлагаю позвенеть мечами, -- бросила Анаис, -- очень согревает.

-- Нет, -- застонал Тамерон, -- только не это, любимая, сжалься.

Анаис фыркнула и непререкаемым тоном заявила: -- Любовь не знает жалости и в этом ей нет равных.

Менестрель встрепенулся: -- Это случайно не из Ешиля Пилоса? Что-то такое у него было.

-- Патрина, дай ему компота, -- попросила Анаис, -- иначе он не заткнется. Да-да, закатит целую лекцию о жреческих трудах на тему любви, -- сообщила она, скривив физиономию.

Тамерон обиженно посмотрел на Анаис, но от компота не отказался. Он выпростал руку из-под одеяла и с благодарностью взял наполненную горячей жидкостью кружку.

-- Днем уже будем в Блавне, -- сказал менестрель, прихлебывая золотистую жидкость. -- Мне, пожалуй, стоит как-то замаскироваться.

-- Из-за той истории с погромами после твоего выступления? -- уточнила Анаис. "Или из опасений, что на тебя набросить толпа девиц?" -- от этой мысли у нее задергался глаз.

-- Да, боюсь, что блавенские власти никогда мне этого не забудут.

-- Можешь снова натянуть платье, -- усмехнулась Анаис.

-- Ну уж нет! -- Тамерон даже подскочил от возмущения и пролил немного компота ей на спину.

-- Чтоб тебя!.. -- вскрикнула Анаис и столкнула менестреля с пня.

Через минуту оба смеялись, попеременно говоря: "А помнишь..."

Патрина с удивлением наблюдала за странной парочкой, в которой красавица-актриса была не прочь помахать мечом, а красавец-менестрель мог нарядиться в женское платье. Как ни огорчительно, эти двое оказались просто не разлей вода. Во всяком случае, Тамерон вился вокруг возлюбленной -- в этом у Патрины не осталось никаких сомнений, -- как пчела над вареньем.

Девушка почувствовала себя ужасно, но в следующее мгновение справедливо рассудила, что менестрель ей ничего не обещал. Должно быть, луч Лита коснулся их обоих, затмив разум своим сиянием, и скрылся. "Прими эту благодать, сохрани ее тепло в своем сердце и не требуй большего, -- сказала себе Патрина, припомнив проповеди жреца Лита. -- Тамерон принадлежит Анаис".

Балаган был готов отправиться в путь.

-- Девушка поедет с нами, -- тоном, не терпящим возражений, заявила Анаис Гриму, забравшись в фургон, -- деньги на ее пропитание можешь вычесть из моего жалования.

Владелец балагана выпучил глаза и готов был сказать все, что думает о поведении актрисы, которая позволяет себе распоряжаться в его театре, но не успел.

-- Я ведь закину мешок за спину и уйду, -- пригрозила Анаис.

-- А вот это уже наглый шантаж! -- возмутился Грим, прикинув, что следом балаган покинет Тамерон, который в качестве актера его более чем устраивал. Но Анаис ему не хотелось терять еще больше. Шутка ли -- единственная женщина в труппе. Юнцы-то все мужают и вскоре станут не столь привлекательны в девичьих нарядах. К тому же они могут прельститься карьерой магов, после того как за них взялась Анаис. Что если и они уйдут за ней? Грим с обидой посмотрел на актрису. "Ну что тебе стоило немного умаслить старика льстивыми речами, побить челом, так сказать, я бы легко согласился, даже без жертвы в виде части жалования", -- читалось в его взгляде.

Анаис все прекрасно поняла. Она склонилась к его уху и прошептала: "А может, мне было интересно узнать, насколько я тебе дорога".

-- Тогда тебе стоило попросить у меня удвоить жалование, -- сказал Грим, хитро прищурившись.

-- Был шанс, правда? -- заинтересовалась она.

Владелец балагана в ответ лишь пожал плечами: "Теперь мы этого уже никогда не узнаем" и сказал:

-- За твое непочтительное поведение по отношению ко мне, я, пожалуй, урежу твое жалование, даже если девочка с нами не поедет.

Анаис в свою очередь пожала плечами, дескать, воля твоя. Грим выглянул из фургона и поманил пальцем Патрину, которая одиноко сидела на пеньке у затушенного костра.

-- Поехали с нами в Блавну, -- сказал он.

На лице девушки отразилась целая гамма чувств. Было видно, что она борется с искушением присоединиться к балагану. Патрина поднялась, потопталась в нерешительности, но так и не сделала шага в сторону фургона.

-- Нет, спасибо, -- наконец выдавила она и вновь опустилась на пень.

Анаис отгрызла ноготь на большом пальце, выплюнула его и посмотрела на Тамерона.

"Что ж, прибегнем к сильнодействующему средству", -- решила она, и полностью игнорируя торжествующий взгляд Грима, обратилась к менестрелю.

-- Позови ее ты.

-- Я? -- удивился Тамерон.

-- Против твоего неотразимого обаяния никому не устоять, -- заверила его Анаис.

Менестрель вздохнул и выпрыгнул из фургона.

Монтинор и Сиблак заговорщически переглянулись. "Ну уж эта должна достаться кому-то из нас!" -- читалось на их лицах. Анаис лишь усмехнулась: "Держите карман шире". У Фрада, видимо, был какой-то возрастной ценз: видов на Патрину он не имел, хоть был с ней весьма любезен и предупредителен.

-- Похоже, ты переоценила мое обаяние, -- сказал Тамерон, вернувшись ни с чем.

-- Демон побери! -- возмутилась Анаис, и сама выпрыгнула из фургона.

В глазах у Патрины стояли слезы. Когда Анаис подошла, девушка неожиданно приникла к ней и разрыдалась.

-- Я не могу, не могу туда вернуться, -- бормотала она.

-- Там случилось что-то страшное? -- спросила герея и, приподняв голову Патрины за подбородок, внимательно посмотрела ей в глаза.

Девушка зашмыгала носом и попыталась отвести взгляд.

-- Да, -- выдавила она.

-- Так вот послушай, что я тебе скажу. Больше ничего такого не произойдет. Обещаю. Теперь ты находишься под моей защитой.

Слова звучали очень убедительно, им хотелось верить, и Патрина поверила.


ОХОТНИКИ ЗА ДЕМОНАМИ


Яхша ходила из угла в угол по комнате маленькой блавенской гостиницы, которую пришлось снять целиком, чтобы никто не беспокоил. Хозяева, увидев сумму вознаграждения, не стали спорить и благополучно переехали к родственникам.

Две недели назад бывшая жрица Ордена "Дети Луны" прибыла морем в Блавну. Ее добыча -- герея все время целеустремленно двигалась в том же направлении по суше. То ли после длительного морского путешествия, то ли по каким-то иным причинам, но ясновидящая внезапно утратила четкие ориентиры. Ее ворожба показывала, что демон находится сразу в двух местах одновременно.

Яхша понимала, что задуманное Владыкой непросто исполнить, но она не ожидала, что столкнется с подобными трудностями. Первый раз удалось осуществить лишь частичный контакт: воздух в центре магического круга над жертвенником слегка затуманился на несколько секунд. В другой раз мутная пелена зависла на чуть больший срок. Процесс шел невероятно медленно, но главное было сделано: как пес приучается подбегать к хозяину и получать из его рук лакомство, так и зверь царства мертвых стал приходить на зов.

Яхша не обольщалась насчет своей власти над демоном, было бы до крайности неразумно полагать, что сила, во многом стихийная, может стать подвластной человеку. Течению этой мощи можно следовать, можно щепкой нестись в потоке, главное не оказаться поглощенной им, а для этого нужно отдать нечто равнозначное своей жизни. Конечно, Яхша никогда бы не поставила знак равенства между собой и нищим бродягой, которого без малейшего сожаления принесла в жертву Шшахару и приправила это блюдо особой магической эманацией.

В одиночку проводить подобные обряды ей бы не удалось, поэтому Владыка отправил в путешествие с ней двух жрецов. Дзэру и Ривош являли собой зрелище весьма примечательное. Как и все слуги Ордена они обладали красивой внешностью, которая сторицей компенсировалась отвратностью характеров. Кроме всего прочего, они люто друг друга ненавидели, и если один из них говорил: "Белое", не приходилось сомневаться, что другой скажет: "Черное".

У Яхши к обоим были старые счеты, но сводить их бывшая дщерь Ордена, желавшая, во что бы то ни стало, вернуться в его лоно, не намеревалась, это было не в ее интересах. Она не сразу привыкла к новому обличью жрецов. Дзэру теперь красовался в образе высокого ясноглазого блондина, с гармонично развитой мускулатурой, а Ривош стал брюнетом выше среднего роста и атлетического телосложения. Насколько мягкими и утонченными были черты первого, настолько резкими -- второго, но в каждом была своя неоспоримая привлекательность.

Еще одна фигура в игре -- жрица Ксуна -- необходимый четвертый элемент, не позволявший двум объединиться против одного. Как подозревала Яхша, эта девица обладала особыми полномочиями: была глазами и ушами Владыки, и при необходимости могла стать карающей дланью. У каждого в этом странном квартете имелась пара телохранителей из личной гвардии Живущего Вечно. Тут не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, на чью сторону они встанут и чьим приказам будут подчиняться в случае возникновения разногласий.

День за днем жрецы повторяли ритуал и звали демона на кровавый пир. Когда Яхша вонзила в горло очередной жертвы кинжал, магические знаки вспыхнули нестерпимо ярким светом и погасли вместе со светильниками, а в наступившей темноте пронесся ледяной ветер. Телохранительницы вновь зажгли огонь, и все увидели, как над телом, бьющимся в конвульсиях, клубиться плотное серое марево, а не полупрозрачная взвесь, что появлялась прежде. Из дымки показалась морда, но не та благородная и ужасающая, коими обладают демоны-привратники царства мертвых, а до смешного нелепая.

-- Это же... -- начал было говорить, но тут же осекся Ривош. Кто их знает этих демонов, ляпнешь что-нибудь не то и поминай, как звали.

-- Грызун, -- обиженным тоном произнес за него Дзэру и скорчил презрительную физиономию, вызвав у собрата по цеху тайную радость. Вот уж кого Ривошу не жаль потерять, и чем страшнее будет гибель, тем сладостнее.

Тем временем ярамса выпростала из дымки передние лапы и вместо того чтобы зубами вырвать у жертвы сердце, как полагалось делать привратникам царства мертвых, сцапала тело и утянула его целиком. Потрясенные жрецы переглянулись.

-- Ерунда какая-то, -- пробормотал Ривош.

-- Шшахар ли это? -- засомневался второй жрец.

-- Это он! -- заявила Яхша и пресекла споры в самом зачатке. Она была не меньше остальных поражена тем, что увидела, но не собиралась показывать свою растерянность. По большому счету ясновидящей было безразлично, в каком облике появится демон. Да будь он хоть овцой с бантом на шее! Главное -- заполучить эту тварь и преподнести Владыке.

Только Ксуна ничего не сказала, она подошла к двери небольшой кладовки, отперла ее и осмотрела содержимое. Трое бродяг, оплетенных веревками, как копченые рыбины, с ужасом уставились на девушку. Смерть, даже прекрасная, -- а Ксуна была ослепительно красива, -- вызывает лишь ужас. Один из бродяг задергался и замычал, в который раз силясь избавиться от кляпа. Этого вшивого мужичонку отловили сегодня, поэтому в отличие от собратьев по несчастью он еще не усвоил, что жертвенные животные обязаны помалкивать. Из-за спины Ксуны моментально выскочила телохранительница и принялась учить строптивца уму-разуму.

-- Сколько еще потребуется повторять обряд? -- спросила жрица, обернувшись. Казалось, ее губы созданы для поцелуев, а не для разговоров о жертвоприношениях. Каскад золотистых локонов ниспадал до колен, при желании она могла бы укрыться ими как плащом. Вероятно, Ксуна была представительницей новой волны жриц, приближенных к Владыке. Яхша не единожды задумывалась, первое ли это тело и в каких землях рождаются такие красивые женщины с васильковыми глазами.

Ответа на вопрос Ксуны ни у кого не было. Во всяком случае, недостачи в жертвенном материале хиренцы не испытывали.

-- Зачем он утащил тело? Никогда не сталкивалась с описанием подобных вещей. -- Ксуна недовольно поморщилась, взглянув на телохранительницу, которая чересчур увлеклась усмирением пленных. -- Мы имеем дело с очень необычным явлением. Что тебе известно о носителе? -- обратилась она к Яхше. -- Как скоро воля демона возобладает над волей человека?

Ясновидящей нечего было сказать, но и признаваться в неосведомленности не хотелось. С Ксуной следовало вести себя осторожно, поэтому Яхша использовала ее же оговорку.

-- Мы имеем дело с очень необычным явлением, -- повторила она, -- поэтому кое-что не соответствует древним описаниям. Как только демон предстанет в облике носителя, можно будет завершить матрицу ловушки.

Ксуна смерила Яхшу взглядом, не сулившем ничего хорошего. Вот бы и остальные выражали свое отношение подобным образом. К сожалению, Ривош и Дзэру никогда не заботились о корректности формулирования своих мыслей и не отличались сдержанностью, поэтому Яхша предпочла удалиться к себе в комнату. Оставалось надеяться, что это не выглядело как поспешное бегство.

-- Как мог Владыка поручить такое сложное дело изгнанной?! -- Донеслось до ясновидящей. "Ну, Дзэру, попляшешь ты у меня!" -- подумала Яхша и чуть задержалась на лестнице, надеясь, что Ривош, как водится, встанет в оппозицию.

-- Действительно, достаточно и одной ошибки, -- в кои то веки согласился второй жрец с вечным противником.

-- Не вам обсуждать решения Владыки! -- одернула их Ксуна.

Яхша скрипнула зубами, стиснула кулаки и перебрала в уме все известные проклятия, даст Нэре, хоть одно да упадет на головы мерзкой троицы.

Как демон поступил с телом, выяснилось наутро. Он просто бросил его на улице и точно также поступил со следующим. Демон исправно приходил, утаскивал трупы и раскидывал их по Блавне, выбирая преимущественно богатые кварталы. По городу поползли зловещие слухи, стало трудно добывать жертвенный материал -- бездомные старались теперь спрятаться на ночь.

Яхша готова была рвать и метать: время шло, а древний обряд вызова и подчинения не давал должного результата. Хуже того, в одну из ночей, наметившаяся было связь с демоном, разрушилась -- он не принял жертву, Шшахар не пришел.

Яхша бродила по комнате туда-сюда так долго, что на старом ханутском ковре засветилась проплешина. Почему связь разрушилась? Этот вопрос не давал ей покоя. Ворожба показывала, что носитель ушел из Блавны, но критическую отметку расстояния еще не преодолел. Неужели демон так слаб, что призвать его можно, лишь когда герея находится чуть ли не в соседнем доме? Нет, аура, которую Яхша собственными глазами видела в Пантэлее, свидетельствовала об обратном -- демон силен.

Оказалось, что гораздо проще заглянуть в запределье, чем наладить контакт с тем, что пришло в мир людей, да к тому же исказилось от взаимодействия с человеком. Ксуна ведь не случайно задала вопрос о личности носителя. Быть может, они подошли к решению задачи не с того конца? Возможно следовало охотиться вовсе не на демона.

Яхша подошла к столу, на котором стоял ее дорожный сундучок. Она прошептала заклинание, открыла крышку и отыскала шкатулку из кости амонка. Внутри лежали несколько волосинок, оставшихся от локона, который ей удалось заполучить благодаря желанию двух юнцов подзаработать. Этот случай заставил Яхшу в очередной раз утвердиться во мнении, что никому нельзя доверять, и особенно ближайшему окружению. Как легко за несколько звонких монет те двое юнцов продали подругу, с которой по-братски делили кров и пищу. Хотя откуда им было знать...

Ясновидящая никому не сказала, насколько плохи дела. Еще немного и они потеряют герею из вида. Повинуясь порыву, женщина вытащила из сложной прически одну из косичек, распустила ее и вплела золотисто-каштановые волоски. "Вам придется со мной считаться", -- подумала она. С каким наслаждением Яхша перерезала бы глотки своим спутникам, останавливало лишь то, что об этом может узнать Владыка, который один вправе решать, кому жить, а кому умереть.

На следующую ночь хиренцы снова приступили к обряду вызова, за последнее время из священнодействия успевшего превратиться с рутину. Яхша занесла кинжал над обездвиженным с помощью зелья человеком. Да, для нее этот грязный нищий был ничем иным, как куском мяса, кормом для Шшахара. Бедняга только и мог, что вращать выпученными глазами и сипло дышать. Яхша прошептала последнюю формулу и собиралась вонзить клинок в горло жертвы, но рука отказалась ей повиноваться: тело внезапно одеревенело. Теперь она сама стала похожа на лежавшего перед ней нищего: жили только глаза.

Ясновидящая скосила взгляд туда, где боковым зрением уловила какое-то движение. Проклятье! Словно призраки просочились сквозь каменную кладку стены маги спецкоманды, прикрытые невидимостью, которая не мешала ясновидящей четко различать их ауры, но это уже не играло никакой роли. "Откуда в Блавне взялись специалисты такого уровня?" -- мелькнула у нее мысль.

Когда невидимость развеялась, Яхша нашла ответ на этот вопрос: харандские наемники. Маги деловито осмотрели помещение, обыскали пленных и, конфисковав все показавшееся им опасным или просто подозрительным, наделили хиренцев дорогими украшениями: изоларовыми браслетами. На застывшем лице Яхши едва уловимо отразилось удовольствие от созерцания ареста Дзэру и Ривоша, бешено вращающих выпученными глазами, в которых одна за другой лопались жилки, что придавало белкам все более насыщенный красный оттенок. Ксуну, которая находилась позади, Яхша не видела.

Один из магов подошел к ясновидящей, ткнул указательным пальцем в определенные точки на теле, и ее руки моментально опали вниз, как безжизненные плети. Об изоларе Яхша много слышала, но испытать его действие на себе ей довелось впервые. Ощущение оказалось отвратительное и пугающее, словно она частично ослепла и оглохла, в ушах зашумело, голова закружилась, и окружающие вмиг утратили свои ауры. Вернее, Яхша перестала их различать.


ЦВЕТОПРЕДСТАВЛЕНИЕ


Балаган беспрепятственно пропустили в Блавну, проверив у актеров документы. Хоть крепостной стены как таковой уже давно не было в помине, имело смысл проезжать через ворота, державшиеся на ее остатках. Никому не нужны неприятности с властями. Именно по этой причине Тамерон предъявил медальон Харуфа, который вполне удовлетворил стражника. Писарь в конторке заскрипел пером, внося имена прибывших в специальную книгу, и выдал актерам талоны на въезд.

Он всяких бродяг навидался, иные ничего кроме собственных лохмотьев предъявить не могли, потому как родились под забором, выросли каким-то чудом и мыкались теперь по свету, нигде подолгу не задерживаясь. Их имена, а также подробное описание внешности заносились в другой фолиант, а по выбытии -- вычеркивались. Некоторым бродягам удавалось наняться матросами, и это была вершина того, чего они могли достигнуть. Чаще всего эти перекати-поле ненадолго становились носильщиками в порту.

В большинстве случаев бродяги вовсе не собирались работать в привычном смысле этого слова, но все доходные места в городе уже были распределены между коренными нищими, которым лишние нахлебники были ни к чему. Так что, помыкавшись, неприкаянные и всеми презираемые отбросы общества покидали Блавну в поисках лучшей доли. Тех же, кто настаивал на своем желании остаться, порой находили с перерезанным горлом или не находили, благо море под боком и всякой прожорливой живности в нем навалом.

Патрина нервно поглядывала по сторонам, сидя на облучке рядом с Фрадом. Как она позволила себя уговорить? Дура да и только!

-- Милый городок! -- с воодушевлением произнес Фрад. -- Столько борделей! Кхм. Отелей, -- поправился он, -- отелей, говорю, здесь много.

-- Чего? -- переспросила Патрина.

-- Бывал я в землях, где гостиницы называют отелями, -- объяснил Фрад и надкусил черствую горбушку, извлеченную из кармана.

-- Борделей тут тоже тьма-тьмущая, -- сказала Патрина, -- могу один посоветовать. Очень приличный.

Фрад поперхнулся и раскашлялся.

-- Что за молодежь пошла, куда катиться мир? -- пробормотал он, немного придя в себя.

Из фургона на облучок выбрался Тамерон, в его глазах искрился смех. Патрина с запозданием сообразила, какую глупость сморозила, и покраснела.

-- Я тоже могу посоветовать, -- сказал менестрель, -- и не один.

Из фургона высунулась голова Анаис и тут же исчезла. Тамерон принялся стучать себя кулаком по лбу и бормотать: "Кретин, кретин!"

Балаган расположился на площади Висельников. Ничего не поделаешь, другие места оказались уже заняты конкурентами. Актеры засуетились, установили сцену и взялись за декорации. Патрина только путалась под ногами, но ей никто дурного слова не сказал.

Девушка даже позабыла о своих страхах, окунувшись в театральную суету. Она столько времени прожила в Блавне, но не имела возможности выбраться на какое-нибудь представление. У нее просто не было свободного времени, потому что "Морской бриз" работал без выходных.

-- Сегодня обеда не будет, -- сказал Фрад и протянул Патрине сухарь. -- Грим считает, что на голодный желудок актеры играют более вдохновенно.

Подскочили Сиблак с Монтинором и наперебой затараторили:

-- Пойдем с нами.

-- Оповещалки развешивать.

Девушка еще не успела даже кивнуть, как Монтинор сцапал ее за правую руку, а Сиблак -- за левую. Анаис посмотрела им вслед и улыбнулась, ей даже в голову не пришло беспокоиться.

Троица тайфуном пронеслась по близлежащим кварталам, выполняя работу, и остановилась на заслуженный отдых в уютной харчевне.

-- Чего бы ты хотела? -- спросил Монтинор, изучив меню.

Патрина замялась, у нее не было при себе ни гроша.

-- Стакан воды, -- сказала она, -- мы столько бегали, что мне ужасно хочется пить.

-- Поесть тоже не помешает, -- не согласился Сиблак, -- ну же, выбери что-нибудь.

Девушка отрицательно покачала головой, а предатель-желудок жалобно заурчал, выдав хозяйку, что называется, с потрохами. Она смутилась и опустила голову, мучительно покраснев.

"Болван!" -- одними губами произнес Монтинор, глядя на друга.

"Сам не лучше", -- тем же способом ответил Сиблак.

-- Мы угощаем, -- сообщили они хором.

-- Я не могу есть одна, когда другие голодают, -- отказалась девушка.

-- Почему голодают? Мы не собираемся сидеть и смотреть, как ты ешь.

-- Да, так и подавиться не долго. Мы тоже что-нибудь закажем.

Патрина уже заметила, что чаще всего первым высказывался Монтинор, а Сиблак вторил ему, лишь изредка не соглашаясь с другом.

-- А как же вдохновенная игра на голодный желудок? -- удивилась Патрина.

-- Вдохновенная экономия со стороны Грима, в это я еще поверю, -- усмехнулся Монти, -- что до игры, так мне гораздо приятнее лицедействовать, когда мои трюмы не пусты, -- закончил он фразу голосом с хрипотцой, изобразив бывалого моряка.

Должно быть атмосфера приморского города подспудно действовала на сознание, потому что атрибуты морской тематики встречались в Блавне в каждом кабачке и харчевне.

Патрина улыбнулась, поломалась еще полминуты и заказала макароны по-флотски и кружку яблочного сидра. Актеры заказали то же самое, поскольку в какой-то книге вычитали, что одинаковые пищевые пристрастия -- одна из трех составляющих счастливого брака.

-- Всегда улыбайся, -- посоветовал Монти Патрине, -- это делает тебя невероятно милой.

-- А по мне ты очаровательна, даже когда хмуришься, -- сказал Сиби и заработал от товарища пинок под столом.

-- Зато я могу сделать так, чтобы Патрина не грустила, по крайней мере, сегодня, -- заявил Монти.

-- И что же ты сделаешь? -- Сиби наклонился над столом, словно готовился вцепиться в глотку своему другу.

-- Я раскрашу для нее этот мир, он будем таким ярким, что станет казаться, будто гуляешь по радуге.

Сиблак отшатнулся, со страхом и удивлением глядя на товарища.

-- Не надо Монти, -- покачал он головой.

Патрина переводила взгляд с одного на другого. Она не понимала о чем идет речь, но судя по выражению лиц молодых людей, о чем-то увлекательном и опасном. О боги, ради нее готовы раскрасить мир, что бы это ни значило, ради нее готовы рисковать и самое поразительное -- за нее соперничают!

Монтинор посмотрел на Патрину. Она с затаенным восторгом слушала разговор. Разве можно было теперь отступить? Монти встал из-за стола с таким лицом, точно собирался на войну. Впрочем, в какой-то мере так оно и было. Он шел на священную войну со скукой и обыденностью, шел сражаться за сердце юной красавицы, за то, чтобы все ее улыбки принадлежали ему.

-- Миром правит любовь, -- тихонько, но с большим пафосом пропел он.

Патрина в очередной раз потупилась и подумала: "Сегодня я только и делаю, что краснею".

-- И делает нас дураками, -- пробормотал Сиблак и спросил: -- Что ты задумал?

-- Волью кое-что кое-куда, -- шепотом сообщил Монти.

-- Не забудь, что при длительном кипячении формула разрушается.

-- Мне нравится твой подход! -- восхитился хулиган и отправился на подвиги.

-- Что он хочет сделать? -- спросила взволнованная Патрина.

-- Попасть на виселицу, -- со вздохом ответил Сиблак и с ужасом отметил, что девушка вся преисполнилась нетерпением. Может и ему стоило рискнуть своей шкурой? А разве не рискует? За все проделки Монти достанется им обоим. За эту он тоже непременно пострадает, но бесславно: Патрина оценит только активные действия сорвиголовы, а не его пассивное участие в розыгрыше.

Тем временем вернулся Монти, а следом принесли их заказ. У Сиблака аппетит пропал, он сидел и вяло ковырялся в миске. Патрине же не терпелось узнать, что за сюрприз приготовил для нее отчаянный юноша. Оказалось, что сюрприза нужно немного подождать.

Их обратный путь к площади Висельников был весьма извилист. Монтинору вздумалось обежать все поилки для лошадей, в каждую он капал какое-то средство то из одного, то из другого малюснгького флакона, которых у него в карманах оказалась тьма-тьмущая. Сиблак то заражался энтузиазмом товарища, то снова сникал, размышляя о последствиях. А Монти вошел в раж и понесся от колодца к колодцу. "Не пей сырую водицу, братец...", -- пробормотал Сиби и побледнел.

Спустя три часа от начала активных действий Монтинора, город огласился криками ужаса.

Это была феерия цвета, безумие красок, праздник оттенков и небывалая паника, порожденная странной эпидемией, нежданно-негаданно обрушившейся на Блавну. Люди выскакивали из домов, нахлобучив шляпы по самые глаза, и прикрывая шарфами разноцветные бороды. Некоторые догадались тут же сбрить подобные украшения, иные же дорожили ими и надеялись, что лекарь поможет вернуть их в исходное состояние. Женщины со слезами на глазах, бежали по улицам, прикрывая головы платками и шалями, из-под которых выбивались косы всех цветов радуги. Детишки хлопали разноцветными ресничками и хмурили красочные бровки. Священный ужас вызывали у горожан красные с зеленым, желтые с фиолетовым, голубые с оранжевым и так далее лошади в полоску и в крапинку.

-- Это прогулка не по радуге, а по сумасшедшему дому, -- высказался Сиблак, идя вдоль стены и, время от времени, замирая и вжимаясь в нее спиной, когда очередная группа горожан проносилась мимо в сторону дома лекаря. Монтинор, начавший осознавать масштабы совершенной им глупости, уже не выглядел таким довольным, но все еще пытался сохранить лицо и приговаривал: "Чего не сделаешь, чтобы завоевать сердце красавицы".

Патрина, ошарашенная подвигом во имя ее скромной персоны, вцепилась в рукав Сиблака. Ведь именно сердца красавиц более всех иных склонны к измене.

-- А скоро это прекратиться? -- тихонько поинтересовалась она.

-- Э-э-э, -- протянул Сиблак, -- видишь ли, это зелье доставляет пигмент в волосы, там он и задерживается.

-- Надолго? -- Патрина едва успела отскочить в сторону: мимо пронеслась девица с пунцовым лицом. Из-под платка у нее торчала розовая прядь.

-- Через некоторое время начнут отрастать волосы естественного оттенка, а те, что окрасились, такими и останутся, -- признался Сиблак, и от этого ему стало еще страшнее.


***


Анаис показалось, что она видит человека с шевелюрой цвета зрелого томата. Она зажмурилась и потерла глаза. Ничего не изменилось. Мужчина шел через площадь Висельников, насвистывая популярный мотивчик и заметив красотку, что стояла с метлой на сцене бродячего театра, приветливо помахал ей рукой. Анаис неуверенно улыбнулась и ответила тем же. "Странные люди эти блавенцы", -- пробормотала она, покачала головой и вернулась к прерванному занятию: выметанию мусора. Но спустя минуту до ее слуха долетел истошный вопль: мужчина поравнялся с витриной лавки и узрел свое отражение. Анаис мгновенно сообразила что к чему и стиснула руками древко метлы, представляя на его месте тощие шеи своих учеников.

Монтинор, Сиблак и до смерти перепуганная Патрина не заставили себя ждать, то есть появились в самый неудачный момент. Наставница неподвижно стояла на подмостках и смотрела на приближавшуюся троицу гипнотизирующим взглядом змеи. Она выглядела совершенно спокойной, но при внимательном рассмотрении становилась заметной россыпь красных пятен на щеках и шее. На это и обратил внимание Тамерон, когда вышел из-за кулис.

Монтинор и Сиблак взобрались на подмостки, помогли Патрине и остановились в нерешительности перед наставницей, переминаясь с ноги на ногу. Реакция Анаис оказалась для них неожиданной. Она резким движением сшибла ребят с ног метлой и прыгнула на них, как хищная кошка, готовая разорвать добычу на куски. На очень мелкие кусочки.

-- Удавлю! -- прорычала разгневанная наставница.

Тамерон подскочил и принялся оттаскивать Анаис от учеников, которые вопили, что было мочи. Патрина расплакалась от страха и огорчения за то, что творится отчасти по ее вине. Подоспели остальные актеры и совместными усилиями оторвали Анаис от ее жертв.

-- Гаденыши! -- бросила она и стерла кровь. Защищаясь от побоев, кто-то из ребят случайно заехал наставнице по носу.

-- Кто-нибудь может мне объяснить, -- воззвал к присутствующим Грим, -- что здесь происходит?

На минуту воцарилось молчание. Юнцы с опаской поднялись на ноги, попереглядывались, дескать: "Говори ты" -- "Нет, ты". Наконец вперед выступил виновник и произнес:

-- Мы готовили зелье для Фрада.

Испуганный коротышка импульсивно схватился за живот, потому что вспомнил об угрозах кормить его перед спектаклями слабительным.

-- У нас набралось очень много образцов, чтобы красить волосы, -- изволил пояснить Монтинор. Повисла пауза. Монтинор оглянулся на Сиблака, но тот хранил гордое молчание.

-- В общем, мы...

-- Нет уж, Монти, не мы, а ты! -- Сиблак разозлился не на шутку. -- Да, я виноват, что не остановил тебя, не пресек это безумие, но не я разливал зелье по пивным бочкам, поилкам и колодцам!

-- Идиоты, -- прошипела Анаис, пытаясь высвободиться из коллективных объятий.

-- И что -- действенное вышло средство? -- полюбопытствовал Илинкур.

-- Очень! -- гордо сообщил Монтинор, у которого от одного взгляда на Анаис начинали трястись поджилки.

Из ближайшей к площади харчевни вышли трое мужчин, их коллективный хохот привлек внимание театральной труппы. Выпивохи посидели на славу и сейчас пребывали в состоянии, когда мир кажется преисполненным всяческой благодати. Но не успели они сделать и десятка шагов, как в единый миг преобразились.

-- О-о-о! -- выдохнули актеры, заметившие метаморфозу.

-- А-а-а! -- хором завопили мужики после минутной заминки, потраченной на изумленное разглядывание друг друга.

-- Допились до цветных бесов, -- прокомментировал Фрад.

-- Но мы-то не пили, -- усмехнулся Илинкур и тут же посерьезнел. -- Дело -- дрянь.

Анаис возвела глаза к небу. Ее ученики на всякий случай постарались припоминать молитвы для защиты от скорой и неминуемой смерти: угадать, о чем наставница просит богов было не трудно.

-- Накрылись гастроли, -- пробормотал Грим.

-- Я больше не буду вас учить, -- ледяным тоном произнесла Анаис. Она с презрением посмотрела на юнцов, разочарованная в них до глубины души.

Они ожидали чего угодно, только не этого. Оба, не сговариваясь, упали на колени и принялись молить о прощении.

-- А как нейтрализовать это безобразие? -- спросил рассудительный Илинкур.

-- Вылить пиво, опорожнить поилки, а в колодцы накидать кипятильников, -- сообщила Анаис. -- Мне подумать страшно, как пострадают хозяева кабаков и харчевен, а следом поставщики, когда выявят источник "отравления". Вы в состоянии оплатить ущерб, который понесут эти господа? -- обратилась Анаис к юнцам.

-- Нужно уезжать, -- сказал Сиблак.

-- И выпить зелье, чтобы не выделяться, -- посоветовал Монтинор, перед мысленным взором которого уже маячила петля виселицы.

-- Тогда мы будем солидарны с местными жителями и покажем, что унывать нет причин, -- вдруг высказалась Патрина, которой хотелось хоть как-то исправить положение и заодно поддержать горе-героев.

-- В конце концов это не смертельно, -- сказал Тамерон, -- а через какое-то время все станут такими, как были. Остригут цветные кудри и окунуться в привычную обыденность.

-- Ты предлагаешь ничего не делать? Просто смотреть, как город охватывает эта эпидемия? -- полюбопытствовала Анаис.

-- Я противник смертной казни, -- высказался менестрель.

-- В таком случае, ты становишься сообщником этого преступления, -- кивнула Анаис на юнцов.

-- Если все это вскроется, -- шепотом сказал Грим, -- нас больше ни в один город не пустят, даже если этих дураков, -- он стрельнул глазами в сторону Сиблака и Монтинора, -- казнят.

-- Лучше бы мы по-прежнему торговали тем, что нам не принадлежит, -- пробормотал Сиблак.

Вечером на спектакль никто не пришел.

Анаис не выходила из гримерки, сидела там перед зеркалом и с отвращением рассматривала волосы цвета закатного солнца, каким оно бывает, когда пламенная охра готова вот-вот перетечь в багрянец. Это ничуть не уменьшило привлекательности девушки, даже наоборот сделало ее красоту более броской, добавило образу яркости. Но Анаис ненавидела меняться, и дело было вовсе не в консерватизме. Коллективным решением ее вынудили участвовать в этой затее. Конечно зелье в глотку Анаис никто насильно не вливал. Посмотрела бы она на таких смельчаков, вернее, на их останки.

Утешало только одно: на этот раз Анаис точно знала, что произойдет. Это изменение было предсказуемым, а значит, ничем не походило на то, что случилось по воле демона и без малейшего на то желания со стороны его носительницы. Шшахар в одну ночь перестроил ее тело, превратив девушку в объект желаний подавляющего большинства мужчин.

Анаис неотрывно смотрела в глаза своему отражению. Она уже стала забывать, какой была раньше, привыкла к новому обличию и старалась по возможности извлекать пользу из непрошенного подарка. Девушка накрутила на палец пламенную прядь волос и кисло усмехнулась. Почему она не родилась в какой-нибудь другой семье, не обремененной проклятием? Анаис не видела ничего плохого в том, чтобы просто жить и наслаждаться этим, а не заниматься бесконечным преодолением препятствий и самой себя. Хотя вряд ли можно осознать прелесть мирного существования, не познав несчастий. Беда в том, что иной раз боги, посылая испытания, утрачивают чувство меры. Или нам это только кажется?

"Более всего стремится к покою тот, чье сердце разрывается от боли", -- сказал бы Тамерон, если бы Анаис поделилась размышлениями. Что ж, эта строка из философского трактата Прилия Торута очень точно отражала истинное положение вещей.

Анаис тяжело вздохнула, собрала волосы в пучок и, нахлобучив шляпу, вышла к остальным. Сиблак с Монтинором тоже красовались в головных уборах, но по причине отсутствия волос, хоть им, как и всем остальным пришлось опробовать собственную продукцию. Когда наступит время и на их блестящих черепах проклюнется растительность, у одного она будет ядовито-зеленого цвета, а у другого -- лимонного.

Волосы Патрины приобрели насыщенный синий оттенок. Тамерон выбрал тон сочного граната и не прогадал. Илинкур поразил всех своим авангардизмом, представ перед окружающими с волосами цвета морской волны. Фрад плакал и проклинал все на свете. Его соломенно-золотистая коса потрясала своим насыщенным цветом, играла бликами в свете луны, и страшно было представить, как она заполыхает под солнцем. Гриму удалось изыскать в коллекции юнцов стальной оттенок с легким фиолетовым отливом.

-- А нельзя было наделать зелий естественных тонов, чтобы люди не выглядели существами из запределья? -- поинтересовался он.

-- Это было не так интересно, -- сказал Монтинор. Он чувствовал себя отвратительно и зарекся когда-либо впредь делать глупости.

Анаис не разговаривала с юнцами, поэтому Тамерон по ее поручению приволок ящик с каменными столбиками и объяснил, что они должны рассчитать объем зараженной воды и прикинуть, сколько еще потребуется купить кипятильников для нейтрализации зелье в колодцах. Как поступить с пивом, пока не решили. Прийти и посоветовать хозяевам избавиться от этого ценного продукта было бы равносильно признанию в преступлении.


***


Нанк вышел на площадь Висельников, скользнул взглядом по группе актеров, занятых приготовлением ужина, и резко остановился. Нет, отнюдь не кричащие цвета волос поразили его, этого добра он за день насмотрелся с избытком. Нанк подошел ближе и присмотрелся внимательнее. Да, никаких сомнений, девушка, сидевшая у костра, -- Патрина. Он собрался было тихо ретироваться, чтобы скорее поведать о своем открытии Рансуру, но замер на месте, глядя на Илинкура. Проглотив сухой комок, образовавшийся в горле от сильного волнения, Нанк вступил в круг света.

Актеры переглянулись, они не знали, что подумать: то ли нищий, у которого разве что слезы на глазах не выступили при виде флейтиста, просто пришел в восторг от нового стиля актера, то ли намерен набиться в сотрапезники столь оригинальным способом. Илинкур взглянул на незваного гостя и с улыбкой поинтересовался:

-- Чем могу служить?

-- Можно вас на два слова? -- с надеждой спросил нищий.

Илинкур пожал плечами и подошел.

-- Давайте отойдем подальше, -- предложил Нанк. Он выглянул из-за плеча Илинкура и окинул внимательным взглядом театральную труппу, точно выражал сомнение относительно благонадежности присутствующих.

-- Только сумасшедших нам не хватало! -- всплеснул руками Фрад. -- Что за день?!

-- Хорошо, -- согласился Илинкур, чью невозмутимость, казалось, ничто не могло поколебать. Нищий, что не трудно заметить, был сильно взволнован. Даже если человек не в себе, для Илинкура подобное никогда не являлось поводом отказать в беседе.

-- Не вздумай, -- встрял коротышка, -- вдруг он тебя ножом пырнет. В этом городке ухо надо держать востро.

Остальные хранили молчание, но выглядели настороженными. Флейтист отмахнулся от советов фардва и пошел за нищим. Когда они скрылись за углом близстоящего дома, Нанк остановился.

-- Позвольте неуставной поступок? -- с надеждой обратился он к человеку, покрытому шрамами.

Илинкур удивленно вздернул брови, что Нанк решился принять за согласие и крепко обнял спутника, прошептав: "Командир!". Флейтист растерянно заморгал.

-- Командир? -- эхом отозвалась Анаис, что прозвучало как ожидание приказа.

Нанк вздрогнул и резко обернулся, выпустив из объятий Илинкура.

-- Отличная выучка! -- похвалил он девушку. -- Я не почувствовал слежки.

Анаис усмехнулась, убрала кинжал в ножны и с интересом посмотрела на флейтиста. Различать оттенки его спокойствия она давно научилась, поэтому от нее не укрылось, что Илинкур обескуражен, хоть и старается не подать вида. Только не похоже, чтобы он узнал в нищем человека из своего прошлого.

-- Посидим где-нибудь в уютном местечке, -- предложила она, беря инициативу на себя.

Мужчины согласно кивнули. Анаис выглянула на площадь и крикнула актерам, что с беспокойством ожидали известий:

-- Волноваться не о чем!

Маленький кабачок под названием "Морской демон" встретил гостей гробовой тишиной: в нем не было ни одного посетителя. Хозяин сидел за барной стойкой, обхватив свежевыбритую голову руками. При виде клиентов он поднялся и нашел в себе силы вымолвить слова приветствия. Вошедшие жизнерадостно поздоровались и заказали сытный ужин.

"Может они слепые?" -- подумал хозяин, потрясенный самообладанием посетителей, и вздернул баклажанного цвета брови.

-- Мы просто не расстраиваемся из-за пустяков, -- сказала Анаис, будто прочтя его мысли, и заправила за уши прядки, не иначе как доставшиеся ей по наследству от самого бога-солнца. Илинкур пальцами оттянул челку и посмотрел, как выглядят его голубовато-зеленоватые волосы на просвет.

-- Советую взять каплуна, жареного на вертеле, -- сказал хозяин. -- Есть вина, сидры, наливки, пиво.

-- Только не пиво! -- разом воскликнули Илинкур с Анаис.

-- Подайте вина, -- попросила девушка, -- и непременно в запечатанной бутылке. А мне воды. Кипяченой! -- крикнула она вслед. Ей вполне хватало буйства пламенной охры в волосах и не хотелось смешивать ее с чем-то еще, способным дать непредсказуемый результат или, того хуже, радужные разводы.

Хозяин ушел, с опаской оглянувшись на нищего, который стащил с головы пыльный парик. За столиком повисло молчание. Нанк смотрел на Илинкура, точно чего-то ждал.

-- Командир? -- наконец не выдержал он и покосился на Анаис.

Илинкур сообразил, что псевдонищий не решается говорить в ее присутствии, и сказал:

-- Все в порядке.

А что он еще мог сказать? Никаким порядком тут и не пахло, потому что в его размеренную и ставшую привычной жизнь, попыталось ворваться забытое прошлое, но ему это не удалось. Илинкур не помнил человека, который сидел напротив него и с надеждой заглядывал в глаза.

-- Говори, -- кивнула Анаис, -- при мне можно. Вероятно, тем самым девушка назначила себя на роль заместителя и первого лица после "командира", что вызвало легкое недоумение у Нанка. Но кто он такой, чтобы возмущаться нововведениями? Видно, за последние десять лет утекло куда больше воды, чем ему представлялось.

-- В ту ночь, когда вы с группой сели на корабль, -- начал Нанк.

-- "Илинкур", -- сказал флейтист, чтобы создать видимость взаимопонимания.

-- Да, именно так он и назывался, -- подтвердил нищий. -- Вы отдали мне приказ оставаться в Блавне до вашего возвращения, выздоравливать и наблюдать. Вас не было десять лет, командир.

-- Это упрек? -- уточнил Илинкур.

-- Никак нет! Я исправно нес службу все эти годы.

-- Ты славно потрудился, -- улыбнулась Анаис.

-- Да, -- подтвердил Илинкур, -- можешь возвращаться домой. Он прикинул, что именно этого должен жаждать солдат, бессменно находившийся на посту долгое время.

Лицо псевдонищего просветлело, и он улыбнулся.

