Смирнов Владимир Васильевич: другие произведения.

В осаде

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Усечённый вариант

  В О С А Д Е (Г О Р О Д)
  
  В глубине тебя таилась улыбка. Милая, почему ты так далеко? Ты помнишь тот цветок в камнях? - Стрижи тогда летали высоко.
  Осада. Мой город взят в кольцо, а старуха сидит поодаль и ждёт; ей некуда спешить. В последний день лета - не огорчайся. Вчера я открыл окно и услышал площадь; тебя там не было. Книги в моей библиотеке обижаются на меня, и мне неловко. Хотя они и глупые. Ни одна из них не хранит тебя, и в каждой ты - не одна. Вся мудрость, накопленная человечеством, говорит мне, что ты - не одна сейчас. И не только, не только мне - каждому, кто раскроет любую из этих книг и прочтёт хотя бы одну главу (хоть первую нашу с тобой главу, хоть не первую, хоть эпилог, когда мы вышли на северную дорогу). Ты помнишь северную дорогу? Жаль, мы тогда не ушли. - Ты сказала, что северные боги суровы. Но любовь - высшая справедливость; ты этого тогда не знала, не знал и я; знали северные боги, но мы испугались их.
  В глубине моря сияет алмаз. Капитан собрал людей и повёл их, его судно - для искателей, для искателей сияния того алмаза. Но команда сговорилась против него; - увы, искатели сияния алмаза превратились в искателей алмаза. Это бывает часто. Или всегда? Капитан проложил курс - он почувствовал это. И когда курс был проложен, команда убила его. Алмаз более не сияет им. Их последний курс - на Скалы Дьявола, к которым они выйдут ночью, как завещал капитан. Когда они узнают это, будет уже поздно. А капитан лежит на дне, его взяло к себе сияние алмаза, и он сейчас спокоен. Потом он наберёт другую команду - он капитан, это - его алмаз. Так было всегда. Многие хотят иметь алмаз, и только избранные просят поделиться его сиянием. И для них - в глубине моря сияет алмаз. И я знаю об этом, но кому расскажешь? Некому. И всё же - он сияет.
  Мой друг знает о тебе. Он взялся пройти сквозь лагерь врага и отнести тебе моё письмо. Он просто хотел сбежать благородно. Я не отдал ему письма: пусть это будет он, а не я. У меня нет оправданий.
  Вчера поймали ещё одного лазутчика. Он кричал, что он не лазутчик, а бедный Шимон из лавки в Старом Городе. Его повесили. Всё просто. Враг твой всегда многолик и вездесущ, и всегда говорит без акцента.
  Солдаты сейчас чувствуют свою значимость, их головы высоко подняты, а в глазах - презрение. Но завтра они будут умирать, и они будут чувствовать своё ничтожество, закрывать головы руками, а в глазах у них будет - страх. А потом придёт мой черёд. Моё лицо будет изуродовано сталью; как хорошо, что я не ушёл с тобой: я увижу всё, всё это и, наконец-то, - себя. Я не видел себя всю жизнь, и значит, это была не моя жизнь. Может быть, твоя. Когда-то - моего отца, но сначала - моей матери. У меня не было жизни. Моя жизнь была жизнью тех, кто видит меня и говорит со мной. В самом конце - твоей жизнью. Но ты ушла - и моя жизнь отлетела, я остался один, и моего во мне не было ничего. И я понял, что виноват я сам. Что нужно было бежать. От их вопросов, от их сочувствия, от их похвал и ругани, от тебя, от всего этого лукавства, которое почему-то называют "своей жизнью". Куда бежать? Этот вопрос не стоит, ибо бегут не "куда", а "откуда", и эту истину я понял только сейчас. Куда бы я ни пришёл тогда, я пришёл бы к себе, я мог стать тем, чем никогда не был, чем мне не давали быть, и если бы оказалось, что это не я, я бы спокойно умер, ибо меня - нет, и умирать, стало быть, некому. Никто бы не умер, понимаешь? Никто. Просто в мире стало бы меньше одним поводом. Поводом занять своё время и продлить свою никчемность. Если бы исчезли все никчемности, на земле остались бы одни люди, ибо не было бы поводов. И капитан привёл бы свою команду, и их озарило бы сияние. Как мало было нужно ему для этого - всего-то, чтобы не было меня. Как мало. Как это мало - когда тебя нет, и когда ты есть - как это много! Капитаны, вы, кто ещё не обрёл сияния алмаза, - найдите меня и судите, я готов идти на ваш суд, более того, я хочу, чтобы вы меня судили. Я - ваша смерть и ваше бессмертие. И я хочу, чтобы ваша смерть и ваше бессмертие от меня не зависели. Так не будьте слюнтяями, не говорите между собой: он может быть чем-то, посмотрим, - ибо, пока вы будете смотреть, я убью вас одного за другим, как того, первого. Я - тень вашего алмаза на дне моря, я - его проклятие и ваша смерть. Вот как всё просто получается. Но - вы не знаете обо мне - и что мне делать? Я знаю, что. Будет штурм, и солдаты будут падать, заслоняя головы руками, а я - я буду стоять, стоять на своём, стоять прямо, и моё лицо будет изуродовано сталью, а потом, когда моё лицо будет изуродовано сталью, когда с моего лица снимут маску, они уже не пожалеют меня. Вот как всё будет просто. Я надеюсь.