-- Спасибо, командир. Разрешите доложить, есть очень интересные материалы, -- полушепотом сообщил Нанк, -- а также образец, на котором проводили все описанные опыты, и еще один, вернее, одна, имеющая ко всему этому отношение. Хотелось бы поскорее все это переправить. До следующего контакта со связным еще месяц, к тому же речь идет не только о бумагах. Если я передам с нарочным запрос на спецкоманду, времени уйдет гораздо больше. Боюсь, я не смогу так долго удерживать объект на коротком поводке. Он сам по себе безвреден, а вот она...

Подошел хозяин в заляпанном каким-то соусом фартуке, торжественно водрузил на стол бутылку вина, кувшинчик с водой и расставил стаканы. Видимо, подавальщицы и кухарки сказались больными, и бедняге приходилось вкалывать одному за всех. Он вытащил из кармана штопор, ловко открыл бутылку и немного рассеянно улыбнулся. С тех пор, как в кабачок заглянули первые за этот день посетители, хозяин заметно повеселел. Анаис было бы лестно приписать себе ободряющее влияние, но судя по раскрасневшемуся лицу владельца заведения, столь благотворное действие, с куда большей долей вероятности, на него оказали винные пары.

-- Что он для нас приготовит в таком состоянии? -- проворчала она, глядя вслед удалявшемуся нетвердой походкой хозяину.

-- По крайней мере, он больше не выглядит таким убитым, -- заметил Илинкур.

-- Но может им стать, если я отравлюсь его стряпней, -- заявила девушка, с мрачным видом изучая этикетку на бутылке.

-- А что за образец? -- поинтересовался Илинкур, возвращаясь к прерванному разговору. "Кого там держит на поводке это человек? -- размышлял он. -- И что за опыты проводились над животными?"

-- Один паренек, -- сказал Нанк и разлил вино по глиняным стаканам, не позволявшим в должной мере оценить цвет напитка. Хорошо, что он не видел, как изменилось лицо актера. Анаис чуть качнула головой, взглянув на Илинкура, и тот взял себя в руки.

-- А вторая часть сюрприза, если вы не в курсе, прибилась к вашей "труппе", -- сообщил псевдонищий. -- Отличное у вас прикрытие, лучше, чем бродяжничество.

-- Патрина? -- удивился флейтист. -- Что не так с этой девочкой?

Анаис настороженно взглянула на псевдонищего, но опомнившись, перекроила выражение лица, нацепив маску вежливой заинтересованности.

-- Я принесу рапорты, там все подробно описано, -- сказал Нанк. -- О таких вещах не стоит говорить вслух. Эта девочка -- магнит для парня. Он, вроде как ее опекун, поэтому с бродячей труппой поехал бы добровольно. Если это не нарушит ваших планов. Единственная проблема -- девчонка боится этого горе-опекуна.

-- Так ужасен? -- поинтересовался Илинкур, не представляя, что за опыты проводили над несчастным.

-- Напротив, красавчик, жаль только -- немой.

Илинкур и Анаис переглянулись. То, что шпион хотел побыстрее сбыть с рук подарочек судьбы, это очевидно. Но стоит ли связываться с внешней разведкой Харанда? "Анагерий", -- напомнила себе Анаис и чуть кивнула Илинкуру, человеколюбие которого всегда брало верх над любыми доводами.

"Да кто тут командует?! -- раздраженно подумал Нанк. -- Бабы во внешней разведке! В управлении должно быть с ума посходили".

-- Мы возьмемся за эту работу, -- сообщил флейтист.

-- Я живу неподалеку, скоро вернусь. -- Нанк поднялся из-за стола и вышел из харчевни. На скрип двери из кухни выскочил хозяин, испугавшийся, что посетители решили смыться, не заплатив за вино, но тут же ретировался обратно.

Илинкур взъерошил волосы и тяжело вздохнул.

-- Ничего не могу вспомнить, -- пожаловался он. -- Как думаешь, кем я был?

-- Прежде чем высказывать предположения, я хотела бы взглянуть на бумаги, -- отозвалась Анаис. Она сосредоточила внимание на каплуне, что возлежал на блюде, но в любую минуту мог оказаться на полу, потому что хозяина кабачка сильнее прежнего водило из стороны в сторону. Он едва не сшибал стулья, лавируя точно судно при сильном встречном ветре, и крен то на один, то на другой борт усиливался с каждым шагом. "Уф", -- разом выдохнули посетители, когда блюдо оказалось на столе. Хозяин поклонился и отправился в обратный путь на кухню, несомый штормовыми ветрами.

Нанк вернулся быстро, он извлек из рваной сумы несколько потрепанных тетрадей и протянул Илинкуру.

-- Это дневники некого Карисмуса Карагери, ныне покойного.

Анаис перехватила инициативу: открыла первую тетрадь и пробежала глазами страницу. "Ерунда какая-то!" -- раздраженно подумала она, стараясь сохранять спокойствие, и отложила "записки сумасшедшего" в сторону. Ну что это за дневники, спрашивается? Или этот нищий издевается? Это не дневники, а сборник дурацких шуток-прибауток.

Анаис оторвала ногу каплуна и вгрызлась в жесткое мясо, но тетради, с пожелтевшими от времени, истрепавшимися по краям страницами, не давали ей покоя. Она бросила кость в камин и, вытерев руки о скатерть, предприняла новую попытку проникнуть в тайны дневников. "Едем, едем, видим мост, на мосту ворона сохнет, хвать ее за хвост, шасть ее под мост -- пусть она помокнет. Едем дальше, видим мост, под мостом ворона мокнет, хвать ее за хвост, шасть ее на мост -- пусть она посохнет..." -- повествовала вторая тетрадь. Анаис поборола искушение посмотреть, что написано в третьей, опасаясь утратить невозмутимость.

Нанк, тем временем, поглощал каплуна. На его лице застыло то блаженное выражение, которое появляется, когда с плеч падает тяжкий груз.

-- Помотаемся вдоль побережья, как и собирались, -- сказала Анаис, уверенная в том, что Илинкур не отреагирует на эту явную ложь, -- пока не прибудет спецкоманда, и благополучно сдадим все материалы.

Она без зазрения совести использовала лексику собеседника, чтобы создать иллюзию общности интересов, целей, а главное полного взаимопонимания. Но это не было бездумным цитированием. Анаис успела составить четкое представление о том, с кем имеет дело.

Флейтист на свою голову решил ознакомиться с рапортом. Он оторвал взгляд от бумаг и отхлебнул из стакана, должно быть, желая утопить в вине свою растерянность, но только поперхнулся и раскашлялся.

Анаис взяла у Илинкура бумаги и, пробежав взглядом по строчкам, сморщилась как от зубной боли. Рапорт представлял собой пространное жизнеописание некой пожилой дамы в период со златня по хлябень. В нудных подробностях эта особа повествовала о нынешнем урожае брюквы и делилась всевозможными рецептами приготовления корнеплода.

"Какое непростительное тугоумие, -- зазвучало в голове у Анаис. -- Ты до сих пор не поняла, что записи зашифрованы?"

"По временам она просто поражает своей тупостью!" -- отозвался другой голос.

-- Чтоб тебя!.. -- не выдержала Анаис. Критику со стороны предков она выносила с трудом.

-- То-то и оно, -- согласился Нанк, полагая, что такую реакцию вызвало содержание рапорта.

Девушка аккуратно свернула бумагу и засунула под куртку, подумав: "Если Илинкур не помнит расшифровывающего слова... А он его не помнит..."

Ужин окончили в полном молчании, каждый думал о своем. Распрощались сразу за порогом харчевни и разошлись в разные стороны. Анаис прижимала к груди дневники.

-- Что скажешь? -- спросил Илинкур. Он выглядел подавленным.

-- Ты так и не вспомнил? -- ответила она вопросом на вопрос, и спутник покачал головой. -- Понятно. Что скажу? Ты харандец или присягнул магократии и служил во внешней разведке, в отделе контроля за магическими разработками.

-- Знаешь, на миг мне стало страшно, -- признался Илинкур, -- когда тот служака с таким равнодушием назвал человека образцом, я испугался, что сам такой же. Мы должны выручить несчастного.

-- В этом наши мнения совпадают, -- кивнула Анаис, которой в противном случае пришлось бы сражаться за Патрину. -- Подумай, что мы скажем остальным по поводу длительного отсутствия.

-- Терпеть не могу изворачиваться и что-то выдумывать, -- вздохнул Илинкур.

-- Раньше это было твоей профессией, все время приходилось кого-то играть, -- расстроила его девушка. -- Быть может, поэтому актерская среда для тебя как родная. Кстати говоря, мне нужно расшифровывающее слово, чтобы прочесть дневники и рапорт.

-- Ты хочешь получить его от меня? -- изумился Илинкур.

-- От кого же еще?! Судя по всему, твой бывший подчиненный десять лет использует старый способ шифровки. Слово-ключ чаще всего -- бессмысленный набор звуков. Есть несколько типов заклинаний для преобразования текста, ты наверняка когда-то их знал. Не переживай, -- Анаис похлопала Илинкура по плечу, -- разберемся. Используем ситуацию "командир при смерти".

-- Что?! -- опешил Илинкур и застыл на месте.

-- Добровольная передача секретных сведений подчиненному, -- пояснила Анаис, и не думая останавливаться. Флейтисту ничего не оставалось, как пойти следом.

-- Предупреждаю -- будет больно, -- сказала она. -- Главное, помни о том, что все делается добровольно, с полного твоего согласия.

-- А если я об этом забуду? -- настороженно поинтересовался Илинкур.

-- Догадайся сам.

-- Сработает механизм защиты сведений, -- тихо проговорил флейтист и на внимательный взгляд Анаис отрицательно покачал головой: -- Нет, я ничего не вспомнил, фраза сама всплыла.

-- Да, о смерти трудно забыть, тут ни амнезия, ни склероз не помогут, -- сказала девушка, с мрачным видом разглядывая спутника, словно у того неожиданно вскрылся какой-то страшный порок.

Они вошли в круг света уличного фонаря. Анаис остановилась, оглядела Илинкура с головы до ног и подумала, что на нем отлично сидела бы форма, но тогда флейту -- неизменную его спутницу -- пришлось бы заменить чем-то смертоносным. А как же душа поэта? Ее тоже заменить или похоронить в угоду долгу?

Илинкур занервничал, полагая, что от него ожидают выдумки, которой придется потчевать друзей, ведь они непременно примутся расспрашивать и отмолчаться не получится. Анаис сжалилась над ним, и предложила:

-- Вот, что мы скажем: нищий хотел продать флейту, и мы ходили взглянуть на инструмент.

-- Не очень правдоподобно, -- засомневался спутник. -- С какой стати мне обзаводиться второй флейтой?

-- А кто и зачем станет проверять? -- возразила девушка.

Они вышли на площадь Висельников и остановились возле помоста для казней. Анаис оглянулась по сторонам, взяла Илинкура за руку и увела в тень, которую отбрасывала сценическая площадка смерти.

-- Встань на колени, -- велела Анаис.

-- Не нравится мне все это, -- вздохнул флейтист, но сделал то, о чем она попросила.

Девушка тоже опустилась на колени, положила руку на затылок Илинкура и прижалась лбом ко лбу.

-- Глаза закрыть? -- полюбопытствовал флейтист.

-- Не имеет значения, -- отозвалась Анаис, -- мы же не целоваться собираемся.

-- А жаль, -- улыбнулся Илинкур.

Девушка принялась бормотать что-то неразборчивое. Внезапно сознание флейтиста поплыло, и мир взорвался вспышкой боли и еще раз, и снова. В мозгу как будто закопошилось омерзительное существо и принялось пожирать его изнутри. "Ключ, дай мне ключ", -- пульсировало в голове, и непрекращающийся шепот, миллионы слов, никак между собой не связанных, а далее бессмыслица и одна за другой волны боли.

-- Чем вы тут занимаетесь?

Анаис открыла глаза. Она тяжело дышала, в горле саднило, будто кто-то заставлял ее глотать раскаленный песок. Девушка по-прежнему прижимала к себе голову Илинкура так, что у нее лоб ныл. Бедняга хрипло дышал, время от времени постанывал и лепетал какую-то ахинею. Они оба завалились на бок и скорчились у подножия помоста для казней.

Тамерон присел на корточки и повторил вопрос:

-- Чем вы занимаетесь?

-- А ты как думаешь? -- поинтересовалась Анаис, с трудом разжав челюсти.

-- Звучало это очень знакомо, но выглядит странно, -- признался Тамерон.

-- Стоны страсти и стоны боли порой весьма схожи. -- Анаис поднялась на четвереньки, потрясла головой, затем, вспомнив что-то важное, встрепенулась, вытащила из-под куртки свиток и пробормотала над ним нечто бессмысленное. -- Есть чем посветить? Желательно не пульсаром, наложение остаточных эманаций на новый магический всплеск может все испортить.

Тамерон вытащил из кармана огнетворку, щелкнул ею и небольшой огонек позволил Анаис оценить меру своего успеха.

-- Отлично! -- выдохнула она, пробежав взглядом несколько строк. -- Ни слова о брюкве.

-- Анаис! -- возмутился Тамерон.

-- Ты видел таинство расшифровки секретного донесения, -- соизволила объяснить девушка. Она посмотрела на Илинкура, пощупала у него пульс и с удовлетворением констатировала: -- Жив. Давай-ка отнесем его в фургон. Не беспокойся, завтра он будет как новенький, -- утешила она менестреля, который с тревогой поглядывал на неподвижное тело.

-- А ты? -- спросил Тамерон.

-- Я? Я в порядке, -- отмахнулась Анаис. Ей не терпелось добраться до балагана, чтобы расшифровать и прочесть дневники Карисмуса Карагери.

-- По глазам вижу, что врешь! -- рассердился менестрель. -- Как же твой зарок не использовать магию?!

Анаис поморгала, силясь согнать серебристое свечение, и виновато улыбнулась:

-- Бывают случаи, когда без этого никак не обойтись.


НИЩИЙ ГРАФ


Рансур спешил со всех ног, желая убедиться, что Нанк не ошибся. Он вылетел на площадь Висельников, задержался, чтобы натянуть на голову капюшон плаща -- не то чтобы он стеснялся сиреневых волос, просто хотел замаскироваться -- и далее пошел неспешным шагом. Город только начал просыпаться, но Рансуру не терпелось убедиться, что он не потерял Патрину.

Молодой человек присел на ступени помоста, на котором в дни казней устанавливали виселицы или развлекали толпу отсеканием голов, согласно приговору. Он мог бы послужить прекрасной сценой, но актеры считали дурной приметой играть на таких подмостках. На противоположном конце площади стояли фургон и повозка. Их владельцы еще спали.

Рансур прождал полтора часа, прежде чем в балагане началась активная жизнь. Актеры вылезли на свет литов, потягиваясь и зевая, и принялись разводить костер. Вот среди них мелькнула стройная фигурка, тряхнула синей гривкой волос, улыбнулась. Рансур еще не видел Патрину такой счастливой и невольно залюбовался. Из фургона выбрался фардв с ведром из дорожного нужника, стремясь поскорее вылить накопившееся в сточную канаву. Конечно магические примочки, придающие приятный аромат чему угодно, облегчали жизнь, но вид содержимого они не меняли.

Из повозки с грацией хищника выпрыгнула еще одна особа женского пола, нацепила ремень с кинжалом в ножнах, повесила на плечо сумку и пошла через площадь в сторону помоста. Рансур почему-то почувствовал себя неуютно, когда встретился с ней взглядом и понял, что красавица идет по его душу. Девушка приближалась, а он по-прежнему сидел на ступенях и терялся в догадках: "Что ей нужно?"

-- Граф Рансур Сиана-Ринорис, -- произнесла Анаис и слегка поклонилась молодому человеку.

Тот поднялся в полной растерянности и поклонился в ответ.

-- Не удивляйтесь, -- улыбнулась она, -- зачастую у того, что кажется непонятным, есть очень простое объяснение. Я познакомилась с работами вашего друга Карисмуса Карагери.

Молодой человек подался вперед.

-- Последняя запись была сделана Рансуром Сиана-Ринорис недавно, и если писавший -- человек слова, как мне показалось, то он должен был объявиться, -- она бросила красноречивый взгляд на Патрину. -- Рада, что не ошиблась.

Анаис вовсе не хотелось раскрывать молодому человеку ту часть правды, которая была способна перекроить оптимистическое утверждение: "Мир не без добрых людей" в параноидальное: "Доверять нельзя никому". Пусть приютивший его нищий живет в памяти молодого графа, как бескорыстный человек, не оставивший ближнего в беде.

Из рапорта Нанка Анаис узнала, что материалы попали к нему случайно. Когда он преследовал хиренок, наткнулся на лежавшего без сознания молодого человека, а потом, найдя дневники, сопоставил факты. Бандиты, что ограбили Рансура, убегая, просто выбросили бесполезные для них тетради.

-- Я купила дневники у старьевщика, -- соврала Анаис, -- люблю такие вещи. Думаю, вы должны сами передать их Патрине. -- С этими словами она вытащила из сумки тетради и отдала их Рансуру. Он посмотрел на нее как на божество, свершившее чудо.

-- Вы позволите, граф? -- поинтересовалась Анаис для проформы и взяла Рансура под руку.

Нужно было видеть лицо Тамерона, когда он сел в повозке, протер глаза и окаменел на половине зевка, увидев приближавшуюся парочку. Анаис эта дохленькая месть доставила немалое удовольствие.

Актеры, собравшиеся вокруг костра, озадаченно поглядывали то на Тамерона, то на даму его сердца в сопровождении незнакомца. Когда пара подошла вплотную, Анаис поманила пальцем Патрину. Та подошла, очень заинтригованная, но когда Рансур откинул капюшон, вскрикнула и попятилась.

-- Я обещала, что ничего плохого с тобой не случится?! -- Остановил ее резкий окрик Анаис.

Патрина неуверенно кивнула, не отводя испуганного взгляда от молодого человека с сиреневыми волосами.

-- Его зовут Рансур, -- представила Анаис незнакомца.

-- Я знаю, -- пробормотала Патрина.

-- Граф нем, поэтому я взяла на себя смелость говорить от его лица, -- сообщила Анаис и представила гостя как подобает: -- Рансур Сиана-Ринорис сын графа Искида Сиана-Ринорис и графини Нипалии в девичестве Папарига. -- Эта запись из дневника была воспроизведена не столько для девушки, сколько для Грима. Он должен был клюнуть на такую приманку. Во всяком случае, Анаис на это очень рассчитывала. Ключевым словом в этой фразе было последнее. Именно граф Папарига, губернатор города Крамец являлся устроителем ежегодного фестиваля бродячих театров. Анаис не единожды слышала это имя от Грима. На Патрину это тоже произвело впечатление, но своего отношения к молодому графу она не изменила.

-- Чтобы ты знала, -- добавила ко всему сказанному Анаис, -- твой отец перед смертью попросил Рансура стать твоим опекуном.

Патрина остолбенела от этой новости.

-- Граф хотел бы передать тебе записи отца, -- сказала Анаис и чуть подтолкнула Рансура вперед. Тот нерешительно приблизился и протянул девушке тетради. Патрина посмотрела на дневники так, словно ей предлагали взять ядовитого паука, но пересилила себя.

-- Граф, не хотите ли с нами позавтракать? -- пригласила Анаис.

Рансур с благодарностью принял ее предложение и поскорее отошел от Патрины. Девушка несколько успокоилась и раскрыла одну из тетрадей. Почерк действительно принадлежал ее отцу. Она полистала записи, прижала тетради к груди и посмотрела на Анаис.

-- Прочти их! -- велела та. Роль посредника уже начала ей надоедать. -- Описание опытов и расчетов можешь смело пропускать, важна только суть истории.

Патрина кивнула, отошла в сторону и примостилась на ящике.

-- Ей некоторое время будет не до еды, а вот я голодна, как никогда, -- сказала Анаис, призывая актеров приступить к трапезе.

Копченые колбаски, жареные на решетке, источали недурственный аромат, а хлеб, купленный в лавке при пекарне, мягкий с хрустящей корочкой, должен был послужить великолепным к ним дополнением.

-- Гм, граф значит, -- первым обрел дар речи Фрад, -- недурственно. Давненько я не завтракал в таком высокопоставленном обществе. -- Он оглядел Рансура с ног до головы и усмехнулся. Одежда молодого человека совершенно не соответствовала статусу.

-- И когда же был последний раз? -- ехидно спросила Анаис, проткнув вилкой румяный бок зажаренной колбаски, из которого слезной дорожкой заструился жир.

Фрад тут же заткнулся.

-- Плачь не плачь, а закончишь ты свою жизнь в моем желудке, -- обратилась девушка к колбаске и хищно осклабилась.

-- Какая же ты жестокая, -- усмехнулся Илинкур.

-- Что есть, то есть, -- не стала возражать Анаис, взяла кусок хлеба и передала его Рансуру. Молодой человек по обыкновению поблагодарил за заботу поклоном.

Тамерон втиснулся между дамой сердца и графом, нацепив маску полного безразличия, и присоединился к трапезе. Рансур мгновенно оценил расклад и улыбнулся уголком рта, никогда прежде в нем не видели угрозы на таком фронте. Анаис подобное проявление ревности позабавило, поэтому после завтрака она решила "подлить еще немного масла в огонь". Страдай, изменник! Она захотела привести в порядок прическу Рансура. Тот растерялся, но не посмел возражать.

Анаис крутилась над ним как пчела над цветком, щелкала ножницами, любовалась результатом, укладывая пряди то так, то этак, нежно приглаживала их, снова взъерошивала. Тамерон сидел неподалеку, стиснув зубы, и стоически наблюдал, как его женщина расточает внимание и заботу на другого мужчину. Рансур изредка украдкой поглядывал в его сторону и прикидывал -- вызовут его на поединок или просто прирежут во сне. Скорее первое.

Анаис тем временем рассказывала о спектаклях, забавных случаях, произошедших во время путешествия балагана, и делала вид, что совершенно не замечает грозовой тучи, в которую медленно, но верно превращается Тамерон. Ей не хотелось, чтобы ни в чем не повинный Рансур пострадал, поэтому, закончив приводить в порядок его голову, Анаис подошла к менестрелю и поинтересовалась:

-- Не хочешь изменить прическу? Я сегодня в ударе.

Тамерон молча покачал головой.

-- Я хочу, -- сказал Грим.

-- Сэкономить на цирюльнике, -- ехидно продолжила его фразу Анаис. -- Ладно, так и быть.

Патрина тем временем осторожно переворачивала листки дневников, углубившись в чтение. Впервые она оказалась сопричастна мыслям и чувствам отца. Девушка читала, иногда с трудом разбирая написанное, и ощущала величайшую горечь от того, что столько лет провела бок о бок с человеком, узнать которого по-настоящему смогла только сейчас, когда его не стало. Подробно и обстоятельно Карисмус описывал только эксперименты и подготовку к ним. Все, что касалось личной жизни, пряталось за сухими короткими фразами, поэтому к обеду Патрина закончила чтение. Некоторое время она сидела потрясенная и окропляла слезами обложку последней тетради, затем поднялась и подошла к Анаис.

-- Патрина, -- с укоризной сказала та, -- я не собираюсь и дальше работать переводчиком.

Аккуратно постриженный Рансур сидел у костра и слушал россказни Фрада, коих у того в загашнике был поистине неисчерпаемый запас. Коротышка помешивал похлебку и тараторил без умолку.

Патрина подошла и остановилась в двух шагах от Рансура. Молодой человек моментально поднялся. Девушка теребила уголок накинутой на плечи шали и никак не могла решиться что-то сказать. Повисло молчание, потому что даже Фрад, которого обычно не так-то просто бывает заткнуть, вдруг затих.

-- Спасибо, -- наконец вымолвила Патрина, осторожно обняла молодого человека, словно он был очень хрупким, и разрыдалась. Рансур положил внезапно вспотевшие ладони на ее плечики.

Тамерон, увидев эту сцену, повеселел. Заметив его реакцию, Анаис подумала: "Надо же, тебя это нисколько не расстраивает, значит, девочка -- минутное увлечение, не более того. Даже секундного не прощу!".

А он уже направился в ее сторону, и в глазах читалось: "Моя, моя, только моя!".

Ага, держи карман шире, собственник!

-- Я приглашаю тебя пообедать вдвоем, -- сказал Тамерон, наклонившись к очаровательному ушку, прикрытому ярким завитком. Оно было словно создано для того, чтобы шептать в него нежные признания и всякие милые глупости. -- Только ты и я.

У Анаис проклюнулись мурашки, как всегда бывало, когда Тамерон так делал.

-- Хорошо, -- легко согласилась она.

Брести по улочкам, держась за руки, оказалось очень приятно, от этого возникало ощущение, что они отделены от остального мира невидимой сферой. Анаис против обыкновения нарядилась для этой прогулки в платье и остроносые ботильоны. Одежда из театрального гардероба была не совсем по погоде, да и мода на такие глубокие декольте отошла в прошлое, но мнение окружающих -- последнее, о чем думала Анаис, выбирая этот наряд. Платье было символичным, в нем она играла счастливую возлюбленную. Не важно, что героиня в конце пьесы умирала -- Грим всегда тяготел к трагедиям, -- главное, что она любила и была любима, а смерть героям досталась очень легкая и быстрая: без длинных монологов.

Тамерон никогда не предъявлял претензий к внешнему виду Анаис, но девушка не раз замечала, как он смотрит на нее во время представлений, когда она покоряет зрителей женственностью образа. Рюшечки, кружева и все такое.

Вот и сейчас он любуется ею и время от времени бросает сердитые взгляды на других мужчин, имеющих наглость глазеть на Анаис. Да, провокационная открытость плеч, но не про вашу честь, уважаемые!

Тамерон выбрал харчевню "Окунек", наверное, из-за уменьшительно-ласкательного суффикса, уж такое у него было настроение. Девушка кивнула. Ей было абсолютно все равно, где они будут обедать в "Окуньке", "Морском гребешке", да хоть в "Кишечной палочке", только бы продлить эти удивительные мгновения вдвоем, пусть даже слегка отравленные воспоминаниями об измене Тамерона.

В "Окуньке" пахло жареной рыбой и горелым маслом, а сизый дым с кухни заполонил обеденный зал. Он мог бы придать ощущение уединенности и, в какой-то степени, эфемерности происходящего, но запах... Молодые люди застыли на пороге: обоим пришла мысль поискать другую харчевню.

Из-за столика в углу поднялся приземистый человек в форме городской охранки и спешно пошел к выходу. Он подскочил к Тамерону и, ловко вывернув руку, прижал его щекой к столешнице, больно придавив голову лапищей.

-- Я узнал тебя, -- проревел представитель закона, -- Тамерон Соловей! Ребята, помогите-ка мне скрутить этого преступника, -- обратился он к двум сотрапезникам.

Анаис до того растерялась от неожиданного поворота событий, что ничего не предприняла, а Тамерону коллективными усилиями уже связывали руки.

-- Ты мне за все ответишь! -- пообещал менестрелю охранник. -- В прошлый раз тебе удалось от меня ускользнуть, на этот раз не уйдешь!

-- Школько рас мне надо сбешать, штоб тебя не только расшаловали, но и уволили? -- нахально поинтересовался Тамерон.

-- Так ты тоже меня помнишь, падаль! -- еще больше разъярился охранник.

Бам-м-м. Тяжелый поднос издал басовитый звук, встретившись с головой охранника. Растерянный подавальщик, у которого вырвали из рук орудие труда, застыл с открытым ртом. Продемонстрировав, как плоская металлическая поверхность превращается в выпуклую, Анаис перешла к показу, что случается с бьющимися предметами. Бдс-с-с. Это пошел в ход кувшин с вином с соседнего столика, что вызвало нешуточное возмущение тех, кто его заказал. Хрясь. Девушка с присвистом втянула воздух сквозь зубы и потрясла кистью. Падение тел огласило харчевню тройным "бум".

-- Он мой! -- сообщила девушка наглецам, покусившимся на ее собственность, и под дружный хохот остальных посетителей харчевни, не особо жаловавших охранку, сцапала менестреля за ворот куртки и уволокла за собой. Только их и видели.

-- Славно пообедали, -- пробормотала она, несясь по улице.

-- Как же я тебя люблю! -- отозвался Тамерон.

-- Ну еще бы! Мог бы предупредить, что на свидания с тобой нужно брать оружие.

-- Только в Блавне.

-- Я уже начинаю ненавидеть этот городишко.

-- Эй, ребята, куда несетесь?

Анаис резко затормозила, узнав псевдо нищего. Тамерон пробежал еще несколько шагов и тоже остановился. Нанк стоял на пороге дома в отличном костюме и с дорожной сумкой на плече.

-- Неприятности с охранкой, -- бросила Анаис, тяжело дыша.

-- Давайте сюда, -- позвал шпион. -- Вот вам ключи от парадного входа и подвала, а я спешу на корабль. Еду домой!

Приближавшийся топот заставил молодых людей поспешно убраться с улицы.

-- Удачи и спасибо, -- сказала Анаис нежданному спасителю и закрыла дверь.

"Нет, никого не видел", -- услышала она голос Нанка в отдалении.

-- Что за тип? -- спросил Тамерон.

-- Вчерашний нищий, -- ответила девушка и отперла подвал.

Они закрыли дверь на щеколду, спустились и тут же подбежали к слуховому окошку. На улице было тихо.

-- Какой уютный подвал, -- оценил Тамерон, оглядевшись и заметив в углу одеяло.

-- Угу.

-- Может, развяжешь мне руки?

-- Зачем? -- прищурилась Анаис.

-- У нас ведь свидание, -- улыбнулся менестрель.

-- Ах да, как я могла забыть?! Без обеда, с мордобоем, с бегством от охранки, в грязном подвале, -- перечисляя, она загибала пальцы. -- Я ничего не упустила?

-- Ты только что согласилась, что подвал уютный, -- сказал Тамерон.

-- Я соврала, -- разочаровала она его, но от веревки освободила.


***


-- Что-то ребята долго не возвращаются, -- сказал Грим. -- Я не слишком надеюсь, что сегодня кто-то придет посмотреть спектакль, но вдруг произойдет такое чудо.

-- Сыграем что-нибудь, в чем они не задействованы, -- пожал плечами Илинкур, -- пусть развлекутся.

Вернулся чем-то обеспокоенный Фрад, совершавший моцион по окрестностям. Он услышал слова флейтиста и громким шепотом сообщил:

-- Ребята развлеклись на славу -- их ищет вся блавенская охранка. Стены домов оклеены плакатами с описанием внешности нашей сладкой парочки. Там сказано: "За поимку преступника по кличке Тамерон Соловей и его сообщницы..." В общем-то, награда так себе, за такую не стоит и мараться. Шучу.

-- О боги! -- Грим схватился за голову. -- У меня не театр, а банда под прикрытием. Сиблак и Монтинор, сидевшие неподалеку, виновато потупились.

-- Надо линять из этого города, -- хриплым голосом произнес Фрад, изобразив бандита.

-- А тебе все шуточки!

-- Пока мы живы, надо радоваться, -- улыбнулся коротышка, -- но без моей любимой лапули я никуда не поеду.

К их разговору прислушались Патрина с Рансуром, которые весь день провели беседуя. Девушка шепотом расспрашивала о чем-то молодого человека, а тот писал ответы, пока не извел запасы, прихваченной с собой бумаги.

-- Тамерон как-то сказал мне, что у блавенских властей на него зуб, -- сказала Патрина, подойдя к Илинкуру.

-- Да это всему Рипену известно! Анаис-то в этом не замешана! -- возмутился Фрад и, подойдя к повозке, порылся в вещах. -- Меч и кинжал здесь, и сапожки с начинкой из звезд. Есть надежда, что лапуля никого не пришила.

Грим спрятал лицо в ладонях и застонал, Илинкур сочувственно похлопал его по плечу.

-- Линять нужно, -- повторил он слова Фрада и печально улыбнулся.

-- Последние новости! Спешите купить! -- На площадь выскочил мальчонка, торгующий печатными листками.

Актеры замерли, с ужасом ожидая продолжения.

-- Схвачена банда душегубов! Человеческие жертвоприношения в подвале тихой гостиницы! Последние новости! Спешите купить! В городе вновь объявился менестрель Тамерон Соловей! Если кто-то его заметит...

-- Пакуйте вещи, -- сказал Грим, -- гастроли в Блавне закончены.

-- А ребята?! -- возмутился Фрад.

-- Да помогут им боги, -- торжественно провозгласил владелец балагана.

-- А если кто-то не согласен с таким подходом? -- Илинкур исподлобья взглянул на него.

-- И много вас таких? -- осторожно поинтересовался Грим.

-- Да почитай все! -- подбоченился Фрад.

-- Рансур говорит, что нужно попросить помощи у его друга, -- сказала Патрина, -- он хорошо знает город и знаком с самыми разными людьми.

-- Делайте, что хотите, -- проворчал Грим и забрался в фургон, до глубины души разочарованный в своих спутниках.


***


Анаис пристроила голову на плече Тамерона и пробежала пальчиками по животу менестреля.

-- Эй, не спи.

-- М-м-м, -- отозвался он.

-- Я хотела спросить, в Блавне все охранники такие?

-- Какие?

-- С таким потрясающим рвением ловить преступников.

-- Нет конечно. Просто... Как бы это сказать... В общем, я переспал с его женой.

Анаис резко села.

-- Ты вообще в состоянии держать штаны застегнутыми?!

Тамерон с удивлением посмотрел на нее и растерянно заморгал.

-- Почему ты злишься? Все это было до тебя, до того, как я полюбил по-настоящему. Теперь я только твой.

-- Демон тебя задери, Лебериус! -- хриплым от ярости шепотом произнесла Анаис, и тут в дверь постучали.

Молодые люди вздрогнули, вскочили и принялись поспешно и по возможности бесшумно одеваться. Стук повторился. На этот раз он был более громким и настойчивым.

-- Господин Нанк, -- раздался девичий голос, -- это Рансур и Патрина, откройте, пожалуйста. Девушка приложила ухо к двери и прислушалась. Возня, перешептывание и, наконец, шаги.

-- Кажется, мы не вовремя, -- растерянно сказала Патрина Рансуру, который рассеянно крутил на пальце ключи, и тут дверь приоткрылась. -- Тамерон? Анаис? Как вы тут оказались?

-- Помог один добрый человек, -- ответил менестрель.

-- Да, Рансур мне о нем рассказывал, -- улыбнулась Патрина, -- пусть боги пошлют ему всяческие блага.

Анаис при этих словах повернулась к слуховому окошку и некоторое время смотрела на улицу, словно там происходило что-то интересное.

-- Мы хотели обратиться к господину Нанку за помощью, -- объяснила Патрина их появление, -- чтобы найти вас.

-- Считайте, что он вам уже помог, -- улыбнулся Тамерон.

Рансур протиснулся между менестрелем и Анаис, присел к столу и написал: "Вас разыскивает вся блавенская охранка".

-- Знаем, -- отмахнулся менестрель.

"Грим намерен уехать из Блавны", -- сообщил немой.

-- В этом наши желания совпадают.

-- Дай-ка мне бумагу и перо, -- попросила Анаис и, получив желаемое, принялась упоенно строчить названия каких-то ингредиентов с указанием их количеств. -- Вот это, -- сказала она, закончив писать, -- передайте Фраду, пусть закажет зелье у травника. Оно должно быть готово к сегодняшнему вечеру. Если травник заартачиться, сломите его сопротивление звонкой монетой. Я все возмещу. Кстати, кипятильники закупили? Отлично. После полуночи Сиблак и Монтинор отправятся кипятить колодцы и пусть в каждый добавляют это зелье. Необходимо выверить направление ветра, чтобы весь наш путь отсюда до городских ворот затянуло туманом. Да, самое главное! -- Анаис взяла другой лист и украсила его корявыми иероглифами, как и полагается профессиональному лекарю. -- Этим составом следует пропитать маски и дышать только через них. Не вздумайте заказывать и то и другое в одной лавке, -- предупредила она, -- это может вызвать подозрения.

Патрина и двое молодых людей с ужасом посмотрели на Анаис.

-- Да-а-а, по сравнению со мной блавенский душегуб просто младенец. -- Сделала она страшное лицо. -- Хорошего вы обо мне мнения. Это просто мощный афродизиак. Кто бы продал вам столько яда?

Тамерон прыснул в кулак, Рансур прикусил нижнюю губу и замер, должно быть, представив, во что превратиться город. Патрина не знала что такое афродизиак, но признаваться в своей серости ей не хотелось. Она посмотрела сначала на одного, потом на другого молодого человека, пожала плечиками и, протянув Анаис печатный листок, сказала:

-- Знаменитым душегубом оказались хиренцы, они приносили человеческие жертвы, а трупы раскидывали по городу. Если на карте соединить эти точки линиями, то получится странный символ. Предполагают, что хиренцы хотели наслать на Блавну какое-то проклятье, и "цветопредставление" -- только начало бедствий. Пишут всякую ерунду, -- надула она губки.

-- Да, следующим бедствием будет оргия, -- Тамерон согнулся пополам и принялся сдавленно хохотать, стараясь производить поменьше шума.

Рансур тоже не выдержал наплыва фантазий, приправленных воспоминаниями о поведении Патрины и представив такое безумие в масштабах города. Отдышавшись после приступа беззвучного смеха, он написал: "Анаис, юнцам до вас далеко".

-- Граф, -- присела она в шутовском реверансе, -- так и должно быть. Ученики не могут превзойти учителя на начальной стадии обучения.


ТРАВНИЦА ПРОТИВ ГОРОДА


Патрине предстояло обойти всех окрестных травников вместе с Фрадом. Был в этом особый расчет. Фардв должен был сыграть приказчика небольшого борделя в глубинке, а миловидной юной девушке предстояло изображать его спутницу с обязанностями определенного рода. Рансур был крайне возмущен, он, нахмурившись, исписал полторы страницы доводами против этого безобразия.

-- Расслабься, парень, -- охладил его пыл Фрад, -- это всего лишь игра. Если мне придется исполнить роль подсвечника, то...

"Речь не о подсвечниках!" -- сердито заскрипел пером Рансур.

-- Актер должен уметь сыграть все что угодно! -- отрезал Фрад.

"Патрина -- не актриса", -- нацарапал немой.

-- Всякий, кто живет в этом фургоне, -- коротышка ткнул пальцем в сторону средства передвижения бродячего тетра, -- актер, а значит, и ты тоже. -- Огорошил он молодого человека и обратился к девушке:

-- Патрина, ты должна выглядеть, как заправская шлюха и вести себя соответственно. Если травник подумает, что обзаведется постоянными клиентами, будет сговорчивее.

Рансур оттеснил коротышку от девушки и сунул ему под нос петицию: "Я, как опекун..."

-- А бумага с подписями и печатями у тебя имеется, опекун? -- Прищурился Фрад. -- Вот и не вмешивайся!

Рансур стиснул челюсти и навис над коротышкой. Они замерли как два взъерошенных кота, готовых броситься друг на друга. В это противостояние вмешалась Патрина.

-- Мы должны помочь Анаис и Тамерону, -- сказала она, -- и если для этого требуется оголить плечи, глупо хихикать и складывать бантиком ярко накрашенные губы, это не такая уж большая жертва. Ради того чтобы спасти двух хороших людей от смерти, я готова сыграть такую девицу.

Рансуру оказалось нечем крыть. Он растерянно посмотрел на хрупкую, но при этом столь решительную девушку, готовую пойти наперекор его мнению, ради того, что она считает правильным. "Это дочь Карисмуса, -- напомнил себе Рансур, -- человека, который не бросал друзей в беде". В самом деле, что такое глупые предрассудки и правила приличия, когда речь идет о жизни и смерти? Фрад, поняв, что сопротивление сломлено, торжественно взял Патрину под руку и увел наряжаться и гримироваться.

Через полчаса приодевшийся коротышка вышел на свет литов, ведя под руку малолетнюю жрицу любви. Патрина пустила в ход весь опыт, накопленный благодаря наблюдениям за девочками "Морского бриза".

-- Похоже? -- с надеждой поинтересовалась она у Рансура, чем вогнала молодого человека в краску.

-- Нашла, у кого спрашивать, -- хохотнул Фрад, чей опыт общения с женщинами, будучи записанным, составил бы многотомник.

Сиблак с Монтинором поразевали рты, Илинкур кивнул, но не Патрине, а Гриму, который сотворил этот образ. Рансуру осталось только стиснуть зубы и молча проводить взглядом своенравную подопечную, отправившуюся "на подвиги" в компании фардва.


***


В очередной лавке травника стоял тяжелый аромат всевозможных зелий; смешанные воедино запахи всякой всячины, казалось, придавали воздуху помещения густоту. Флегматичный хозяин сидел на высоком табурете и раскладывал меры порошка на вощеные бумажки.

Фрад кашлянул. Отчасти потому, что хотел привлечь к себе внимание, отчасти потому, что у него отчаянно запершило в горле.

-- Приветствую, уважаемый, -- сказал коротышка.

Хозяин с безразличием посмотрел на клиентов, кивнул в ответ на приветствие и вернулся к своему занятию, буркнув: "Ждите".

-- Взгляд, как у рыбы, -- прошептал Фрад на ухо Патрине. -- Надо бы его расшевелить, расположить к себе.

Девушка кивнула. Она еще больше приспустила платье с плеч, уселась на стул так, чтобы ножка в ажурном чулке хорошо просматривалась до самого колена. Этот прием она заприметила у девушек "Морского бриза". Травник покосился на клиентку, скользнул ничего не выражающим взглядом по ее прелестям и вновь углубился в свое занятие. "Уф, хоть этот лапать не будет", -- с облегчением подумала Патрина и незаметно поежилась от неприятных воспоминаний. Но самым обидным во всей этой авантюре оказалось то, что страдать пришлось впустую: им везде отказали.

"Мда-а, плохо дело", -- отметил Фрад и от нечего делать начал слоняться по лавке, собираясь перейти ко второму пункту совращения с пути истинного. Как известно, три основных испытания для мужчины -- женщины, деньги и власть. С первым блюдом вышла промашка, а на третье, собственно говоря, и предложить-то нечего. Фрад незаметно развязал тесемки мешочка с деньгами, что висел у него на поясе, и тот грохнулся на пол, позволив оценить свою увесистость.

Травник приподнял бровь, но не голову, и выражение его лица нисколько не изменилось. "Кремень", -- оценил Фрад и с кряхтением наклонился за мошной. Травник стрельнул глазами на клиента, оценил округлость его ягодиц и автоматически завернул последний порошок.

-- Так чем могу служить? -- поинтересовался он.

Фрад потуже затянул завязки мошны, подошел к травнику и протянул ему рецепт.

-- Так много?! -- удивился хозяин, прочитав его.

-- Да, -- сказал Фрад, -- наше заведение для особых клиентов.

-- И где оно находится? -- Это был первый проблеск подлинного интереса. Коротышка взял со стола у хозяина листок бумаги и написал адрес.

-- Всегда будем рады вас видеть, -- сказал он, -- можете рассчитывать на скидку.

-- Далековато, -- разочарованно произнес травник. -- Зайдите через три дня, -- сказал он, взяв рецепт.

-- Нет-нет, -- сказал Фрад, -- зелье должно быть готово к вечеру.

-- Невозможно.

-- Сколько?

-- Физически невозможно, -- сказал травник.

-- А что не так с твоим тщедушным телом?! -- зарычал Фрад, схватил травника за грудки и встряхнул.

Патрина перепугалась. Это была последняя лавка и соответственно последняя надежда. В остальных не оказалось отдельных компонентов состава, хозяева ожидали поставок со дня на день. Этот травник не упомянул о недостаче чего-либо. "Что же делает Фрад?! -- ужаснулась Патрина. -- Нас выставят за дверь". Но этого не случилось. Травник неожиданно кивнул, соглашаясь выполнить заказ, что предполагало -- отложить работу над всеми прочими и трудиться, не покладая рук.

Как только они вышли на улицу, девушка спросила:

-- Как вышло, что такое неуважительное обращение, -- мягко выразилась Патрина, -- повернуло дело в нашу пользу?

-- У этого травника особые пристрастия, -- сказал коротышка и сплюнул на камни мостовой. -- Мазохист проклятый, -- пробормотал фардв.

Дальнейших пояснений девушка не дождалась, а расспрашивать не решилась.

Вечером Фрад вернулся за зельем и вышел из лавки с увесистым мешком, полным позвякивающих флаконов. Он торжественно предъявил его Патрине, которая не захотела заходить внутрь, настолько неприятным типом показался ей травник с особыми пристрастиями, что бы это ни значило. К тому же, девушка уже привела себя в пристойный вид.

Они отправились в сторону площади Висельников, по дороге намереваясь заглянуть к другому травнику за противоядием.

-- А что это за зелье? -- наконец решилась спросить Патрина, взглянув на мешок.

-- Вот это номер! -- хохотнул Фрад. -- Я думал -- ты в курсе. У этого зелья очень красивое название: "Грезы любви", очень стимулирующая вещица с одним полезным побочным эффектом. Его применяют девочки в борделях, когда клиент попадается неприятный. Принимают капельки и оказываются в мире фантазий, а потом не остается никаких воспоминаний. Это мне одна цыпочка рассказала, потому что со мной ей было хорошо... Гхм.

-- Побочный эффект? -- заинтересовалась Патрина.

-- Да, галлюцинации, -- усмехнулся Фрад. -- Иногда супруги с помощью этого зелья тайком проверяют друг друга на вшивость: вдруг муж или жена оговориться и назовет в пылу страсти чужое имя.

Фрад остановился, поставил мешок на землю, вытащив из него один флакон, откупорил его и понюхал. Патрина не на шутку перепугалась.

-- Надо же такое красивое название и так мерзко пахнет, -- сморщился коротышка. -- Не бойся, от одного вдоха ничего не случится, -- успокоил он девушку, которая отскочила в сторону.

"Странно, -- подумала она, -- запах такой знакомый".

Мимо них в том же направлении протрусила собачонка. Фрад проводил шавку взглядом, озорно подмигнул Патрине и предложил:

-- Давай испытаем!

-- Нет, -- наотрез отказалась девушка и быстрей зашагала по улице, всем своим видом выражая крайнее возмущение.

-- Молодец, -- похвалил фардв, -- а Сиби и Монти непременно бы согласились. Эти плешивые болваны тут же ударили бы по рукам.

Патрина остановилась и, оглянувшись, спросила:

-- А почему они оба лысые?

-- Это наказание за предыдущую проделку, -- пояснил Фрад. -- Вот и пришли, -- сказал он, поставил на землю мешок с зельем и, оставив его под присмотром Патрины, вошел в лавку второго травника. Девушка прислонилась к стене дома и принялась крутить в пальцах пузыречек с каплями бодрости, по-прежнему хранившийся у нее в кармане. Внезапно она замерла. "Ох нет, не может этого быть", -- подумала Патрина, вытащила флакончик на свет литов, откупорила и принюхалась. "Какая злая шутка, Росари, какой жестокий розыгрыш", -- пробормотала пораженная своим открытием девушка. Она посмотрела по сторонам.

Давешняя собачонка изучала неподалеку содержимое мусорной кучи.

-- Тофик, Тофик, -- поманила ее Патрина. -- Иди ко мне.

Песик подбежал в надежде на подачку, в его глазах светилось: "Как хочешь меня называй, только дай поесть". Девушка присела на корточки, обняла шавку за шею и плеснула на нос зелья. Пес фыркнул, слизнул капли и обиженно посмотрел на Патрину.

-- Прости, я чувствую себя преступницей, -- сказала она и снова намочила собаке. -- Я должна убедиться, извини.

Вскоре вернулся Фрад, подхватил мешок и с удивлением посмотрел на пса, который носился кругами по улице, тявкал и стремился догнать кого-то невидимого.

-- Что это он так взбодрился? -- удивился коротышка.

Патрина с надеждой улыбнулась, но тут из соседнего дома вышла горожанка. Пес врезался ей в ноги, чуть не повалив женщину на землю, и на мгновение замер. Затем он обхватил бедро горожанки передними лапами и принялся быстро двигать нижней частью туловища. Женщина завопила и начала отбивалась от собаки корзинкой, но это не действовало. На крик моментально сбежались соседи.

-- Пойдем отсюда, -- сказала Патрина Фраду, который мучился нелегким выбором: спасти женщину и заслужить ее благодарность, пострадав при этом от укусов бешеного пса, или по-тихому смыться: собак он всегда боялся. Коротышка не стал противиться желанию девушки и позволил себя увести.

Патрина вернулась в балаган такая подавленная, что Рансур забеспокоился. Девушка сидела как в воду опущенная и теребила кисточки шали.

"Что с тобой?" -- написал Рансур.

-- Скажи, тебе случалось терять уверенность в себе? -- спросила Патрина.

Рансур кивнул. Еще бы не случалось, да он теперь живет в этом состоянии.

-- Неужели я настолько некрасивая, что не могу понравиться, хотя бы чуточку?

Молодой человек растерялся.

-- Луч Лита не касался его, -- девушка спрятала лицо в ладони и заплакала, -- это было гнусное зелье, поэтому он и шептал ее имя. -- Она подняла мокрое от слез лицо и закричала:

-- Какая же я дура!

Рансур отрицательно покачал головой и, повинуясь порыву, поцеловал Патрину, но тут же отпустил. Девушка обалдело уставилась на него. Для нее Рансур являлся опекуном, а это означало, что он кто-то вроде отца. По здравому рассуждению ему вообще семьдесят один год.

От объяснений их избавили появившиеся юнцы, которые с наступлением темноты, что было не за горами, намеревались навестить окрестные колодцы. Рансур с Илинкуром тоже собирались пойти с ними, потому что кипятильников для выполнения задачи требовалось много, так что вес предстояло тащить немалый, да еще мешок с зельем. Ждали Фрада, который отправился отнести противоядие "лапуле" и убедиться, что с ней все в порядке.

Анаис быстро выпроводила коротышку, так громогласно живописавшего поход по лавкам травников, что она начала всерьез беспокоиться, как бы жильцы дома не вызвали охранку. У них уже давно должны были закрасться всевозможные подозрения: сегодня их подвал целый день посещали разномастные личности. Соседство одного тихого нищего на протяжении многих лет никого не беспокоило, но целый притон бродяг никто терпеть не станет.

После ухода Фрада Анаис часа три слонялась из угла в угол, периодически выглядывая в слуховое окошко, за которым становилось все темнее. Тамерон поступил мудрее: он улегся и задремал.

Наконец улицу запрудил туман со специфическим запахом. Анаис тут же растолкала Тамерона, и они торопливо нацепили маски, а немного погодя выбрались из своего убежища и бесшумными тенями заскользили к площади Висельников. Впрочем, таиться не имело особого смысла, потому что пар, пропитанный "Грезами любви" уже вовсю действовал, оседая дурманной росой на стенах домов и на мостовой, пробираясь сквозь щели в окна, проскальзывая в двери. Город сладострастно стонал, мяукал, рычал, тявкал, ржал, пищал...

Если по улицам ночной Блавны и бродили тайные осведомители или стояли пикеты, теперь все они пребывали в зыбком мире грез и фантазий. Но молодые люди старались никому не попадаться на глаза. В темной подворотне надсадно завопил ишак, заставив обоих вздрогнуть.

У Тамерона слегка закружилась голова, он прислонился к стене и поправил маску, чтобы она плотнее прижималась к лицу. По крышам пронеслась очередная кошачья свадьба, оглашая округу утробными завываниями, которые сложно было назвать мяуканьем. Менестрель проследил взглядом за юркими хвостатыми тенями на мостовой, посмотрел вверх и остолбенел. В туманной выси кружил эфемерный хоровод обнаженных девушек. Анаис оглянулась на застывшего менестреля и проследила за направлением его взгляда.

-- Ну и разобрало же местного псионика, -- усмехнулась она. -- Идем скорее, не задерживайся.

Тамерон с сожалением оторвался от невиданного зрелища и прибавил шага. Впереди уже виднелась площадь Висельников. На противоположном ее конце у повозок застыли фигурки в масках. Мерины дергали головами и недовольно фыркали, пытаясь избавиться от вонючих тряпок на мордах. Анаис помахала актерам, те энергично ответили. У девушки вырвался вздох облегчения. Сейчас они с Тамероном заберутся в фургон и уберутся из проклятого города.


ПОБЕГ


Тюрьма являлась одной из достопримечательностей города наряду с портовыми складами и домами самой старой постройки. Раньше здание стояло на окраине, но по мере того как Блавна разрасталась, мрачное строение все более утрачивало свое периферийное расположение и, в конце концов, оказалось в центральной части города. Одной из своих толстых каменных стен с узкими зарешеченными окошками тюрьма выходила на площадь Висельников. Окрестных жителей это не особенно беспокоило, скорее наоборот, вселяло надежду, что грабители остерегутся заглядывать в их дома, благодаря такому кармически неблагоприятному соседству.

Яхша встала на услужливо подставленную спину телохранительницы, дотянулась до окошка и посмотрела на город. Сквозь прутья тюремной решетки Блавна показалась ей еще более омерзительным местом, по сравнению с первым впечатлением. Ночной город затягивало туманом, сквозь него еле пробивался свет уличных фонарей, казавшихся тусклыми светлячками. Было в этой картине что-то странное. Яхша нетерпеливо топнула по спине телохранительницы, заставив девушку слегка разогнуться, чтобы приподнять хозяйку чуть выше.

Ясновидящая приникла лицом к холодному поеденному ржавчиной металлу прутьев решетки и присмотрелась. Туманная дымка не пришла с моря, не приползла с восточных пустошей, она рождалась в строго определенных точках городских кварталов и распространялась по окрестностям. Спустя некоторое время удушливая влага коснулась лица жрицы.

Яхша свалилась на каменный пол, застеленный грязный соломой, и принялась безостановочно кашлять, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Запах страстоцвета всегда так на нее действовал. Остальные сокамерники, напротив, расслабились: в малых количествах трава оказывала успокоительное действие, но первая фаза быстро прошла.

Яхша никогда не увлекалась травоведением, но была уверена, что помимо страстоцвета туманная взвесь содержала и другие компоненты. Тут к магу-аналитику не ходи -- и так все понятно. Чтобы Ривош заинтересовался особой женского пола -- да быть такого не могло, причем никогда! Яхша хрипя и задыхаясь, оторвала от подола платья лоскут, сунула его между ног и помочилась, отжав тряпицу, закрыла ею рот и нос. Через некоторое время ей полегчало. Продолжая дышать через эту защитную маску, она поднялась на ноги и, пошатываясь от накатившей слабости, подошла к двери.

На оргию в камере она постаралась не обращать внимания, сейчас ее больше всего занимало, как поживает стража. Видимо, охранник крепко заснул, ничем иным объяснить его безучастность к звукам, доносившимся из камер, Яхша не могла. Стоны возможно и не были редкостью в тюремных застенках, но подобное вряд ли когда-либо здесь творилось. Больше всего это напоминало ночные бдения Ордена во время праздника Полнолуния, поэтому на какой-то миг Яхша почувствовала себя как дома.

По мере того как туман одну за другой оккупировал камеры, к общему хору добавлялись все новые голоса. Яхше вдруг подумалось, что это звучит как канон, когда певцы, строго подражая мелодии, вступают друг за другом с задержкой на полтакта или на такт. Музыка страсти становилась все более насыщенной. "Канон в увеличении, -- определила Яхша форму произведения, -- а теперь, пожалуй, круговой". Она встряхнула растрепанной головой, пытаясь избавиться от бредовых мыслей, набрала в легкие побольше воздуха, отняла от лица мокрую тряпку, и закричала:

-- Стража! Сюда! Скорее!

Стражник подскочил спросонья, цокнули по камню металлические набойки его каблуков. Но не успел он удивиться происходящему, как туманные испарения добрались до поста и, моментально осоловев, бедняга потерялся в пространстве и времени.

-- Сюда, любимый, сюда, -- звала Яхша, стараясь перекричать окружающий фон.

Послушно, точно зомби, стражник побрел на голос. Когда мужчина открыл ставень окошка в двери, ясновидящая даже вздрогнула, увидев его бессмысленный взгляд. Нестерпимо долго он подбирал ключ, чтобы отпереть камеру. Стражник совершенно ничего не соображал, и Яхша еле сдерживалась, чтобы не дернуть его за грудки и больно припечатать физиономией о зарешеченное окошко двери. Наконец, ключ повернулся в замке.

Яхша на мгновение задумалась: "А не оставить ли подельников в тюрьме дожидаться казни?" Уж коли на то пошло, она бы на ней даже поприсутствовала в качестве зрителя. Стражник распахнул дверь и ввалился в камеру, на ходу расстегивая штаны. Яхша выдернула у него из рук связку ключей, но к ее разочарованию среди них не оказалось того, что открывал изоларовые браслеты. Выругавшись сквозь зубы, она выскочила в коридор и принялась отпирать другие камеры. Из них никто и не думал выходить, но рано или поздно опьянение пройдет, и тогда возникнет небывалая неразбериха.

Яхша вернулась в свою камеру и с омерзением сплюнула на гнилое сено, где кувыркались жрецы, стражник и телохранительницы. При других обстоятельствах она бы непременно к ним присоединилась, только для начала прирезала бы обрюзгшего волосатого борова, который оскорблял ее эстетические чувства. Стражник время от времени хрипло похрюкивал, от чего сходство со свиньей становилось еще более выраженным. Если бы не изоларовые браслеты, Яхша быстро изыскала бы способ привести всех в чувство.

Туман за окном почти рассеялся, а значит, следовало спешно выбираться из тюрьмы, пока охрана не очухалась. Яхша не отказала себе в удовольствии отвесить жрецам тумаков, лишь Ксуну не тронула. Должно быть, сочла ее любовь со стражником более чем достаточным отмщением. Боль приглушила вспышку страсти жрецов, поэтому Яхше удалось заставить Дзэру и Ривоша подняться на ноги, но стоило ей переключить внимание на Ксуну, как эта парочка принялась самозабвенно целоваться, что грозило повторением истории.

Яхша сначала разозлилась, а потом расхохоталась. Если учесть взаимную неприязнь Ривоша и Дзэру, то худшего наказания для них обоих и представить невозможно. Жаль, они этого не вспомнят, как и собственных фантазий, питавших безумную страсть. Яхша досадливо покусала губы и принялась собирать разбросанную по камере одежду.

Кое-как ясновидящей удалось заставить соратников подняться и, связав их ремешками от портупеи охранника в цепочку, как скалолазов, она повела процессию к выходу, держа под мышкой ком одежды. Проклятые изоларовые браслеты не давали возможности почувствовать присутствие стражников, кроме того, приходилось поминутно останавливаться и раздавать пощечины.

Яхша сильно рисковала: попадись им по дороге хоть один вменяемый работник тюрьмы, и все ее усилия пошли бы прахом. Телохранительниц пришлось бросить в камере. В критический момент от них оказалось мало толка, так что пускай отправляются на виселицу и умрут позорной смертью, раз уж не смогли ни защитить хозяев, ни совершить ритуальное самоубийство.

В тюремный двор Яхша выглянула с опаской, ведь удача имеет очень капризный нрав. Заприметив одного единственного стражника, нежно обнимавшего коновязь, она вздохнула с облегчением и, выудив у него ключи от ворот, отперла их.

Городские улицы встретили беглецов той же музыкой, что продолжала звучать в тюремных застенках. Яхша волокла за собой обнаженную троицу и чертыхалась всякий раз, когда они задерживали движение. Им предстояло пересечь площадь Висельников, юркнуть на Канатную улицу и со всех ног спешить в порт, где ожидало судно. Оставалось только надеяться, что на него не наложили арест, хоть подпортить магическую печать Яхше ничего не стоило, нужно только избавиться от браслетов. Вдруг она резко остановилась, подопечные налетели на нее сзади и едва не сбили с ног.

Анаис и Тамерон тоже замерли, даже в неверном свете фонаря узнав ясновидящую. В первые мгновения они даже не заметили, сколь странно выглядит группа людей, возглавляемая Яхшей, тем более что жрецы не попали в круг света.

-- Охотники, -- полувопросительно произнес Тамерон и получил ответный кивок Анаис.

-- Герея, -- прошипела Яхша, осознавая всю мерзостность своего положения и кипя негодованием от бессильной злобы.

Тамерон вскинул правую руку одновременно с Анаис, которая не иначе как решила разнести хиренцев боевым пульсаром, вопреки собственному запрету на применение магии, но вдруг передумала. Служителей Ордена "Дети Луны" швырнуло через площадь и припечатало о стену тюрьмы. Вряд ли это вышибло из них дух, но покалечило наверняка. Губы менестреля дрогнули, рука медленно опустилась вниз.

Анаис выдохнула и посмотрела на Тамерона. Она почувствовала гордость за своего ученика, должным образом проявившего себя в нужный момент. Но была в этом и нотка горечи: наперекор своим желаниям и принципам Тамерон оказался втянутым в смертельно опасную игру. Меньше всего Анаис хотелось перекладывать на его плечи тяготы своей судьбы, хоть менестрель обладал почетным правом на подобное наследство, таким же, как короли на корону.

Тамерон посмотрел на Анаис, в его взгляде читалось: "Видишь, я могу тебя защитить!" Она улыбнулась. Совершенно очевидно, что он не заметил на хиренцах изоларовых браслетов. Тамерон никогда бы не напал на беззащитного. "Пусть и дальше пребывает в неведении, да сохранят боги чистоту его души, -- подумала Анаис. -- Пусть вся грязь останется на моей совести". Она стиснула пальцами рукоять кинжала, но, представив, как будет выглядеть кровавая расправа над беззащитными врагами, отказалась от вполне разумного в сложившихся обстоятельствах шага. Идиотская щепетильность! Хиренцы бы не стали миндальничать.

-- Поспешим, -- сказала Анаис, взяла Тамерона за руку и повлекла за собой к балагану, где их дожидались друзья. Они вскочили в фургон, почти одновременно с этим щелкнул кнут, и повозки тронулись в путь. Прощай беспокойная Блавна! Прощайте морские ветры! Анаис неожиданно рассмеялась и никак не могла уняться.

-- Это нервное, -- предположил менестрель, обнял ее и прижал к себе. Уткнувшись носом в холщевую рубаху у него на груди, хранившую тонкий аромат хвои и цитрусовых, Анаис продолжала сдавленно хрюкать. Актеры сочувственно смотрели на то, как корчит бедняжку.

"Пусть будет нервное", -- подумала она. Не признаваться же в том, что хулиганство в крупных масштабах доставило ей удовольствие и теперь, перебирая в памяти отдельные моменты путешествия по обезумевшему городу, ей трудно удержаться от смеха. Сейчас, как никогда, Анаис понимала Монтинора и Сиблака, позволив себе совершить выходку, достойную первого приза на конкурсе юношеских безумств. Ничего подобного ранее в ее жизни не было и, наверное, не будет. Осознание подобных вещей заставляет ценить мгновения -- те самые песчинки, что сочатся тонкой струйкой из пространства бытия в небытие, неповторимые и от этого особенно прекрасные.

Грим время от времени приоткрывал полог и с беспокойством поглядывал на удалявшийся город. Никто за ними не гнался, хоть казалось, грохот, с которым фургон подпрыгивал на кочках, должен был перебудить всю округу. Через некоторое время они остановились. Анаис выпрыгнула из фургона, стянула с лица маску и вдохнула полной грудью. После смрадной смеси запахов "Грез любви" и противоядия, взаимодействие которых порождало непередаваемо омерзительный аромат, воздух пустошей казался манной небесной. Актеры последовали ее примеру. Даже мерины, избавленные наконец от вонючих тряпок, воспрянули духом и дальше потрусили веселее, а небо уже начинало светлеть.

Анаис вытянулась на лежаке и оглядела актеров. На их лицах читалось облегчение. Особенно счастливыми казались Монти и Сиби, избежавшие участи быть повешенными. Патрина и Рансур, которых уже привыкли видеть сидящими бок о бок, устроились в противоположных концах фургона. Анаис даже показалось, что они избегают встречаться взглядами. Но особенно приятным было то, что Патрина против обыкновения не посматривает каждые пять минут на Тамерона. Анаис было недосуг разбираться в причинах произошедшей перемены, поэтому она повернулась носом к стенке и заснула.

Утром о Блавне, скрывшейся за горизонтом, остались одни воспоминания, зато сколько и какие яркие. Грим озаботился заработками и ворчал об убытках, которые понес балаган, -- читайте он сам, -- и сетовал, сколько теперь придется работать, чтобы благополучно пережить зиму и в первый месяц весны попасть на фестиваль. Если бы не страх погони, он бы разбил стоянку в первом же селении и давал по несколько спектаклей в день. Анаис пыталась убедить Грима, что опасность миновала, но тот никак не мог успокоиться после пережитого кошмара. "Проклятый Караэль!" -- время от времени шептал владелец балагана, поминая гендера, по его мнению, навлекшего невезение на бродячий театр.

-- Помилуйте, причем же здесь несчастный критик? -- возражал Илинкур. -- Разве Караэль надоумил юнцов шкодить? Разве он виноват в той давней истории с Тамероном, которую блавенские власти никак не могут позабыть? И вообще мы с ним распрощались несколько месяцев назад.

"А кажется, прошла целая вечность, -- подумала Анаис, припомнив их первую встречу и восторг знаменитого критика после памятного спектакля. -- Кто бы мог подумать, что тривиальное пищевое отравление столь способствует раскрытию таланта. Интересно, сможет ли Фрад когда-нибудь сыграть роль обманутого мужа так же вдохновенно, как в тот раз?".

-- Не верь в гендеров добро приносящих! -- провозгласил Грим, глухой к доводам рассудка. -- Караэль ушел, а зло осталось.

Анаис по-прежнему не очень отчетливо представляла себя в роли мирового зла, хоть признавала, что большинство неприятностей, постигших балаган, имели первопричину в ее лице. Тем не менее, ей было не с руки разрушать образ злого гения Караэля, на которого так успешно списывались несчастья. К тому же, как она подозревала, Гриму нравилась эта игра. Плохо, когда богам нет до тебя никакого дела, если же они посылают напасти, значит, ты им интересен, на тебя делают ставки, от тебя чего-то ждут. Испытание Караэлем -- это достойная схватка с судьбой, хоть и утомительная. Зато Гриму всегда есть, на что сетовать, и при этом его мир с четко обозначенными правилами игры, заключенный в искусственные рамки, понятен и прост. Иногда Анаис ему даже завидовала.

Селение, в котором балаган сделал остановку, было довольно большим, к тому же лежало в стороне от дороги. Это давало надежду, что собратья по цеху не избаловали его посещениями ввиду близости крупного города. Особенно вдохновляло, что театральных критиков здесь отродясь не водилось.

Грим планировал показать масштабное действо, в котором решил задействовать абсолютно всех, даже Патрину с Рансуром. Последнему, естественно, досталась роль без слов, а девушка должна была сказать две коротеньких фразы. На репетиции Патрина очень смущалась, но в конечном итоге справилась. Грим был доволен: он ругался, топал ногами, рвал листы с текстом, играл за всех и каждого, чтобы показать, как это нужно делать, в общем, оказавшись в своей стихии, сделался энергичным и перестал жаловаться.

Народа на представление собралось неожиданно много. Тамерон развесил над поляной пульсары и особое внимание уделил освещению сцены. Играли спектакль по мотивам древней легенды. Монтинор и Сиблак расстарались и для массовки создали кучу иллюзорных полупрозрачных копий каждого из актеров. Эти призраки должны были в определенный момент подтянуться к сцене, пройдя сквозь ряды зрителей. Задумка была неплохой: вызвать у публики ощущение сопричастности происходящему, сделать селян частью огромной толпы, пришедшей, чтобы увидеть кульминацию трогательной истории. Однако зрители почувствовали себя неуютно в окружении фантомов, от чего их внимание несколько рассеялось.

Представление подходило к концу: настало время Патрине в сопровождении Рансура, которому досталась роль палача, выйти на сцену. На голове у нее красовался мешок, поэтому девушка почти ничего не видела. Когда пара дошла до края авансцены, Рансур сдернул его с партнерши, и Патрина некоторое время ничего не видела из-за яркого света пульсаров, что бил в глаза. Она заранее набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выпалить реплику, но по мере того как глаза привыкали к освещению, и проклевывалась толпа людей вперемешку с призраками, ступор нарастал. Язык намертво прилип к гортани, а коленки тряслись так, что подол платья ходил ходуном.

Рансур посмотрел на побледневшую девушку и тоже растерялся. Они стояли на краю сцены, как над бездонным обрывом, в который их стараниями вот-вот мог полететь спектакль. У Патрины задрожали губы. Она уже не помышляла о том, чтобы вспомнить свой текст, ей хотелось убежать, и только рука Рансура, сжимавшая плечо, не позволяла спрыгнуть со сцены и сигануть в кусты. Вся труппа, срочно переквалифицировавшись в суфлеров, пыталась заставить девушку произнести несколько незамысловатых слов, но их усилия оказались тщетными.

Зрители тем временем успели пресытиться призраками и вновь обратили внимание на актеров. Первый огрызок просвистел возле самого уха Патрины, второй по всем приметам должен был угодить прямиком в лоб, но провалился в серую дымку, как и рука Рансура.

"Ох нет!" -- воскликнули посвященные в секрет девушки.

"Ух ты!" -- заглушила их возгласы толпа.

Из дымки выпрыгнула гигантская ярамса, пронеслась тараном по зрительским рядам и исчезла в темноте. После минутной заминки толпа разразилась аплодисментами. Что ж, постановка вполне могла претендовать на оригинальность. Сельская публика всегда отдавала предпочтение цирковым представлениям, поэтому такой неожиданный симбиоз классического спектакля и магических фокусов произвел должное впечатление. Кстати селяне были уверены, что к ним приехал цирк: трудно поверить, что люди с выкрашенными во все цвета радуги волосами, собираются представлять что-то серьезное.

"Интересно, что бы сказал Караэль?" -- подумала Анаис, игравшая вероломную особу, которая обвинила в краже священной реликвии ни в чем не повинную девушку, с такой помпой покинувшую подмостки. Она сцапала Рансура-палача за руку, потому что он готов был последовать за Патриной, и шепнула:

-- Далеко не убежит, не беспокойся. -- А затем с гневом закричала:

-- Болван! Как мог ты упустить преступницу!

Финал сыграли с учетом поправки на избавление невинной души от казни столь впечатляющим образом, подвигнувшим публику расщедриться.

Патрина вернулась, когда все разошлись. Грим хотел было высказаться, вернее в сотый раз повторить, что не позволит превращать театр в цирк, но передумал. Девушка ничего не помнила о происшедшем, ей казалось, что она потеряла сознание прямо на сцене, а потом очнулась почему-то на берегу пруда.

-- Это действие артефакта, который ты проглотила в детстве, -- пояснила Анаис, -- судя по всему, на эти трансформации влияет сильный испуг.

-- Боязнь сцены, -- задумчиво сказал Грим, -- увы, Патрина, ты не можешь быть актрисой.

-- Вы меня прогоняете? -- полушепотом спросила девушка, у которой на глаза навернулись слезы.

Анаис кинула быстрый взгляд на владельца балагана, и Грим отрицательно помотал головой.

-- Мы подыщем для тебя какую-нибудь другую работу, -- сказал он. -- Тем более что сезон скоро закончится, холода уже не за горами.

-- А что бродячие театры делают зимой? -- полюбопытствовала Анаис.

-- Отсиживаются в каких-нибудь теплых углах или уезжают гастролировать на юг, -- сказал Монти и тут же осекся.

Анаис не только не разговаривала с юнцами, она их в упор не замечала, точно они перестали существовать. К работе на сцене это не относилось, но во всем остальном она четко дала им понять, что больше между ними нет и не может быть ничего общего. И даже их внезапно проснувшееся усердие и самостоятельная работа по подготовке к поступлению в академию, не тронули ее сердце. Во всяком случае, Анаис никак не показала, что она довольна, и не намеревалась вот так за здорово живешь оттаять и все простить. По части упрямства она могла дать фору кому угодно.


НЕ ВСЕ ПОТЕРЯНО


Яхша открыла глаза и застонала. У нее раскалывалась голова и, как только женщина попыталась пошевелиться, накатила тошнота. Удивительно, что кости остались целы после такого удара о стену, кстати говоря, тюремную. Каменная твердь, местами поросшая лишайником, казалось нависала над лежащими под ней людьми, массивная и мрачная. Обман зрения не более, всего лишь перспектива, видимая из конкретной точки пространства, но это напомнило Яхше об опасности вновь оказаться пойманными и на сей раз прихлопнутыми карающей дланью закона.

На небе гасли последние звезды, а это означало, что вскоре город начнет просыпаться. Яхша, едва обрела способность здраво рассуждать, мысленно сравнила расстояния до порта и до городских ворот. Вышло, что пустоши ближе, чем море, да и прохожие в восточной части города в такой ранний час вряд ли повстречаются, не то что возле порта, который просыпается спозаранку. К тому же нанять шлюпку, что могла бы доставить их на корабль, стоит денег, а их нет. Ночью ясновидящая предполагала просто похитить какую-нибудь лодку, но теперь обстоятельства изменились, и как водится не в лучшую сторону.

Яхша осторожно села и сжала голову ладонями, словно та могла рассыпаться на дольки, как перезрелый плод. Она оглядела лежавших в беспамятстве жрецов. Ее мало заботило, как они себя чувствуют и живы ли вообще. Ясновидящая даже была готова отказаться от мечты вернуться в Орден лишь бы выбраться из Блавны и сохранить жизнь, вернее жалкий ее остаток: у всех бывают минуты слабости. Яхша поднялась и сделала несколько шагов, не желая оглядываться.

-- Куда собралась? -- Догнал ее вопрос, заданный хриплым слабым голосом. Ксуна явно простудилась, что неудивительно, если шляешься по ночным улицам голышом осенней порой.

Яхша по инерции сделала еще шаг и наступила на что-то мягкое. Под ее подошвой оказались штаны Дзэру. Она с кряхтением наклонилась, -- удар о стену не прошел бесследно для спины, -- подхватила портки жреца и поморщилась, заметив грязь у себя под ногтями.

-- Хотела подобрать одежду, -- ответила она и оглянулась на Ксуну. Жрица держалась с достоинством, несмотря на нелепость положения, в котором оказалась. Ксуна с трудом поднялась, огляделась и заломила бровь в качестве вопроса.

-- Некогда объяснять, -- ответила Яхша, -- нужно убираться из города как можно скорее, если хотим остаться в живых. Растолкай Дзэру с Ривошем.

Приказной тон заставил Ксуну нахмурилась: "С какой стати изгнанная ею командует?", но Яхша, судя по всему, знала что-то, о чем жрица не имела ни малейшего понятия. Последнее, что она помнила -- тюремная камера, а далее -- провал. Ксуна сжала посиневшие от холода губы, одеревеневшее тело не желало двигаться и отзывалось болью на всякую попытку насилия над ним. Усилием воли жрица заставила себя сделать первый шаг, ее целью было платье, распростертое на мостовой. Ткань пропиталась промозглостью осенней ночи. Ксуна с трудом втиснулась во влажное платье, казалось, тело потеряло чувствительность, но прикосновение одежды заставило девушку тихонько взвыть. Жрица огляделась в поисках обуви.

Яхша ухмыльнулась. Будь у нее десять рук, она и тогда не подумала бы заботиться о холеных ножках Ксуны. Ничего, помесит грязь босиком за компанию с Дзэру и Ривошем. На требовательный взгляд Яхша только пожала плечами, не намереваясь ничего объяснять. По крайней мере, сейчас. Она собрала одежду, подошла к жрецам и швырнула в них влажный ком. Дзэру вяло застонал и приоткрыл глаза. Его голова покоилась на плече у Ривоша, которого он обвивал рукой. Выражение лица Дзэру, Яхша решила навсегда сохранить в памяти, чтобы улучшать себе настроение этим чудесным воспоминанием.

Жрец отшатнулся от собрата по Ордену, которого только что обнимал. Подумать только, он провел ночь с самым гнусным отродьем, со своим личным врагом! В довершение ко всему Дзэру заметил на шее Ривоша яркие пятна, которые рождает неуемная страсть, вложенная в поцелуи, и его буквально перекосило. Будь у него такая возможность, он бы непременно задушил еще не пришедшего в чувство темноволосого красавца, мешали свидетельницы.

Вероятно, беднягу бросило в жар от совершенного открытия, и он не сразу почувствовал, насколько замерз. Спустя мгновение Дзэру осознал, что этой по истине страшной ночью произошло нечто, возможно даже более странное, чем его сближение с Ривошем, в результате которого оказалась преодолена не только критическая отметка -- расстояние плевка, но и попраны все его принципы. Посудите сами, каково очнуться совершенно голым под стенами тюрьмы и при этом ни сном, ни духом, как ты тут оказался, да еще в объятиях смертельного врага. Хорошо только одно: оказаться под стенами тюрьмы снаружи, а не внутри.

Ривоша пришлось встряхнуть, чтобы привести в чувство. Ему повезло меньше других: он был замыкающим и помимо того, что приложился о стену, послужил матрацем для Дзэру, приняв на себя удар. Только отменная мускулатура и крепкие кости спасли жреца. Окажись на его месте субтильный Дзэру, дело могло закончиться плохо, но вопреки ожиданиям Анаис, никто из хиренцев не пострадал, если не брать в расчет простуду.

Яхша обещала подробно рассказать о случившемся, как только они выберутся из Блавны и окажутся вне опасности. Наспех одевшись, хиренцы направились к окраине города по спящим улицам, никем не замеченные перебрались через остатки стены и оказались на каменистых пустошах, не предназначенных природой для земледелия. Местная беднота промышляла исключительно рыболовным промыслом и селилась вдоль берега, поэтому Блавна если и разрасталась, то не вширь, а в длину.

В городе Дзэру и Ривош вели себя тише воды, ниже травы, но стоило выбраться за его пределы, как они принялись высказывать все, что думают, по поводу и без. Единственным способом прекратить их словоизвержение оказалось поведать о том, что происходило ночью. И тут уж Яхша расстаралась: она живописала события так красочно, уделяла такое внимание деталям, что ни у кого не осталось сомнений -- изгнанная смакует их позор.

-- Ты лжешь! -- с негодованием воскликнул Ривош и поднял воротник рубашки, чтобы прикрыть пламенеющие следы... Так и хотелось сказать: ядовитых укусов заклятого врага.

-- Ни единожды не приукрасила, -- спокойно ответила Яхша.

Помимо того что ясновидящая получила удовольствие от увиденного нынешней ночью и вволю поиздевалась над подельниками, прилюдно опозорив каждого из них, она донесла до жрецов мысль, что они оказались на свободе исключительно ее стараниями.

Ксуна -- единственная здравомыслящая из троих, -- раздраженно махнула рукой, украшенной изоларовым браслетом, и уселась под чахлым кустиком сушеники, ветки которого украшало множество длинных острых шипов. Именно из-за них ягоды на коротеньких плодоножках засыхали и затем осыпались на землю, так и не порадовав терпким вкусом сочной мякоти никого кроме длинноклювых маленьких птичек, способных зависать в воздухе.

-- Положение таково, что нам нужно объединить усилия, а не собачиться, -- сказала Ксуна. -- Давайте передохнем и обсудим, что делать дальше.

Девушка подтянула к себе ноги, обернула ступни подолом платья, чтобы согреть их, и принялась двумя пальцами подбирать с земли похожую на крысиные испражнения сушенику. Она сдувала с нее сор и ела, ничуть не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Жрица Ордена, причем не самого низкого ранга, босая и простоволосая, ела прямо с земли какую-то гадость. "На удивление быстро адаптировалась", -- подумала Яхша и решила, что тоже попробует сушенику.

Она присела рядом с девушкой, которая, как ясновидящая легко могла догадаться, никогда не забудет ей рассказа о любовных утехах со стражником и своего унижения. Эта тихо тлеющая ненависть в душе Ксуны будет некоторое время бороться с признательностью за спасение жизни. Но как только представится возможность отомстить, жрица это сделает не задумываясь. Во славу богини. Яхша сама бы так поступила.

Дзэру и Ривош уселись напротив, стараясь держаться как можно дальше друг от друга. Даже в самых страшных снах они не могли представить, что разделят ложе страсти. То, что всему виной дурманная смесь, не казалось им достаточным оправданием предательства своих принципов. "Какой угодно мужчина, хоть уродливый старец, если он еще на что-то способен, но только не Ривош", -- думал Дзэру. Его подавленность бросалась в глаза, но утешать беднягу никто не собирался. "Кто угодно, хоть женщина, да простит меня богиня за подобное святотатство, лишь бы на Дзэру", -- думал Ривош и с ненавистью поглядывал в его сторону.

-- Вернуться на корабль мы не можем, -- констатировала Ксуна, выковыряла застрявшую между зубами плодоножку сушеники и продолжила, -- его конфисковали, как все наши вещи в гостинице. Придется признать, что мы провалили задание: упустили герею. Жаль, что у нас нет отпечатка ее магии, потому что без локона эту девку нам не найти.

-- Это не так: о сохранности самого ценного я позаботилась, -- вставила веское замечание Яхша и намотала на палец косичку цвета ночного неба, в которую были вплетены несколько золотистых волосков, оставшихся от локона Анаис. Ксуна присмотрелась и удивленно распахнула глаза, пораженная предусмотрительностью ясновидящей.

-- На самом деле, для успешного завершения миссии нам недостает лишь денег и грубой физической силы, -- сказала изгнанная. -- Это было единственное упоминание о брошенных на произвол судьбы телохранительницах, в котором не содержалось ни капли сожаления. По поводу их отсутствия ни у кого даже не возникло вопросов, для хозяев слуги умерли в тот момент, когда не смогли их защитить.

-- Вот как? -- Ксуна пристально посмотрела на изгнанную. -- Деньги и сопровождение можно раздобыть, нужно только избавиться от изоларовых браслетов. Какой-нибудь кузнец вполне мог бы оказать нам помощь. Изолар очень дорогостоящий материал.

-- Уж не думаешь ли ты, Ксуна, -- подал голос Ривош, -- что сможешь продать кому-то эти браслеты? Никто из простых обывателей не решится прикарманить собственность харандских магов, а лихие люди не станут платить.

-- Я не собиралась продавать браслеты, бестолочь! -- огрызнулась Ксуна. -- Достаточно, если кузнец просто снимет их, а дальше пусть хоть выбрасывает. В любом случае, это ценное приобретение, потому что за возврат изолара владельцам можно получить вознаграждение. А мы к тому времени будем уже далеко, -- самодовольно улыбнулась жрица. "Такое выражение лица обычно бывает у человека с козырем в рукаве", -- подумала Яхша.

-- Откуда же ты собираешься раздобыть деньги, чтобы нанять слуг? -- поинтересовался Ривош.

-- Владыка не оставляет своей милостью преданных слуг Ордена, -- ответила жрица и поднялась, показывая, что разговор окончен и пора трогаться в путь.

-- Но мы же не станем обращаться к кузнецу в первом же селе, которое попадется по дороге, -- уточнил Дзэру и с тревогой оглянулся на Блавну.

-- По-твоему среди нас есть идиоты? -- спросила Ксуна.

Дзэру посмотрел на Ривоша, но благоразумно промолчал.

Селение Пыльная Ветла было выбрано единогласно. Оно лежало в стороне от проезжих дорог, а за околицей стояла кузница. Несколько дней пути окончательно измотали путников, и теперь они выглядели как заправские нищие. Ксуна ко всему прочему заставила всех изваляться в грязи, и теперь серо-бурые пятна прикрывали изысканную вышивку одежд, делая их безликими.

В Пыльной Ветле шли гуляния: провожали осень, хоть ей предстояло тянуться еще целый месяц. Так уж повелось, ведь никому не охота мерзнуть на улице в леденящем ветрами лысене, а достаточно просторной избы, чтобы вместить всех жителей, в селе не имелось. Вот и праздновали в конце златеня или в середине хлябеня, дождавшись погожего денька. Часто бывало, что праздник Урожая плавно перетекал в проводы осени, как в этом году.

Ксуна в сопровождении спутников шла по селу, ориентируясь на гул голосов, каковым показалось ей нестройное пение. Жрица давно сбила ноги в кровь, но не позволяла себе хромать. Сквозь раздобытую по пути мешковину, которой она обмотала ступни, проступали бурые пятна. Яхша неожиданно поймала себя на мысли, что гордая и прекрасная даже в отрепьях девушка, восхищает ее.

Бодрость духа Дзэру и Ривоша поддерживалась взаимной неприязнью. Ни тот, ни другой не могли позволить себе проявить слабость в присутствии противника. Отчасти и Яхша питала свои истощенные силы нежеланием упасть в грязь лицом при Ксуне.

На сельской площади, точнее выражаясь, поляне с обширными проплешинами вытоптанной травы, шло празднество. В центре, окруженные столами, стояли опустевшие бочки из-под пива -- золотистого напитка осени. Селяне же переключились на мутную брагу, что благодаря крепости именовалась Пламенем Дракона. Они уничтожали ее размеренно и чинно, можно сказать с пиететом, закусывая всем, что вырастили за лето.

Вокруг пирующих сновали молодки, подавая то парящую горячую картошечку, приправленную топленым салом и присыпанную зеленью, то окорок со слезой на розовом срезе, а солений и квашений Дзэру насчитал пятнадцать разновидностей.

Ривош поперхнулся слюной и раскашлялся. Конечно, пришедших неизвестно откуда чужаков приметили, как только они появились, но прерывать беседу на середине считалось неправильным. Наконец мутные взоры один за другим обратились к незваным гостям. Ксуна поклонилась, ее примеру с небольшой задержкой, потраченной на борьбу с гордостью и презрением к простонародью, последовали остальные.

Так как символом праздника проводов осени была кукла из соломы в рваных и грязных одеждах, что в отдалении ожидала торжественного сожжения, появление измученных странников сочли хорошим знаком. Как приходит и уходит каждое время года, так и путники ненадолго задерживаются в тех местах, которые посещают. То, что незваные гости такие потасканные -- тоже хорошо, ведь и соломенную куклу, что во время праздника Урожая красовалась в богатом наряде, переодели в мешковину. Осень состарилась и готовится умереть, чтобы уступить место зиме, а на следующий год вновь родится золотоволосой красавицей. Философ сказал бы, что на путниках лежит печать сопричастности моменту, а все, что происходит вовремя, согласно заведенному богами порядку вещей -- правильно. Селянам недоступны были столь высокие материи, они просто хранили память о том, что предки считали хорошим, а что -- дурным, и следовал их заветам.

-- Присаживайтесь, уж коли пожаловали, -- пригласил староста и сделал широкий жест, дескать, место за столом ищите сами.

Хиренцев не пришлось долго уговаривать. Они еще раз поклонились в знак благодарности за приглашение и устроились за ближайшим столом, потеснив на лавке хозяев. Щедрые селяне плеснули гостям Пламени Дракона и воздели глиняные кружки вверх, боги знают, в каком по счету тосте.

Дети Ордена Луны, никогда не употреблявшие столь крепких напитков, дружно раскашлялись, чем вызвали смех.

-- Они нас отравят, -- прошептал на ухо Ксуне Ривош, -- скорее узнай, где кузнец, пусть избавит нас от браслетов. Он поспешно схватил из миски картофелину и затолкал целиком в рот.

-- Это невежливо, -- тихо ответила Ксуна, -- нам полагается трижды выпить, прежде чем обращаться к хозяевам с просьбой. Ривош закатил глаза, показывая, что он думает о вежливости и о местных обычаях вместе взятых.

-- Между первой и второй перерывчик небольшой! -- проорал ему на ухо сосед -- щуплый мужичонка с всклокоченной бородой -- и плеснул в кружку вторую порцию жуткого пойла. Ривош содрогнулся, но мужественно принял вызов и поднял тост за благословенное селение, так удачно попавшееся на пути странствия, за добрых хозяев и за проводы осени. Пока он говорил, Ксуна, Яхша и Дзэру торопливо набивали себе животы всем, до чего могли дотянуться.

-- Складно лопочешь, -- оценил староста и крякнул, выпив чарку.