  Площадь. Бедный бородатый карлик-горбун. Он не нравится женщинам, и поэтому строит им рожи и делает смелые откровенные жесты и коленца. При всех. И женщины смеются над ним и показывают на него пальцем. Если бы он не был горбатым и маленьким, его бы называли дурачком и шарахались от него, а так... И что удивительно, этот изгой имел в своей жизни больше женщин, чем самый отъявленный ходок города. Всё просто: женщины его не боятся, и они знают, что он не будет цепляться за них, не посмеет, потому что он - раб и пёс, и у него не может быть чувств, как у человека. Он - раб природы, а они, женщины - сама природа, и они распоряжаются им как хотят. И поэтому ночами, втайне, они приходят к нему и обнимают его горб, они заставляют его резвиться и требуют всё, что им захочется, и он ухмыляется довольно или недовольно и делает всё, что ему скажут. Он знает всё и поэтому презирает мужчин города; если бы он был мужчиной, всё было бы по-другому, у всех, но... он всего лишь ошибка природы, мужчины не пустят его к себе, а он не скажет им того, что он знает и чего не должно быть. Мужчины...когда он слышит это слово, его рот кривится и гнилые зубы выстраиваются в фалангу, но он косит глаза и опускает голову; тогда все думают, что он страдает. Наивные, если бы они знали то, что знает он, они бы знали, что он не страдает никогда, ибо уже постиг всё в человеке и знает, что это всё имеет цену меньшую, чем его горб, горб, дающий власть знать то, чего не знает даже дьявол, потому что дьявол хочет добиться, торжествуя, а не унижаясь. Женщины приходят, и он делает всё. А днём он строит им рожи и делает неприличные жесты, и неизвестно, что было вначале: пришла к нему женщина и обняла его и унизила, или ему взбрело в голову от уродства своего выкинуть непристойность. Бедный горбун, бедные женщины. И этот город хочет выжить, и солдаты на стенах охраняют этого горбуна и этих распутниц. Этот город хочет выжить. Или это непременное условие выживания? - если выжить, то выжить всем. Зачем - всем? Почему? Я знаю ответ. Ответ этот: чтобы ничто не пропало. Чтобы не пропала священная книга в Храме, должен не пропасть этот горбун. Ибо пока есть он, горбун, эта книга в Храме будет священной. Если бы в мире не было уродов, священные книги были бы не нужны. Солдаты будут стоять насмерть: священная книга спасёт урода. Вот только - что мне от этого? Ко мне не приходят женщины во тьме, и я не урод. Так что мне делать? Что? Я снова - лишний. И здесь, снова, я лишний. Боже, Боже! Я не спрашиваю, зачем Ты сделал меня, я спрашиваю: из чего Ты сделал меня? - только ответ на этот вопрос может меня спасти. Но и этого ответа нет. Материал, из которого я сделан - секрет. Что за ценность во мне, если никому не дано знать, из чего я сделан? Или ответа нет, потому что сами слова его источают вонь? Скажите, пожалуйста! Он мною брезгует! А я назло Ему напишу своё имя на стене Храма. И я знаю, что будет потом. Потом все увидят это, и самые смелые (самые глупые) напишут свои имена там же, сначала один напишет рядом, но потом кто-то другой - выше. Выше! И то, что на стенах Храма, однажды (довольно скоро) будет интереснее того, что в стенах его. И это будет закат Храма. Потому что вслед за именами недостойных в Храме появятся статуи, статуи достойных. Всё. Единственный человек, чьей статуи и чьего имени не будет в Храме - это бедный бородатый карлик-горбун. Он останется на обочине, его все забудут - и это его шанс. Если бы меня забыли где-нибудь когда-нибудь... Мечты. Я - повод, а повод не забудет никто и никогда. Бедные. Им нужен повод, чтобы жить. Что ж, я здесь.