Ривош осел на скамью, уткнувшись носом в сгиб локтя.

-- Закусывай, паря! -- захохотал у него над ухом старик-сосед.

Ривош выпростал пальцы, из-под длинного рукава, сцапал кусок ветчины и с жадностью затолкал в рот. Его благородный высокий лоб покрылся капельками пота -- так обожгло изнутри Пламя Дракона, -- а под щетиной, которой заросли щеки, проклюнулся лихорадочный румянец.

Ясновидящая, невзирая на желание целиком и полностью посвятить себя набиванию желудка, внимательно приглядывалась к селянам в поисках кузнеца. Представителей этой профессии выдавало крепкое телосложение и сильные мускулистые руки. Приметив того, кто по ее мнению, более всего походил на кузнеца, Яхша начала строить ему глазки. Эту затею она считала глупой, но подчинилась приказу Ксуны, которая соблаговолила разъяснить, что литопоклонники питают слабость к зрелым, а значит опытным в любви женщинам. Как же! "Просто жрица не захотела унижаться сама", -- таково было мнение Яхши.

-- А кто вы такие будете и куда путь держите? -- полюбопытствовал староста, видимо согласно местному протоколу приема гостей.

-- Мы отстали от труппы, -- поведала Яхша заготовленную заранее версию событий. -- Не проезжал случайно через ваше селение балаган Грима? В нем актеры с разноцветными волосами, -- уточнила она.

Староста и селяне, как болванчики, дружно помотали головами. Неожиданно пробудился гусляр, поднял голову из плошки, встряхнулся и рванул струны. Дзэру, отличавшийся тонким музыкальным слухом, стиснул виски пальцами и еле слышно застонал.

-- Спляшите-ка нам и спойте, гости дорогие, раз уж вы актеры! -- обратился к ним староста.

-- Просим, просим!.. -- захлопали в ладоши селяне.

-- Какое унижение! -- пробормотал Дзэру, выбираясь из-за стола. На его лице застыла мученическая улыбка, а в голове зрели мысли о страшной расправе над проклятыми селянами. Скорее бы снять изоларовые браслеты!

Дзэру подошел к гусляру, вырвал у него из рук инструмент, борясь с желанием размозжить им голову местного музыканта, и принялся настраивать, нервно откидывая с лица давно немытые и забывшие, что такое укладка золотистые кудри.

-- Что будем петь? -- полюбопытствовала Яхша, с чьей легкой руки жрецы переквалифицировались в менестрелей.

-- Не думаю, что гимны богине уместны в этом рассаднике литарийского мракобесия, -- ответила Ксуна.

-- Так и быть, выручу, -- улыбнулась Яхша. Недаром же она столько лет прожила в рипенском городке Пантэлее, владея чайной. Вечерами там бывало недурно пели, и Яхша выучила множество баллад о путешествиях и дальних странах, ведь посетителями ее заведения были в основном купцы. Ясновидящая напела мотив Дзэру, распорядилась, чтобы остальные ритмично хлопали и пританцовывали в такт.

Пока "актеры" готовились к выступлению, вокруг сельской площади установили шесты с факелами: стемнело. Куда-то укатили бочки из-под пива, а на их месте разложили костер.

Дзэру заиграл, и Яхша выступила вперед. Она пела о жарком ветре пустынь, о песчаных барханах, что выгибают спины под палящим солнцем, о караванах, что держат путь в далекие страны, о надеждах и чаяниях, что не всегда сбываются. Дзэру играл, касаясь струн чуткими пальцами и прикрыв глаза. На его лице отражалось блаженство -- забытое за время путешествия состояние. Когда Яхша умолкла, из-за стола поднялся тот самый здоровяк, которому она строила глазки, поклонился певице и сказал:

-- Глянулась ты мне, баба. Хорошо поешь. Останься со мной.

Яхша удивленно вздернула брови:

-- Ты кто таков будешь? -- спросила она и подумала: "До чего прилипчивая манера речи".

-- Кузнец я, Хролосом зовут. Две жены у меня, тебя третьей возьму.

Жрецы поморщились: "Вот они литарийские порядки". Одно дело иметь множество любовников и совсем другое -- сочетаться браком. В этом нэреиты с литариями расходились во взглядах коренным образом. Но какова удача: кузнец!

-- Ты не сумлевайся, -- сказал Хролос, увидев, что Яхша колеблется, -- меня и на четырех жен хватит. Хочешь, прямо сейчас докажу!

Селяне вокруг одобрительно загудели.

-- На хозяйство твое хочу взглянуть, -- сказала ясновидящая и, услышав за спиной сдавленное похрюкивание, уточнила: -- В смысле на дом, кузнецу и что там еще есть.

-- Пошли, покажу, чем богат, -- пригласил кузнец и нетвердой походкой направился к дому, прихватив по дороге один из факелов, что были воткнуты в землю вокруг поляны.

-- Яхша, -- зашептала Ксуна, -- сейчас от тебя зависит наша свобода.

-- Без тебя знаю! -- разозлилась изгнанная, неожиданно ставшая разменной монетой в торге с судьбой.

Кузнец топал вразвалочку, кренясь то в одну, то в другую сторону, а факел, укрепленный на шесте, использовал как посох. За ним вереницей шли гости, которых тоже слегка пошатывало от выпитого. Пятно света моталось подобно очумевшему мотыльку, выхватывая из темноты то часть ограды, то бревенчатую стену избы. Где-то поблизости взвыли коты, и Яхша неожиданно для себя вздрогнула.

Наконец кузнец остановился у добротного дома, распахнул дверь и пригласил гостей внутрь. Ясновидящая рассеянно осмотрела комнаты и шарахнулась из спальни с множеством детских кроваток, в которых сопели малыши. Кузнец легко подхватил на руки женщину, которая заснула на стуле возле двух люлек, и перенес на постель. Гости попятились, когда он тихонько вышел из спальни, заслонив собой дверной проем. Скрипнула дверь по соседству, и в горницу выглянула женщина на сносях -- вторая жена кузнеца.

-- Спать иди, -- махнул он рукой, и она безмолвно исчезла, приветливо кивнув гостям.

Последним, что показал Хролос, был амбар.

-- А вот здесь у меня закрома, -- радостно сообщил кузнец и раздраженно глянул на сопровождавших его избранницу друзей: "И что они-то притащились?! Я только одной замужество предлагал".

-- Хорошо ты живешь Хролос, -- похвалила Яхша, -- а кузница твоя где?

-- Ясно где -- за околицей, чтоб в селе не шуметь, не грохотать.

-- Посмотреть хочу, -- сказала Яхша.

-- И эти пойдут? -- Хролос мотнул головой в сторону сопровождающих.

Ясновидящая кивнула. Она взяла кузнеца под руку и сказала:

-- Нам помощь твоя нужна. Мы актеры и немного фокусники, магией время от времени балуемся, а законы сам знаешь, какие строгие: чуть где пошлину не заплатил, разрешение не прикупил... В общем, попали мы блавенским властям под горячую руку.

Кузнец непонимающе уставился на женщину. Яхша тяжело вздохнула и закатала длинный рукав, обнажив изоларовый браслет.

-- Можешь избавить нас от этих украшений?

-- Не-е-е, -- замотал головой кузнец, -- я с законниками связываться не хочу.

-- А кто об этом узнает? -- продолжала увещевать Яхша. -- Селяне думают, что ты пошел невесте хозяйство показывать. Помоги хотя бы одному из нас, -- попросила ясновидящая. -- Вот ей, -- указала она на Ксуну. -- Хочешь, себе изолар возьми, хочешь, выброси.

-- Я смекаю -- не пойдешь ты за меня замуж, -- сказал кузнец и насупился.

-- Нет. Я другого люблю, -- солгала Яхша, использовав самый веский для каждого литопоклонника аргумент.

Хролос махнул рукой, дескать, что с тебя взять, и затопал к кузнице. Взошел месяц, и надобность в факеле отпала, но кузнец не спешил с ним расставаться. Осенью погода очень капризная, в любую минуту могут набежать тучи, и тогда дождь зарядит на несколько дней. Возможно, именно этого ожидали селяне, день за днем продолжая проводы осени.

Как и уговорились, браслеты кузнец снял только с Ксуны, а потом проводил гостей на свой сеновал, никакой платы за работу и ночлег не потребовав. Яхша отвесила ему на прощанье низкий поклон, да так и осталась стоять, проклиная все на свете. Дзэру с Ривошем переглянулись и расхохотались.

-- Чтоб вас также прострелило! -- разозлилась ясновидящая.

-- А ты бы не переигрывала, -- в один голос посоветовали они и тут же умолкли, нахмурившись. Вот уже и мысли сходятся -- плохо дело.

Ксуна перестала растирать свои драгоценные запястья, освобожденные от браслетов, подошла к изгнанной и не без удовольствия больно потыкала указательными пальцами в несколько точек на спине. Яхша со стоном разогнулась.

-- Твое тело уже никуда не годится, -- заметила жрица, -- хоть ты сумела неплохо его сохранить. Ясновидящая ничего не ответила, только скрипнула зубами.

Ксуна уселась на душистое сено, задрала подол, явив на всеобщее обозрение стройные ноги, возложила руки на левое бедро и забормотала заклинание. Яхша присела в отдалении, отложив до лучших времен планы мести, и принялась наблюдать за происходящим.

Ксуне сделалось не на шутку больно, хоть она старалась этого не показывать. Ее губы побелели, лоб покрылся испариной, а левую ногу то и дело сводило судорогой. На теле жрицы вспыхивали и гасли искорки, они собирались в единый поток, который концентрировался под ее ладонями. Ксуна отняла руки, и все заметили, как под кожей вздулся бугор, затем плоть разорвалась, и проступило что-то острое. Жрица схватила предмет двумя пальцами, вытащила наружу и отерла подолом. Кровоточащая рана спустя мгновение затянулась, зарубцевалась и пропала без следа.

-- Помощь уже в пути, -- улыбнулась Ксуна, и показала зеркало-приемник.


СЕЗОН ОХОТЫ


Господин Крац -- особый уполномоченный на службе у магистра первой степени Дарга Лебериуса из Харанда, -- утомленный путешествием, сошел с корабля на рипенскую землю в порту города Блавна. По воле господина ему пришлось покинуть дом в преддверии зимы, и он подозревал, что вряд ли вернется туда скоро. С какой стати пожилой человек должен гоняться по всему свету за проклятущей воровкой?! Крац взглянул на браслет. Определенно эта тварь была в Блавне, слабый след ее магии все еще узнаваем. "Да, не хочешь потерять место -- служи, старый пес, веди свой секстет", -- подумал Крац и оглянулся на хмурые лица подчиненных, как раз под стать погоде.

Поздняя осень вступила в свои права. Свинцовые волны накатывали на блавенский берег, хлопались лбами о причалы, шипели пеной и вновь шли на приступ. Порывистый ветер грубо толкал прохожих и норовил надуть их плащи, как паруса. У Краца уже который день нестерпимо ныли суставы, и от этой нескончаемой пытки он сделался мрачным и раздражительным.

Особый уполномоченный окинул взглядом порт, ненадолго задержав его на судне явно хиренской постройки, но почему-то несущем блавенский вымпел. "С чего вдруг они закупили эту посудину?" -- рассеянно подумал Крац, но присмотревшись, понял, что корабль конфискован в пользу городской казны. На это недвусмысленно указывала нарисованная на борту магическая печать, которую он поначалу не приметил. "Надо будет разузнать, что за история тут приключилась", -- подумал Крац, привыкший подходить ко всякому делу с большим тщанием. От хиренцев добра не жди. Кто знает, что они опять затевают.

Особый уполномоченный жестом велел подчиненным следовать за ним и углубился в портовую сутолоку. Когда-то, в те давние времена, что безвозвратно канули в реке вечности, он состоял на государственной службе и мечтал, как многие юнцы, о захватывающей работе под прикрытием за пределами Харанда. Романтика, так ее! Крац внимательно посмотрел на портовых нищих, пытаясь определить, кто из них воплощает в жизнь мечту его молодости. С тех пор как особый уполномоченный официально ушел с государственной службы, прошло много времени. Это было непростое решение, навсегда перечеркнувшее его мечты о работе во внешней разведке в угоду внутренней.

Каждый маг, достигший достаточно высокого положения, чтобы влиять на политику государства, в один прекрасный день оказывался под негласным надзором. К нему приставляли человека из внутренней разведки или вербовали кого-то из его собственного окружения. Крац уже много лет был тенью Дарга Лебериуса и выполнял все поручения господина, которые не шли в разрез с интересами Харанда. Надо сказать, что таковых было немного и касались они в основном торговых пошлин и фиктивных сделок, а посему на это вполне можно было закрыть глаза. Конечно же с учетом того, что господин магистр не обойдет подчиненного финансовой милостью.

За много лет, проведенных подле Дарга Лебериуса, Крац убедился, что хозяина не привлекала политика, и всякое правительство, которое не мешало приумножать состояние семьи, его устраивало. Но на всякий случай особый уполномоченный подготовил себе достойную замену, поэтому не беспокоился, оставляя Дарга без своего попечения и присмотра. Крац давно пришел к выводу, что перевороту политическому господин Лебериус предпочтет переворот в технологии изготовления тканей на своих мануфактурах, кражу чужих секретов, переманивание специалистов и разработку новинок с перспективой подороже их продать.

Судя по материалам, оставленным предшественниками Краца, все предки Дарга Лебериуса были зациклены на идее создания сверхчеловека. Подобное изобретение могло бы принести баснословные прибыли и оказать существенное влияние на политические круги Харанда. Все о чем-то мечтают, но миром правят не иллюзии. В любом случае, Дарг не такая уж крупная фигура в игре, его устремления более чем скромны. Вот его покойный старший сын -- другое дело, иные аппетиты: он метил куда выше. А младший, -- судя по всему тоже покойный, -- барахло. С тех пор как оборвалась последняя ниточка связи с Тамероном, его вычеркнули из списка живых.

Реакция хозяйки на известие о гибели сына была странной: она рассмеялась. Всем показалось, что Катриона Лебериус рыдает, лица-то под густой вуалью не рассмотреть. Хозяин быстро покинул ее покои, оставив жену наедине с горем, а Крац, точно по наитию, задержался. К нему Катриона всегда относилась как к мебели, но тут посмотрела прямо в глаза и произнесла: "Он жив!". Должно быть, в тот момент ею овладело безумие, хоть Крац и раньше не мог поручиться за душевное здоровье госпожи.

Дарга Лебериуса в своих отчетах особый уполномоченный изображал человеком крепких моральных устоев. К тому, что хозяин держит жену под замком, и к его одержимости идеей вернуть украденный анагерий Крац относился с уважением -- собственность это святое. Только вот охота за неуловимой воровкой, к сожалению, вышла из разряда частных дел. До сих пор Управление не особенно этим интересовалось, но последние события изменили картину. Крац недовольно глянул на человека из внешней разведки, которого ему навязали.

Рурх Нэплик держался особняком, словно секстет Краца -- его подчиненные. Это вносило некоторый дисбаланс в давно сработавшуюся группу. Хуже всего то, что в экстремальной ситуации этот угрюмый мужчина непременно займет место Краца, которому останется только подчиниться. Авторитет командира окажется попран. Одна только мысль о возможности подобного переворота наполняла особого уполномоченного сильнейшей антипатией к чужаку.

В Управлении рассудили, что разрозненные действия частного и государственного сыска в отношении одной и той же цели могут повредить делу. Крацу нужен артефакт хозяина, а разведке -- голова шпионки. Именно в эту категорию недавно перекочевала Анаис. При подробном изучении следа ее остаточной магии оказалось, что девушка использовала заклинание взлома памяти, а "маячок", что неизбежно выбрасывается при снятии блокировки, указал, на кого было направлено действие. Тут-то в Управлении и забегали. Шутка ли -- вторжение в секретные знания агента внешней разведки, кстати говоря, неизвестно где пропадавшего целых десять лет. Разрешение на выезд Крац получил в удивительно короткие сроки, а заодно был вынужден заменить одного из своих людей на Рурха Нэплика.

Буря в Управлении только начала успокаиваться, как объявился Нанк Найса. Так бы и гнил он в Рипене до конца своих дней, изображая нищего, если бы ни странное стечение обстоятельств. Но в случае Нанка Найсы лучше было бы оставаться в Блавне. Застенки Управления, куда его упекли за то, что он имел глупость передать ценнейшие материалы врагам -- кому ж еще?! -- оказались гораздо хуже его уютного подвала.

Из раздумий Краца вывела портовая шлюха, которая схватила его за локоть в надежде заполучить клиента. Особый уполномоченный взглянул на женщину и отшатнулся от неожиданности. Не в пример большинству, она была без головного убора, и ветер трепал ее распущенные волосы яркого малинового цвета. Отросшие корни брюнетки резко контрастировали с нелепой окраской кудрей. Крац стряхнул руку женщины со своего локтя так, словно у него на рукаве примостился слизняк. Он был в курсе блавенской "эпидемии", но увидеть такое воочию совсем не то, что услышать. Несмотря на свой стойкий консерватизм, Крац вполне мог предположить, что такая вычурная мода на волосы ненормальных оттенков, могла быть кому-то к лицу, но только не этой бледнокожей, рыхлой и ко всему прочему щербатой даме.

Проститутка ничуть не обиделась на грубость: не привыкать. Она моментально утратила интерес к нелюбезному господину и отправилась искать другого клиента.

Браслет привел Краца на площадь Висельников. Судя по всему, накануне здесь было весьма оживленно. Казни всегда собирают много народа. Кого-то особо впечатлительного вырвало, а ленивые метельщики до сих пор не соизволили прибрать на площади. Порывы ветра раскачивали тела повешенных. Крац насчитал восемь казненных, и все -- женщины. Если можно так назвать столь мускулистых особ, тел которых уже коснулось трупное окоченение.

Рурх тоже изучил показания своего браслета, кстати, новейшей марки, нахмурился и двинулся было в обход площади, на минуту забыв о своей роли подчиненного, но вовремя остановился. Крац стиснул зубы и пошел вдоль домов, окаймлявших площадь Висельников. Подчиненные не отставали. Завидев вывеску харчевни, он свернул на небольшую улочку. Вездесущий ветер и здесь чувствовал себя полновластным хозяином, он раздавал пинки редким прохожим, кружил в танце с мусором, собранным по подворотням, и подбрасывал вывески лавочек, заставляя их жалобно стенать или сварливо скрипеть.

Харчевня оказалась маленькой и по-домашнему уютной, что на какой-то миг позволило забыть о предстоящих заботах и тяготах. Крац заглянул сюда не только для того, чтобы набить желудок местными деликатесами, главной его задачей было разузнать последние городские новости.

В харчевне столовались несколько человек, в основном приезжие. Крац выбрал место в плохо освещенном углу, руководствуясь привычкой наблюдать за окружающими. Подбежал прыщавый подавальщик, услужливо смахнул со столешницы крошки видавшим виды полотенцем и наизусть оттарабанил меню, не отличавшееся разнообразием блюд и напитков. Крац подпер подбородок кулаком и задумался, предоставляя подчиненным возможность выбрать, что им заблагорассудится. Иногда полезно позволить своим людям расслабиться и проявить индивидуальность хотя бы в выборе пищи.

-- Что для вас, господин? -- поинтересовался подавальщик, когда очередь дошла до Краца.

-- Подай-ка мне рыбу, -- сказал особый уполномоченный, -- мяса после прогулки через площадь что-то не хочется, и пива, как и остальным.

-- Да, давненько у нас не было таких массовых казней, -- отозвался из-за стойки хозяин харчевни, на что и рассчитывал Крац. Он безошибочно определил в нем любителя поточить лясы.

-- Вы, я вижу, прибыли издалека, -- сказал хозяин и собственноручно наполнил и подал шесть кружек пива. Отходить от стола он не торопился.

Крац сдул пышную пенную шапку, оценив умение хозяина недоливать, создавая при этом иллюзию переполненности. Пиво оказалось паршивое, но Крац даже не поморщился. Он любезно улыбнулся хозяину и сделал приглашающий жест. Дважды повторять не пришлось.

-- Так что у вас тут стряслось? -- спросил особый уполномоченный.

-- О-о-о-о, -- протянул хозяин и сделал загадочное лицо, -- история эта запутанная и темная, и особый уполномоченный понял, что сейчас на их головы выльется целый ушат сказок и домыслов.

После получасового вещания хозяин чуток охрип: сказителем он был эмоциональным, а человеком впечатлительным. К великому сожалению слушателей, о логике он имел весьма поверхностное представление. Но из его рассказа Крац почерпнул несколько важных для своего расследования деталей, а именно, что самым главным злодеям-хиренцам удалось бежать, а мелких сошек вчера казнили, как и полагается после публичного судебного разбирательства. Арестантки не отрицали никаких обвинений, вообще не произнесли ни единого слова, что подтвердило догадку Краца: повесили телохранительниц жрецов Ордена "Дети Луны".

Вообще в этой истории было много неясного. Мелкими пакостниками хиренцы никогда не были, поэтому особый уполномоченный не стал бы приписывать им цветопредставление и ночь любовного безумия. Первое -- по-детски шаловливо, а второе насмешливо-иронично. Кровавые жертвы и грубая сила -- да, это в их стиле, шутить хиренцы не умеют. Это не свойственно людям, что живут в ожидании Последнего дня и длят свое существование, чтобы, собственными глазами увидев конец мира, возрадоваться вместе с богиней. Если же допустить, что между ними и Анаис, которая за прошедший год стала обладательницей двух осколков анагерия, существует связь... Эта бестия очень сильна, изворотлива и коварна. Есть еще проклятущий агент внешней разведки, которого она "выпотрошила". Возможно, против Харанда действительно что-то затевается.

Крац уже давно не слушал хозяина харчевни, погрузившись в собственные мысли. Он лениво отщипывал кусочки давным-давно остывшей рыбы, отправлял их в рот и задумчиво пережевывал, не ощущая вкуса. Рассказ хозяина подошел к концу, но ему не хотелось расставаться с такими внимательными слушателями, поэтому он принялся лихорадочно припоминать, что еще интересного случилось в Блавне. И тут его осенило. Как можно было упустить такую новость?!

-- В то же самое время, -- всплеснув руками, оживился хозяин, -- в городе объявился менестрель Тамерон Соловей.

-- Тамерон Соловей? -- Крац моментально вынырнул из задумчивости. "Так мальчишка жив! -- подумал он. -- Неужели он снюхался с Анаис? Зачем он ей? Во что втянули этого простачка?"

Крац почувствовал на себе взгляд Рурха. Конечно тому прекрасно известно, кто такой Тамерон Соловей. Если вскроется, что он связан с проклятой девкой, всевозможные подозрения падут на головы господ Лебериусов. Право слово, лучше бы парень умер! Его избавили от глаза-шпиона, а сделать такое в одиночку никому не под силу, значит, у Анаис были помощники -- жрецы Ордена "Дети Луны". Тамерона завербовали хиренцы. Но на кой им нужен этот непутевый?.. Интересно, что обо всем услышанном думает Рурх. У него на редкость бесстрастное лицо, точно высеченное из камня, по такому трудно угадать, что у человека на уме.

Крац вытащил кошелек, намереваясь расплатиться. Хозяин харчевни к этому времени иссяк, но выглядел очень довольным. Любопытно, не образовалась ли у него мозоль на языке? Крац оплатил ужин, как держатель общей казны, отметив про себя, что Рурх даже не порывался расстаться со своими деньгами. Удобно устроился. Конечно, по легенде он один из его подчиненных. Что ж, тогда пусть побегает.

-- Рурх, купишь фургон и лошадей, -- приказал особый уполномоченный. На лице мнимого подчиненного не дрогнул ни один мускул. Рурх поднялся из-за стола и протянул руку в ожидании, когда ему выделят денег на покупки. "Стервец!" -- подумал Крац, но выдал требуемое.

-- Будем тебя ждать на площади Висельников, -- сказал особый уполномоченный и получил в ответ кивок.

Крац заглянул в типографию при муниципалитете, где раздобыл подшивку печатных листков за интересовавший его период, пока его подчиненные в буквальном смысле прохлаждались на ледяном ветру. Хорошо, что Рурх не заставил себя ждать, и он прекрасно справился с поручением. Крац окинул взглядом добротный фургон и приличных лошадок, но расточать похвалы и не подумал.

Примостившись на скамье фургона, Крац просматривал печатные листки и один за другим передавал их Рурху. Он думал о том, что если догадка о связи Анаис и хиренцев подтвердится, то проще искать четырех очень приметных на внешность людей, а именно, очень красивых. На них просто невозможно не обратить внимание. То, что жрецов именно четверо, Крац понял, как только увидел на виселице восемь тел. Так у них полагается: на каждого по две телохранительницы. Чуть позже это подтвердилось: в заметке шла речь о двух женщина и двух мужчинах, сумевших убежать из тюрьмы во время безумной ночи. Печатный листок пестрел проклятиями в адрес хиренцев и предполагаемых сообщников, которые, оставаясь на воле, устроили в городе небывалое безобразие, породившее грандиозный скандал.

Та часть Блавны, которую накрыли туманные испарения, ничего не помнила о происшедшем, зато вторая, -- которую минула чаша сия, -- рассказывала о творившемся такие ужасные вещи и приводила такие подробности, что многие добрые соседи рассорились раз и навсегда. Далее муссировались рассказы очевидцев и гневные обвинения во лжи со стороны пострадавших. Крац, отбросив печатные листки, сложил руки на груди и прикрыл глаза. Он не намеревался делиться своими выводами с Рурхом.

В воротах города фургон остановили, чтобы занести в книгу имена покидающих Блавну. Крац, стиснув зубы от ноющей боли в суставах, выбрался наружу и за небольшое вознаграждение получил возможность ознакомиться с записями. Каково же было его удивление, когда в книге прибытия он обнаружил надпись: "Анаис Кхакай -- актриса". "Она даже не позаботилась о том, чтобы обзавестись новыми бумагами, -- подумал Крац, -- и все также путешествует с театральной труппой Грима. Самоуверенность, граничащая с глупостью? И кстати, где упоминание о Тамероне?"

В книге выбытия записей о бродячем театре не оказалось. Крац подозвал одного из своих людей и велел ему вернуться в порт, чтобы выяснить, куда и на каком судне отбыла труппа, а второго отправил на экскурсию по площадям Блавны в поисках театрального фургона. Отъезд из города пришлось отложить.

Крац не рассчитывал, что удача будет сопровождать его вечно, поэтому не особенно расстроился, когда выяснилось, что труппа исчезла не оставив никаких следов. Он вернулся в фургон и велел двигаться ко второй вешке, чтобы уточнить, какое заклинание и для чего использовала шпионка. Что-то ему подсказывало -- она не покидала Рипен.

На одной из полян близ крупного селения Крац обнаружил еще один след магии Анаис, но как оказалось, более ранний, по сравнению с блавенским. Во взгляде Рурха особому уполномоченному почудилась усмешка. Как же он его раздражал!

Агент внешней разведки тем временем приступил к тщательному изучению следов магии подозреваемой. По мере того как он анализировал показания браслета, его лицо становилось все более сосредоточенным, а когда он закончил, Крац отметил обеспокоенность. Что там усмотрел Рурх на своем современном, усовершенствованном браслете?

Рурх подошел к фиктивному начальнику и продемонстрировал показания.

-- Древняя запрещенная магия, -- на всякий случай пояснил Рурх. -- Только за это Анаис Атранкас можно упечь за решетку вместе со всеми пособниками, не говоря уж о работе на хиренцев.

"Значит, пришел к тем же выводам, -- подумал Крац, -- что неудивительно, если произошла кража секретных сведений, а поблизости околачивались жрецы треклятого Ордена". Он щелкнул пальцами, призывая подчиненных к вниманию.

-- Обойти все окрестные села и опросить жителей, -- велел особый уполномоченный. -- Ищите сведения о балагане Грима и о четырех невероятно красивых людях: двух мужчинах и двух женщинах.

Старания людей Краца вскоре оказались вознаграждены. В местечке под названием Пыльная Ветла селянам запомнились оголодавшие путники, нашедшие приют у кузнеца. Ночью к ним присоединились восемь воительниц. Наутро путники запаслись провизией, купили повозку, лошадей и уехали. Балаган? Ну надо же, те тоже какой-то балаган разыскивали, где актеры с цветными волосами!


СКАЗКА НА НОЧЬ


"Помнится, в последний погожий денек..." -- донеслись до Анаис тихие слова хозяина, что приютил у себя актеров, как и обещал Грим. "Погожий денек, -- лениво подумала она, разморенная теплом просторной избы с низким потолком и маленькими оконцами -- Когда он был, да и был ли вообще?" Анаис обернулась, потерла пальцем запотевшее стекло и через образовавшийся глазок выглянула наружу. Ветер трепал голые ветви деревьев, клонил к земле кусты и плевался холодным дождем вперемешку со снегом.

Проселочные дороги раскисли, и Грим поступил так, как делал многие годы: привел балаган к дому старого друга. Тальф и его большое семейство приняли гостей радушно. Не иначе приезд актеров был единственным развлечением хуторян за весь год. Здесь труппе предстояло дождаться заморозков и после того, как дороги достаточно затвердеют, пуститься в дальнейший путь.

Детишки Тальфа так и вились вокруг длинного обеденного стола. Они то забирались на колени к актерам, то спрыгивали на пол и непрестанно что-то лопотали. Анаис пыталась их пересчитать, но вскоре оставила эту затею, потому что все время сбивалась. Угощение хозяйка подала очень простое без изысков, но обильное. И теперь Анаис, привалившись к стене, сидела на лавке у окна и клевала носом, а у мужчин застолье было в самом разгаре.

Разговоры становились все громче и бессвязнее по мере того как понижался уровень жидкости в высокой пузатой бутыли. Фрад перекрикивал Тальфа, и могло показаться, что они о чем-то спорят, но на самом деле каждый говорил о своем. Грим время от времени принимался жаловаться на судьбу, но это плохо вписывалось в картину общего приподнятого настроения, поэтому его никто не слушал. Илинкур с Рансуром пили молча и от этого ощущали некое родство душ, поэтому флейтист не стал возражать, когда молодой человек уронил голову ему на плечо и, несмотря на гам, задремал. Монтинор и Сиблак непрестанно хихикали, создавая иллюзорных животных размером с ладошку и пускали их носиться по горнице, что приводило детей в неописуемый восторг. По мере того как молодые люди хмелели, звери у них получались все более диковинные, если не сказать странные.

В жарко натопленной избе пахло сушеными травами, пучки которых ютились под потолком рядом с печью; нарядные связки лука и чеснока украшали углы, а резные полки были уставлены глиняной утварью -- гордостью хозяина. Горшечник Тальф поселился на этом хуторе потому, что в двух шагах находилось месторождение отличной глины, из которой он и создавал свои скромные шедевры, а жена их расписывала. Анаис покрутила глиняный стакан, рассматривая вязь причудливого рисунка. Знатоки уверяли, что после нескольких чарок с высоким градусом, картинки видятся объемными.

Патрина из-за стола давно выбралась и теперь играла с самыми маленькими представителями семейства Тальфа. Малыши поначалу дичились, но теперь вошли во вкус и не желали отправляться спать. Анаис, чтобы стряхнуть дремоту, встала и направилась к двери, ведущей в сени. Дорогу ей неожиданно преградил малыш с взъерошенными волосами соломенного цвета, как у всех детей Тальфа. Анаис замерла. Мальчик сделал шажок к ней и протянул руки, дескать, возьми меня.

Анаис неуверенно оглянулась: не стоит ли кто-то за спиной? Неужели этот маленький человечек возжелал, чтобы его приласкала тетенька, за весь вечер ни разу не улыбнувшаяся? Поэтому к ней на колени так и не решился забраться ни один ребенок. Хоть девочки проявили большой интерес к необычного цвета волосам каждого из гостей и не преминули их не только рассмотреть поближе, но и потрогать.

Когда Тальф увидел до какой крайности довела актеров жажда привлечь внимание публики, даже опешил. Он обозвал гостей жертвами безумной моды и больше к вопросу их внешнего вида не возвращался. В отличие от Грима, который неутомимо изобретал доводы в пользу экстравагантности, полагая, что в молчании старого друга наличествует укор. Скорее всего, Грим пытался убедить самого себя, что жертвы не бывают напрасными, и какая-то польза от всего этого безобразия непременно должна быть. Главное -- привлечь внимание, а уж удержать его таким профессионалам не составит большого труда.

Актеры скромно помалкивали. Они-то помнили, что совсем недавно Грим проклинал все на свете и в первую очередь Сиблака с Монтинором за то, что по их милости серьезный коллектив, играющий классику, превратился в клоунов. При этом он не упоминал, что сам добровольно согласился на подобный эксперимент и даже поддержал его, чтобы блавенцы не заподозрили труппу в причастности к творившимся в городе безобразиям. Рассказывать сказки об эпидемии Грим не стал. К чему пугать добрых друзей? А слухи то ли доползут до этого забытого богами хутора, то ли не доползут.

Анаис рассматривала курносую розовощекую мордашку мальчика, что задрал голову и улыбался ей, демонстрируя четыре зуба. Малыш сделал еще один шажок навстречу. Анаис присела на корточки и почти решилась взять мальчика на руки, но тут подошла Патрина, подхватила ребенка и, солнечно улыбнувшись, вернула его в стайку малышей.

-- Глаз да глаз нужен за вами, -- сказала она детишкам и шутливо погрозила пальцем.

Анаис поднялась и, не оглядываясь, вышла в сени, а оттуда -- на улицу. Пронизывающий ветер бросил в лицо пригоршню дождевых капель и снежных хлопьев, забрался под одежду и лизнул разгоряченную кожу ледяным языком. Из будки высунула нос цепная псина, тоскливо посмотрела на девушку, для приличия рыкнув, и тут же забилась обратно.

Анаис привалилась к бревенчатой стене дома и смахнула слезы мозолистой ладошкой, натруженной упражнениями с мечом. "Нет-нет, -- забормотала она, -- я не стану об этом думать, не стану". Анаис решительно оттолкнулась от стены и распахнула дверь в дом. "Не такой я человек, чтобы раскисать из-за того, что нельзя изменить", -- подумала она.

Темнота позднего вечера уставилась ей в спину, заставив поежиться и оглянуться. С тех пор как балаган покинул Блавну, в душе Анаис поселилась тревога. Отнюдь небезосновательное беспокойство, потому что "Дети Луны" либо добиваются победы любой ценой, либо погибают. И не понятно, кто хуже: хиренцы или харандцы. Ведь ясное дело, что взлом памяти секретного агента внешней разведки Харанда, ей даром не пройдет. Тут уж не только Лебериусы кинутся в погоню. Безрадостные перспективы, безрадостные.

Ветер, которому наскучило одиночество, попытался захлопнуть дверь, но Анаис крепко вцепилась в ручку. От огорчения вечный странник принялся с еще большим усердием глодать деревья, безутешно и злобно рыдая в их ветвях. Из распахнутой двери тянуло теплом, а спину холодило. Память услужливо подсунула картину погребального костра, жаром которого обдавало лицо, а зимняя стужа обнимала плечи и была единственной свидетельницей отчаяния. Анаис вошла в сени.

В эту минуту дверь в горницу отворилась и Монтинор, собравшийся выйти до ветра, вздрогнул от неожиданности, когда Анаис вынырнула из темноты. Она протиснулась мимо него в дом. В нос ударил запах еды, браги и разгоряченных человеческих тел. Девушка подошла к столу, плеснула в чью-то чарку из опустошенной на две трети бутыли и залпом выпила.

В разговоре наступила пауза. Вернее Тальф продолжал что-то болтать, приобняв жену, которая согласно кивала, когда он переводил на нее взгляд, а вот актеры онемели. Они давно свыклись с тем, что Анаис -- убежденная трезвенница, и в изумлении наблюдали неожиданную перемену. Пока актеры не пришли в себя, она опрокинула в рот еще одну чарку. Шансов сильно захмелеть при таком битком набитом желудке у нее было немного, хотелось просто достигнуть состояния приятной расслабленности.

-- Не пора ли на боковую? -- осторожно поинтересовался Тамерон не то у Анаис, не то у всего честного собрания.

Старшие дети при этом встрепенулись и заявили, что без сказки спать не лягут.

-- Я расскажу вам о рыбаке и крабе, -- тут же отозвалась Патрина.

-- Эту сказку мы знаем, -- заявили ребятишки.

-- Тогда о лягушке и змее, -- не сдавалась девушка.

-- И эту знаем. Мы хотим новую сказку, которой еще не слышали. Ага, страшную.

-- Да вы же потом не заснете, будете бояться, -- попыталась отговорить их Патрина.

-- Хотим страшную! -- хором завопили дети, даже малыши, которые и говорить-то не умели толком, но неизменно проявляли солидарность со старшими. -- Да-да такую, какой нам еще не рассказывали.

-- Я знаю страшную, -- тихо проговорила Анаис. Она перекинула ногу через лавку, села в пол-оборота к слушателям и уставилась на дверь тяжелым взглядом, словно в нее вот-вот должен был войти кто-то, вселяющий ужас. Дети затаили дыхание. В общем-то Анаис могла больше ничего и не рассказывать, просто посидеть таким образом еще некоторое время, а потом резко вскочить с воплем -- эффект был бы достигнут, но она не думала ограничиваться дешевыми трюками. Маленькие слушатели ждали, когда рассказчица соберется с мыслями и поведает о чем-то по-настоящему зловещем. Возвращение Монтинора почему-то заставило вздрогнуть не только детей.

-- Умеешь ты нагнетать атмосферу, -- сказал Тамерон, но Анаис только отмахнулась.

-- Давным-давно, -- начала она свое повествование, -- жил один очень могущественный маг. Все признавали его силу и умения, все уважали его и в родных землях, и за их пределами. Только магу казалось, что пройдет немного времени и найдется тот, кто окажется могущественнее. И стал он думать, как бы увеличить свою силу. Думал, думал и придумал. Вознамерился он призвать демона и заставить служить себе. Связываться с темными сущностями высшего порядка магу было не по зубам, поэтому решил он выбрать кого-нибудь из низших. Долго он размышлял, изучал древние книги и надумал призвать демона по имени Шшахар -- одного из привратников царства мертвых богини Нэре, ее верного пса.

Детишки инстинктивно придвинулись ближе друг к другу, а Патрина с укоризной посмотрела на рассказчицу, которая, не замечая ничего вокруг, вдохновенно вещала:

-- Демон и не подозревал, что за ним началась охота. Шшахар приходил, когда жрецы Нэре призывали его, заглатывал душу умершего и уносил ее в царство мертвых. Такая у него была работа: переносить ценный груз через срединный мир в запределье, чтобы ни одна частичка жизненной энергии не потерялась по дороге. Коварный маг изыскал способ, как нарушить установленный порядок, и то, что принадлежало богине, стало скапливаться внутри демона. А души -- тяжелый груз, и настал день, когда Шшахар не смог воспарить в запределье и остался на Арринде. Сильно разгневался демон и стал убивать всех без разбора, а самонадеянного мага он уничтожил в первую очередь. Только жрецам Лита удалось его усмирить. Запечатали они демона в камень, а камень тот -- анагерий -- спрятали подальше от людских глаз.

Прошло много веков, и на свет появились два очень талантливых мага. Звали их Андо и Хотар. Они-то и разыскали анагерий, и снова человеческими умами завладела идея подчинить себе мощь демона. Ничему люди не учатся, -- вздохнула Анаис и покачала головой. -- Разделили анагерий на четыре части. Одну взял Андо, вторую -- Хотар, третью -- их наставник, а четвертую поместили в хранилище артефактов при академии.

Все трое изучали осколки и так, и сяк, но не могли заставить спящего демона отдать им свою силу. Только Андо это удалось. Он думал, что будет счастлив, получив такой дар. -- Анаис усмехнулась и потянулась за бутылью, но Тамерон отодвинул брагу подальше.

-- Тот, кто не привычен пить, быстро хмелеет, -- сказал он строгим голосом, но во взгляде менестреля промелькнул испуг: "Ты хочешь устроить тут бойню, как в "Приюте беглеца"?"

-- Ты напрасно беспокоишься, -- отмахнулась Анаис. Девушка потерла лицо ладонями, отгоняя дрему, посмотрела на слушателей, а скорее сквозь них и продолжила: -- Андо нашел способ растворить небольшой кусочек своего осколка, и недолго думая ввел этот раствор в кровь, а потом произнес заклинание и пробудил демона внутри себя. Думаете, этот идиот обрел силу? Хех. Как бы не так!

Но Андо придумал хитрый прибор -- усилитель магического воздействия, который работал, когда на осколок анагерия -- его главную составляющую -- он капал немного своей крови. Демон в крови и демон в анагерии -- разделенное единство, поэтому желания мага -- желания демона. Так он обманывал темную сущность. Но Шшахар не дурак -- нашел путь к возрождению, чтобы освободиться из плена.

Так Андо, сам того не желая, положил начало роду гереонов, в телах которых крупицы демонической сущности стали множиться и развиваться. Из поколения в поколение передавали потомки мага это проклятие. Пищей Шшахару служили их угасшие жизни и магические эманации. Демон переходил от одного к другому, как страшное туманящее рассудок заболевание, которому трудно сопротивляться.

Незадолго до смерти Андо рассказал обо всем другу. Хотар ничем не смог ему помочь и не выполнил просьбу: не уничтожил прибор. Но просто владеть артефактом и не использовать его оказалось для мага непосильной ношей, а значит, нужна кровь гереонов. Так началась охота на потомков Андо. Жаль только, что его пример ничему не научил Хотара, и тот по-прежнему вынашивал идею создания сверхчеловека от единения с демоном. "Просто у Андо что-то не получилось", -- думал он и очень сердился на друга за то, что тот не раскрыл своих секретов.

Как вы помните, осколков было четыре. Один утонул в море, вместе с кораблем под названием "Илинкур", другой исчез в неизвестном направлении за компанию с владельцем -- наставником талантливых магов Петериком Слэгом, а два оказались у Хотара, после того как умер Андо.

Флейтист с озадаченным видом посмотрел на рассказчицу, но тайники его памяти не раскрылись, а легенда показалась не более чем импровизацией. Откуда ему было знать, что Анаис не только вытянула секретное слово для расшифровки дневников, но заглянула куда глубже. Девушка меж тем продолжала:

-- Только маг не успел достигнуть своей цели за отпущенную ему жизнь, поэтому он решил ее продлить. Единственное, что удалось сохранить Хотару -- мозг. Его надлежало пересадить в новое тело, но потомки не спешили предоставлять ему обиталище. Да-да, содержимое его головы плавало в банке, -- подтвердила Анаис, -- которая хранилась в темном подземелье, в том самом, где у гереонов отбирали кровь, всю до последней капли.

Патрина подошла, тронула Анаис за плечо и, склонившись к уху, прошептала: "Ты уже запугала детей до смерти, перестань!" Но старший из сыновей Тальфа, недовольный заминкой в рассказе, громко спросил:

-- А почему гереоны позволяли творить с собой такое, почему они не боролись?

-- Хороший вопрос, -- отозвалась Анаис. -- Может быть, я отвечу на него завтра?

-- Сегодня! -- потребовал паренек. -- Малыши пусть отправляются спать, а мы дослушаем, -- окинул он взглядом нескольких храбрецов, среди которых нашлись и девочки. Рассказом заинтересовались не только детей, но и хозяева дома, и актеры. Должно быть потому, что ничего подобного они прежде не слышали.

Хозяйка по кивку Тальфа увела выводок малышей спать, тем более что они вовсю зевали и не так уж испугались страшной истории: мало что в ней поняли.

Когда суета затихла, Анаис повернулась лицом к оставшимся детям, облокотилась на столешницу и тихим голосом продолжила рассказывать историю о проклятии рода Атранкасов.