  Ветер благоприятствует им; сегодня надо ждать атаки. Я шил паруса и распорол себе руку; флот наш не выйдет. Наш адмирал хочет натянуть цепь и перегородить дорогу их кораблям. Он глупый; их корабли ничто не остановит, я их видел. Как хорошо, что тебя нет, потому что ты глупа, как все женщины. Ты бы с тоской в глазах спросила меня (или с обречённостью в сердце): кто же спасёт город? И я бы ответил тебе (я мудрый): город могла бы спасти горстка предателей; они бы открыли ворота, а потом, занесённые ветром на гору, торговали бы с высоты своей индульгенциями; многие бы спаслись, большинство. Я бы ответил тебе, и ты бы отвернулась от меня. Потому что в твоём вопросе был поиск мужчины, а в моём ответе - знание жизни. Мужчины не знают жизни, они её делают, а знающие жизнь - не мужчины. А женщины всегда ищут мужчин. Всегда, о чём бы женщины ни говорили и чего бы они ни хотели, они всегда говорят о мужчинах и всегда хотят мужчин. Женщины ищут мужчин. Многие женщины это не поймут в простоте своей, и это хорошо, они почти счастливы. Те, что понимают это - они спокойные и бедные. Но большинство, те, кто начнёт это обсуждать и искать в этом смысл - и главное, находить его, - это они думают о горбуне (и некоторые из них приходят к нему), это им нужна изюминка в хлебе ли, в наряде ли, в слове ли, в мысли ли, и за изюминку они принимают всё, что им положат туда - даже яд. В городе, здесь, женщины ищут мужчин, потому что их нет, если бы мужчины были, их не искали бы, и горбун уже давно был бы мёртв. Я рад, что они пришли под наши стены, я рад осаде. Может быть, наши женщины получат настоящих мужчин; ничего, что те говорят на другом языке. Но это будет, если те, под стенами, поймут, что здесь только женщины. Пока же у нас есть время, чтобы найти себя, чтобы спасать не себя, а город. Город спасти можно, себя - никогда. Город парит над нами, и либо мы поднимемся в него, либо...наше место займут другие. Сами мы не поднимемся, я это знаю. Но наш шанс - наш государь. У нас есть государь. Он дарит нам милости, и поэтому мы здесь. Он - государь нашего города. И если окажется, что мы настолько благородны, чтобы быть благодарными, мы, возможно, спасёмся. Город нужен только государю, ибо только здесь он - государь. И единственный вопрос, который решает судьбу города - нужен ли нам государь. Если мы готовы забыть его, то город никогда уже не будет парить над нами, мы спустимся в него, и милости нам будут кидать сверху в нашу яму, а ещё на нас будут оттуда справлять нужду. Это будет, но этого можно избежать, если окажется, что мы любим государя. Мы его не любим, но если он сумеет внушить нам искру, мы в этот короткий миг света увидим белое и тёмное. Белое в себе и тёмное в судьбе. И тогда судьба города будет в наших руках. Я сейчас криво усмехаюсь: блажен, кто верит. Я не блаженный. Но однажды государь подарил мне улыбку; мне улыбнулся город. Этот, тот город я хочу спасти. Не беда, что ко мне всё чаще приходят мытари - это не мой город, а мой город - тот, где они приходили раз в год и где мне улыбнулся государь, этот-то город мне нужен. Я буду стоять за него, и если я выстою, значит, этот город жив. Тот город жив, жива улыбка государя и мытари не злобствуют. Но для этого нужно выстоять. Выстоять не за то, что есть сейчас, а за то, что было, и за то, что будет. А то, что есть сейчас - ложь. Любой пусть заглянет в себя сейчас, в себя прошлого и в себя будущего. Только прошлое и будущее, соприкасаясь, дают силу; благодаря этой силе мы можем жить в настоящем, и более - нипочему.