-- Даже обычному человеку трудно бороться с искушениями, и в каждом из нас имеются как светлые стороны, так и темные закоулки. Что касается гереонов -- они ведь тоже люди, во всяком случае, внешне ничем не отличаются, -- всякий их шаг способен как задержать возрождение демона, так и ускорить его. Борьба с противником, который жаждет твоей крови -- это битва не на жизнь, а на смерть, но всякая смерть, произошедшая вблизи от гереона -- пища для демона. Поэтому все, в ком текла кровь Андо, покинули Харанд, бежали, но потомки Хотара так привыкли пользоваться прибором, что продолжали охоту.

Их слуги рыскали по городам и селениям в поисках гереонов, а те прятались, но так не могло продолжаться вечно. Частица демона в анагерии, который был встроен в прибор, начала просыпаться. Единственный способ остановить Шшахара, который знали гереоны -- переселить его в новое обиталище -- в собственное тело -- и оставить без пищи. Чтобы сделать это, нужно обладать не меньшей частью демонической сущности, тогда словно мелкие капельки ртути частицы демона сольются с бо?льшей.

Куда проще было бы избавиться от проклятия рода Андо, покончив с самим существованием гереонов, но нельзя сбрасывать со счетов ответственность за то, что произошло бы в этом случае. Одна особенность отличала носителей демонической сущности от людей: в них жила память предков -- обширный багаж знаний по магии всех уровней, но пользоваться этим богатством было нельзя, потому что магические эманации -- пища демона. Это все равно что положить в рот кусочек сахара и не сметь его есть! -- Анаис раздраженно стукнула себя кулаком по коленке. -- Но вместе с этими знаниями доставалась и память предков, их голоса непрестанно поучали, ни на секунду не давали забыть о долге. Каждый из нас в ответе за свои поступки, а весь род гереонов -- как один человек во многих лицах, тот самый Андо, что совершил ошибку. Слегка отдает безумием, правда? -- усмехнулась Анаис.

-- Когда демон в камне стал пробуждаться, гереоны это почувствовали. Но как успеть накопить в себе достаточно темной сущности, чтобы не произошло непоправимое, как проникнуть в стан врага и забрать анагерий? Демоны живут вечно, то, что для них миг, для человека сотня лет, но все равно гереонам следовало поторопиться. Вовлекать в эту игру ни в чем не повинных людей недопустимо, поэтому единственным способом произвести на свет посланника был брак между ближайшими родственниками.

"Грех-то какой!" -- пробормотала хозяйка и плотнее прижалась к мужниному боку.

-- Есть грех и Грех, -- сказала Анаис, особой интонацией выделив последнее слово. -- Выпустить демона в мир людей гереоны почитали злом куда бо?льшим. В конце концов, их осталось только трое, если не считать годовалого младенца. Красавица Катриона, любящий ее всем сердцем Эльтар и Тамай их двоюродный брат. Должно быть, именно в это время запасы крови гереонов у владельцев прибора подошли к концу, и охота обрела небывалый размах. Распустили слухи о нелюдях в человеческом обличии, и гереонам стало трудно находить пристанище и пропитание.

Если бы Катриона успела родить второго ребенка, то именно он стал бы посланником. Они мечтали о мальчике, которому хватит силы и смекалки исполнить предназначение. Повзрослев и окрепнув, посланник стал бы той самой "большой каплей ртути", что вберет в себя малые, тем сосудом, в котором надлежит запечатать Шшахара. Но богам было бы скучно, если бы все сложилось так, как задумали люди.

Охотники настигли беглецов неподалеку от Четырех Пиков. Гереоны разделились. Тамай отвлек преследователей на себя, а Катриона с Эльтаром решились воспользоваться мощнейшей магией, чтобы спастись. Они создали зону спящего времени. Катриона оказалась обессилена колдовством и осталась за ее пределами, а Эльтар с ребенком -- внутри. Слабость и временное помутнение рассудка от быстрого восполнения демонической сущности из-за магического всплеска, сделали ее легкой добычей. Больше они с Эльтаром не увиделись. -- Анаис опустила голову и надолго замолчала. Она встрепенулась, когда Тамерон коснулся ее плеча и, виновато улыбнувшись, вернулась к прерванному повествованию:

-- Катриону схватили охотники и привезли хозяину. Но она сумела связать его заклинанием, которое преобразует любой причиненный ей вред в ответное равнозначное воздействие, и благодаря этому осталась жива. Попытка Тамая вызволить Катриону оказалась трагической для него -- он погиб в подземелье замка Лебериусов.

Эльтар вырастил дочь настоящим воином, и после его смерти она отправилась в Харанд. Аннэя добралась до Эриды -- столицы государства -- и разыскала там нынешнего владельца прибора. Она с помощью древней магии заставила его влюбиться, да так сильно, что он женился на ней. Ее ребенок должен был стать истинным посланником, но демон в анагерии неудержимо пробуждался к жизни. Аннэе пришлось действовать, ведь благодаря нерожденной жизни, внутри нее оказалось достаточно темной сущности, чтобы вобрать в себя частицу, заключенную в приборе. Из-за этого ее малыш погиб. -- Анаис не решилась взглянуть на Тамерона и торопливо продолжила:

-- У Шшахара было два пути к возрождению: заново развиться в телах гереонов или пробудиться в одном из осколков, вырваться на свободу и воссоединить части. Если бы гереоны бездействовали, то много веков спустя на Арринде смогли бы бесчинствовать демоны-близнецы. Но Аннэе нельзя было останавливаться на достигнутом, ей следовало найти остальные осколки и выпроводить Шшахара в запределье, пока у кого-то вновь не возникло желание получить власть над демоном, чтобы обрести небывалую силу. Вот и бродит она по свету в поисках анагерия, и если боги ниспошлют ей немного удачи, то непременно найдет, -- закончила Анаис рассказ, по обыкновению утаив часть правды. Она ни словом не обмолвилась о существовании еще одного носителя демонической сущности -- сына Катрионы, что сидел рядом с ней на скамье. Истории не доставало кульминации и финала, но Анаис не хотелось их выдумывать, да и слушатели притомились.

Грим с Илинкуром переглянулись, наверняка подумали о постановке спектакля по мотивам легенды: так трудно в последнее время обновлять репертуар. Сиблак с Монтинором задремали -- никакого уважения к наставнице, но Анаис не обратила на это ни малейшего внимания: не для них старалась. Патрина растолкала Рансура, заснувшего задолго до того как Анаис решила поделиться историей о гереонах. Настало время перебраться из-за стола в постель. Даже хозяева так утомились за день, что не стали убирать со стола, решив подняться спозаранку.

Тамерон смотрел в пол остановившимся взглядом. Он только что узнал имя человека, погибшего у него на глазах в подземелье фамильного замка, а еще Анаис поведала о ребенке, которого потеряла, и о долге гереонов перед человечеством. Ему вдруг припомнились слова одного из мудрецов о том, что жизнь будет давать один и тот же урок до тех пор, пока человек не поймет истинной сути наставления, и с каждым разом щелчки по носу будут становиться больнее. Когда-то Тамерон увиливал от обучения магии, избегал любой ответственности и вот получил на свою голову такой долг, от которого у кого угодно подогнутся колени.

Он посмотрел на Анаис и устыдился этих мыслей. Получается, что всегда находился тот, кто все делал за него. Мать, оставшаяся в рабстве, сестра, взявшая на себя роль посланника. "Но ведь я ничего не знал!" -- мысленно закричал он. Единственную попытку что-то сделать, а именно порыв Тамерона освободить мать, Анаис пресекла на корню: это могло сделать жертву Катрионы напрасной. Главное -- разыскать осколки анагерия, а для этого нужно время и свобода действий, что означает -- никаких охотников на хвосте. Когда-то Тамерон дал слово быть с Анаис, повсюду за ней следовать и помогать. Только чем ей помочь?

"Если бы я не сбежал из дома, если бы не отлынивал от обучения магии, то прибор мог бы достаться мне, а не брату, -- подумал Тамерон и тут же одернул себя. -- Нет, отец никогда бы не отдал его гереону. Но если бы так случилось, Анаис пришла бы ко мне..."

Мысли прервало прикосновение. Рука Анаис легла ему на плечо, что заставило Тамерона вынырнуть из пучин самобичевания. "Так или иначе, но мы вместе", -- подумал он и улыбнулся в ответ на встревоженный взгляд. Менестрель обнял девушку и шепнул ей на ухо: "Только я знаю, что эта легенда не выдумка".


Сожаления о том, что могло бы произойти и не случилось, -- бессмысленны, но никто не скажет подобного о надеждах. Мы молимся об удаче и многого ждем от исполнения мечты, мы упорны в достижении цели, но полезно помнить -- ожидания никогда не оправдываются. В этом и проявляется высшая справедливость: воля богов, которых ничто так не смешит, как долгосрочные человеческие планы и упования на подстеленную солому.


КРАМЕЦ


Закончился златень, отшумел дождями хлябень, уронил последний лист в хрустящую ледком грязь лысень, затем хладень запорошил снегом дороги, задрыгень, дай ему волю, выпил бы остатки тепла из всего, в чем оно еще сохранилось. А потом пришел ледень, но к концу его дыхание наполнилось влагой, из-за чего по ночам прихваченные морозцем снежные долины покрывались толстой коркой наста.

Актеры ехали почти без остановок, чтобы не опоздать к началу фестиваля. Ночью сменяли друг друга на облучке и лишь на несколько часов останавливались, чтобы животные передохнули. Балаган успел дать много спектаклей еще до наступления холодов и неплохо подзаработать. В зимние месяцы иногда удавалось остановиться на постоялом дворе, сыграть на потребу публике что-нибудь незатейливое и снова пуститься в путь на восток. Они подъезжали все ближе и ближе к Крамецу, который у многих актеров ассоциировался с весной. Словно она жила у Большого Рипенского Хребта и нужно было только добраться туда, посадить в повозку юную красавицу и увезти с собой, чтобы повсюду начали таять снега.

Рансур, пристроившись у чахлого осветителя, что-то упоенно строчил. В далекой юности он сочинял стихи о природе, теперь же его одолевало чувство восхищения совершенно иным предметом. Актеры мирно посапывали, потому что холод и краткость светлого времени суток располагали к такому времяпровождению даже днем, что уж говорить о ночи. Рансур завершил свой нелегкий труд, перечел написанное и осторожно, чтобы не потревожить сон окружающих, разорвал. Эта участь постигала каждое творение, вышедшее из-под его пера. Он аккуратно сложил обрывки в кучку и спрятал в дорожную сумку, чтобы на первой же стоянке предать огню. Но если стихи можно было сжечь, то избавиться от любовного дурмана не представлялось никакой возможности.

Так ли плохи были его сочинения? Рансур полагал, что хуже не бывает, но если говорить откровенно, то вовсе не в слоге, аллегориях и эпитетах было дело. Что он мог предложить очаровательной молодой девушке? Ни кола, ни двора, полное отсутствие средств и перспектив. Титул? Очередная фикция, если в определенных кругах Рансура не признают наследником графа Искида Сиана-Ринорис. Но даже восстановление в законных правах, немногим улучшит его положение. Из титула похлебку не сваришь, но с чего-то следует начинать или, если угодно, продолжать жизнь. Собрать осколки в одну кучку и подумать, что из этих останков можно вылепить. Для того Рансур и намеревался встретиться с графом Папарига, которому приходился дядей. Жаль, что они с племянником не поддерживали отношений. Поверит ли он ему? Имеет ли вес для Аликария Папарига слово чести?

Семью матери не особенно вдохновлял ее брак с графом Сиана-Ринорис, чьи финансовые затруднения были притчей во языцех, тем не менее ее рука была отдана тому, кому уже принадлежало сердце. А попробуй не отдай, когда она на сносях от этого проклятого Искида! Папарига не намеревались латать дыры в чужом бюджете, поэтому расстались с непокорной дочерью раз и навсегда.

Лишь однажды Рансур побывал в доме родственников, когда умер дедушка. Тогда он и познакомился со своим десятилетним племянником. Подружиться они так и не успели, хуже того, Аликарий Папарига или просто Карик, по неосторожности опрокинул древнюю вазу ханутской работы. Слуг поблизости не оказалось, поэтому мальчики успели припрятать осколки. Однако вазы все равно хватились, и тогда Карик указал на Рансура и заявил, что тот ее украл. Что выросло из этого низкого труса?

Рансуру даже сейчас было неприятно вспоминать, какое унижение он тогда испытал. Никаких доказательств его проступка естественно не нашли, но честь оказалась запятнанной. Он не стал ничего отрицать, не стал разоблачать Карика, что был на три года младше него и казался очень болезненным и слабым. Рансур просто вышел из залы, бледный, но с гордо поднятой головой, под гнусный шепоток: "Эти нищие уже опустились до воровства". По дороге домой он заболел, мама сказала, что так на него подействовало несправедливое обвинение. Помнит ли нынешний граф Папарига тот случай из детства? Лежат ли осколки той злополучной вазы в дупле старого круглолиста?

С облучка в фургон заглянул Фрад.

-- Подменишь меня? -- спросил он, и Рансур согласно кивнул. Ему просто необходимо было проветриться, чтобы морозный воздух выгнал из головы мысли как дурные, так и нелепые. Фрад моментально, как только передал полномочия, улегся и захрапел.

Патрина полежала некоторое время, по-прежнему изображая, что она спит, затем выскользнула из-под одеяла, на цыпочках подошла к сумке Рансура и вытащила разорванные листки. Она прихватила умирающий осветитель, вернулась в постель, укрылась с головой и аккуратно разложила обрывки на подушке. "Почему, ну почему ты их сжигаешь? -- с огорчением подумала девушка. -- Они ведь так прекрасны".

Патрина забормотала, раз за разом перечитывая строчки, чтобы запомнить стихи. Бумага сгорит, но слова будут жить в ее памяти. Она собирала их как бесценные жемчужины, а потом украдкой записывала и чувствовала себя счастливой воровкой, случайно обнаружившей тайную сокровищницу. Кто бы мог подумать, что под маской бесстрастности Рансур прячет такие чувства. А сколько чудесных слов он написал о том единственном поцелуе! И еще была целая поэма о сокрытой необузданной страстности, от которой Патрине сделалось как-то не по себе, наверное, из-за страха не оправдать ожиданий. Но время шло, стихи горели, и ничего не менялось.

К началу весны балаган был уже недалеко от Крамеца. С каждым днем повозок и фургонов на дороге становилось все больше, они ползли нескончаемой вереницей, чтобы провозгласить торжество тепла над холодом, праздника над обыденностью, в общем, всего того, чему хочется отдать предпочтение. Так почему бы этого не сделать, уж коли имеется такая возможность?

Мерины недовольно фыркали, ступая по слякоти. Первая половина раскисеня выдалась такой холодной, что ничем не отличалась от леденя, зато вторая -- быстро наверстывала упущенное: сугробы просели и потемнели, а дороги превратились в омерзительное месиво. Копыта меринов скользили в каше талого снега и грязи, повозки еле двигались.

-- В Регалате сейчас хорошо, -- мечтательно сказал Монтинор, -- сады цветут, солнце припекает.

-- В Хануте еще лучше, -- отозвался Сиблак и подышал на озябшие пальцы.

Повозки взобрались на очередной холм, и вдали у самого подножия Большого Рипенского Хребта показался легендарный город Крамец.

-- Чудом не опоздали, -- сказал Грим. -- Еще несколько часов и мы на месте. Официально фестиваль начинается завтра, но жеребьевка идет уже несколько дней. Для тех, кто никогда не бывал в этом городе, -- Грим посмотрел на Анаис, Патрину, Рансура и особенно внимательный взгляд почему-то кинул на Сиблака с Монтинором, которые не относились к упомянутой категории, -- сообщаю, что в Крамец на время фестиваля приезжает королевский двор, поэтому стражи везде превеликое множество. Советую вести себя очень осмотрительно. На всевозможных штрафах, взносах, налогах и пожертвованиях, содранных с актеров и торговцев, зиждется благосостояние местной знати. Мы остановимся у мастера Фигуды, моего старого знакомого. На всякий случай запомните адрес: улица Ткачей, дом двадцать три. В городе такое столпотворение, легко потеряться.

-- В Крамеце сейчас гостей, наверное, больше чем жителей, -- посетовала Патрина, -- трудно будет выспросить, где какая улица, если заблудишься.

-- Город построен по радиальному принципу: в самом центре -- площадь Звезд, от нее лучами отходят восемь главных улиц: Кузнецов, Пекарей, Мясников, Ткачей, Оружейников, Белошвеек, Ювелиров и Ростовщиков, -- продолжил рассказывать Грим. -- Они вливаются в другие большие и малые площади, которых в Крамеце тридцать две. От них тоже разбегаются улочки поменьше, любая из них приведет на одну из восьми главных артерий, а по ней -- на площадь Звезд.

-- А почему она так называется? -- спросила Патрина.

-- Мечта каждого театра замостить главную площадь своей медной звездой. Для этого нужно занять первое место, -- пояснил Грим.

Разговор как-то сам собой увял, вероятно, из-за осознания того, что их труппе подобной чести вовек не добиться.

-- Что приуныли?! -- бодро сказала Анаис, утомившись от созерцания потемневших подтаявших сугробов, усеянных вдоль дороги мусором: обрывками материи, обертками, коробками и ящиками. -- Есть хорошее литарийское изречение: "Как только вы вообразите, что не в состоянии выполнить дело, с этого мгновения осуществление задуманного становится для вас невозможным".

-- Лапуля, наконец-то ты обратилась к истинной вере, -- возрадовался Фрад.

-- И не надейся! -- огрызнулась Анаис.

В труппе обожали слушать их перепалки, зачастую становившиеся единственным развлечением в пути. Так что все взоры моментально обратились на поджавшую губы Анаис и неунывающего фардва.

-- А я вот не теряю надежды, что ты примешь в сердце свое хотя бы пятый догмат и пребудут с тобой свет и радость, -- хохотнул Фрад и процитировал: -- Сотворение новой жизни -- величайший дар Лита, радость творения -- награда за труд в поте лица по зарождению жизни в мире. Я не прочь посодействовать, только Тамерона бы надо услать куда-нибудь подальше.

-- Нэреиты тоже активно плодятся, -- включился в разговор Илинкур, чтобы поддержать Анаис. Он всегда принимал ее сторону.

-- Да ну их! -- отмахнулся Фрад. -- Они ничего не смыслят в любви. Их браки основаны только на выгоде.

Так, за разговорами балаган добрался до навесов, крытых гнилой соломой.

-- Надеюсь, свободные места еще есть, -- сказал Грим, с беспокойством оглядывая длинные ряды.

К повозке подбежал веснушчатый мальчонка.

-- Дядь, а дядь, стойло требуется?

-- Сколько просишь за уход и охрану?

-- Пятьдесят гимиков за сутки, -- сказал мальчик.

-- Хорошо, -- обрадовался Грим.

-- Это за уход. Кормежка отдельно. Сено нынче по пять нюфов мера, доставка два нюфа.

-- Да, это просто грабеж! -- возмутился Грим.

Мальчик пожал худыми плечиками и отошел.

-- Стой, кровосос! -- окликнул его Грим.

-- За охрану беру еще нюф, -- нахально сказал пацан.

-- Пятьдесят гимиков, -- безапелляционно сказал Грим, -- и смотри, сорванец, если из повозок что-то пропадет, я с тебя шкуру сдеру! -- предупредил он.

Мальчонка свистнул, и к нему подбежал здоровенный, лохматый пес.

-- Не пропадет, -- заверил он.

У городских ворот собралась большая толпа: припозднившиеся театральные и цирковые труппы, зрители из окрестных мест, торговцы.

-- Не опоздать бы на жеребьевку, -- забеспокоился Грим.

Он поправил лямки тяжелой ноши, что больно врезались в плечи, и прижал к груди спрятанный под рубашку мешочек с деньгами.

-- С каждого по серебрушке, -- послышалось от ворот, -- городской сбор на ремонт дорог!

Грим тяжело вздохнул, выудил из кармана заранее заготовленные монеты и, что-то бурча, сдул с них крошки.

Как только актеры оказалась за воротами, они увидели большой плакат с надписью: "Регистрация конкурсантов на площади Звезд". Патрина, ошарашенная столпотворением, вцепилась в руку Рансура. Сзади напирали вновь прибывшие, и толпа бурлила, как каша в котле, то вспучиваясь, то опадая, и лезла в щели-улицы, подгоняемая притоком новых гостей.

-- Мы с Анаис пойдем на площадь Звезд, -- сказал Грим, -- а остальные -- к Фигуде. Скажете, что от меня, он вас примет. Не стоит рисковать нашей собственностью на людных площадях. Фестиваль -- праздник для воров. Доберетесь до дома Фигуды, оставайтесь там.

Анаис удивилась, что Грим выбрал ее в сопровождающие, но когда он произнес: "Будешь следить, чтобы какой-нибудь воришка не срезал у меня кошелек", все прояснилось. Рансур тоже изъявил желание пойти на главную площадь. Он не собирался откладывать личное дело в долгий ящик, вознамерившись, во что бы то ни стало, встретиться со своим престарелым племянником. Не приходилось рассчитывать, что сделать это будет легко. Первым шагом следовало передать письмо, в котором Рансур подробно излагал обстоятельства своего дела и просил об аудиенции. С сожалением, он отдал Патрину на попечение юнцам и долго оглядывался, пока ее черноволосая головка окончательно не пропала из вида в людском море.

Направленные на улицу Ткачей артисты, несмотря на подробные разъяснения Грима, все-таки заблудились. Илинкур выглядел смущенным, поскольку бывал в Крамеце ежегодно вот уже много лет кряду. Не первый раз участвовал в фестивале и Фрад, но, в отличие от флейтиста, он виноватым себя не чувствовал. Да и немудрено было заблудиться: каждый раз город выглядел несколько иначе. Торговцы, приезжавшие в Крамец на время фестиваля, украшали стены домов многочисленными красочными плакатами, расхваливавшими их товары. Порой эти полотнища целиком скрывали фасад, и дома становились неузнаваемыми. Понятное дело, что владельцы и жильцы соглашались на подобные неудобства не за просто так. Поскольку места, достававшиеся приезжим торговцам, не были постоянными, то и облик города оказывался непредсказуем.

Каждый год с некоторыми торговыми фургончиками традиционно случались неприятности: их конфисковывали в казну, якобы за то, что они были установлены в неположенном месте и мешали движению. Освободившийся участок тут же занимала другая повозка, хозяин которой сумел правильно угадать необходимую на нынешний день сумму взноса. Поэтому приглянувшийся товар следовало приобретать немедленно, иначе в другой раз, проходя мимо, вы рисковали его не обнаружить.

Фрад поймал за рукав прохожего, безошибочно угадав в нем горожанина, и спросил дорогу. Тот ничуть не удивился.

- А-а-а, артисты, -- лениво пробасил он. -- Обойдете Сенную площадь справа и в третью улочку свернете. Там все прямо и прямо, пока не увидите площадь Горшечников, где сейчас как раз помост перестраивают. Старый-то сгнил. За площадью начинается квартал Ткачей, и самая широкая улица, та -- что вы ищете.

-- Спасибо, уважаемый, -- актеры хором поблагодарили горожанина. -- Всех вам благ.

-- И вам успехов. А то спрос на моченые яблоки нынче большой.

Фрад поморщился, видимо, вспомнив прошлогодний фестиваль.

-- Убил бы наглеца, который придумал кидаться в актеров мочеными яблоками, -- раздраженно сказал он.


***


На площади Звезд жеребьевка была в разгаре.

-- Пять монет серебром с коллектива. Готовьте деньги заранее. Хозяева балаганов подходите ко мне, -- выкрикивал герольд. -- Надеюсь, никто не забыл обновить в овациометре сведения: город приписки, возраст и название коллектива, жанр, в котором работаете и имена актеров; а самое главное -- не забыл дополнительно защитить устройство.

-- О чем это он? -- спросила Анаис.

-- Крамец -- зона поглощения магии, -- сказал Грим. -- Прежде чем сюда сунуться, овациометры надо получше зачаровывать, чтобы заработанные быллы и бонусы не пропали. Здесь не проходят фокусы с иллюзиями и гипнотическим воздействием на публику. Заслужить признание на сценической площадке в этом городе означает, что ты, действительно, великий актер.

Вокруг толпились циркачи, актеры-декламаторы, драматические актеры, кукольники, музыканты. Все галдели, толкались. У Анаис в глазах зарябило, еще ни разу в жизни она не видела такого скопления народа, к тому же настолько шумного, импульсивного и нервного. Рансур тронул девушку за плечо и махнул рукой, показывая, что намерен прогуляться по своим делам. Анаис кивнула.

-- Овациометры прикладывайте к считывателю, -- вещал герольд. -- Все ваши дополнительные баллы и бонусы отразятся на времени и месте выступления, которые будут указаны в карточке. Не опаздывайте. Деньги не мне, деньги казначею, -- отмахнулся он от кого-то особо торопливого. -- Дорого?! Да, что вы говорите?! После вас город убирать несколько недель, а даром этого никто делать не будет!

-- Обрати внимание на устройство сценических площадок, -- прокричал Грим, силясь перекрыть окружающую какофонию.

Анаис несколько раз подпрыгнула, чтобы взглянуть поверх голов окружающих туда, куда он показывал. Грим склонился к ее уху:

-- Эти круглые помосты вращаются вокруг своей оси. Посередине перегородка. Пока идет один спектакль, за ней готовят декорации для другого. Как только театральное или цирковое действо заканчивается, актеры покидают сцену и помост поворачивается. И так целый день с небольшими перерывами. Декорации принадлежат городской казне, и они предельно просты, тут не увидишь вычурной позолоты, облачков из лебяжьего пуха...

Анаис усмехнулась, представив себе подобные излишества.

На главной площади взревели трубы. Толпа притихла. На балкон городской ратуши вышли высокопоставленные гости и глава графства.

-- С приветственной речью к участникам фестиваля и гостям славного города Крамец обратится граф Папарига! Тишина на площади!

К парапету подошел старик с довольно невзрачной, по оценке Анаис, внешностью. Он поприветствовал толпу легким взмахом руки и заговорил:

-- Горожане! Дорогие артисты и гости города! -- его сильный голос удивительным образом контрастировал с неказистым видом.

-- Он до сих пор прекрасно поет, -- поделился Грим.

-- Поздравляю с началом сорок пятого ежегодного фестиваля самодеятельного актерского творчества! -- вещал граф с балкона. -- Я счастлив сообщить, что в этом году, наш маленький юбилей почтили своим присутствием Их Величества.

Толпа сдержанно поликовала.

-- К этому часу уже зарегистрировались двести девяносто пять самодеятельных коллективов! Это -- рекорд! Я уверен....

Толпа на площади взревела, в воздух полетели шапки.

Граф Папарига переждал шум и продолжил:

-- Я уверен, что это не предел! Жеребьевка не закончена, и вскоре мы узнаем, сколько же театральных и цирковых трупп прибыло на фестиваль, и кто из актеров будет выступать на площади Звезд, а кому повезет меньше.

Анаис от бурных проявлений восторга воздержалась. В толпе она чувствовала себя неуютно, в отличие от вездесущих воришек, которые ловко сновали среди разномастной публики и собирали свой урожай. Анаис покрепче прижала сумку к груди и зорко следила за окружением.

-- У нас есть шансы выступить на площади Звезд, как считаешь? -- спросила она у Грима.

-- Мой театр еще ни разу не оказывался в первой десятке, -- честно сознался он.

Когда торжественная речь закончилась, продолжилась прерванная жеребьевка. Грим получил карточку, на которой значилось: "25 число месяца раскисеня, Сенная площадь, четыре часа, сцена N 2".

-- У нас еще целых пять дней для репетиций, -- сказал Грим.

-- А далеко Сенная площадь от центральной? -- спросила Анаис, лавируя среди толпы и едва поспевая за владельцем балагана.

-- Главное, что это не самая окраина города, -- уклончиво ответил он. -- Если боги будут благосклонны, нам позволят сыграть не один единственный спектакль.

Анаис поравнялась с Гримом и сделала брови домиком, что означало: "Не хочу задавать глупых вопросов, но очень нуждаюсь в разъяснениях". Они свернули на улицу Ткачей. Здесь народа было меньше, чем на площади, и идти стало легче.

-- Если публика и судьи останутся довольны выступлением, труппе выдадут следующую карточку с указанием одной из площадей ближе к центральной. Каждый успешно сыгранный спектакль приближает к площади Звезд, и можно оказаться в числе тех счастливчиков, что выступят перед королевским двором.

-- А что эти вельможи такие большие знатоки театра?

-- Пф-ф-ф! Ну, может быть некоторые. Для властей главное, что фестиваль приносит неплохие доходы в казну. Ежегодно в Крамец съезжаются толпы народа. Людям нужно где-то остановиться, что-то есть, прикупить подарков или просто необходимых в хозяйстве вещей. Сюда стекаются купцы, чтобы сбыть залежавшиеся товары. О бесчисленных налогах, сборах и штрафах, которые взимают с приезжих, я уже упоминал. Граф Папарига изыскал отличный способ поправить свои финансовые дела. Ему не откажешь в изобретательности. В общем, дело оказалось выгодным.


КАРАЭЛЬ ДОСТАВАЛИОН


Грим и Анаис почти добрались до дома Фигуды, где их ожидали остальные актеры, когда Анаис неожиданно заметила человека, что возвышался над толпой.

-- Ой, смотри, Караэль! -- радостно воскликнула она и указала пальцем в сторону гендера.

-- Тише! -- прошипел Грим, схватил ее за руку и больно стиснул запястье. -- Он же заметит!

-- И что?!

-- И все! -- огрызнулся Грим.

-- Да ладно, -- отмахнулась Анаис. -- Я не верю, что встреча с гендером приносит счастье или несчастье. Твоя теория катаклизмов -- полная чушь.

-- Не со всяким гендером, а конкретно с этим. О нет! Заметил, -- сказал Грим упавшим голосом. -- Так бы тебя и придушил! Ой, смотри, Ка-ра-эль! -- передразнил он. -- Накаркала!

-- Любезнейший мой Грим! -- распахнув объятия, гендер приближался, как-то по-особому пританцовывая. Должно быть, атмосфера Крамеца доставляла ему ни с чем несравнимое удовольствие и поднимала настроение до небес, что отражалось во всем его облике.

На глазах Грима проступили слезы.

-- Дорогой друг, -- Караэль обнял его, -- не стоит так, право, иначе и я сильно расчувствуюсь. Рад, что мы снова повстречались. Так досадно было расстаться с вами. Я очень скучал в разлуке. Где вы остановились?

-- Там больше нет свободных комнат, -- выпалил Грим.

-- Ах, как жаль! Сегодня утром в доме, где я поселился, была одна, но перед моим уходом хозяин сказал, что сдал и ее.

-- Вот и хорошо! -- сказал Грим. -- В смысле, хороший доход получают жители Крамеца за постой.

-- Вы восхищаете меня! -- Караэль прижал руку к сердцу и склонил голову. -- Далеко не всякий умеет порадоваться чужой прибыли. Грим, вы благородный человек.

Анаис покачала головой и вздохнула: "Если бы все, как гендеры, говорили только то, что думают... Мда-а, страшно себе представить..."

По мере того как они приближались к дому мастера Фигуды, Грим ощущал все большее беспокойство, но старательно делал вид, что слушает рассказ гендера о том, что с ним происходило во время одинокого странствия. Когда они поравнялись со строением номер двадцать три, Анаис ткнула пальцем в сторону дома Фигуды, но, не успев раскрыть их убежище Караэлю, заработала шлепок по руке с витиеватыми россказнями Грима о здешних комарах -- и это по весне, когда снег еще не растаял.

-- Ох, за разговорами чуть было не прошел мимо жилья, -- всплеснул руками Караэль.

Грим побледнел.

-- Мастер Фигуда очень радушный хозяин. Кстати, уважаемый Грим, где вы поселились?

Анаис и Караэль проследили за падением тела и переглянулись.

-- Он плохо питался в последнее время, -- объяснила Анаис обморочное состояние Грима, -- и много нервничал.

-- Ах, как это нехорошо! Как нехорошо, -- Караэль подхватил на руки бесчувственное тело и понес в дом, что-то приговаривая.

"А что если Грим прав?" -- пришло в голову Анаис, неожиданно заразившейся гендерным суеверием, несмотря на то, что она всегда наплевательски относилась к приметам. Хоть если бы кто-то с такой же экзальтацией вещал о страшных бедствиях и гибели всего живого, как владелец балагана о вредоносности Караэля, учение обрело бы множество сторонников и последователей.

Анаис давно обещала приготовить гримерные кремы, и откладывать было уже некуда. Она с разрешения хозяина устроилась у камина и принялась за работу. Караэль присел напротив и стал наблюдать, как она растирает в ступке сухие краски в мельчайший порошок, аккуратно их просеивает и смешивает, чтобы получить необходимый тон грима. Он пребывал в задумчивости и хранил несвойственное ему молчание. Было видно, что гендер расстроен из-за состояния здоровья Грима, который лежал в одной из комнат с холодным компрессом на голове.

Анаис поставила водяную баню на угли, растопила в ней свиное и воловье сало и добавила к ним приготовленную краску. Караэль следил, как она помешивает образовавшуюся массу, затем достал из сумочки, пристегнутой к поясу, небольшой брусочек и протянул девушке.

-- Добавь этого воска для густоты, чтобы грим не потек от температуры тела. Я использую его, когда готовлю себе крем для лица по одному старинному рецепту.

-- Спасибо, -- поблагодарила девушка, не отказав себе в удовольствии мельком изучить содержимое сумочки гендера. Сплошная косметика.

-- У этого воска приятный аромат, он оказывает тонизирующее действие. Когда-то я написал книгу о театральном гриме, -- сказал Караэль. -- В соавторстве с Леярнэлем Арэлионом, -- с неохотой добавил он. -- Поймите меня правильно, драгоценнейшая Анаис, я не имею ничего против совместного творчества, но когда твой вклад умаляют... -- воспоминания взволновали гендера. Караэль слегка сжал зубами указательный палец и некоторое время молчал, глядя на огонь. Поймав удивленный взгляд слушательницы, он соизволил пояснить:

-- Леярнель поставил свое имя на первое место.

-- Но позвольте, уважаемый Караэль, -- сказала Анаис, -- ведь это закономерно. Он ведь Арэлион.

-- Ах! -- гендер уронил голову на грудь и спрятал лицо в ладонях -- само воплощение скорби. -- Все так говорят, и ни одной живой душе не интересно узнать, сколько труда и времени я вложил в это исследование. Я изучал принципы гримировки в разных театральных традициях и доказал, что грим является органической частью спектакля. Порой он может показать то, что без него было бы неясно. -- В глазах Караэля появился блеск, грусть прошла, и Анаис поняла, что ей предстоит длительный экскурс в историю. В эту минуту пришел Рансур.

Караэль мельком взглянул на молодого человека, ответил на поклон и сдвинул брови у переносицы, о чем-то ненадолго задумавшись.

-- Странное дело, -- пробормотал он, -- такое поразительное сходство...

Гендер поерзал в кресле, будто оно вмиг сделалось неудобным, и вернулся к прежней теме, что подействовало успокоительно: складка между бровей разгладилась.

-- Если в основу спектакля положен принцип импровизации, то свое завершение он находит именно в гриме. В ход порой идут как бы случайно попавшие под руку вещи: мочалка превращается в бороду, ленты становятся волосами, -- Караэль все более вдохновлялся.

-- Простите, -- прервала его Анаис, разлив по баночкам грим, и обратилась к Рансуру, который устало опустился на стул:

-- Как дела?

Судя по опущенным плечам и отрешенному взгляду, ничего хорошего не произошло. Рансур вытащил из-за отворота рукава бумагу, грифель и написал: "Меня не казнили только потому, что сейчас в Крамеце праздник, и розыгрыши в чести".

Он даже не надеялся, что его примут в тот же день, когда подано прошение, и был удивлен такой удаче. Рансура проводили в малый кабинет, где, как он отметил, за полвека ничего не изменилось. Спустя некоторое время лакей распахнул дверь и вошел сухонький старичок с раскрасневшимся от возлияний лицом. Он окинул гостя колючим взглядом и усмехнулся:

-- Так это вы, молодой человек, утверждаете, что приходитесь мне дядей. Забавно. Вот, что я вам скажу, любезный, не вздумайте распускать подобные слухи, иначе быстро распрощаетесь с головой. -- Тон высказываний Аликария Папарига был спокойным и даже миролюбивым, но к его словам стоило прислушаться: глупо игнорировать угрозу для жизни. -- Мой дядя Рансур Сиана-Ринорис встретил благородную героическую смерть, что не может не вызывать восхищения. Неужели вы думали, что истории про битые вазы могут служить доказательством чудесного воскрешения? Я хотел высказать все это вам в лицо. -- С этими словами Папарига развернулся и вышел из кабинета.

"Как это странно, -- подумал Рансур, -- моя смерть оказалась в копилке славных подвигов предков, в то время как жизнь сильно портила картину". Из раздумий его вывел возглас Анаис:

-- Ты плохо выглядишь. -- Она подошла, потрогала лоб молодого человека и всплеснула руками:

-- Да у тебя жар! Патрина! -- крикнула она и, когда девушка выглянула в гостиную, велела: -- Заставь этого героя улечься в постель и присматривай за ним, а мне нужно сходить в суконную лавку, прикупить кое-что для починки реквизита.

В театральных нарядах оказалось столько прорех, которые вскрылись, стоило только балагану въехать в зону поглощения магии в районе Крамеца. Юнцы-то, на которых частично лежала ответственность за реквизит, латали костюмы на свой лад: создавали довольно сносную иллюзию, и время от времени подновляли заклинание. Штопать и пришивать заплаты было ниже их достоинства.

-- И я прогуляюсь, -- решил гендер.

Анаис тяжело вздохнула, признавая поражение: сбежать от Караэля ей не удалось.

-- Очень интересен грим в регалатской театральной традиции, -- следуя за девушкой, рассказывал гендер, -- согласно которой имеются восемь психологических типов: благородство, низость, богатство, бедность, глупость, безумие, болезнь и опьянение.

Они вышли на площадь, где несколько театральных трупп, приехавших на фестиваль загодя, радовали публику коротенькими репризами то ли из любви к искусству, то ли в надежде обзавестись поклонниками, которые поддержат любимцев во время конкурса.

-- А вот и регалатская труппа, -- радостно возвестил Караэль и указал куда-то. С его ростом проблемы обзора окрестностей не существовало. Анаис пару раз подпрыгнула из вежливости и посеменила дальше, протискиваясь сквозь толпу. Лица актеров, которые она не сумела толком разглядеть, произвели на нее неприятное впечатление.

Гендеру хотелось посмотреть репризы, но он посчитал, что прерывать беседу невежливо, и последовал за спутницей. Неожиданно идти стало существенно легче -- люди начали расступаться. Оказывается, прогулка с Караэлем обладала некоторыми преимуществами: гендеры в Крамеце были особенно почитаемы, как члены жюри фестиваля. В этом городе их "счастьеносность" проявлялась как нигде в другом месте. Ведь своим процветанием Крамец был обязан именно театральному фестивалю. Во время него бойко шла торговля, и многочисленные подати рекой текли в казну.

-- В регалатских театрах используют грим, который состоит из толстых слоев рисового клейстера, от чего лицо превращается в неподвижную ярко разрисованную маску, что характеризует тип как таковой, -- увлеченно рассказывал Караэль, не обращая особого внимания на окружающее, впрочем, как любой представитель расы гендеров, севший на любимого конька. -- В Хануте используют маски из покрытого гипсом полотна. Их преувеличенные размеры и монументальные формы удобны для театральных площадок больших размеров. С одной стороны, рисунок лица хорошо виден зрителями, а с другой -- с помощью быстрой смены масок три актера могут исполнить спектакль с десятком ролей. Хантуский театр по-своему интересен, хотя и нем. Бессловесность повышает требования к пластике, ведь играть приходится телом. Кстати, в Хануте женщинам запрещено выступать на сцене.

-- Ну, еще бы! -- возмутилась Анаис. -- Женское тело вне спальни! С их-то обычаями! А то, что у этого тела еще и голова имеется -- просто безобразие. Такие головы следовало бы отсекать, но приходится мириться с их наличием, потому как иначе тело погибнет.

-- О, я вижу, ты бывала в Хануте, -- рассмеялся Караэль.

-- Приходилось переодеваться мальчиком. Только так они были способны воспринимать меня всерьез.

-- Значит ты актриса от природы, -- серьезно сказал гендер и продолжил рассказ: -- На мой взгляд, самой прогрессивной является рипенская театральная традиция. Здесь грим сродни косметике.

-- Да-да, мы как раз из Рипена, -- попыталась встрять Анаис, чтобы намекнуть -- рассказывать об этом нет нужды, но Караэль оказался глух к ее словам.

-- Не стану говорить о лице много, -- заливался он соловьем, -- если обладаешь должным искусством можно исправить большинство природных недостатков, -- при этом спутник невзначай коснулся брови. Его чело омрачилось, как всегда бывает с гендерами, когда они сталкиваются с несовершенством. Анаис невольно обратила внимание, что Караэль выщипывает брови, для придания им изящной формы, а то, как аккуратно подведены у него глаза, даже вызвало у нее легкий приступ зависти.

-- Всегда можно перекрасить бороду, скрыть рубец, сделать лицо бледным, желтым или, напротив, здоровым и нежным, как у ребенка, или смуглым, -- вновь заговорил гендер. -- В общем, каким угодно. Маски или фальшивые бороды зачастую мешают говорить, грим же позволяет включить в арсенал актера мимику и сделать образ ярче, достовернее.

-- Если судьи думают так же, как вы, -- сказала Анаис, -- то у театров из Ханута и Регалата мало шансов занять призовые места.

-- Ничего подобного, -- возразил Караэль, -- искусство -- всегда искусство, в какой бы форме оно не выражалось. Впрочем, ты сама все увидишь, -- улыбнулся он.

Дорогу им преградила повозка, как в болоте увязшая в людской толчее. Возница, выбившись из сил и утратив терпение, соскочил на землю, схватил упрямого мула под уздцы и попытался заставить его стронуться с места, перемежая увещевания бранью. Анаис не стала дожидаться, когда повозка проедет, забралась на нее и в два счета преодолела преграду.

-- Анаис! -- послышался испуганный возглас гендера. -- Любезная моя спутница, подождите меня.

Искушение юркнуть в толпу оказалось велико, так бы она и поступила, если бы не проклятая совесть. Анаис вновь запрыгнула в повозку и помогла Караэлю взойти на борт. Да, именно так и никак иначе. Нарочитая медлительность гендера не раз выводила ее из себя, но разве он виноват, что таким уродился. Возница тем временем оставил мула в покое и принялся поносить бессовестных варваров, топчущих его товар.

Гендер с растерянным видом уставился на рулоны домотканого сукна под ногами. Анаис потянула Караэля за собой, бросив через плечо: "Не обращайте внимания, уважаемый". Последовать совету спутницы оказалось для него затруднительным: возница спуска хулиганам давать не собирался и взывал к их совести в таких выражениях, что эстетически озабоченного гендера передергивало от каждого слова.

С возвышения девушка окинула взглядом толпу и замерла, занеся ногу над бортом повозки. На нее были обращены взгляды множества людей, что запрудили площадь, но эту женщину Анаис невольно выделила из толпы. При таком росте и прекрасно развитой мускулатуре ее можно было бы принять за мужчину, но внушительный бюст и черты миловидного, хоть и сурового лица свидетельствовали о принадлежности к слабому полу, как бы иронично это не прозвучало. Женщина, что наблюдала за нарождавшимся скандалом от края площади, надвинула капюшон на глаза и заспешила по направлению к одной из улочек.

"Давненько меня не посещали приступы паранойи", -- подумала Анаис и посмотрела на возницу. Тот, не взирая на чины и звания, поносил несчастного гендера, якобы покусившегося на чужое добро. Кричать на Анаис было бесполезно, потому что она обращала на это внимания не больше чем на комариный писк. А вот бедный Караэль являлся отличной мишенью. Он как взобрался на повозку, так и замер на полусогнутых ногах, не разогнув спины, точно хулительные слова заставили его окаменеть. Голова гендера находилась на уровне плеча Анаис и, похоже, бедняга утратил дар речи от такого отношения к себе.