  Этой ночью в город пришёл святой. Он прошёл через их лагерь, как нож проходит сквозь масло. Они даже отошли от ворот на пятьсот шагов, чтобы он смог войти. Государь говорил с ним; а потом святой пришёл в Храм. Люди думали, что он пришёл нас спасти; они собрались у Храма. Когда он вышел, народ уже ждал. Он посмотрел на нас и сел на ступеньке Храма. Расселись и мы, каждый сел там, где стоял; мы поняли, что ночь будет долгой. Я был посреди других, ближе одних и дальше других. Мы долго ждали, кто осмелится спросить первым. Но он в конце концов нашёлся. Разговор пошёл. Такой жажды я ещё не видел. Как все стремились к Богу! Как все готовы были войти в Его Царство первыми! Через два часа я ушёл. Я ни о чём не спросил, но я узнал одну истину, и когда я узнал её, понял, я ушёл, потому что дальше мне было неинтересно. А когда я пришёл домой, я лёг и подумал: как это легко: Бог, за Которого воюют люди, весьма далёк от того Бога, с Которым разговаривают святые, и наоборот, и этим двум Богам в высшей степени наплевать Друг на Друга. Как это легко. А у Храма продолжалась пустая беседа. Люди спрашивали о своём Боге, а святой отшельник отвечал им о Боге своём. И мне было всё равно, чей Бог перетянет, потому что завтра, или послезавтра, наш Бог закончится вместе с нами под осадными орудиями и острой сталью, и вряд ли мы Его спасём, и вряд ли Он спасёт нас. Вряд ли. Но...как хочется спасти! как хочется! Пусть это не Бог святых, пусть Он вор и мошенник, убийца и насильник, девственник и трусишка, пусть Он великий обманщик, и с Ним так страшно и так легко играть в эту игру: кто кого слаще и искуснее обманет, - Он ценит тонкую ложь и добротный обман, и умеет щедро наградить за это; пусть всё так, но, Боже мой, как сладко погружаться в Него! как сладко Его поносить! как сладко жить с Ним, поистине всепрощающим. Никакой другой Бог не будет к нам столь милостив, и я готов умереть за Него, и за Него я взойду на стену и под градом стрел буду лить огонь на их тараны. За Него я умру, потому что надеюсь, что Он даст мне жизнь вечную в Себе. Я, человек. Я Его люблю, потому что Он не принуждает меня к Себе и даёт мне свободу продать Его, променять или даже предать. Он милостив и неревнив. Он плох одним только: когда ты Его бросаешь, Он остаётся в памяти твоей, твоей души и твоей плоти вечным маяком и вечной манящей гаванью, и ты всегда можешь к Нему вернуться. Этим Он плох - тем, что к Нему всегда можно вернуться, тем, что Он вечен. Впрочем, как и любой другой Бог. Этим плохи все Боги - тем, что Они долговечнее тебя, и следовательно, выбирать приходится тебе, а не Им. У них есть роскошь не выбирать, а ты - выбирать должен. Это - неравенство, и этим Они заставляют тебя сомневаться в Их благости. Поэтому не уходи от своего Бога, не принимай на душу груз сомнений; помни: тот счастлив со своим Богом, кто не стремится к Другому. Умри за Него, и Он даст тебе вечную жизнь в Себе. Их тараны готовы, их сабли заточены, а мой Бог обещает мне вечную жизнь. Так кто же кого? Святой ушёл. Кто же кого?