Девушка чуть ли не силой заставила гендера спуститься на землю. Возница, вдохновленный тем, что злодеи не оспаривают его правоту, подскочил к ним как бойцовский петух, но тут Караэль выпрямился. Видимо, хозяин домотканых полотен был подслеповат, иначе признал бы в своем безответном оппоненте гендера гораздо раньше. Возница задрал голову вверх и онемел.

-- Ну все, мужик, -- Анаис похлопала его по плечу, -- ждут тебя горе и лишения. Она почему-то была уверена, что возница разделяет всеобщее заблуждение о том, что встреча с гендером приносит счастье. А как этот вахлак только что поступил со своим благополучием, оценила не одна сотня людей, которые, позабыв о делах, замерли в ожидании развязки.

Если бы все было так просто: прогневил богов -- тут же за это получил. Вот он грех, а вот наказание. Обидел гендера... Так нет же! Расплата конечно воспоследует, только неизвестно когда и, самое обидное, не понятно за что. Уж Анаис-то знала -- единственное, что приносят гендеры, это головная боль, возникающая от их занудства. К счастью или несчастьям они имеют отношения не больше, чем она сама к святости, причем сразу в обеих религиях, почитающих прямо противоположное.

-- Со всяким может случиться, -- ободрила Анаис притихшего скандалиста. -- Но несколько отрезов тканей способны поправить твои дела, -- шепнула она на ухо мужику и по его просветлевшему лицу поняла, что смогла сэкономить свои гроши.


В ШАГЕ ОТ ЦЕЛИ


Из окна гостиницы Крац наблюдал за бурлящей, точно котел похлебки, жизнью Крамеца. По улице в сторону Цветочной площади одна за другой шествовали цирковые труппы. Шум стоял невообразимый! Назвать музыкой эту сумасшедшую какофонию Крац ни за что бы не согласился.

Циркачи, что есть силы дули в дудки, при этом их щеки, казалось, вот-вот лопнут. Барабанщики неистово колотили в барабаны всех мастей и размеров. Бубенцы и колокольцы взрывали пространство, и та же участь, по мнению Краца, была уготована барабанным перепонкам присутствующих, но это почему-то никого не беспокоило. Даже наоборот, население всячески старалось усугубить царящий хаос: люди орали, хохотали, колотили крышками кастрюль, высовываясь из окон. Иные, подпав под странное воздействие праздничного безумия, в экстазе били глиняную посуду. Карнавальное шествие припечатывало подошвами черепки, которые продолжали крошиться, издавая веселый треск, пока не обращались в пыль, втоптанную в трещины мостовой.

Акробаты умудрялись в этой невероятной толчее проделывать трюки, силачи подхватывали то одну, то другую толстушку, и те возносились над толпой с радостным визгом. Клоуны кривлялись, забавно спотыкались и падали на потеху окружающим. Ребятишки получали леденцы на палочках, которые направо и налево раздавали девушки в трико, щеголяя стройными ногами и крепкими, точно орешки, попками. Фокусники превращали свои трости в букеты цветов, вытаскивали из шляп кроликов и голубей. Это заинтересовало особого уполномоченного, ведь в Крамеце магия не действует. "Как же они это делают?" -- подумал Крац, и эта мысль удивила его. Подобные вопросы он задавал в детстве, когда не мог понять, что за магию применил тот или иной человек.

То и дело в воздух взмывали шутихи, и особый уполномоченный, затаив дыхание, ждал, что вот-вот раздадутся крики "Пожар!". Шутка ли устраивать фейерверки в городских кварталах, где большинство домов деревянные. Но дух праздника пленил толпу и не иначе как вытеснил из голов все мало-мальски разумное. Словно разноцветные змеи в воздух стремительно выбрасывались сотни лент, полоскались на ветру знамена и вымпелы, а от цветастых костюмов циркачей рябило в глазах. Какой-то парень на ходулях с размалеванной физиономией заглянул в окно, и Крац от неожиданности отпрянул. Циркач засмеялся, помахал мрачному человеку, который непонятно зачем приехал на фестиваль, и устремился дальше, подхваченный потоком празднества.

Неудивительно, что цирковые выступления в Крамеце всегда проходили отдельно от других. На откуп этим виртуозам зрелищ отдавалась целая площадь, чтобы шум не заглушал театрального действа, призванного касаться тонких материй. На родине Крацу доводилось несколько раз смотреть цирковые выступления на ярмарках, но он даже помыслить не мог, что в балаган можно превратить целый город.

Всю зиму особый уполномоченный со своими людьми шел по пятам за хиренцами. Их путь оказался так извилист, как будто "Дети Луны" стремились запутать следы. Стоило хиренцам заметить слежку -- кровавой схватки было бы не избежать, но этого, слава Нэре, не произошло. Порой Крац начинал сомневаться, что жрецы знают, где состоится их встреча с Анаис, и следуют за ней почти вслепую, расспрашивая в селах о балагане Грима. В любом случае, хиренцев нельзя было упускать из вида, как нельзя допустить, чтобы эта неуловимая девка что бы то ни было им передала.

"Эх, не вернуть господину Лебериусу похищенный анагерий", -- в который раз подумал Крац и пожалел о скорой утрате места. Конечно он скопил кое-что себе на старость, но не хотел отходить от дел так рано.

В дверь постучали.

-- Войдите, -- откликнулся Крац и оторвался от созерцания карнавала.

В открывшуюся дверь ворвался шум из обеденного зала, зараженного уличным действом. А какие соблазнительные донеслись оттуда запахи! Крацу пришлось выложить очень большую сумму, чтобы снять жилье: в два раза перебить цену другого претендента, с которым они едва не подрались. Теперь он оказался вынужден экономить на еде. Лучше бы они поселились в гостинице без харчевни, тогда бы запахи пищи не будоражили воображение, которое у голодного человека становится чрезвычайно отзывчивым. Образ аппетитного блюда проклюнулся в сознании в таких тончайших деталях, какие удаются далеко не каждому живописцу. Крац как воочию увидел поросенка, что жарился на вертеле, и рот наполнился слюной.

По оживлению на лице вошедшего подчиненного, особый уполномоченный понял -- цель обнаружена.

-- Докладывай, -- велел он.

-- Хиренка из охраны жрецов, за которой я следил, отыскала девицу. Ничем кроме взглядов они не обменялись. Хиренка тут же ушла, других я не заметил.

-- Ты уверен, что не обознался?

-- Все сходится, господин Крац, -- подчиненный вытащил из кармана засаленный листок и развернул его. -- Красавица, как на рисунке, -- сказал он, -- только волосы не такие, они точно пламень.

-- Ступай, -- велел ему Крац, выделив пару монет, чтобы подкрепиться. Молодой человек тут же удалился. Он изрядно проголодался, пробегав полдня по городу. Теперь его место занял другой. Для успешной слежки Крацу не хватало людей. Что такое семь человек против двенадцати? Но, как выяснилось, жрецы сочли ниже своего достоинства участвовать в поисках, поэтому соотношение противников оказалось почти равным, с учетом того что телохранительниц восемь. Сам Крац полночи дежурил у гостиницы хиренцев, что не пристало в его положении командира. Рурх Нэплик тоже от работы не бегал, и особый уполномоченный оценил его усердие по достоинству.

"Значит дело серьезное, и встреча состоится позже, -- подумал Крац, -- а сведения столь важные, что их нельзя доверить мелкой сошке". Завтра балаган Грима дает спектакль на Сенной площади -- это единственное, что было известно о местонахождении актеров. Где они остановились -- одним богам ведомо. Найти кого-то в этом суматошном городе -- подлинное чудо. К счастью, хиренцам известно не больше, иначе они бы не рыскали по Крамецу. В том, что здесь не работает магия, есть свои положительные стороны. Но почему именно Крамец?

Дверь распахнулась, и вошел Нэплик, как всегда без стука. Понятное дело, ему тоже доложили об успехах. Единственное, что грело душу Краца -- очередность: он получал сведения первым. Особый уполномоченный терпел это двоецарствие несколько месяцев, и вот, наконец, забрезжила надежда на скорое завершение операции и возвращение домой. Никогда прежде государственные интересы не вызывали у него такого неприятия, а представитель, призванный блюсти эти самые интересы -- такого раздражения. Нэплик то шел по пятам рассуждений Краца, то вырывался вперед и опережал на один-два хода, и этот разрыв с недавних пор никак не сокращался, благодаря сведениям, которые время от времени агент внешней разведки получал из Харанда.

-- Я тут размышлял: почему именно Крамец? -- сказал Нэплик и уселся на стол. Еще одна привычка несказанно бесившая Краца. Неужели нельзя сесть на стул, как все нормальные люди?! Нет, нужно непременно пристроить свой зад на столешницу!

"Демон! Он будто мысли читает, -- подумал Крац. -- Неужели Нэплик нашел ответ?"

-- Возможно, повторяю, возможно, есть проход на ту сторону Большого Рипенского Хребта. Фардвы вполне могли прорыть сквозной тоннель, -- говоря это, Нэплик сохранял серьезное выражение лица. Его шуток никто не понимал, поэтому развлекать столь специфическим юмором он мог только самого себя.

-- Если бы такой проход существовал, им давно бы пользовались для провоза товаров, -- возразил Крац, -- но торговые караваны из глубины Рипена по-прежнему отправляются к морю. Если имеется дешевый путь, никто не станет пользоваться дорогостоящими перевозками. Стратегическое значение? Фардвы -- работяги и торговцы, этот народ никогда не воюет и в политических играх не участвует.

-- Но за большие деньги они изготавливают прекрасное оружие, -- сказал Нэплик.

-- И что это доказывает? -- Крац начал раздражаться. Особого уполномоченного выводила из себя манера Нэплика отстаивать идиотские теории лишь потому, что они его собственные, а значит -- непогрешимые.

-- Всем известно, что добраться из Рипена до Хирена можно только морем, -- сообщил Нэплик прописную истину, -- но хиренцы игнорировали этот факт и направились к Большому Рипенскому Хребту. При аресте у них отобрали все имущество, единственное, что осталось -- зеркало-приемник, и спрятано оно было отнюдь не обычным образом. Отсюда появление телохранительниц и средств, чтобы продолжить путешествие с должным комфортом. Я склонен думать, что существует и зеркало-передатчик. Но к чему идти в Крамец, где никакая магия не работает?

Крац и сам не находил объяснения такому странному выбору места встречи. Даже если допустить абсурдное предположение, что под непреодолимыми горами существует проход в Хирен, зачем так усложнять себе жизнь? Ёффов Нэплик! Ему, похоже, доставляет удовольствие дурить людям головы.

-- Почему, Крац, почему? -- воззвал Нэплик, и уголок его рта нервно дернулся вверх.

-- Ты у меня спрашиваешь?! -- возмутился особый уполномоченный. Во время подобных мозговых штурмов, что проводились в отсутствии подчиненных, они переходили на "ты". Когда это началось, Крац затруднился бы ответить.

-- Что такого может быть у Анаис, чего нельзя переправить зеркальной переброской? -- продолжил донимать его Нэплик.

-- Единственная ценная вещь, которая у нее есть -- анагерий, и тебе это прекрасно известно.

-- Камешек господина Лебериуса, -- Нэплик наморщил лоб и принялся покусывать костяшки пальцев по столешнице. За время проведенное бок о бок, Крац узнал, что навязанный ему напарник не так уж бесстрастен и невозмутим, как казалось вначале. Он, бесспорно, умеет держать эмоции в узде, но иногда перестает заботиться о том, чтобы выглядеть неприступной скалой, обросшей льдом.

-- Вот, что я тебе скажу, Крац. Десять лет назад хиренцы пытались выкрасть родного братца этого осколка. Анагерий, что хранился в академии Эриды, был продан нелегальным путем за баснословную сумму. Продавца через некоторое время нашли мертвым, покупателя, кстати, тоже. А корабль, на котором везли проклятый камень, затонул. У меня нет права раскрывать все обстоятельства дела. -- Нэплик многозначительно замолчал, а потом вздохнул:

-- Сдается мне, в чем-то наша теория грешит.

"Ну конечно, -- оскорбился особый уполномоченный, -- как только теория грешит, так она сразу наша!"

-- В любом случае, Анаис Атранкас приказано ликвидировать. В Харанде ей давно вынесен смертный приговор, -- сказал Нэплик, и его недавняя веселость, не замеченная собеседником, почти рассеялась.

-- Но анагерий!.. -- возмутился Крац.

-- Твоему хозяину он бы в любом случае не достался, -- огорчил его Нэплик, понимая, что старик -- так он называл про себя Краца -- потеряет место. Агент внешней разведки поднялся и прошелся по комнате, о чем-то размышляя. Под его ногами жалобно поскрипывали половицы, иной раз даже казалось, что слышится обрывок какой-то мелодии. При этом Нэплик останавливался и повторял последовательность шагов с совершенно серьезным выражением лица.

"Паяц!" -- прошептал особый уполномоченный, когда гость вышел за дверь, так и не удостоив хозяина продолжением беседы, но при этом не попрощавшись.

"Видно, не так бойко крутятся у старика в голове мысли, если он до сих пор считает, что Анаис Атранкас в сговоре с хиренцами, -- подумал Нэплик. -- Им совершенно точно что-то от нее нужно, но девица не особенно спешит поделиться своими сокровищами".

Когда в Управлении улеглось волнение после того как обнаружилось проникновение в секретные сведения агента внешней разведки, делом занялись всерьез. Естественно, первое, что пришло на ум каждому бюрократу: "А не слетит ли моя голова с плеч?", то есть, сохранится ли за ним доходное место. Часть управленцев действительно лишилась работы. Но как только чистка закончилась, оставшиеся взялись за дело с утроенной силой.

К этому времени Рурх Нэплик уже отбыл в Рипен. Ему досталась непростая головоломка, которая изредка пополнялась новыми деталями, благодаря сведениям, поступавшим из Харанда с периодичностью раз в полтора-два месяца. Не так часто, как требовалось, и все из-за наложенного властями рипенских княжеств единодушного запрета на применение почтовой переброски. В поисках нелегально привезенных зеркал на границе каждого княжества неизменно перетряхивали все вещи и одежду харандцев. Как ни противно было признавать, но магические технологии Ордена в чем-то оказались совершеннее.

К первоначальному заданию арестовать шпионку в очередной зашифрованной депеше добавились новые пункты: доставить в Харанд Рансура Сиана-Ринорис, Патрину Карагери и Этеси Араина. Задача облегчалась тем, что все вышеозначенные лица являлись актерами одной труппы. Описание внешности и особые приметы оказались в отдельном свитке. В следующем послании содержалось распоряжение казнить Анаис Атранкас без суда и следствия.

Сведения, полученные Управлением от Нанка Найсы, помогли рассмотреть дело под иным углом. Возможно, Анаис Атранкас стремилась прочесть дневники мага с Тарниса, чтобы разузнать об анагерии. Описание осколка, выуженное из памяти Нанка, в точности совпало с тем, что сохранилось в академии. Значит, этот кусочек камня вновь вернулся из морской пучины в мир людей. Похоже, собирать осколки анагерия -- страсть Анаис Атранкас. Пагубная, несомненно. Нэплик вытащил из кармана портрет подозреваемой, развернул рисунок и залюбовался.

-- Жаль, -- сказал он и повторил, -- жаль.

Даже если бы на совести этой девушки не было кражи секретных сведений у агента внешней разведки, ее более ранние свершения не оставляли надежды на хороший исход. Она обвинялась в убийстве мужа -- Тарика Лебериуса. По сравнению с этим кража семейного артефакта была пустяком, но лишь до того момента, пока Управление не выяснило, что это за вещица. Анагерий не должен достаться хиренцам -- таковой была суть задания Рурха Нэплика.

Перед ним стояла непростая задача. Как обойтись столь малыми силами, не имея возможности пользоваться магией? Арест придется обставить как похищение, а казнь -- как обыкновенное убийство, что Нэплику претило. Начальник был бы счастлив, доставь он в Харанд одного из жрецов Ордена, но приказывать добыть с неба звезду, слава богам, не в стиле генерала Винда.

Агент внешней разведки аккуратно свернул рисунок и спрятал в карман. "Сенная площадь, -- пробормотал он, -- завтра в четыре часа, сцена номер два".


ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ


Жюри устроилось на отдельно стоявшем помосте, который слегка возвышался над сценой. Вокруг околачивались четверо стражников, оберегая сколоченное на скорую руку сооружение от толпы. Фестиваль конечно сборище лицедеев и шутов, но порядок должен быть везде и всегда. Так что не надо недооценивать, господа гастролеры, бдительность стражей порядка, что лениво притулились к основанию помоста.

С самого раннего утра Грим был взвинчен до предела, и казалось, что единственный способ вернуть бедняге спокойствие -- убить, чего в разной степени желали все, кто попал под его горячую руку. По его настоянию к месту выступления труппа отправится в полной боеготовности, не обременяя себя лишними вещами, которые в такой толчее могли бесследно пропасть.

Артисты стучали зубами, ритмично подпрыгивали и синхронно дышали в ладони, как единый организм, гибнущий от холода среди хилых декораций на сценической площадке, пока что повернутой к стене дома. За перегородкой тем временем доигрывали спектакль конкуренты. "Настоящий актер не чувствует ни холода, ни голода!" -- многократно провозгласил Грим за последние пять минут, хоть уже никто не смел даже заикнуться о неудобствах.

Хроникер благополучно записал сведения о труппе, о тематике спектакля, отметил соответствие нарядов представляемой эпохе и особое внимание уделил воспеванию телосложения примы. Анаис заглянула в записи и едва не позеленела от тихой ярости. И ради этой жалкой писульки она уже битый час околевает, демонстрируя то, что всякая благоразумная женщина ранней весной прячет под шубу. Понятное дело, что декольтированная девица в конце хлябеня -- зрелище завораживающее. Толстый слой пудры маскировал белую с синеватым отливом кожу, покрытую пупырышками мурашек. Для полноты сходства с мороженой тушкой цыпленка оставалось только бухнуться на спину и замереть, скрючив конечности.

Анаис зло посмотрела на Грима, и он без слов понял, какое у девушки сложилось мнение о героическом самопожертвовании во имя двух-трех лишних упоминаний о труппе в печатных листках. Тем паче если выкинуть из слова одну "п", то именно в этот обледенелый предмет Анаис вот-вот превратится: ждать осталось не долго. Сейчас она завидовала Патрине, которая осталась дома, чтобы ухаживать за Рансуром. Он, если честно признаться, не особенно в этом нуждался и быстро шел на поправку, но отказываться от присутствия очаровательной сиделки не стал. Было так трогательно наблюдать за этой парочкой.

Анаис выглянула из-за перегородки и поежилась уже не от холода, а потому что строгие лица членов жюри, среди которых преобладали гендеры, нагоняли страх. Приметила она и Караэля, что в силу пристрастности не мог судить их спектакль, но счел своим долгом непременно присутствовать на нем, должно быть, в ущерб своим судейским обязанностям на другой сценической площадке.

Девушка оторвалась от созерцания жюри и принялась расхаживать взад-вперед, шепотом повторяя монолог. Ее всегда удивляло, почему в трагедиях герои, что находятся одной ногой в могиле, никак не желают опустить туда и вторую, заполняя тягостный момент душераздирающими и витиеватыми фразами. За время этих велеречий можно было бы отыскать противоядие или мага-лекаря, способного исцелить погибающего. Нет, персонаж должен умереть и точка! При этом до последней капли крови, до последнего вздоха, до этой самой точки, заливая публику многословием. "Тьфу ты, опять сбилась!" -- рассердилась на себя Анаис.

Наконец прогремели аплодисменты, актеры покинули сцену, на которую тут же поднялся герольд, чтобы объявить следующий номер.

-- Имею честь представить вам труппу уважаемого Грима. Сейчас вы увидите трагедию восхитительного Эркандэля Периксимума "Падающая звезда". Встречайте!

Сцена со скрипом повернулась вокруг своей оси стараниями лохматого ослика -- трудяги, что целый день, привязанный к вороту, вынужден был прохаживаться по кругу. Но его мрачная меланхолия и устремленный под ноги безучастный взгляд никого не интересовали, а погонщик только и делал, что поддавал хворостиной, поторапливая.

Волнение сыграло свою роль, и щеки Анаис мгновенно порозовели. Действо началось, развернулось, набрало обороты и устремилось к кульминации. Когда спектакль близился к завершению, Анаис неожиданно заметила среди зрителей нескольких мужеподобных женщин: рослых и мускулистых, в далеко не праздничном настроении.

"Зря не прислушалась к паранойе", -- подумала она и пожевала губу, прикидывая шансы ускользнуть. Анаис поборола искушение немедленно спрыгнуть со сцены и затеряться в толпе: в такую прекрасную мишень, каковой она являлась, не попал бы только слепой. Смерть на сцене... Демон побери, романтично! А самое нелепое, что именно ее и предстоит играть. Странно, что охотники выжидают. Смотрят спектакль?

Анаис повернулась к Тамерону, который выступал с ней в паре, и пошатнулась. Он сделал шаг навстречу и подхватил партнершу в момент падения. Теперь она видела только его, остальные перестали существовать. И правда, какое дело ее героине Марон до того, что происходит за гранью ее реальности. Иллюзорный мир, ограниченный подмостками, ожил не только благодаря игре актеров, но и вниманию зрителей, и превратился в настоящий. Марон умирала на руках возлюбленного. Глаза Анаис заволокла слезная пелена, а щеки побледнели от сильного эмоционального переживания. Если это было игрой, то гениальной, заставившей зрителей проникнуться трагедией героев.

-- Я умираю, Тэор, -- сказала она.

-- Нет, Марон, нет! -- произнес менестрель. Отчаяние, обреченность и нежелание смириться с судьбой сквозили во взгляде героя, в интонациях. Он прижал Анаис к груди, и она услышала частое сердцебиение.

-- Сейчас, когда наши сердца бьются в унисон, но стук моего постепенно затихает, я хочу сказать, Тэор... -- Ее дыхание сбилось, а слезы проложили по щекам дорожки. "Наверное, и грим потек за компанию", -- мелькнула нелепая мысль.

-- Если бы Боги позабыли, что пришел мой час, и подарили мне еще кусочек жизни, я бы прожила его так, как должно: нашла бы чудесный уголок и поселилась там с тобой, потому что никто другой мне не нужен.

Тамерон поцеловал ее озябшие пальцы и с беспокойством взглянул на Анаис.

-- Все чепуха, все тлен перед лицом смерти: слава, почести, богатство. Разве могу я купить несколько дней, хотя бы несколько часов?! Нет, Тэор, никто этого не может. Только ощутив дыхание смерти, мы понимаем, что именно делали в этой жизни не так. Никогда осознание собственных ошибок не бывает столь острым, а желание стать лучше не обуревает с такой неодолимой силой. Если бы боги одарили меня мгновением жизни, я бы ценила простые вещи и неустанно повторяла, что люблю тебя.

Последние слова Анаис произнесла дрожащим от волнения голосом и громко шмыгнула носом. Не достойно героини благородного происхождения, но так естественно, когда заливаешься слезами. Тамерон готов был поклясться, что слова Анаис идут от самого сердца, что она лишь пользуется оболочкой Марон, чтобы сказать их. Это кружило голову и пугало одновременно. "Что происходит?" -- безмолвно спрашивал он.

-- Я люблю тебя, -- повторила Анаис. -- Люблю. Мы наивно полагаем, что у нас имеется завтрашний день. Как слепы мы, как глухи и глупы. Жить следует, принося радость и упиваясь радостью. Зачем, Тэор, зачем я жила? Зачем следовала чужим идеалам, носила маски и причиняла боль? Прости меня за то, что наше завтра всегда становилось таким же, каким было вчера, потому что каждое сегодня я повторяла одни и те же ошибки. Прости. Ты остаешься один. Я не успела... -- выдохнула она и затихла.

"Не успела, не успела, -- застучало в мозгу Тамерона. -- Не было такой реплики, все заканчивалось на "прости". Что Анаис хотела этим сказать?"

Он обвел взглядом толпу, словно его герой ищет помощи, не в силах поверить, что смерть уже украла у него любимую. Тамерон увидел Краца, вздрогнул и крепче прижал к себе Анаис. В его взгляде отразились ужас и растерянность. Оставалось только изобразить помешательство от горя.

-- Текст! -- пробубнила Анаис. -- И полегче, а то я задохнусь.

Тамерон очнулся, ослабил хватку и стоически доиграл до конца. Его поцелуи были такими страстными, что героине стоило немалых усилий притворяться мертвой. Тамерон же ласково стирал с ее щек, набегавшие слезы, что выглядело так, будто герой нежно гладит лицо возлюбленной, -- не пристало мертвым плакать, -- и говорил Марон такие красивые слова, что ради них ей стоило умереть. Наконец, он прижался щекой к ее щеке и замер, пряди его длинных волос соскользнули с плеча и образовали занавес для них двоих.

Площадь разразилась бурными аплодисментами. Ни одна из сыгранных сегодня трагедий не вызывала таких оваций.

-- Какой же слезоточивый достался мне труп, -- прошептал Тамерон на ухо Анаис.

-- Некрофил! -- прошипела она в ответ и уже более серьезно сказала:

-- Помни, Тамерон, ты -- последний из Атранкасов. Если меня...

-- Замолчи, -- выдохнул он. -- Они не посмеют!

-- Сейчас мы поднимемся, -- сказала Анаис, -- и узнаем, на что готовы охотники.

Грим плакал от избытка чувств, подбирая брошенные на сцену гирлянды из нанизанных на нитки, засушенных ягод и желудей -- знаки признательности публики. Эти награды заготавливались еще с осени, они перезимовывали в кладовых и в первый весенний месяц извлекались на свет. До живых цветов еще далеко, но никому бы и в голову не пришло отказаться от чахлых гирлянд. Эти бусы красовались на всех успешных дебютантах и мастерах жанра и, чем больше нитей набирал актер, тем большим уважением он пользовался у собратьев по цеху.

Публика не желала отпускать артистов, срывая график выступлений. На сцену вышел расчувствовавшийся Караэль, чтобы выразить свое восхищение. Тамерон, воспользовавшись моментом, с поклонами переместился за спины актеров и увел Анаис.

-- Если понадобится, они положат всех, -- шепнула она, продолжая широко улыбаться.

-- Ты преувеличиваешь, -- откликнулся он, также изображая приподнятое настроение. Менестрель сцапал за шиворот Монтинора и выдернул его из первого ряда, где молодой человек упивался минутой славы, заработанной для труппы Тамероном и Анаис.

-- Раздобудь лютню и мокрое полотенце, -- игнорируя возмущенные возгласы, велел он.

Монтинор быстро смекнул, что отбрехаться не получится, и бросился выполнять поручение, но, резко затормозив, переспросил:

-- Полотенце? Зачем?

-- Снять грим.

-- А-а-а.

Актеры принимали поздравления, Караэль не удержался и принялся рассказывать о своем путешествии с труппой. Тем временем вернулся Монтинор, одолживший у кого-то лютню для Тамерона Соловья. Полотенце отыскалось у торговки пряниками. Тамерон снял грим, Анаис оказала посильную помощь, стерев остатки. По привычке менестрель щелкнул пальцами, в волосах пошуршало, с макушки вспорхнули несколько искорок, но косички не заплелись.

-- Ёффов Крамец! -- чертыхнулся Тамерон.

Монтинор топтался рядом, держа в руках лютню. Менестрель вытащил из камзола шнурок, служивший для подгонки одежды по фигуре, и собрал волосы в хвост.

-- Они тебя и так узнают, -- улыбнулась Анаис, сообразив, что он задумал.

-- Не поминай лихом, любимая! -- Он сорвал быстрый поцелуй и, прихватив лютню, вышел на авансцену.

Караэль еще продолжал вещать, а менестрель широко улыбнулся зрителям и взял первый аккорд. Узнавание волной прокатилось по площади, и толпа возликовала, узрев пропавшего без вести кумира. Внимание переключилось на менестреля. Караэль замер на полуслове и с недоумением уставился на Тамерона, выступления которого не было в программе. Однако публика так горячо приветствовала этот сюрприз, что никто бы не посмел прогнать менестреля со сцены. Герольд лишь руками развел.

Музыка набирала обороты, казалось, в ней слышится шум дубрав и завывание ветра. Зрители начали притопывать и хлопать в такт мелодии. Тамерон запел. Анаис воспользовалась моментом и скользнула за перегородку на вторую половину сцены, что сейчас пустовала: за их выступлением следовал часовой перерыв. В импровизированное закулисье допускались только актеры, но ограждение из жердей не могло служить защитой. Девушка замерла, сделав неприятное открытие: "охотники" окружили сцену полукольцом -- за сценой возвышалась глухая стена дома.

Человек в грязно-сером плаще вскинул руку. Анаис едва успела присесть, как в перегородку воткнулся болт мини-самострела. Она метнулась к краю сцены и вновь перебралась на фасадную сторону. "Спокойно, паника еще никому не помогала", -- отчитала она себя и выглянула из-за спин актеров, чтобы оценить жалкие шансы на удачу.

Лютня то плакала, то взрывалась тонким серебристым хохотом, а менестрель пел и его бархатистый голос проникал в людские души. Но вот музыка стихла, на несколько секунд воцарилась звенящая тишина, а потом толпа взревела. Она как прибой хлынула к сцене, помост затрещал. К Тамерону тянулись десятки рук с гирляндами. Всем хотелось лично нацепить их на шею менестрелю, а не просто бросить на сцену.

"Я и не знала, что он так популярен", -- ревниво подумала Анаис, глядя на восторженные лица девиц и слушая их многоголосый визг. Толпа спрессовалась и зажала преследователей, но они упорно протискивались вперед. Тамерон мельком оглянулся, встретился взглядом с Анаис и подмигнул ей, а затем склонился к вопящим от восторга поклонницам, чтобы они украсили его гирляндами.

"На что он надеется? -- с тоской подумала Анаис и тревожно посмотрела по сторонам. -- Пытается оттянуть неизбежный конец?" Мышеловка захлопнута, стоит лишь высунуться и "охотники" не преминут воспользоваться удачной возможностью понатыкать в ее тело металлических предметов. Есть вероятность, что кое-кто захочет получить добычу живьем, но могут возникнуть сложности. Как, спрашивается, две противоборствующие группы намерены делить трофей? Не иначе по принципу: "Так не доставайся же ты никому!" Анаис поежилась и перевела взгляд на Тамерона.

Поклонницы неистовствовали. Те, кому посчастливилось нацепить на шею менестреля гирлянду, не торопились выпускать ее из рук. Поначалу нити рвались, но какая-то девица догадалась захватить все гирлянды разом и дернула Тамерона на себя.

Анаис вскрикнула. Аналогия с падением в яму с голодными хищниками, вернее, хищницами была полной и ужасающей. Они же разорвут его на мелкие кусочки! Толпа всколыхнулась, но, несмотря на стремление задних слоев протиснуться вперед, им это не удалось. На миг тело Тамерона взметнулось над бурлящей поверхностью толпы. Выглядел он жалко: одежда изорвана, лицо поцарапано.

-- Беги!!! -- проорал он, что есть мочи, но Анаис ничего не услышала из-за рева толпы, лишь прочла по губам. В следующее мгновение Тамерон исчез, поглощенный безумствующими людьми. От края площади уже пробирались пожарные, погоняя двух тяжеловозов, что тащили подводу с бочкой. Толпа нехотя расступалась перед крупными лошадьми.

Бам, бам, бам! Один за другим болты воткнулись в перегородку. В невообразимой толчее прицелиться оказалось трудно, поэтому металлические штыри расположились живописной композицией ближе к верху дощатого полукругу, разделявшего сцену на две части.

Толпа продолжала напирать, стражники с трудом сдерживали натиск, оберегая помост жюри. Неожиданно сцена стала заваливаться. Анаис бросилась к перегородке, взобралась наверх по торчавшим из нее болтам самострела, как по ступенькам. Боковым зрением она приметила взмывшего в воздух осла, рева которого было почти не слышно из-за всеобщего гвалта. "Как тебе такое неожиданное разнообразие в жизни, глупая скотина? -- с ехидством подумала Анаис. -- Бодрит, не правда ли?" Она оттолкнулась от перегородки и прыгнула в направлении стены жилого дома, задрапированного полотном, на котором крупными иероглифами прославлялось качество местной браги. Падающая сцена придал девушке ускорение.

-- А-а-а-а!

Никто не услышал этот крик и не заинтересовался тем, как некая особа пытается покончить с собой, размазавшись по каменной стене. Анаис вцепилась в полотно, больно ударилась о преграду и заскользила вниз. Приземлилась она на чьи-то головы, но времени на извинения у нее не было. Бежать! Прочь из города и как можно скорее.

Анаис перемахнула через ограждение и каким-то чудом умудрилась вскарабкаться на крышу торгового фургончика, затем перепрыгнула на другую, благо лавки на колесах почти примыкали друг к другу и, не оглядываясь, понеслась над толпой, запрудившей улицу. Скорее убраться подальше от площади! Анаис подобрала подол и припустила, что было сил. Хорошо, что под платьем были штаны и сапоги, а не туфли и чулки с подвязками, но даже так она умудрилась привлечь всеобщее внимание.

Над головой просвистел очередной болт. "Напрасно вы не прикончили меня во время спектакля", -- злорадно подумала Анаис. Улучив момент, она спрыгнула вниз и побежала, расталкивая прохожих, благо здесь их было гораздо меньше, чем в районе площади. "Опять без денег, без документов и без оружия, -- с досадой подумала девушка. -- Что такое пара звезд против толпы охотников?" Анаис оглянулась. Преследователей не было видно.

Давненько ее не навещали слуги Дарга Лебериуса, должно быть они просто не могли себе представить, что герея по-прежнему путешествует с бродячим театром: это не вязалось с логикой ее прежнего поведения. Было невероятно глупо оставаться в балагане, потому что всем известна конечная цель его путешествия -- Крамец. С хиренцами все проще и сложней одновременно, они точно знали, где находится герея. Теперь стало понятно, кому достался ее локон. В пользу путешествия с бродячим театром была и необходимость находиться рядом с Патриной -- "дверью черного хода" в запределье, открывать которую Анаис не торопилась, потому что надеялась успеть разыскать последний осколок.

Девушка свернула в первый попавшийся переулок, выскочила на соседнюю улицу и перешла на шаг, чтобы не привлекать внимание. Ее беспокоило, что она выделяется из толпы, разгуливая в платье старинного покроя, но опасения оказались напрасными. В городе, кишмя кишащем актерами, ее наряд из прошлой эпохи никого не удивлял, даже при отсутствии теплого плаща по погоде. Анаис еще несколько раз ныряла в переулки, петляла и, наконец, остановилась перевести дух, спрятавшись в узкой щели между двумя лавчонками.

Куда теперь? Возвращаться в дом мастера Фигуды нельзя. Пытаться уйти из города через ворота глупо, наверняка там ее поджидают. Анаис вновь влилась в людской поток и быстрым шагом направилась, куда глаза глядят, в надежде, что придумает, как выкрутиться по ходу дела. "Что с Тамероном?" -- кольнула тревожная мысль. В том, что он жив, Анаис не сомневалась: демоническая сущность в ней ничуть не восполнилась.

Время от времени она оглядывалась по сторонам и неожиданно увидела небольшую передвижную лавчонку, на вывеске которой значилось: "Скобяные изделия Хохдоклов". "Надо же, -- удивилась Анаис, -- это ведь родственники Фрада". Из того что ей было известно о фардвах, самым привлекательным являлась прочность их клановых связей и готовность дружно встать на защиту интересов родственника. Анаис недолго думая подошла к лавке. Коротышка, что восседал там с гордым видом и курил трубку, внешне мало напоминал Фрада.

-- Приветствую, уважаемый, -- сказала она и улыбнулась самой беспечной из имеющихся в ее арсенале улыбок.

Фардв кивнул. Вынув изо рта мундштук, он принялся флегматично перечислять ассортимент лавки:

-- Имеются отличные петли, защелки, задвижки, еще могу предложить дверные ручки. Не интересует? Пряжки для ремней...

-- Э-э-э... Нет. Спасибо, -- отказалась Анаис.

Фардв пожал плечами и вернулся к курению трубки.

-- Я увидела название вашей лавки и подумала, а не родственник ли вы замечательного актера Фрада Хохдокла?

Коротышка поперхнулся то ли дымом, то ли слюной и долго кашлял, сердито поглядывая на девушку.

-- Фрад жив? -- наконец спросил он.

-- Да, -- с некоторой долей недоумения ответила Анаис.

-- Ты знаешь, где он? -- заинтересовался торговец.

-- Конечно, -- кивнула она. -- Фрад остановился в доме двадцать три на улице Ткачей. Если пойдете туда, передайте, пожалуйста, мое искреннее восхищение его актерским талантом. Я, к сожалению, вынуждена уехать из Крамеца, но прежде хотела осмотреть знаменитые пещеры и прикупить сувениров.

-- Драгоценных камней что ли? -- уточнил фардв.

-- Их самых. В городе-то цены существенно выше.

-- Не много выгадаешь, -- разочаровал девушку лавочник. -- А ты хорошо знаешь Фрада?

-- Да, мы много времени провели вместе. Не будь он таким свободолюбивым, наверное, предложил бы мне руку и сердце, -- пошутила она. -- Передайте ему привет от Анаис.

-- Что ж, передам, как только свидимся, -- задумчиво произнес фардв. -- Нужно рассказать эту новость старейшине.

Он окинул девушку оценивающим взглядом и выдал:

-- Я, пожалуй, провожу тебя к хребту.

-- О, не стоит! -- отказалась Анаис. -- Я очень тороплюсь.

-- Коротким путем.

Заметив, что девушка заинтересовалась, коротышка выбрался из лавки и крикнул: - Эй, Накелш! Проснись! Подмени меня.

В лавке раздалось недовольное ворчание, показалась взлохмаченная голова мальчика лет десяти.

-- Куда это ты собрался, па? -- спросил он.

-- Куда надо, туда и собрался, -- ответил фардв. -- Следуй за мной, -- велел он Анаис.

-- А как ваше имя? -- спросила она.

-- Неподэким, -- без особой охоты, как показалось Анаис, пробурчал в ответ ее неожиданный провожатый. Этот фардв будто вознамерился разрушить ее представления о веселом и жизнерадостном горнодобывающем народце.

-- Кем вы приходитесь Фраду? -- спросила она.

-- Дядькой, -- буркнул он в ответ.

Разговор, определенно, не клеился, но Анаис никак не могла понять причину такого странного поведения Неподэкима. С одной стороны, он вызвался ее проводить, а с другой -- явно не желал общаться. "Демон с ним, -- подумала она, -- главное, выведет меня из города".

Тем временем они свернули в один из переулков, которых в Крамеце неисчислимое множество. Неподэким отпер неприметную дверь на цокольном этаже. "Склад", -- поняла Анаис, окинув взглядом нежилое помещение, заваленное тюками и ящиками с товарами.

-- Сюда, -- позвал фардв и толкнул стену, нажав скрытую пружину.

Анаис заглянула в темноту коридора и не почувствовала ни малейшего желания спускаться под землю.

-- Что там? -- спросила она.

-- Беспошлинный въезд и выезд из Крамеца, -- ответил Неподэким.

Анаис по достоинству оценила находчивость горнодобывающего народца, и заодно почувствовала неприятный холодок. С какой стати ей открывают такую тайну? Почему-то возникло ощущение, что фардв не позволит ей отказаться от путешествия. Если бы не острая необходимость покинуть Крамец, Анаис ни за что не полезла бы в подземелье. Очень уж неприятные воспоминания связаны у нее с темными туннелями.

Неподэким зажег факел, которых здесь было заготовлено преизрядное количество, закрыл потайную дверь и начал спускаться вниз. Анаис ничего не оставалось, как последовать за ним. В конце спуска девушка увидела широкий туннель с идеально ровными стенами. Когда свет факела выхватил из темноты фрагмент чего-то крупного и явно живого, Анаис вздрогнула. Старый знакомец -- шахтный червь оказался запряжен в волокуши, куда Неподэким усадил спутницу.

Фардв затушил факел, и Анаис почувствовала себя неуютно в кромешной темноте с жутким существом поблизости. Она даже не могла сотворить пульсар: мощное поглощение магической энергии в зоне Крамеца свело бы на нет ее усилия. Но через некоторое время глаза привыкли к темноте и, к своему удивлению, Анаис обнаружила, что вполне различает окружающее. Этому способствовали вкрапления в породу слабо светившегося минерала. Неподэким устроился впереди и взялся за управление: два щупа, торчавшие наподобие усов из задней части червя. Махина тронулась.

-- Много под Крамецем таких туннелей? -- спросила Анаис.

-- Хватает, -- усмехнулся фардв.

-- И местные власти до сих пор ничего не заподозрили? -- удивилась она.

-- Экая ты недогадливая, -- сказал Неподэким, -- мы ввозим товары и обычным путем, пошлину платим, как все.

-- Ах, вот оно что-о-о, -- протянула Анаис. -- Хитро, ничего не скажешь.

-- Кроме того, мы прокладываем подземные ходы для всяких высокопоставленных персон, чтобы те могли к любовницам без помех прогуляться или вовремя смыться из города. Вот они и смотрят на это сквозь пальцы, опасаясь, что мы продадим схемы расположения туннелей и тайных входов наемным убийцам.

Теперь Анаис поняла, почему Неподэким не боится показывать ей "беспошлинный въезд". Донеси она властям о самоуправстве фардвов, дело бы моментально замяли и еще неизвестно, что сталось бы с самим кляузником. Анаис прилегла на душистое сено, устилавшее дно волокушей, и решила, что если уж боги ниспослали ей немного удачи, нужно ее просто принять, а не искать какие-то подвохи.


ПОДЗЕМНЫЙ ГОРОД


Червь заполз в огромную пещеру, полную гомона и рабочей суеты, в ней шли погрузочно-разгрузочные работы. Повсюду сновали фардвы, переговаривались, перекрикивались, перетаскивали тюки и ящики. Причудливые тени метались по сводам пещеры, повсюду горели факелы, и создавалось впечатление, что это какой-то иной мир, мир низкорослых трудолюбивых человечков. Фардвы сновали между лежавшими рядком тушами червей, впряженных в цепочки волокушей.

-- Какие-то они мелкие, -- отметила Анаис.

-- Черви-то? -- отозвался Неподэким. -- Они из первых партий, не способны обогащать породу. Теперь мы прикупили новых, а этих используем как транспорт.

-- Привет, Неподэким! -- подскочил к волокушам молоденький фардв. -- Кого это ты привез?

-- Кого надо, -- буркнул лавочник и уступил свое место.

Анаис поняла, что комфортное путешествие подошло к концу и дальше придется топать на своих двоих. Она нехотя выбралась из волокушей. Удар о стену дома при побеге давал о себе знать ломотой в теле и головной болью, саднили царапины, а о количестве синяков можно было строить самые смелые предположения. Но, подумав о том, каково сейчас Тамерону, Анаис пришла к выводу, что она почти не пострадала, а значит грех жаловаться.

Неподэким тем временем уже преодолел расстояние, отделявшее его от входа в один из многочисленных подземных коридоров, ориентироваться в которых были способны лишь фардвы.

Когда Анаис догнала Неподэкима, тот остановился, вынул из кармана платок и сказал:

-- Я отведу тебя к старейшине рода Хохдоклов, расскажешь ему о нашем дорогом Фраде, но прежде я завяжу тебе глаза.

-- Да я и так не вижу ни зги! -- возмутилась Анаис.

-- Или так, или никак.

Неподэким оказался непреклонен, и в этом он тоже совершенно не походил на Фрада, с которым всегда можно было столковаться. Анаис ничего не оставалось, как только согласиться с предложенными условиями. Ей было выгодно задержаться у фардвов, ведь в этом случае преследователям ничего не оставалось, кроме как признать, что герея "как сквозь землю провалилась". Главное, чтобы перестали следить за труппой.