  Вино веселит душу, потому что лишает ума. Где бы найти то, что веселило ум, лишая души? Я пил это однажды; я помню. Я был тогда всемогущ. Но мне дали чашу, а не рецепт. Если бы у меня был рецепт, я бы спас город. Когда я вспоминаю наши с тобой дни, я вижу, что был не собой, что не был собой. И это было легко. И прекрасно. Всегда легко не быть собой. А быть собой всегда тяжело, потому что никто с тобой не пойдёт, а если пойдёт, то не с тобой. Бедный мой город, он обречён. Терраса, на которой ты отдалась мне и стала женщиной, не так уж и красива. Я это увидел вчера днём. Днём нет запаха трав и всё видно. Может быть, поэтому я и вспоминаю сейчас наши с тобой дни без восторга, потому что вижу всё это по-другому сейчас, ту же террасу. Если бы ты была рядом, я бы видел всё по-прежнему; я бы не осмелился при тебе увидеть всё иначе, потому что боялся бы обидеть тебя. Нет, я бы не сказал тебе ничего, потому что просто не видел бы всего этого, я бы переживал тебя и твоё счастье, и терраса была бы прекрасна просто потому, что я боялся бы это твоё счастье спугнуть, даже мыслью. Даже в мыслях я не мог бы тебя обидеть. Поэтому всё было бы сейчас по-другому. Что - всё? Хотя бы то, что я не был бы сейчас таким умным. Я бы не смог по одному виду карлика-горбуна сказать всё о нём. Теперь же я могу посмотреть на человека иначе. Как это, иначе? - спросишь ты. Я не могу ответить, вернее, я не могу сформулировать. Раньше я смотрел на человека и видел человека. Теперь я смотрю на него и вижу его жизнь, со всеми её (его) тайнами. Некоторые из этих тайн ещё не случились, он сам о них не знает, но я вижу их. Я не ясновидящий, нет, просто человек - это не только то, что он сделал, но и то, что он сделает, если представится случай. И это - даже не его тайна, а тайна и для него самого. Поэтому я сейчас смотрю на людей по-другому, как на оболочки, на статуи, ибо мне не нужны их тайны; но если человек чем-то выделяется, например, выражением лица или фальшивым жестом, я открываю свои глаза и вижу его жизнь со всеми её тайнами. Как жаль, что ты не со мной, что я не могу быть счастлив твоим счастьем. Что вижу изъяны террасы, что красота не доступна моим глазам. Да, красота в очень большой степени (может быть, в большей) - это умение не видеть изъяны. Не видеть изъяны - это не то же, что не видеть мелочи, хотя и это делает красивым многое. Не видеть изъяны - значит: принимать их. Хотя - это тавтология. Ведь, вообще, не видеть - значит принимать. Не видеть ложь, например, - значит принимать ложь. И траву, по которой мы ходим, мы не видим, и тем не менее идём по ней. Может быть, мы хотим принимать? Но не потому ли мы хотим принимать, что хотим попользоваться этим? Не потому ли, что мы всеядны? Даже не столько всеядны, сколько жадны? Что хотим не упустить ничего, даже паршивого камешка в руках другого? Ложь? - пожалуйста, просим вас, может быть, она нам понадобится, может быть, этой ложью удастся попользоваться. Мне иногда даже кажется, что мы стареем, лишь бы не упустить смерть. Это глупость, конечно, но теперь ты можешь судить, как я восхищён человеком. Без всякой иронии и второго смысла. Человеку нужно всё. Может быть, это принцип, закон, согласно которому человек становится Богом, но он не может оценить своих сил и очень уж разбрасывается. Разбрасывается до того, что теряется во всём. Я вижу город. Это город растерянных Богов, в обоих смыслах. Даже в трёх, потому что и Боги глядят на этот город в растерянности. Вот. Вот. Кажется, я нашёл. Боги хотят знать, что это за город, и потому... Потому у стен его - враг. И если это так, если враг наш - это Их игра, тогда ещё не всё потеряно. Тогда Они определятся, кто мы, и исходя из этого - что с нами делать. Итак, если Боги есть, то есть надежда, если же Их нет... Хм, но это ведь всё равно, есть Они или нет. Ведь Они будут решать, когда увидят каждого из нас в деле. И если мы покажем себя молодцами, то мы спасены. Но если мы покажем себя молодцами, то мы спасёмся и без Них. Теперь я понимаю, почему Они неуловимы, почему мы не знаем, есть Они или нет. Потому что Они любят молодцов, а молодцы и сами не пропадут. А может, Они любят молодцов, потому что с молодцами меньше мороки? Может быть. Может быть всё. А значит, что не может быть и ничего. Даже Их. Я слышал об одной вере (мне говорил о ней странник, вернувшийся с самого далёкого востока). Так вот, эта вера говорит: важен не Бог, а как ты дышишь. И если ты дышишь праведно, то Бог не нужен. Им Бога заменяет дыхание. Я сейчас думаю: если это так, то нам эта вера не подходит, ибо мы дышим городом, городом, в котором живёт кривозубый карлик-горбун и женщины, которых он покрывает. И ещё...