Анаис почему-то была уверена, что актеры непременно ее разыщут, по крайней мере, Тамерон, когда поправится после тесного общения с поклонницами. Надо сказать ему... Так много всего. Сообщить же о месте ее пребывания могут лишь фардвы, а это значит, лучше быть покладистой и благодарной за оказанное гостеприимство. Мысленно обозрев ситуацию, Анаис не стала роптать и приняла правила игры. Неподэким завязал ей глаза, платок затянул так, будто намеревался раздавить гостье череп.

-- Эй, полегче! -- вскрикнула она.

Фардв взял Анаис за руку и повел за собой. Судя по тому как часто он оглядывался, Неподэким отличался недюжинной подозрительностью. Понятное дело, Анаис не могла этого видеть, но неплохо слышала. По дыханию провожатого она угадывала, сколько внимания он уделяет секретности. Анаис на всякий случай вытянула вперед свободную руку: при движении в кромешной темноте всегда возникает ощущение, что вот-вот стукнешься лбом о неожиданную преграду. Неподэким подсказывал ей, куда повернуть, где наклониться...

-- Направо, -- говорил фардв и резко дергал Анаис за руку. -- Налево...

Со стороны это выглядело так, словно ребенок таскает за собой куклу на две с лишним головы выше него самого. Анаис при каждом таком повороте чуть не падала и чувствовала себя даже не марионеткой, а мешком с картошкой, который перемещают волоком.

-- Какого хина?ха! -- возмутилась она, споткнувшись в очередной раз. -- Нельзя ли полюбезнее?

-- Еще чего, -- пробурчал Неподэким и, подобрав булыжник, предупредил:

-- Сейчас будет низкий свод, наклонись.

Согнувшись пополам, Анаис посеменила за коротышкой, а тот осторожно занес руку над ее головой и тюкнул по макушке булыжником.

-- Ай!

-- Я же тебе говорил, что свод низкий. Теперь налево.

В согбенном состоянии Анаис шла за поводырем, а тот, криво усмехаясь, наматывал круги по небольшой пещере.

-- Здесь узкий мост, смотри не оступись, -- предупредил Неподэким.

-- Чем же мне смотреть?!

-- Третьим глазом, -- впервые засмеялся фардв, -- как маги. Им же двух мало, да и трех тоже не хватает.

Нелюбовь горнодобывающего народца к магам была общеизвестна, хоть от взаимовыгодного сотрудничества они не отказывались.

-- Так и быть, помогу тебе, -- смилостивился Неподэким.

Он обошел Анаис, встал у нее за спиной, стиснул руками талию и стал подталкивать вперед. То ли Неподэким никогда не имел дела с женщинами, -- хоть наличие сына разрушало эту теорию, -- то ли ориентировался на представительниц "слабого пола" своего клана, сильных и крепких, а может быть, ему чем-то не нравилась именно Анаис. "Ладно, -- подумала она, -- десятью синяками больше -- десятью меньше..."

-- Иди медленно, ступай осторожно, -- диктовал Неподэким, -- иначе сорвешься в пропасть.

У Анаис уже начала кружиться голова, когда фардв объявил, что самый сложный участок пути они преодолели, и вывел ее из пещеры в одну из галерей. Через некоторое время она услышала впереди чьи-то шаркающие шаги.

Неподэким остановился, как вкопанный, и поклонился. Анаис почувствовала, что поводырь дернул ее вниз, и спешно сгорбилась, опасаясь, что фардв забыл предупредить об очередном низком своде.

-- Неужели так сложно сделать нормальные галереи? -- спросила она.

Неподэким сдернул повязку с глаз Анаис, и в первый момент она испугалась, когда увидела перед собой два светящихся глаза, позабыв об особенностях зрения фардвов.

-- Отче, -- обратился к старцу Неподэким, -- я привел женщину Фрада.

Анаис только фыркнула, оценив содержание заявления, но спорить не стала.

-- Он жив? -- удивился старец.

"Фрад явно упустил кое-какие подробности, когда потчевал нас байками о своей жизни в клане", -- подумала Анаис. Когда она в первый раз услышала "он жив" от Неподэкима, то не придала особого значения тому, как он произнес эти слова, теперь же отметила явные нотки досады, прозвучавшие в голосе старца. Анаис обратила внимание на свитки, которые седовласый небрежно засунул подмышку и поскреб освобожденной рукой подбородок. Выглядело это, словно его борода ожила и принялась нетерпеливо шевелиться в надежде, что ей удастся покинуть владельца и прогуляться по подземным галереям в одиночестве.

"Фардвы -- отличные труженики, с этим не поспоришь, но чтением на сон грядущий не балуются, значит, это и есть старейшина", -- сделала вывод девушка. На его статус также намекала почтительность, с которой обращался к старику Неподэким. Окажись перед ним всего-навсего ученым, а таковые среди фардвов тоже встречались, особого уважения от труженика кирки тот бы не дождался.

-- Фрад сейчас в Крамеце, -- сообщил Неподэким.

-- Так-так, --заключил старец глубокомысленно и велел: -- Следуйте за мной.

Шаркал по коридору он весьма бодро.

"Наконец-то приличное освещение", -- подумала Анаис, когда они вошли в просторную залу с достаточным числом факелов для того, чтобы можно было читать мелкий шрифт.

-- Я побеседую с нашей гостьей, -- сказал старец, -- а ты, Неподэким, возвращайся к делам.

-- А что же Фрад? -- забеспокоился тот.

-- Как долго наш дорогой родственник собирается пробыть в Крамеце? -- спросил старик у Анаис.

-- До конца фестиваля, полагаю, -- ответила она.

-- Замечательно, -- улыбнулся старейшина клана Хохдоклов. -- Ты слышал Неподэким?

-- Я навещу Фрада вечером, после работы, -- пообещал фардв.

-- Не забудь передать от меня привет! -- крикнула Анаис вслед Неподэкиму. Громко крикнула, не мог не услышать, просто назло никак не отреагировал.

Старец уселся в кресло и приступил к изучению свитков, будто позабыв о присутствии девушки. Анаис подождала предложения присесть, а когда убедилась, что его не последует, проявила инициативу: опустилась на низкий табурет. Когда затихли шаги Неподэкима, старец поверх свитка взглянул на гостью.

-- Значит ты -- женщина Фрада. -- сказал он. -- Лит венчал ваш союз?

-- Э-э-э... Нет, мы вовсе не женаты и не состоим в близких отношениях, -- ответила Анаис. -- Мы просто актеры и хорошие друзья, несмотря на некоторые разногласия.

-- Не обманывай меня, женщина! -- старик бросил свиток на стол и наклонился вперед с таким видом, словно умел читать правду в глазах собеседника.

"Впечатляюще, -- подумала Анаис, - наверное, не один год отрабатывал этот прием".

-- Какой мне резон обманывать? В клан я не набиваюсь. Или для родственников предусмотрены скидки на драгоценные камни? -- усмехнулась она.

Старик откинулся на спинку кресла, в его взгляде сквозило недоверие.

-- Не вижу причин, по которым мне было бы выгодно вам лгать, -- повторила Анаис ту же мысль иным словами.

Промелькнувшее на лица старейшины клана выражение ей не понравилось. От старика словно холодом дохнуло. Лицо внезапно стало злобным, глаза сделались похожими на два темных омута.

-- А не ждешь ли ты от него ребенка? -- продолжил допрос старец.

-- Я не беременна ни от него, ни от кого-либо другого, -- ответила девушка, и по тону сказанного чуткий человек догадался бы, что собеседницу разговор начинает не на шутку раздражать.

-- Ну, это мы проверим, -- пообещал старец.

-- Попробуйте, -- кивнула Анаис и сложила руки на груди.

"Зачем ему это понадобилось? - размышляла она. -- Ох, чует мое сердце, что-то не так".

Старец тем временем опять углубился в чтение свитков. Один из них привлек его особое внимание. Он потянулся за чернильницей и углубился в труды. Перо усердно скрипело, гостья скучала и даже стала подумывать: "А не намекнуть ли, что я сегодня не обедала?" Но только Анаис открыла рот, чтобы оторвать старика от увековечивания его мыслей, как из коридора послышались торопливые шаги, и в пещеру влетел молодой фардв.

-- Отче! -- крикнул он с порога. -- Требуется ваше присутствие в семнадцатой штольне.

Старец бодро поднялся и зашаркал вон из пещеры. У выхода он остановился и сказал юноше:

-- Останься здесь и последи, чтобы наша гостья дождалась моего возвращения. Она не должна покидать пещеру. Если вздумает уговаривать вывести ее на свет Литов, не поддавайся, что бы ни сулила, чем бы ни соблазняла.

Паренек кивнул и с нескрываемым ужасом посмотрел на девушку. Анаис поежилась, представив, какое мнение сложилось о ней у бедного отрока. Когда старейшина скрылся из виду, первое, что она сделала -- щелкнула зубами, от чего ее охранник подскочил на месте. Анаис улыбнулась. Удержать ее паренек был не способен, но покидать пещеру не имело смысла: отыскать выход из подземелья вряд ли удастся. "А не пособлазнять ли отрока?" -- мелькнула шальная мысль, которую Анаис тут же отмела. Поступи она подобным образом и предостережение гадкого старика окажется пророческим, а ей меньше всего хотелось, чтобы эта развалина утвердилась в непогрешимости своего мнения на ее счет.

Отрок застыл у выхода из пещеры и сверлил гостью -- неожиданно для нее перекочевавшую в категорию узников -- пристальным взглядом. Анаис от нечего делать разгладила складки на подоле старинного платья и краем глаза заметила, как страж напрягся. "Неужели думает, что я собираюсь его совращать? -- подумала она. -- Да, отче, строго у вас тут с интимом. Не удивительно, что Фрад отрывается на всю катушку. Надеюсь, чтение не относится к деяниям эротического толка". Она взяла со стола свиток.

-- Не смей прикасаться к вещам отче! -- ломающимся голосом сказал охранник.

-- На этот счет, насколько я помню, он тебе никаких распоряжений не давал, -- парировала Анаис его выпад и развернула свиток.

Отрок не нашел, что возразить и шумно засопел носом.

-- Какая прелесть! -- восхитилась Анаис. -- Вот, послушай: "Нужные натуральные материи сперва со всяким старанием вычистить надобно, чтобы в них никакого постороннего примесу не было, от которого в других действиях обман быть может. Трудов и времени это требует немалых, и причиной задержки работы служит. А что без труда содеяно, то звук пустой, а посему магия - ересь величайшая". Ты только посмотри, этот свиток двумя разными людьми написан. Вот, видишь -- почерк отличается. Приписки относительно гнусности магии сделаны там, где оставалось свободное место, -- доверительно сообщила Анаис.

-- Я не слушаю тебя, не слушаю, исчадие демоническое! -- забубнил паренек и заткнул уши.

-- Да ты ясновидящий, -- пробормотала она и продолжила чтение: "К точному и подробному познанию какой-нибудь вещи должно знать части, которые оную составляют. В этом не меньше бывает работы, нежели в штольне, как то: носить и класть по печам дрова и уголья, мыть и чистить посуду, приготовлять, тереть и толочь материал и всю лабораторию в чистоте содержать. Посему о выделение в помощь двух человек радею, да не таких лоботрясов-скобарей, как прежние. С нижайшим поклоном, мастер Тромм".

-- Мда, витиеватые у вас объяснительные записки пишут. Их, небось, на общем собрании во всеуслышание зачитывают, -- предположила Анаис, -- и отчет о проделанной работе, и создание необходимых умонастроений заодно.

-- Не слушаю, не слушаю, -- бормотал отрок.

-- Да Ёфф с тобой, не слушай! -- махнула рукой Анаис и принялась изучать другие свитки. Просмотрев те, что лежали на столе, она перекочевала к каменным нишам в стенах пещеры и взялась за изучение их содержимого. Отрок пробовал что-то возразить, но безрезультатно. Один свиток особенно заинтересовал Анаис. Был он очень старым и едва не рассыпался в руках. Девушка бережно его развернула и, припомнив древний язык, перевела: "Трактат о размножении и сохранении народа фардвов".

-- Для обильнейшего плодородия родящих необходимо не допускать браки между лицами несоответствующих лет, для супружества брать парней и девиц из разных кланов. Для сохранения здоровья рода слабых младенцев уничтожать, если недуг не был замечен в младенчестве, не допускать продолжения рода от такого фардва..."

-- Кто разрешал свитки трогать?! -- разнесся под сводами сердитый вопль старца.

Анаис так увлеклась чтением, что не услышала приближения хозяина.

-- А ты куда смотрел?! -- набросился старейшина на отрока и отвесил ему такую оплеуху, что едва с ног не свалил.

-- Я говорил, -- шмыгнул носом пострадавший, -- она не слушала.

-- Обеда вы мне предложить не изволили, -- спокойно произнесла Анаис, хоть почти не сомневалась в том, что старик и ей отвесит тумаков, -- пришлось развлекать себя чтением. Занятнейший трактат, между прочим. Неужели подлинник? Или уже переписывался?

Старец замер, не дойдя до девушки двух шагов.

Анаис зачитала два первых предложения, слова древнего языка звучали непривычно. Старец медленно отошел к столу и опустился в кресло.

-- Это заветы Каменной Праматери, написанные божественным языком, -- сказал он.

Анаис взглянула на него поверх свитка с удивлением. Отложив древний манускрипт, она подошла к столу и, в точности воспроизведя манеру старца, посмотрела ему в глаза, ища в этих мутноватых озерах правду.

-- Каменной Праматери, -- эхом повторила она. -- Вы серьезно?

Старец посмотрел на нее надменно и даже не счел нужным ответить.

"Ну конечно", -- пробормотала себе под нос девушка. Заяви она сейчас, что свиточек этот писан господами магами, которые создали фардвов-рудокопов, не миновать ей страшной казни. Анаис отвела взгляд от физиономии старика и посмотрела на отрока, что по-прежнему топтался у выхода из пещеры. Все верно, ни к чему им такое знать. Одно дело, когда тебя создали боги, причем совершенно не важно из чего они ваяли, и совсем другое...

-- Да восславится Каменная Праматерь, -- сказала Анаис, -- она создала самый трудолюбивый народ на Арринде и оставила ему заветы о том, как сохранить свой род крепким и здоровым.

Настал черед удивляться старцу, но он быстро с этим совладал.

-- А позвольте спросить, -- поинтересовалась Анаис, -- почему такой важный свиток так неподобающе хранится?

Старец покосился на паренька и ответил:

-- Священные слова были выбиты нами в камне возле каждого образа Праматери. Хочешь взглянуть на нашу святыню?

Анаис кивнула. Еще бы ей не хотеть оценить метаморфозы разума, его способность привносить в жизнь чудесное и создавать легенды. Какая она --Великая Каменная Праматерь, святыня фардвов? Несмотря на открытость горнодобывающего народца, о своих внутренних делах они всегда помалкивали.

-- Идем, я провожу тебя, -- сказал старец и поднялся с кресла.

Девушка охотно последовала за ним. Отроку старец велел взять факел и освещать путь.

-- Иди и не задавай вопросов, -- напутствовал его седовласый, -- я укажу, куда следовать.

Старец направлял, отрок шел впереди, изредка оглядываясь, Анаис плелась за ними следом и размышляла: "Что за странная прихоть размещать святыню на таких низких уровнях? Каменная Праматерь, как одна из пассий солнечного бога, должна бы тянуться к свету. Или она прячется от Нэре?"

Они прошли несколько штреков, соединенных уклонами.

-- Уважаемый, -- обратилась Анаис к старцу, -- почему Великая Праматерь обитает столь глубоко под землей?

Отрок, слышавший вопрос, на миг затравленно обернулся. Седовласый кашлянул в кулак и пояснил:

-- Там самый крепкий камень, который Праматерь выбрала, чтобы создать наш народ.

"Что ж, вполне достойное объяснение", -- подумала Анаис.

Чувствовалось, что старейшина начал уставать, но к этому времени они уже добрались до места, где уселись в пассажирскую вагонетку и с ветерком понеслись на еще более низкий уровень. У Анаис дух захватило, особенно неуютно она чувствовала себя из-за того, что здесь, так же как и в Крамеце, не работала магия. Случись что с проклятой вагонеткой и нечего этому противопоставить, даже из простой волны чистой силы выйдет пшик: Анаис тайком попробовала притормозить.

Наконец они выкатились в нижний штрек и постепенно остановились. Отрок помог старейшине выбраться из вагонетки, на Анаис лишь тревожно покосился. Она никак не могла понять этих странных взглядов. Старец велел отроку остаться, а сам поманил девушку за собой и свернул в очередной туннель, что не иначе как вел на другую сторону Арринда. Анаис прошла несколько шагов и сообразила, что они остались без освещения.

-- Я вернусь за факелом, -- сказала она.

-- Ни к чему, -- отозвался старейшина, -- там впереди полно факелов, нужно только зажечь.

-- А воздуха тут достаточно? -- забеспокоилась Анаис.

-- Естественно. Здесь много вентиляционных стволов.

"Ну да, как можно в этом сомневаться, -- ехидно подумала девушка. -- Ничего, что я терпеть не могу темные подземелья?"

Анаис держалась около стены, чтобы иметь хоть какие-то ориентиры, а фардв нисколько не страдал из-за темноты, ему вполне хватало небольшого количества вкраплений светящегося минерала в породе, хоть на такой глубине его было существенно меньше, чем наверху.

Послышался скрип дверных петель.

-- Проходи, -- сказал старец.

Девушка сориентировалась по голосу. Старейшина подхватил ее под локоток и препроводил в какое-то помещение.

-- Сейчас зажгу факел, -- пообещал он и отошел.

Щелкнула огнетворка, затеплился огонек, затем грохнула дверь, и по ту сторону опустился засов. Анаис обернулась на звук и остолбенела. Факел разгорелся и осветил тюремную камеру. За дверным зарешеченным окошком виднелась физиономия старейшины.

-- Как это понимать?! -- возмутилась Анаис.

-- А так и понимай, лживая девка, что только тут тебе и место, -- осклабился старец. -- И любовник твой скоро здесь окажется, -- пообещал он. -- Мало того, что десять лет назад сумел сбежать, так еще посмел священные слова Праматери выболтать!

-- Ничего он не выбалтывал, я их прочла! -- закричала Анаис, подбежав к двери.

-- Не могла ты их прочесть, -- отрезал старец, -- даже я не могу! Это божественный язык. Смысл написанного передается из поколения в поколение.

-- Это -- древнехарандский! -- закричала узница в спину уходящему старейшине. -- Твою ж каменную праматерь!

Анаис пнула дверь и, сквернословя от боли на всех известных ей языках, запрыгала по камере. Вот, оказывается, куда приводит любопытство. И глупость.


ТЕАТРАЛЬНАЯ СЕМЬЯ


Если бы не пожарная команда с ледяным душем, от Тамерона могло ничего не остаться. Актеры пытались его спасти, но без особого успеха, только сами пострадали. Когда мокрые до нитки поклонницы отхлынули от бесчувственного тела, Илинкур и Фрад уложили пострадавшего на одну из досок, оставшихся от судейского помоста, чтобы унести с площади.

Было слышно, как в поредевшей толпе шепчутся о том, что менестреля затоптали насмерть. Караэлю тоже досталось. Его с большой осторожностью и почтением перенесли в повозку и отправили в дом самого графа Папарига, чтобы замять инцидент.

Грим словно постарел на десяток лет. Впервые его труппа добилась успеха и вот, что за этим последовало. К нему подбежал герольд, выразил витиеватые соболезнования и передал карточку, на которой значилась дата и место следующего выступления. "В двух шагах от площади Звезды", -- подумал Грим. Прихрамывая и понурившись, подошли Монтинор и Сиблак.

-- Анаис кто-нибудь видел? -- спросил владелец балагана. -- Ее знахарские способности сейчас были бы кстати.

Актеры обеспокоено посмотрели по сторонам. На площади уже хозяйничали стражники, которым привалила работенка: четыре трупа в плащах харандского покроя.

-- Давайте поскорее уберемся отсюда, -- сказал Грим. -- Какой ужасный день, сразу двое актеров пострадали.

-- Пострадали все, -- отозвался Илинкур, когда они с Фрадом прошествовали мимо него с носилками. -- Что же касается Тамерона, то не будем ходить вокруг да около, скажем прямо -- бедняга надолго выбыл из строя. И еще неизвестно, что случилось с Анаис.

Грим поморщился, убрал карточку в карман и тяжело вздохнул.

-- В нее стреляли, -- сказал Фрад. -- Надеюсь, лапуле удалось уйти.

Актеры переглянулись.

-- Сдается мне, Тамерон затеял выступление не случайно, -- продолжил Фрад. -- Когда сцена стала заваливаться, меня подцепило за куртку каким-то обломком, и я взлетел вверх и завис там, как вымпел. Придется потратиться на обновку, -- Фрад мотнул головой назад; его куртка на спине оказалась разорвана чуть ли не до ворота. -- Высоко было падать, скажу я вам. Так вот, пока я там болтался, успел разглядеть, как улепетывает наша лапуля, задрав подол, и как ее чуть не догнал болт мини-самострела. Вы на перегородку гляньте -- что подушечка для булавок.

-- Никогда больше не возьму в труппу беглых преступников! -- с горячностью заявил Грим. -- Если Анаис не вернется, нас дисквалифицируют из-за убыли двух актеров. И это сейчас, когда мы так близки!..

-- Надеюсь, ей хватит ума не возвращаться, -- послышался голос Тамерона.

-- У кого-нибудь есть хоть что-то сухое? -- спросил Илинкур, заметив, что менестрель, которому досталось не только от поклонниц, но и от пожарной команды, стучит зубами так, что того и гляди откусит себе язык.

-- Поспешим домой, -- сказал Грим.

До улицы Ткачей добирались долго. Нести Тамерона приходилось попеременно. Идея с повозкой не прошла: для человека со сломанными ребрами булыжная мостовая делала путешествие невыносимым. Актеры старались идти плавно и медленно, за что менестрель был им несказанно благодарен.

Когда мастер Фигуда увидел скорбную процессию, вошедшую в гостиную, то утратил на несколько мгновений дар речи, потом засуетился: велел домработнице согреть воды и послал соседского мальчишку за лекарем.

Патрина, не успев поставить на ноги одного больного, обзавелась вторым. Тамерон выглядел жалко: лицо украшали многочисленные ссадины и кровоподтеки. Лекарь установил перелом трех ребер и правой кисти, что обеспокоило менестреля больше всего, а также вывих лодыжки и невероятное количество царапин от ногтей.

-- Если немедленно не сделать примочки, завтра он превратится в один сплошной синяк, -- сказал врачеватель, выписал кучу зелий и ушел, недовольный оплатой услуг.

Илинкур отправился к травнику, остальные, удрученные всем произошедшим, устроились в гостиной у камина. Рансур подумал, что на фоне Тамерона выглядит здоровяком, и присоединился к остальным.

До слуха Патрины долетал лишь приглушенный гул голосов, но ей ничего не стоило догадаться, о чем беседуют актеры. Грим сокрушался о безвременно почившей мечте. Правила на фестивале очень строгие: труппа обязана выступать в том составе, который заявлен при регистрации. Актеры пытались как-то его утешить, хоть были расстроены ничуть не меньше.

Патрина смочила в холодной воде полотенце, отжав его, положила на лоб менестрелю, у которого начался жар. Лекарь накапал ему чего-то из своих запасов, и теперь больной спал. Девушка с беспокойством прислушивалась к неровному дыханию.

-- Возьми из сумки Анаис шестигранный флакон темно-зеленого стекла, -- пробормотал Тамерон.

Патрина встрепенулась. Она вгляделась в лицо менестреля. Девушка могла поручиться, что он спит. "Должно быть, бредит", -- подумала она.

-- Шевелись, Патрина, -- вновь услышала она. -- Возьми из моей сумки флакон.

-- Из твоей сумки?

-- Тьфу ты, демон!

-- Анаис?

-- Да.

-- Как ты это делаешь? Да-да, я поняла, -- поспешно сказала девушка и бросилась разыскивать флакон. -- Вот, нашла!

-- Двадцать капель, каждые два часа, -- прошептали губы Тамерона, -- и передай Фраду, чтобы срочно бежал из города.

Патрина удивленно распахнула глаза, потом нахмурилась. Похоже, Тамерон просто бредит. Она заколебалась.

-- Помоги Тамер...

-- Анаис!

Патрина не на шутку перепугалась, когда увидела, как только что горевшие лихорадочным румянцем щеки больного покрылись мертвенной бледностью. Она отсчитала необходимое количество капель и на свой страх и риск влила в рот Тамерону. Спустя некоторое время его дыхание сделалось глубоким и ровным, а жар начал спадать.

Патрина убрала со лба менестреля полотенце, поправила одеяло и вышла в гостиную. Актеры уже не переговаривались, они сидели со скорбными лицами, будто на поминках, хоть там зачастую бывает веселее. Девушка подошла к камину, протянула руки к огню. Патрина до сих пор не была уверена в том, что слова Тамерона не были бредом. Она прочистила горло и сказала:

-- Фрад, Анаис велела передать, чтобы ты бежал из города.

-- Когда она тебе это сказала? -- поинтересовался фардв.

-- Недавно, -- потупилась Патрина. -- Она передала это через Тамерона и рассказала, чем его лечить.

-- В Крамеце не действует магия, девочка, -- подал голос Грим, -- бедняга просто бредил.

-- Я знаю, что не действует, -- отозвалась Патрина, -- но Тамерону стало легче после того зелья.

-- А почему я должен бежать из города Анаис не упомянула? -- спросил Фрад.

Патрина помотала головой:

-- Нет. Я думаю, она просто не успела, потому что Тамерону вдруг сделалось совсем худо.

-- Бред, -- отмахнулся Грим.

Остальные актеры в разговор не вмешивались. Сиблак с Монтинором пекли в камине картошку. Вернулся Илинкур со снадобьями, передал узелок Патрине и уселся наблюдать, как за окном угасает день.

Неожиданно дверь распахнулась, и в дом вошли шестеро фардвов. Все обернулись к незваным гостям, поэтому никто не заметил, как побледнел Фрад.

-- Давненько не видались, племянничек, -- сказал Неподэким.

-- Твои родственники? -- удивился Грим, взглянув на коротышку. -- Здравствуйте, уважаемые.

-- И тебе здоровья, -- отозвался Неподэким. -- Мы за тобой, Фрад.

Только теперь актеры заметили, что их товарищ не особенно рад встрече, точнее говоря, абсолютно не рад. Он проворно выбралась из кресла, рассчитанного на человека обычного роста, и попятился к двери, что вела в кухню, где имелся выход на соседнюю улицу.

-- Надумаешь сбежать, Фрад, и твоя женщина умрет.

-- Моя -- кто? -- переспросил актер.

-- Одна дуреха по имени Анаис. Просила передать тебе привет и сказать, что она восхищается твоим талантом, -- последние слова Неподэким произнес с презрительной интонацией.

Актеры повскакивали с мест и на мгновение повисла напряженная тишина.

Фрад громко сглотнул, все его красноречие куда-то испарилось, а взгляд сделался, как у затравленного зверя.

-- Она не моя женщина, -- выдавил он.

-- А эта особа говорила, что ты непременно бы на ней женился, если бы не твое свободолюбие.

-- Я не вернусь! -- прокричал Фрад и бросился к двери в кухню, которая в тот же миг отворилась, и на пороге появились еще четверо фардвов.

-- Что происходит? -- раздался голос Грима.

-- Этот недостойный презрел заветы предков, -- указал Неподэким на Фрада и продолжил копировать старейшину: -- но карающая десница...

-- Нельзя ли поменьше пафоса?! -- К загнанному в угол актеру вернулся его прежний задор. Фрад картинно оперся на спинку кресла -- именно так он всегда изображал скучающего аристократа -- и свысока, что еще нужно было уметь сыграть при его росте, посмотрел на разлюбезных родственничков. -- Я не считаю себя частью клана Хохдоклов, -- сказал он, -- а посему не обязан подчиняться чужим правилам.

-- Да как ты смеешь?! -- Неподэкима затрясло от негодования.

-- Поэтому советую вам, -- как ни в чем не бывало, продолжил Фрад, -- отпустить девушку, которая не имеет никакого отношения ни ко мне лично, ни тем более к клану Хохдоклов.

-- Как говорить-то научился, -- презрительно скривился Неподэким, которому хватало ума лишь повторять слова старейшины. -- Отче велел привести Фрада Хохдокла, и мы приведем, даже если придется тащить гада волоком.

Неожиданно вперед выступил Илинкур.

-- Мы не позволим обращаться подобным образом с нашим братом.

-- Я же тебе говорил, Неподэким, что у меня другая семья и другая жизнь.

Фардвы переглянулись. Они бы не стали настаивать на препровождении Фрада к отче, раз уж тот отказался от клановой принадлежности, но главным был Неподэким, а он отступать не собирался.

-- Раз уж вы братья, -- ухмыльнулся он, -- то можете пойти всей семьей, иначе вашей сестре Анаис не поздоровится.

-- Что с ней? Что с Анаис?!

Все обернулись. Тамерон, непонятно как поднявшийся и дошедший до гостиной, стоял в дверном проеме.

-- Эта "отбивная" тоже ваш брат? -- полюбопытствовал Неподэким.

-- Где Анаис? -- повторил Тамерон.

Он пошатнулся, но успел вцепиться в косяк здоровой рукой. Патрина сорвалась с места и поддержала менестреля.

-- Тебе нельзя вставать, -- укорила она его.

-- Мы как раз предлагали вашему "семейству" присоединиться к Анаис, -- оскалился Неподэким.

Тамерон оглядел хмурые лица актеров.

-- Не думаю, что это хорошая идея, -- высказался Фрад, -- лично я не собираюсь туда идти.

-- А молодой человек в синяках и повязках собирается, -- уверенно заявил Неподэким, посмотрев на Тамерона.

-- Никто туда не пойдет! -- отрезал Фрад.

-- Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?! -- возмутился менестрель.

-- У нас гостит Анаис, и задержится до тех пор, пока Фрад не соизволит навестить отчий дом, -- сказал Неподэким

-- Нет! -- отрезал Фрад. Он упрямо насупился и сложил руки на груди.

-- Почему? -- удивился Тамерон. -- Неужели ты бросишь Анаис?

-- Я ее не бросал, она меня тоже, -- сердито ответил коротышка. -- Если уж на то пошло, Анаис -- твоя женщина.

-- Ты прав, -- сказал Тамерон, -- и я пойду за ней.

-- Ты не можешь идти, -- Патрина чуть не плакала.

-- А ведь он пойдет, -- улыбнулся Неподэким, -- не так ли?

Самообладание вновь изменило Фраду. Он рассеянно оглянулся. Бежать было решительно некуда, и Фрад сдался:

-- Ладно, -- сказал он, -- я не хочу, чтобы на моей совести... Но тебе, Тамерон, как и всем остальным, лучше подождать Анаис тут.

-- Мы своих не бросаем, -- сказал Монтинор и встал в авангарде рядом с Илинкуром.

-- Все равно нашу труппу дисквалифицируют, -- вздохнул Грим и присоединился.


***


Анаис лежала, подперев голову рукой, и смотрела на догорающий факел, что потрескивал, плевался искрами и находился на последнем издыхании. Как известно, ничто так не способствует сосредоточению на размышлениях, как тишина и темнота. Философ-мизантроп был бы в восторге от этих подземных застенков, позволяющих погрузиться в себя целиком и полностью. Вероятно, пользуясь возможностью, девушке стоило бы поразмышлять о своем преступном легкомыслии и неумении разбираться в людях, но в голову лезли совершенно иные мысли. В основном о способах бегства, среди которых, как назло, не находилось ни одного стоящего.

Факел потух. Анаис улеглась на спину, по обыкновению устроила затылок в переплетении пальцев, закинутых за голову рук, и представила, что над ней простирается ночное небо, затянутое тучами, от чего не видно ни единой звездочки. Думать о том, что она лежит под тоннами камней, было до крайности неприятно. Вскоре девушка задремала, поэтому не услышала приближающихся шагов и голосов.

Анаис открыла глаза, когда с грохотом распахнулась дверь. Сердце радостно замерло, хоть впору было огорчиться. Одного за другим к ней в камеру втолкнули актеров. Фардвы, которые их привели, закрепили на стене новый факел и оставили на полу еще несколько. Они были так любезны, что выдали пленникам соломенные подстилки, которые свалили в кучу посреди камеры.

Анаис вскочила с лежака, подбежала к Тамерону и уткнулась носом ему в грудь. Она терпеть не могла показывать, что умеет плакать. Даже при скудном освещении нетрудно было заметить, насколько пострадал менестрель.

-- Зачем? -- пробормотала Анаис. -- Зачем ты это сделал?

Он обнял ее за плечи здоровой рукой, отпустив костыль, и тот с гулким стуком упал на пол.

Актеры тем временем разобрали соломенные подстилки и принялись молча обустраиваться. Анаис проводила Тамерона к каменному лежаку. Патрина уже пристроила на нем хиленький тюфячок.

-- У нас отобрали все вещи, -- сказала она, -- и твою сумку со снадобьями тоже.

Анаис тяжело вздохнула, оглядев хмурые лица, и спросила:

-- Как вас-то угораздило вляпаться?

-- А тебя? -- сердито поинтересовался Фрад.

-- Ты никогда не рассказывал о столь сложных отношениях со своим кланом. Наоборот, врал без зазрения совести о том, как родичи тебя любят, уважают и ценят за выдающийся актерский талант. Откуда мне было знать, что на самом деле ты находишься в бегах?! -- набросилась Анаис на Фрада. -- Что молчишь?!

-- Ты тоже в бегах! -- огрызнулся он.

-- Я, по твоей милости, в тюрьме! -- Анаис нависла над коротышкой, готовая придушить его. -- Уж если хочешь, что-то утаить из своей биографии, то самый лучший способ -- молчать, а не выдумывать небылицы.

-- Прекратите ссориться, -- сказал Грим. -- Не хватало, чтобы мы перегрызлись.

Анаис вернулась к Тамерону, присела рядом и насупилась.

-- Знаешь, лапуля, -- через некоторое время с грустью сказал Фрад, -- невероятно обидно слышать от тебя такие слова. Я пришел, чтобы спасти твою шкуру...

-- Хотелось бы услышать достоверную и полную версию, -- перебила его Анаис и обратилась в наиболее компетентную инстанцию: к Илинкуру.

-- За Фрадом пришли, перекрыли ему пути к отступлению и пригрозили твоей смертью, -- сказал флейтист.

-- Ключевая фраза здесь: "перекрыли пути к отступлению", -- фыркнула Анаис.

-- Ты обидела меня до глубины души, -- с горечью произнес коротышка.

-- Скажите на милость, зачем остальные-то сюда потащились? -- обратилась Анаис к актерам.

-- Мы друзей не бросаем, -- отозвался Илинкур.

-- Но как же фестиваль, как же выступления?! -- она с удивлением воззрилась на Грима.

-- После того, как ты сбежала, а Тамерона затоптали, нас все равно бы дисквалифицировали, -- сказал он.

-- Мне жаль, -- понурилась девушка.

-- Полагаю, мы имеем право знать, какого хинаха происходит?! -- Грим сердито посмотрел сначала на Анаис, затем на Фрада.

-- Я тут подумала, какое право имеют эти недомерки хватать честных людей и запирать в своих застенках?

-- Это она о себе? -- шепотом поинтересовался Монтинор у Сиблака.

-- Вас отпустят, -- изрек Фрад замогильным голосом.

-- А что будет с тобой? -- поинтересовалась Анаис.

-- Ничего не будет, -- буркнул он, улегся и повернулся ко всем спиной, не желая продолжать разговор. "Уже никогда и ничего не будет", -- с содроганием подумал он.

-- Что-то не верится, -- сказала Анаис, но вытягивать из Фрада правду не стала. Она пристроилась под боком у Тамерона, чтобы им обоим стало теплее.

Сиблак с Монтинором тоже улеглись вместе и принялись тихо о чем-то перешептываться. Патрина решила, что самое время помолиться о спасении. Рансур подумал немного и последовал ее примеру.

Анаис и не думала спать. Она могла бы с помощью демона подлатать Тамерона, но ей нечего было дать Шшахару взамен. Оказалось, что никем из актеров она не способна пожертвовать, вернее, не хочет.

На следующий день за пленниками явились и препроводили в зал, судя по всему, находившийся в приповерхностной части подземного города.

-- О! -- расплылась в улыбке Анаис, когда увидела громадную грубо высеченную каменную бабищу, донельзя уродливую, с какой стороны ни взгляни. -- А вот и Каменная Праматерь так ее растак!

Сопровождающие узников фардвы гневно посмотрели на нахальную девицу, посмевшую оскорбить их божество, но ничего не предприняли.

-- Интересно, что символизирует непропорционально маленькая голова? -- продолжила Анаис беседу с самой собой, которую прекрасно слышали все окружающие.

Сиблак и Монтинор сдавленно захихикали.

-- До какой же степени нужно быть неразборчивым, чтобы на такое польститься? -- значительно тише произнесла девушка.

Когда до актеров дошло, что она размышляла о вкусах бога-солнца, они даже сбились с шага. Патрина с ужасом посмотрела на Анаис, потом на Каменную Праматерь и, вероятно, представив что-то непотребное, покраснела. Тамерон раскрыл рот и забыл его закрыть. Илинкур сжал губы в тонкую ниточку, и только слегка подрагивающие ноздри показывали, что его душит смех. Рансур скептически оглядел фигуру фардвийского божества и пожал плечами, как бы говоря: "О вкусах не спорят", но его глаза искрились. Грим прикусил нижнюю губу, ничем иным не выдав переполнявших его эмоций.

Фрад с неодобрением посмотрел на актеров, затем перевел взгляд на Каменную Праматерь и, вероятно признав, что она не самая привлекательная дама, слегка улыбнулся. За время своих странствий он узнал о мире столько нового и так отдалился от жизни общины, что невольно взглянул на все глазами постороннего человека. От этого предстоящий суд показался ему еще более несправедливым и абсурдным.

У подножия статуи за длинным каменным столом сидели девять старейшин общины. Зрителей в зале оказалось немного.

-- Братья и сестры! -- обратился к присутствующим старейшина клана Хохдоклов, тот самый, что упек Анаис в темницу. -- Сегодня мы собрались, чтобы свершить справедливый суд, а также привести в исполнение приговор десятилетней давности. Перед вами, -- старейшина ткнул указующим перстом в сторону подсудимых, -- Фрад Хохдокл и его сообщники.

-- Мы не сообщники, мы актеры! -- возмутился Грим, уже многократно пожалевший о своем решении отправиться к фардвам.

-- Молчать! -- Старейшина стукнул по столу судейской киркой. -- Говорить будете, когда вам дадут слово.

Старик отвел гневный взор от труппы и оглядел зал, по которому прокатилась волна шепотков. Он развернул свиток, довольно старый на вид, и зачитал самую суть, опустив лишние формальности, видимо ему не терпелось перейти от слов к делу: "Согласно завету Великой Каменной Праматери, Фрада Хохдокла, недуг которого не был замечен в младенчестве, немедля кастрировать, дабы не передалась его болезнь следующим поколениям и не нарушила здоровья народа фардвов".

Актеры вскочили со своих мест с возмущенными возгласами. Фрад остался сидеть, потупив взор. Он смотрел в пол и был мрачен, как никогда прежде.

Охрана силой заставила подсудимых сесть и пригрозила немедленной расправой, если они не прекратят шуметь. Илинкур перебрался ближе к Фраду, что могло означать только одно: флейтист намерен драться. Немного подумав, с другого бока пристроился Рансур. Этим перемещениям никто не придал значения.

-- О какой болезни вы говорите?! -- выкрикнула с места Анаис. -- Я в жизни не встречала более здорового человека!

Старейшина клана Хохдоклов нахмурился, размышляя: "Что бы такого сделать с нахалкой? Может, отрезать язык?" Когда эта мысль почти оформилась в готовый сорваться с уст приказ, его потянул за рукав старейшина другого клана, и главы общины зашушукались между собой.

-- Фрад, Фрад, -- покачала Анаис головой, -- ну почему ты никогда об этом не рассказывал?

-- Ты чувствуешь себя виноватой, лапуля? -- впервые, с тех пор как они оказались в зале, подал он голос. -- Не стоит. Любовь -- это когда отдаешь все, ничего не требуя взамен, а я жертвую ради тебя тем, что для настоящего мужчины важнее жизни. Жаль, что ты так и не насладилась близостью со мной. Теперь уже никогда...

-- Ты все еще способен шутить, -- улыбнулась Анаис, -- наверное, за это я тебя и люблю.

-- Эх, лапуля, жаль, что ты поняла это так поздно, -- грустно усмехнулся Фрад.

-- Не хорони себя раньше времени, -- сказала Анаис.

Старейшина клана Хохдоклов, как ни в чем не бывало, вновь поднялся и продолжил:

-- Так как многие из присутствующих не знакомы с делом Фрада Хохдокла, имеет смысл продемонстрировать его недуг. Старец подозвал одного из охранников и что-то пошептал ему на ухо. Тот кивнул и выбежал из зала. Через некоторое время он вернулся с небольшим узелком. Старейшина не погнушался выйти из-за стола и собственноручно вытряхнуть содержимое тряпицы в лицо Фраду.

-- Это пыль из туннеля, в котором ведутся работы по добыче полезных ископаемых, -- пояснил он, перекрикивая громкое чихание.

Остальные подсудимые раздраженно отряхнули одежду и с беспокойством посмотрели на Фрада. Его глаза покраснели и заслезились, а заложенный нос распух. Бедняга безостановочно чихал.

-- Видите! -- с торжеством провозгласил старец. -- Это и есть его позорный недуг.

Старейшина, довольный результатом, вернулся на свое место и сказал:

-- За то, что Фрад Хохдокл презрел заветы Каменной Праматери и бежал из темницы десять лет назад, наказанием ему будет смерть. Его девка, -- старейшина глянул в сторону Анаис, -- просидит в заточение до тех пор, пока не выяснится -- носит ли она ребенка. Если таковой родится от Фрада Хохдокла, его следует немедленно уничтожить.

-- Вот теперь я по-настоящему разозлилась, -- пробормотала "женщина Фрада" и занялась лечением Тамерона, благо в зале присутствовали те, чьи жизненные силы она могла подточить без сожалений. В первую очередь герея занялась охранниками, потому что старейшина в данный момент находился в центре внимания. Вот лоб первого покрылся испариной, пошатнулся второй, третий оперся на кирку и тяжело задышал...

Старейшина, которому Неподэким по возвращении доложил, что у Фрада появилась новая семья -- театральная труппа, с издевкой объявил, что за грехи родственника будут расплачиваться все. Расклад был прост: Фраду -- смерть, остальным -- заточение на неопределенный срок.

Анаис прикрыла глаза, настроилась на Тамерона, вернее на частичку Шшахара, что жила в нем. "Главное -- вовремя остановиться", -- подумала она. Окружающее утратило привычные очертания, больше не было пещеры, не было стен, существовала лишь бесконечность времени и пространства, в которой короткоживущими искорками вспыхивали и затухали жизни смертных. Из этих источников можно было черпать энергию, не только из некоторых -- из всех.

Первым заметил неладное Тамерон. По мере того как росло возмущение менестреля порядками в фардвийской общине, он все меньше чувствовал боль от увечий. В сердцах Тамерон стукнул кулаком правой руки по каменной столешнице, запоздало вспомнив, что у него сломано запястье, но удивление отступило, как только он повернулся к Анаис.

Она парила над скамьей на расстоянии в две ладони, чего присутствующим в зале было не видно из-за стола. Ее тело, пока еще вполне материальное, приобрело некоторую прозрачность, а по коже, как струи воды, тек тонкий слой тумана.

Тамерон шумно сглотнул и бросил по сторонам вороватый взгляд. Охранники еле держались на ногах, зрители в первых рядах устало привалились друг к другу. Старейшина внезапно схватился за сердце и рухнул на скамью.

-- Анаис, что ты творишь?! -- зашептал Тамерон ей на ухо.

"Этот голос... Я знаю его". -- Мысли текли сонно и лениво: когда тебе принадлежит вечность, некуда торопиться.

-- Вернись, вернись ко мне! -- просил менестрель, с ужасом наблюдая за тем, как актеры один за другим теряют сознание.

Анаис моргнула раз, другой. Над ней кто-то хлопотал, кто-то пытался привести ее в чувство.

-- Тамерон, -- прошептала она и улыбнулась.

Словно пузыри воздуха, с трудом поднимающиеся на поверхность через вязкую грязь, проклевывалась реальность. Такая, какой воспринимают ее люди.

Анаис поежилась и теснее прижалась к Тамерону. Она не замечала ничего вокруг, сейчас ее мир был узок и состоял только из двух человек. Откуда-то извне доносились голоса. Постепенно Анаис вспомнила, что произошло.

-- Он умер? -- с надеждой спросила она.

-- Кто? -- удивился Тамерон.

-- Тот мерзкий старец.

-- Нет, он оказался на редкость крепким орешком. Не делай так больше, ладно, -- попросил он.

Фардвы быстро пришли в себя, охрану заменили и пленников проводили назад в камеру. Казнь Фрада перенесли на другой день, вероятно в связи с плохим самочувствием старейшины.


ПАРЯЩАЯ ДЕВА


Актеры были рады добраться до лежаков. Единственным, кто прекрасно себя чувствовал, оказался Тамерон. Он всю дорогу до камеры нес Анаис на руках и старался, чтобы окружающие не видели ее серебристых глаз. Актеры недоумевали, с чего это вдруг всем в зале стало так плохо, но сейчас им более всего хотелось прилечь, а не утруждать себя размышлениями. Они даже не особенно удивились внезапному исцелению менестреля, решив, что лекарь просто хотел вытянуть побольше денег, живописуя несуществующие увечья.

Когда окружающие задремали, Тамерон принялся шепотом распекать Анаис за ее безрассудство.

-- Помнишь, что сказал Фрад, -- перебила она его, -- любовь -- это когда отдаешь все. Я могу подарить тебе целый мир, я могу подарить тебе вечность.

-- Анаис, опомнись! -- ужаснулся Тамерон. -- Это не твои слова. Ты не можешь подарить мне то, чего у тебя нет.

-- Так ты не пойдешь со мной? -- спросила среброглазая девушка.

-- Куда?

-- На свободу.

-- Побег планируете? -- раздался голос Фрада.

Тамерон вздрогнул от неожиданности.

-- Тебе это однажды удалось, -- нашелся менестрель, -- поделился бы опытом.

-- Да, Фрад, расскажи, -- попросила Анаис. -- Ты много болтал о любовных похождениях, но никогда не касался детства и своей жизни в общине. Я хочу об этом услышать и о том, как ты сбежал в прошлый раз и почему тебя считали погибшим.

-- Анаис, по-твоему, у нас есть время на длительные экскурсы в историю? -- возмутился Тамерон. -- Надо решать, как выбраться отсюда.

-- Время бесконечно, -- отмахнулась герея и, высвободившись из его объятий, оглядела присутствующих фосфоресцирующими глазами.

"О Боги! -- прошептал Сиблак на ухо Монтинору. -- Все-таки она подцепила что-то, когда лазила в запределье".

"Ага, -- согласился Монтинор, -- здесь магия не работает, значит, это не заклинание ночного зрения".

-- Действительно, Фрад, не пора ли уже просветить нас, -- поддержал Илинкур идею Анаис.

-- Да что тут рассказывать, -- отмахнулся коротышка. Десять лет непрерывного бахвальства для создания образа, которым можно гордиться, в одночасье пошли насмарку. Фраду было тяжело вспоминать молодость.

-- Когда я был очаровательным мальчуганом, -- начал коротышка, но, поймав взгляд фосфоресцирующих глаз Анаис, от которого буквально всем окружающим было не по себе, сбился с мысли и заявил: -- Я, действительно, был хорошеньким.

-- Никто и не собирался это оспаривать, -- пожала плечами герея, -- почти все дети хорошенькие.

-- Абсолютно все! -- безапелляционно заявила Патрина, воспитанная в литарийских традициях.

-- Так вот, в детстве я жил припеваючи, -- продолжил ободренный Фрад, -- родители во мне души не чаяли. Рос я здоровым и сильным. И вот настало время учиться горной добыче. В нынешнее время фардвы кирками уже не машут, но любое обучение начинается с азов. Стоило мне вместе с группой отроков спуститься в штольню, где велись разработки, у меня зачесались глаза и засвербело в носу. Первое занятие я кое-как выдержал, а на следующий день начал чихать без остановки. В общем, чем дальше -- тем хуже. -- Фрад вздохнул, посмотрел на сокамерников тяжелым взглядом, но никто и не думал осуждать его немощь.

-- Матушка моя увидела, что дело неладно, -- продолжил он свой рассказ, -- и пошла к старейшине рода Хохдоклов (все зло от баб!) с просьбой подыскать мне какую-нибудь другую работу. Я мог бы стать поваром или торговцем в лавке, но только после того как меня оскопят. Матушка ни о чем таком не знала. Вы ведь обратили внимание, что в суде не было женщин и отроков -- только главы семей, согласные с политикой совета старейшин. Несогласные -- давным-давно переехали. Старейшина ее выслушал, записал что-то в свиток и отправил восвояси. -- Фрад оторвался от изучения линий судьбы на своих ладонях и вздрогнул, обнаружив, что актеры сидят на корточках напротив него.

-- Не бубни под нос, ничего же не слышно, -- сказала Анаис, -- припомни уроки декламации.

-- Бессердечная ты девица! -- возмутился Фрад.

Герея осклабилась, и всем показалось, что есть в этом что-то звериное, и заострившиеся черты лица будто стали иными.

-- Надо сказать, что детей у нас в семье было восемь, -- Фрад вернулся к прерванному повествованию. -- Старшие братья уже к тому времени женились, сестры тоже ходили на выданье, а я был до потери пульса влюблен в соседскую девушку Нюрику Тутейни. Еще пара годков, и Лит осветил бы наш союз, потому что любовь у нас оказалась взаимной. Нюрика была девицей отчаянной и, несмотря на строгость правил и запреты, стала мне женой до срока.

Двойной завистливый вздох Монтинора и Сиблака вклинился в монотонное течение речи фардва.

-- Вам, сопляки, и не снилось, что такое настоящая любовь, -- моментально отреагировал Фрад.

-- Ну так расскажи, -- не растерялся Монтинор, который за словом в карман не лез.

-- Никогда бы я не взглянул на другую женщину, лишь ею одной бы дышал.

-- Как романтично, -- прошептала Патрина.

Но Фрад тут же вылил на одну поэтическую фразу бочку варева под названием проза жизни:

-- Когда среди ночи мы барахтались с ней на сеновале... Ух доложу я вам до чего захватывающее это действо! Формы Нюрики и на взгляд и на ощупь хороши! А уж как она стонала!..

-- Фрад! Среди присутствующих есть неокрепшие умы и скромные юные девы, -- прервал Тамерон поток восторженных воспоминаний.

-- Сами же просили рассказать, что такое настоящая любовь.

-- Мой папа часто говорил, что любовь не следует понимать в таком узком смысле, -- сказала Патрина и пожалела, что привлекла к себе всеобщее внимание, в то время когда ее щеки так пылают.

-- Вы -- худшие слушатели, -- обиделся Фрад, но это не помешало ему вернуться к своей истории:

-- За мной пришли ночью. Спустился я с сеновала один и готов был все отрицать, а Нюрике велел затаиться, а потом бежать со всех ног домой. Я тогда сильно струхнул, подумал, что сейчас нас обоих повяжут, ведь только этот грех я за собой и знал.

Приговор мне зачитали уже в камере. Я и помыслить не мог, что со мной такое могут сотворить. А Нюрика, -- я уже говорил, что она отчаянная? -- переоделась в горнодобытчика, пробралась на нижние уровни и разыскала меня. Я ей все тогда рассказал. Она кирку с плеча скинула, вдарила ею по замку, и бросились мы бежать. Только вот, к несчастью, наткнулись на охранников. Оторвались мы от них буквально чудом, но заплутали в старых штольнях. Позади нас топот, впереди -- шум воды. Вышли мы к расселине у водопада. Я прыгнул, а Нюрика не смогла. Она с детства высоты боялась.

Грусть Фрада не была наигранной, и все это почувствовали.

Анаис поднялась и принялась расхаживать по камере из угла в угол, бормоча: "Плохо дело".

-- А ты, лапуля, видно рассчитывала, что я знаю секрет, как убежать из-под замка, -- усмехнулся Фрад.

-- Магия здесь не работает, -- принялась Анаис загибать пальцы, -- помощи ждать неоткуда, подкупить охрану нечем.

-- По-моему, ты переживаешь, куда больше моего, -- высказался Фрад, -- а ведь казнить собираются только меня.

-- Фрад! -- Анаис подошла и порывисто обняла коротышку. -- Никто из моих приближенных не должен умереть. Такова моя воля.

Монтинор с Сиблаком переглянулись и синхронно покрутили пальцем у виска.

-- Похоже, заточение плохо на нее действует, -- сказал Илинкур, и все, кроме Тамерона, сочувственно покивали.

Актеры до глубокой ночи обсуждали варианты бегства из заточения, но больше всего это походило на викторину: кто приведет больше литературных примеров на тему побега из темницы. Несколько раз подходили к отхожему месту -- небольшому отверстию в каменном полу за валуном-перегородкой -- и прикидывали нельзя ли его расширить и убежать по стокам.

-- Узко там в этих вонючих ручьях, -- каждый раз повторял Фрад, -- да и работать нечем, -- отмахивался он от двух блестящих звезд с остро заточенными лучами, что предлагала Анаис. Чем дальше, тем больше он мрачнел. Актеры исподтишка переглядывались, и никто не мог решиться попрощаться с другом, ведь это означало бы, что они сдались. Но можно было не успеть сказать, что просилось наружу из тайников души и горячих сердец.

Когда все предложения оказались исчерпаны, в камере повисла гнетущая тишина. Оставалось только улечься, хоть актерам было не до сна. Перед тем как устроиться на лежаке, каждый подошел и обнял Фрада. Монтинор и Сиблак вцепились в него с двух сторон и захлюпали носами.

-- Нечего мне куртку мочить, -- оттолкнул их коротышка, но не успел он справиться с волнением, как снова оказался в объятиях.

-- Я помню, как мы встретились. -- Грим прижал Фрада к груди и похлопал его по спине ладонью. -- Ты был мокрый до нитки и нахальный.

-- Еще бы, -- усмехнулся Фрад, -- мне было нечего терять; я чуть не погиб в водопаде и у меня не было обратного пути.

-- Да, это было десять лет назад, здесь же в Крамеце, во время фестиваля, -- сказал Грим. -- Чуть раньше на побережье я нашел Илинкура. Вы оба -- из воды.

-- Только я не помню о своем прошлом, -- отозвался флейтист, -- даже имя мне досталось от потерпевшего крушение корабля, но тебя, Фрад, я никогда не забуду. И знай -- без боя мы тебя не отдадим.

-- Ребята, если вы не прекратите, я разрыдаюсь, -- сказал коротышка.

Фрад не спал. Он ворочался на жестком каменном лежаке и шуршал соломенным тюфяком. Остальные тоже бодрствовали, с тяжелым чувством ожидая рассвета, которого они не увидят, заточенные глубоко под землей.

-- Прислушайтесь! -- Поднял вверх указательный палец коротышка.

-- Ничего не слышу, -- проворчал Грим.

Фрад вскочил и пробежал вдоль стен камеры, скользя по ним ладонью.

-- Здесь! -- сказал он, взбудораженный чем-то понятным одному лишь ему. Коротышка подскочил к догорающему факелу, выхватил из кучи еще парочку, запалил и принялся ждать.

Через некоторое время все услышали, как что-то вгрызается в толщу стены. Звук приближался. Актеры сбились в кучу у двери и хранили напряженное молчание, пока противоположная стена не вспучилась. Когда среди разлетающихся в стороны осколков показалась зловещая пасть, раздался дружный вопль ужаса, что заставил Фрада подскочить. Он нервно заметался между вползающим в камеру чудовищем и орущими актерами, призывая их к тишине.

-- Возможно, к нам идут на выручку, -- предположила Анаис, когда признала в ночном госте шахтного червя.

Эта мысль оказалась очень вдохновляющей, и актеры постепенно успокоились, чему особенно поспособствовало то, что червь сдал назад и скрылся в проделанной им дыре. Из темноты свежего хода вышла парочка фардвов. Они остановились и оглядели присутствующих. Глаза одного из них отыскали среди пленников Фрада, который замер с двумя факелами в руках, как подсвечник в виде приземистой фигурки и, похоже, утратил дар речи. Когда их взгляды встретились, актер вскрикнул, сделал шаг вперед, но внезапно остановился, не решаясь приблизиться.

-- Нюрика Тутейни! -- с восторгом прошептала Анаис, поражаясь собственной прозорливости.

Фардвийка взглянула на нее из-под густых, сросшихся на переносице бровей и уточнила:

-- Нюрика Хохдокл, а это Накелш -- мой сын.

Парнишка стянул с лица платок, что защищал его нос и рот, и принялся чихать. Мать достала из кармана чистую тряпицу и подала ему. Накелш моментально соорудил себе новую маску и спрятал лицо, оставив на виду только слезившиеся глаза.

Актеры поклонились. Фрад начал было представлять своих друзей, но Нюрика отмахнулась.

-- Нет времени, -- бросила она. -- Нужно уходить.

Фрад первым нырнул в тоннель вслед за спасителями. Актеров не пришлось долго уговаривать покинуть насиженное место. Они прихватили оставшиеся в запасе факелы и углубились во мрак. Когда все вышли из камеры, Нюрика развернула червя так, чтобы он перекрыл пролом в стене, и прогнала его несколько раз вперед-назад, заращивая лаз быстро твердеющей слизью, что выделялась железами на шкуре камнееда. Затем она любовно похлопала его по морде и оставила одиноко лежать в тоннеле.

-- Так ты вышла замуж, -- сказал Фрад, когда беглецы преодолели изрядную часть пути.

-- Да, -- ответила фардвийка.

Разговор у них явно не клеился.

Анаис прибавила шага, поравнялась с троицей фардвов и сказала, почти уверенная в том, что не ошибается:

-- И что Неподэким хороший муж?

-- Неплохой, -- односложно ответила Нюрика.

-- Неподэким?! Ты вышла за Неподэкима?! -- воскликнул Фрад и, что-то сообразив, посмотрел на Анаис: -- А ты откуда знаешь?

-- Так, сопоставила кое-какие факты, -- отмахнулась герея, озорно сверкнув глазами.

-- Но почему, Нюрика, ты выбрала этого гнусного?.. -- Фрад просто задохнулся от возмущения. Судя по всему, взаимная нелюбовь дяди и племянника имела глубокие корни.

-- А что ей оставалось делать? -- пожала плечами Анаис, сцапала за плечо Накелша и посветила ему в лицо. -- Фрад, неужели ты ничего не замечаешь?

-- О чем ты? -- Он взглянул на мальчика.

Накелш заморгал красными слезившмися глазами и громко шмыгнул носом. Он решительно не понимал, о чем идет речь, так же как и Фрад.

-- Мужчины по временам просто поражают своей тупостью, -- сказала Анаис Нюрике.

-- Да уж, -- ответила та и, подойдя к сыну, сказала: -- Это твой настоящий отец, -- и ткнула пальцем в сторону актера.

Фрад остолбенел.

-- Мог бы и сам догадаться, -- улыбнулась Анаис.

Актеры принялись похлопывать фардва по спине и, в который раз, поздравлять. Путешествуя с бродячей труппой Фрад наплодил немало детей и с легкостью расстался с малютками, предоставив их заботам матерей и всеблагого Лита, как это принято у свободных людей. Он не спешил связывать себя брачными узами, не из опасений, что его дом тут же наполнится детишками, как только их матери прослышат о том, что отец остепенился и осел, а исключительно по причине отсутствия женщины, которую он любил бы по-настоящему. Хоть из его рассказа о подлинной любви было крайне трудно вычленить ее отличие от легкой влюбленности, отягощенной сильным физическим влечением. Возможно, все заключалось во фразе: "Никогда бы я не взглянул на другую женщину". "Да, это прекрасно, впрочем, как и всякая не выдерживающая столкновения с реальностью утопия, -- подумала Анаис, -- но я бы хотела увидеть такого Фрада". Она тоже припечатала его ладонью по спине так, что у самой рука заныла.

-- Как же?.. Что же?.. -- бормотал Фрад, не в силах закончить ни одну мысль.

-- Вот что, -- сказала Нюрика, -- моему сыну в общине оставаться нельзя. Мы не станем тебе навязываться, Фрад, но от помощи не откажемся.

-- Да я... -- вякнул тот с совершенно растерянным видом.

-- Нам бы уехать подальше от Крамеца, а там уж как-нибудь устроимся, -- закончила свою мысль Нюрика, повернулась и решительно зашагала в темноту.

Анаис вздохнула. Вероятно работа актрисы, которой она не так уж долго, но с большим увлечением занималась, успела наложить свой отпечаток. Девушка так живо представила себе, как Фрад становится на колени и просит руки своей самой любимой на свете женщины, что оказалась сильно разочарована несостоявшейся кульминацией.

Накелш, привыкший слушаться мать, зашагал следом, изредка оглядываясь на Фрада.

Анаис догнала мальчика и спросила: -- Как вы узнали, что Фрад в темнице?

-- А я тебя помню, -- сказал Накелш. -- Ведь это ты разговаривала тогда с папой? -- произнеся это, он запнулся и покосился на актера, которого мама объявила его отцом.

Анаис кивнула. Именно тогда она, не ведая, что творит, натравила на Фрада его клан.

-- Я потом рассказал о том случае маме: папа не предупредил вовремя, чтобы я помалкивал. Я ведь не спал тогда, просто притворялся. Папа не ругает меня, только когда я сплю, -- улыбнулся Накелш.

-- Ты один в семье? -- спросила Анаис.

-- Ага, -- подтвердил паренек.

-- Вчера вечером папа вернулся подвыпивший, а он как наберется --разговорчивым делается. Сказал, что его наградят за поимку преступников: Фрада, которого утром казнят, и его подстилки. Еще сказал, что к старейшине пришли какие-то люди и посулили за девку большую сумму. Там начался нешуточный торг, но чем дело кончилось, папа так и не узнал, потому что его по делам отправили.

Анаис прикусила губу -- эта новость ее взволновал. Совершенно очевидно, что за труппой следили. Судя по всему, утром Анаис должны были передать "покупателям". Вопрос лишь в том, кому именно: слугам Лебериуса или хиренцам. Хоть, какая, в сущности, разница?

-- А мама, как услышала все это, подлила папе еще браги, -- рассказывал Накелш, -- чтобы он быстрее уснул. Потом мы потихоньку ушли из дома, прокрались в стойло к червям и взяли одного. Охрану в туннелях усилили, вот и пришлось пробираться с тылов. Мы не знали точно, в какой камере вас держат, много дыр понаделали.

Накелш, в отличие от матери, оказался говорливым пареньком, наверное, пошел в отца. Анаис оглянулась на Фрада. "Ну что ему стоит подойти к сыну и познакомиться с ним поближе? -- подумала Анаис, досадуя на непонятно откуда взявшуюся нерешительность актера. -- Неужели не понимает, что из этой переделки мы можем и не выбраться?"

Словно в подтверждение этого предположения позади раздался шум. Фрад, замыкавший процессию, давно прислушивался к этим тревожным звукам, потому что обладал более чутким слухом, чем остальные.

-- Они пустили за нами червей, -- сказал он, когда беглецы один за другим начали оглядываться. -- Решили убить всех скопом.

-- Бежим! -- велела Нюрика, и ее факел запрыгал впереди.

-- А если разделиться? -- спросила Анаис.

-- Заблудитесь, -- отозвалась Нюрика.

-- А червь-то прыткий, -- отметила герея.

-- Там дальше туннель сужается, -- ответила Нюрика, -- ему придется грызть породу, это его немного задержит. Только бы успеть добежать.

Внезапно Нюрика остановилась возле узкого орта и подняла вверх указательный палец, требуя тишины. Запыхавшиеся беглецы, были бы рады передышке, если бы не чудовище, идущее по пятам. Когда топот затих, стало ясно, что червь не один: навстречу ему по туннелю двигался второй камнеед, которому приходилось расширять для себя проход. Он был еще далеко, но что это меняло?

Червь, шедший по пятам, стал виден в свете факелов. Камнеед уже настигал беглецов, но неожиданно остановился.

-- Нам нужна только герея, -- послышался голос. Анаис было интересно узнать, кто же взял пальму первенства в борьбе за ее шкуру, но не настолько, чтобы пойти это выяснять.

-- Что? -- переспросил Грим.

-- Кто, -- поправил его Илинкур и пояснил:

-- Герея -- носительница демона.

Взгляды обратились к Анаис. К кому же еще?

-- Только не продешевите, -- пошутила она.

-- Мы друзьями не торгуем, -- сказал Илинкур и предупреждающе сжал пальцами плечо Грима.

-- Спасибо, -- улыбнулась герея, -- вы все мне как родные. При этом заявлении Сиблак с Монтинором подбежали к Анаис и обняли. Кто знает, что случится в следующую минуту, вдруг это последняя возможность помириться?

-- Упасите боги от такого родства, -- прошептал Грим и осенил себя знаком Лита. Подумать только, он больше года провел бок о бок с исчадием Нэре, столько всяких бедствий претерпел.

Анаис похлопала своих нерадивых учеников по спинам и, освободившись из объятий, заглянула в орт. Узкая каменная кишка убегала вертикально вниз.

-- Какая тут глубина? -- спросила она у Фрада.

-- Ты же не собираешься туда прыгать, я надеюсь, -- сказал он.

-- А есть другие варианты?!

-- Кроме как сломать ноги? -- уточнил Фрад и указал на разрастающуюся трещину в стене туннеля, что возникла благодаря старательной работе второго червя. Они с Нюрикой переглянулись и согласно кивнули друг другу.

-- Что там за этой стеной? -- спросил Илинкур.

-- Пустоты.

-- Другой туннель? -- с надеждой спросил Грим, у которого уже начали сдавать нервы.

-- Не знаю, -- пожал плечами Фрад, -- но это лучше, чем прыгать в орт, к тому же путь лежит в сторону поверхности.

-- Я уже не понимаю, где она эта поверхность, -- всхлипнула Патрина. Она вцепилась в руку Рансура, и только это удерживало ее от паники. С любимым и умереть не страшно, но лучше конечно жить долго и счастливо.

Пещера, куда один за другим протиснулись беглецы, оказалась просторной, когда-то из нее даже выход имелся, но теперь был завален.

-- Сюда! -- позвала Нюрика, не иначе как обладающая особым чутьем на пустоты в каменной тверди.

Все обернулись. Фардвийка уже протискивалась в другую узкую щель никем не замеченного прохода, убегавшего куда-то вниз. Один за другим беглецы проделали то же самое. Через несколько метров проход несколько расширился, что показалось хорошим предзнаменованием. Спустя еще десяток метров Нюрика уткнулась в стену.

-- Тупик, -- выдохнула она.

А следом уже пробирался червь, поглощая породу страшным ртом из четырех челюстей-лепестков, усеянных многочисленными рядами зубов. В его челюстях камень легко крошился, точно кекс. В дрожащем свете факелов зрелище казалось особенно жутким.

По стенам побежали трещины, каменные пласты начали отваливаться, и неожиданно из открывшегося темного провала выпал здоровенный округлый булыжник и устремился под уклон. Беглецы замерли, а потом завопили в одиннадцать глоток, вернее в десять, потому что Рансур мог лишь мычать. Перспектива оказаться раздавленными каменной глыбой не показалась им хоть сколько-нибудь привлекательнее гостеприимного желудка червя.

Анаис выскочила из орущей кучи, выдернула из нее Патрину и толкнула ее навстречу глыбе. Контуры тела юной островитянки уже были смазанными, в критический же момент воронка образовалась мгновенно. Глыба нырнула в туман и пропала в нем, не выскочив с противоположной стороны.

-- И червя туда же? -- спросил Илинкур, удерживая Рансура, что рвался на помощь Патрине, хоть непонятно, чем бы он смог помочь.

-- А больше некуда, -- развела руками Анаис.

Внезапно тупиковая стена за спинами актеров задрожала и растрескалась. Они отскочили от нее и в отчаянии заметались между протискивавшимся к ним вторым червем и воронкой. Первый камнеед, напротив, остановился в нескольких пядях от серой хмари, приветливо разинув пасть. Не хватало только вывески "Добро пожаловать!".

-- Нам тоже туда, -- кивнула Анаис на туманную круговерть.

На мгновение суматоха прекратилась. Сквозь треск, шуршание и стук падающих камней стало слышно, как безостановочно чихает Фрад.

Анаис, воспользовавшись заминкой, толкнула в воронку оказавшегося рядом с ней Илинкура, а следом Тамерона. Когда один за другим все члены маленького отряда исчезли, она не удержалась и, продемонстрировав червю неприличный жест, нырнула в туманную взвесь, как в воду, вознамерившись долго падать в бесконечное ничто, но не тут было.

Оу! -- вякнула она, тяжело рухнув на каменную твердь. "А где же все?" -- подумала герея, вслушавшись в мертвую тишину промежуточного мира. "Бедный, -- прошептала Анаис и прижалась к камню щекой, -- ты смог добраться сюда, но не сумел переступить порог". В груди заныло от щемящей тоски.

Анаис поднялась и, отряхнув одежду, пошла сквозь серую взвесь, похожую на густой дым. Он стелился волнами, протягивал к ней ложноножки, ощупывал гостью, цеплялся за одежду, скользил по коже и все более упплотнялся. Так ли это было на самом деле, Анаис не могла поручиться.

Казалось, она слышит голоса.

-- Эй! -- крикнула Анаис, и ее возглас потонул в серой мгле, как камешек в реке. -- Я здесь!

Она побежала, с трудом переставляя ноги, как бывает во сне. Каждый следующий шаг давался с большим трудом. Неожиданно из тумана выскочил Тамерон.

-- Нашел, -- прошептал менестрель, обняв девушку. -- Что за ужасное место!

-- Междумирье, -- бросила Анаис. -- А где остальные?

-- Там, -- Тамерон с уверенностью махнул рукой куда-то в сторону. "Междумирье, с ума сойти! -- подумал он, -- И она так обыденно об этом заявляет, как если бы мы заглянули в какую-нибудь Дырявую Пухоловку".

-- Идем скорее, пока не заблудились в мерзком бульоне, -- позвал Тамерон, спрятав удивление под маской невозмутимости, раз уж для Анаис во всем происходящем нет ничего особенного.

Герея хотела последовать за менестрелем, увы, ноги будто приросли к месту. "Должно быть, мне в другую сторону", -- пробормотала она.

Тамерон обернулся и непонимающе посмотрел на Анаис. Она шагнула назад и поняла, что выбрала верное направление.

-- Куда ты? -- спросил Тамерон.

-- Здесь находится то, что мы так долго искали, -- ответила Анаис.

В междумирье трудно было судить о пройденном расстоянии, и даже время не имеет к нему никакого отношения. Молодые люди шли, а туман становился все более густым и темным, точно обретал плоть.

Наконец Анаис присела на корточки и протянула руку к едва заметному черному камешку, но не взяла его. Она подняла голову и посмотрела на Тамерона.

-- Анагерий, -- узнал менестрель.

Анаис кивнула.

-- Знаешь, я... -- она вновь перевела взгляд на осколок, над которым по-прежнему держала руку. -- Мне припомнился наш последний спектакль. Как думаешь, был шанс на призовое место? Мы ведь отлично сыграли. Роль Марон -- лучшая из моего репертуара.

Тамерон тоже присел на корточки напротив. Анаис улыбнулась. Та еще получилась гримаса. Туман обвил ее кисть, как змея ветку, замер на несколько мгновений, а потом пополз выше, к плечу.

-- Можем попытать счастья в следующем году, -- сказал Тамерон, -- если не будем слишком заняты поисками четвертого осколка.

-- Я -- четвертый, -- едва слышно произнесла девушка и схватила анагерий, пока до менестреля не дошел смысл сказанного.

Тамерон замер на мгновение, а потом, изменившись в лице, вцепился в руку Анаис, чтобы отобрать анагерий, но когда ему удалось разжать пальцы девушки, камня уже не было. Остались только кровавые лунки от ногтей и след, как от ожога.

Тамерон поднял растерянный взгляд и вздрогнул. Серо-черный туман струйками вползал в тело Анаис, и оно будто таяло. Менестрель схватил девушку за плечи, не зная как остановить ее исчезновение. "Какой же я болван! -- подумал он. -- Она ведь говорила тогда в доме горшечника..."

У него на глазах части Шшахара собирались воедино: та, что почти пробудилась в осколке Карисмуса, та, что томилась в осколке Андо, та, что была замурована в осколке Хотара и та, что за много столетий развилась в гереонах.

Анаис вдруг стала меньше ростом, похудела, а на носу проклюнулись веснушки. Девушка распахнула глаза, и в этих ртутных озерцах Тамерон увидел отражение своего отчаяния и беспомощности. "Ничего нельзя изменить, переиначить, переписать заново, потому что здесь и сейчас все заканчивается, -- читалось в ее взгляде, -- и не говори, что я тебя не предупреждала. Ты просто не понял".

Одно из туманных щупалец внезапно обвило шею Тамерона, уплотнилось и принялось душить менестреля. "Части нужно собрать воедино", -- прозвучало у него в голове. Герея с усилием подняла руки, схватила удавку и порвала. Щупальце распалось на клоки тумана, но его место тут же заняло другое.

-- Беги, -- прошептала герея бескровными губами и разорвала второе щупальце.

-- Нет, -- покачал головой Тамерон.

-- Убирайся, болван! -- закричала Анаис и, разорвав очередное серо-черное щупальце, оттолкнула упрямца.

Тамерон от неожиданности повалился на спину, но тут же вскочил на ноги и кинулся прочь, а следом гигантскими змеями поползли жгуты тумана. Бежать было трудно, перед глазами мутилось и казалось, что нечем дышать, а тело словно выворачивали наизнанку. Он оглянулся.

Туман, окутавший Анаис, уже начал обретать нечеловеческие очертания. Зверь запределья распахнул пасть, и пространство стало сворачиваться, утекать в нее, вначале медленно, затем все быстрей и быстрей, будто кто-то тянул назад ковровую дорожку, по которой бежал Тамерон. Зачем? Куда? Этого хотела Анаис, она велела ему: "Беги!", и он бежал.

Камень под ногами уже не был камнем, Тамерон с каждым шагом увязал все глубже. Шшахар обретал истинную сущность, освобождался из плена, приводя междумирье в движение. Менестрель увернулся от глыбы, что едва не раздавила их в тоннеле. Она пронеслась мимо и канула во мрак позади. Следом, извиваясь всем телом, пронесся шахтный червь.

Тамерон бежал, что было сил, но вряд ли ему хватило бы собственных, чтобы противостоять высвобожденной стихии, поглощавшей пространство. Внезапно у него под ногами разверзлась пустота. Из бездны вынырнул белесый призрак -- женский силуэт, с разведенными в стороны руками-крыльями, -- и пролетел сквозь Тамерона, заставив похолодеть внутренности и на миг ослепнуть от боли. На несколько секунд все вокруг замерло, а потом взорвалось.


***


Во дворе замка гарцевали всадники, ожидая появления хозяина -- магистра первой степени, господина Дарга Лебериуса. Кони в нетерпении месили снег, в тех местах, что обошел вниманием метельщик, и то и дело поскальзывались на обледенелых каменных плитах. Но работник, привыкший пользоваться жидкими заклинаниями, вины за то, что не соизволил посыпать двор песком, не чувствовал. Он совершенно искренне полагал, что сделал более чем достаточно за то жалованье, что ему платят. Доносить на управляющего, который тайком пополняет свой карман в ущерб хозяйственным нуждам, метельщику было не с руки. А хозяин в последнее время упорно не замечал, в какой упадок пришел его дом.

В морозном воздухе цоканье подков разносилось далеко по округе, а во дворе-колодце гуляло эхом. Дыхание коней и всадников обращалось в пар, что мигом таял, рассеиваясь. На воротниках, бровях и ресницах влага индевела. Холодный в этом году выдался раскисень.

Катриона, разбуженная суетой под окнами, села в постели и прислушалась. Снова Дарг собрался на дальние мануфактуры. Женщина поднялась, чтобы взглянуть, что происходит во дворе. Смотреть на мир из окна долгие годы было единственным развлечением пленницы. Ступни утонули в мягком ворсе ковра. За ночь спальня выстыла, и Катриона, зябко поежившись, натянула стеганый халат. Поспешно сброшенные перед сном тапочки никак не желали находиться. Свечи давно догорели, а через плотные шторы свет почти не проникал.

Катриона присела на корточки и принялась шарить в темноте в поисках тапок, не желая ступать босыми ногами на ледяной каменный пол. Глухо звякнул изоларовый браслет, когда рука наткнулась на ножку стола. Женщина встала на колени на самый краешек ковра, чтобы обследовать более отдаленные места. Наконец Катриона нащупала то, что искала.

Едва солнце показалось над холмами, как темнота спряталась в укромные закоулки, нырнула во двор замка под защиту высоких стен. Женщина отдернула шторы. На душе у нее вдруг стало тревожно, беспричинно тоскливо, но это не имело никакого отношения к происходящему.

Во двор вышел Дарг. Конюх помог ему взобраться в седло. У Катрионы внезапно сбилось дыхание -- боль скрутила внутренности. Одновременно Дарг схватился за сердце и уткнулся лицом в конскую шею. Люди во дворе засуетились. "Связанные одной нитью, да умрут вместе", -- усмехнулась Катриона. На лбу у нее выступила испарина, а в лицо словно дохнуло морозным воздухом, только холод шел изнутри. Женщина вцепилась в штору и оползла на пол, где скорчилась от боли. "Пришло время", -- беззвучно прошептали губы. Усилием воли Катриона поднялась, дрожащими руками открыла окно. Рама показалась тяжелой, точно каменная плита.

В комнату ворвались звуки со двора: неразборчивая мешанина воплей и топота.

-- Хозяину дурно! -- взвился над суетой крик. -- Срочно лекаря!

Кто-то вскочил в седло, кто-то отворил ворота, в которые проникли солнечные лучи и разогнали сумрак, притаившийся во дворе-колодце. Застучали копыта нервно, торопливо. "Не нужен ему лекарь, -- подумала Катриона и взобралась на подоконник. -- Пришло время". Еще полшага и тело обожжет невидимая преграда. Но даже если боль окажется сильнее той, что раздирает изнутри, она быстро прекратится.

-- Смотрите! -- завопил кто-то и указал пальцем на Катриону. До этой минуты лишь муж и личная прислуга видели госпожу без вуали. Все внимание обратилось к хозяйке, даже Дарг, заботливо уложенный на охапку сена прямо посреди двора, приоткрыл глаза и что-то невнятно прохрипел. На изуродованном лице Катрионы промелькнуло торжество.

-- Я долго ждала этого дня! -- крикнула она.

-- Остановись! -- Дарг попытался приподняться. Чьи-то руки подхватили его и помогли сесть. -- Не делай этого, -- попросил он, -- подумай о сыне.

-- Не было дня, чтобы я не думала о Тамероне, -- ответила Катриона, -- как и о дочери, чтобы не желала им удачи, не просила богов хранить их.

Слуги принялись недоуменно переглядываться: "Хозяйка совершенно спятила. О какой дочери она говорит?"

-- Я горжусь ими! -- крикнула женщина. -- Моей девочкой и моим, слышишь, Дарг, МОИМ мальчиком. Время пришло. Прощай!

-- Остановите ее! -- закричал Дарг Лебериус.

Катриона прыгнула. Все, кто был во дворе, бросились к стене южного крыла в надежде поймать хозяйку. Торопились скорее для вида, чтобы показать рвение. Не такая уж большая высота -- второй этаж, да и снега наметены целые сугробы, вряд ли эта безумная убьется, даже если никто не подхватит. Но ловить оказалось некого. Тело Катрионы рассыпалось на пылающие ошметки, и двор осветился яркой вспышкой страшного фейерверка.

Слуги завопили, бросились кто куда, топча ногами упавших, но на их головы осыпался только пепел, да упали два изоларовых браслета. Один тут же потонул в сугробе у стены, другой -- подпрыгнул на каменных плитах двора, встал на ребро и покатился с жалобным звоном к мертвому телу магистра первой степени господина Дарга Лебериуса.


***


К рассвету паломники Ордена "Дети Луны" добрались до скальной площадки, украшенной скульптурами демонов смерти. Ажгар, Шшахар и Кухта скалили полуметровые зубы, а в зеркальных глазах мерцали холодные отблески Нэре, что расцвела в полноте своей, вот-вот готовая вновь пойти на убыль. Всякий раз, когда луна выныривала из-за туч, казалось, что заиндевелые бока чудовищ подрагивают.

Неожиданно раздался хруст ледяной корки, и Шшахар заметно шевельнулся. Паломники пали ниц: никто не считал себя достойным взглянуть в глаза чудовищу, чтобы принять дар богини -- мгновенную смерть. Один за другим демоны покинули свои постаменты и гигантскими прыжками, что громом отдавались в ущельях, направились к Обители и камня на камне там не оставили.


Так потом рассказывали паломники, не упоминая, как долго застирывали исподнее, бегом спустившись в долину. А свое маловерие объясняли великой миссией: спасали жалкие никчемные жизни, чтобы поведать миру о том, что произошло на Хиренском склоне. Но одними только рассказами не ограничились: они организовали и возглавили секту Свидетелей Последнего дня, который наступил не для всего мира, а только для адептов Ордена. Что проповедовали, то и получили. Это и стало доказательством ошибочности и более того -- греховности учения Детей луны. В основу же мировоззрения сектантов, как можно догадаться, легло отрицание идеалов прежней религии.

О последнем осколке анагерия, что находился у Владыки Ордена, мало кому было известно, а ведь именно за ним приходил Шшахар в сопровождении братьев. Пусть и пятая нога -- да своя.


***


Тамерон открыл глаза. Над ним в прозрачной синеве плыли облака. Менестрель жадно хватал ртом напоенный весенней влагой воздух, а под разгоряченным телом таял снег. Он сел, окинул взглядом высокогорный луг, покрытый проталинами и усеянный каменными глыбами, оглянулся на развороченное тело скалы, что возвышалась над ним. Где-то неподалеку раздался стон, затем еще один. Междумирье выплюнуло все инородное. Тамерон поднялся.

Из-за ближайшего валуна, сильно прихрамывая, вышел Грим, его заботливо поддерживал Илинкур. С другой стороны показались Рансур с Патриной, следом троица фардвов. Монтинор и Сиблак, дрожащие от пережитого ужаса, появились последними. Тамерон покрутился на месте в надежде, что вот-вот из-за какого-нибудь валуна покажется копна волос цвета огненной охры. Его внимание привлекло слабое свечение в центре луговины, оно становилось все ярче, разрасталось и обретало контуры. Как золотистый литарийский эль, наполняя стеклянный кубок, принимает его форму, так и этот свет поплескался и замер в своем сосуде.

Анаис парила над землей, роняя на нее золотистые нити, от чего казалось, что девушка лежит на кончиках стебельков диковинного растения. По прозрачному телу, струилась и закручивалась водоворотами легкая дымка. Утро было тихим и безветренным, но волосы той, что недавно обладала плотью, ворошило дыхание иного мира.

Актеры осторожно приблизились. Тамерон опустился на колени и нерешительно дотронулся до плеча туманной девы. Его рука не встретила преграды, она прошла насквозь, породив причудливую игру красок среди клубящегося тумана.

-- Анаис, -- позвал Тамерон.

Актеры обступили менестреля и парящую деву, они молчали, скорбно склонив головы.

Илинкур опустился на колени рядом с менестрелем, осторожно коснулся золотистой дымки в форме запястья и удивленно распахнул глаза. Слова, которые он хотел произнести, так и не сошли с его уст. Он поднялся, пошатываясь, отошел в сторону и оперся руками о валун.

Сиблак подошел к парящей деве, встал на одно колено и прошептал:

-- Я всегда буду тебя помнить. Клянусь, что поступлю в академию и стану первоклассным магом.

-- И я, -- присоединился Монтинор. -- Больше никто и никогда не будет за нас краснеть.

Грим плакал, как ребенок. Юнцы подхватили его под локти и отвели в сторону, поочередно хлюпая носами.

-- Лапуля, -- прошептал Фрад и больше оказался не в силах что-то произнести.

Не успели Рансур и Патрина отойти от туманной девы, как молодой человек замер и огляделся вокруг, как внезапно прозревший слепой. Он щелкнул пальцами и вверх взмыл шарик пульсара, игнорируя поглощение магии в районе Крамеца.

-- Вернулись, -- прошептал Рансур, -- мои способности вернулась.

-- И голос, -- улыбнулась Патрина сквозь слезы и прильнула к молодому человеку.

-- Дева исцеляет, -- молитвенно сложив руки, прошептала Нюрика и посмотрела на Фрада и Накелша. Отец и сын переглянулись. Их глаза по-прежнему слезились, а в носах точно таяли сосульки по весне, порождая непрерывную капель.

Грим с трудом сделал два шага, припадая на правую ногу, и развел руками: "Неисповедимы пути высших сил".

Тамерон вышел из оцепенения.

-- А я не прощаюсь, не отпускаю тебя, слышишь?! -- крикнул менестрель.

-- Не надо, Тамерон, -- остановил его флейтист, с сочувствием посмотрев на молодого человека, который потерял больше всех прочих.

-- Оставь меня, Илинкур!

-- Этеси, -- сказал флейтист, -- меня зовут Этеси Араин. Я все вспомнил.

-- Мне это безразлично! -- Тамерон сбросил его руку со своего плеча. -- Все безразлично, раз Анаис умерла!

-- Разве мы видели ее смерть? Ты глубоко заблуждаешься: это было рождение, рождение Парящей Девы, -- сказал Этеси.

Тамерон промолчал, он провел рукой по эфемерным волосам, которые шевелились как водоросли в ленивом водном потоке. На ладони остался мерцающий след.

Из разлома в скале выбежали какие-то люди. Актеры обернулись на шум. Этеси вдруг узнал в хиренке, что энергичным шагом направилась в их сторону, ту самую жрицу, что руководила захватом судна "Илинкур", перевозившего древний артефакт. Вновь она осталась ни с чем.

Не по этому ли поводу на лице эфемерной Парящей Девы промелькнула усмешка? А может быть, Яхше показалось.


Вскоре по Крамецу поползли слухи один другого удивительней. Говорили, что вдребезги разнесло Драконью скалу, а на высокогорном лугу Боги оставили знак. Посмотреть на это диво ринулись толпы народа. Одни потом говорили, что Лит послал на Арринд светоносную деву надежды, другие утверждали -- пришла вестница из царства Нэре, а фардвы заявили, что это дух Каменной Праматери. Люди обожают заблуждаться.

Многие, послушав мои истории, говорят: "Анаис и Тамерону не суждено было жить долго и счастливо, быть вместе". На что я возражаю, и это не пустые слова: "Живущие в сердцах друг друга, всегда вместе".

"Одноглазая развалина! -- возмущаются нэреиты. -- Хочешь сказать, что Парящая Дева любила?! Безумец, ты льешь воду на мельницу литариев! Да будь Парящая Дева столь греховна, разве стала бы она святой?".

Литарии тоже не всем довольны в моих рассказах. Что до фардвов... Они особо тяжелый случай.

Я лишь улыбаюсь и молчу многозначительно: у меня своя теософия, которая покажется ересью всем сторонам, позабывшим, что лучезарный Лит и луноликая Нэре -- муж и жена -- единое целое. И каждый человек носит в себе крупицу как темного, так и светлого. Но боги сохраните меня от проповедей!

Я всего лишь дряхлый старик, что сидит возле храма Парящей Девы и рассказывает истории.