в этом городе живу я. И я знаю себя, и не знаю, как можно дышать мною праведно. Лично мне это не удаётся. Я не могу дышать собой, я сразу задыхаюсь. Когда я дышал тобою, всё было проще. На беду ты ушла, на беду отдала мне город. И вот она пришла, беда. Неужели теперь всё зависит от меня? Мысль эта уложила меня на пол лицом вниз, мои руки раскинуты, а ногам неудобно; я обнимаю землю, я теперь хорошо понимаю тех, кто считал землю Матерью: ведь когда ты упал, она - единственная твоя вера и опора, единственное пристанище. Даже если ты дышишь праведно. Если - ты - упал. Упал ли я? - не знаю. Наверное, да, потому что кривляния горбуна не вызывают во мне никаких чувств; мне не хочется заступиться за тех, кому он, оттягивая большим пальцем штанину и выгибаясь в сторону горба, намекает на своё естество, а потом тычет в них пальцем, ухмыляясь. Мне всегда казалось, что я равнодушен к этому, потому что это не задевает их самих. Но теперь я думаю, что я равнодушен, потому что знаю вещи похлеще этого. Что же я знаю и пока не вижу этого? что мне предстоит увидеть, чтобы вспомнить? Или я вспомню сам, во сне? Так бывало, я многие вещи вспоминал во сне. Что же это? Может быть, я знаю что-то такое, что я давно уже мёртв от этого знания, и потому-то горбун и кажется мне мелочью (впрочем, по сравнению со смертью всё незначительно, не с собственной смертью, а со смертью как с Богом)? Ладно, посмотрим. А пока... Пока надо быть молодцом, и если это (молодечество) произойдёт, то, может быть, город удастся отстоять; я хочу этого, хочу хотя бы для того, чтобы иметь возможность уйти отсюда, уйти куда-нибудь туда, где можно будет дышать праведно и где не понадобится Бог. Ирония судьбы. Мне нужно отстоять город, чтобы покинуть его. По необходимости сделать то, что герой делает из долга. Отстоять и уйти. Вспомнит ли обо мне город? Вряд ли. Его священные книги останутся на месте, и на своём месте останется горбун, чтобы творить каждый своё. О горбуне потом долго будут вспоминать. Я грустно улыбаюсь: если город будет взят, и горбуна убьёт случайный солдат, это будет жаль. Жаль расставаться с легендой, с тем, что могло стать легендой и не стало только потому, что я оказался слаб. Если я буду сильным, горбун, возможно, однажды превратится в бога города или духа города - им будут пугать детей, и молодые девушки будут вызывать его по ночам во время бдения у свечей с зеркалом, чтобы спросить о будущем суженом. Ох, он им и расскажет! - ему есть что рассказать. А я... Хм, кто я? - никто. А впрочем...я - тот, кто соглашается дышать одним воздухом с горбуном и его жёнами. Но я и тот, кто хочет их спасти, чтобы от них избавиться навсегда. Да, неизвестно, кто я - что-то одно никак не получается. Слушай, - шепчу я себе молча, - а может, всё проще? может, просто нужно убить горбуна, просто убить, но сначала под пыткой выспросить обо всех его жёнах, и чтобы он рассказал это их мужьям или отцам? Может быть, тогда Бог решит, что я молодец, и город будет спасён? Нет, это было бы слишком просто. Исходящий семенем и гордостью горбун не заменит в глазах Бога сто двадцать тысяч отборных солдат, что пришли под наши стены, чтобы убить нас. Они не исходят семенем, а когда ворвутся в город, будут насиловать не втихую, как он, и мужья и отцы будут видеть это. Вот что мне предстоит. Всем нам. И пусть будет горбун, лишь бы не было этого. Каждый шаг должен быть сделан, и нельзя одним лёгким шагом заменить сто двадцать тысяч тяжёлых. Это очевидно. Праведность - не спасение, спасение - труд. Потрудимся, товарищи. И горбуну и его жёнам тоже предстоит потрудиться. Я боюсь. Я боюсь труда. Мне было бы легче и проще спуститься со стены и броситься в их лагерь с мечом в руках и быстро погибнуть. Тогда бы трудиться не пришлось. Проще погибнуть один раз, чем погибать ежедневно и ежечасно месяц, год, думая с тревогой и мукой души, много ли осталось до ста двадцати тысяч. Проще иметь волшебную палочку, чем две руки и похлёбку. И главное, что это было бы напрасно. У тебя всегда есть при себе волшебная палочка - бритва или верёвка, но после этого ты обречён вновь жить, имея две руки и похлёбку. И так до тех пор, пока не сделаешь свои сто двадцать тысяч шагов. Одолеть их за год или терять на них жизни - одну, две, три, десять? Да, кажется, я нашёл ответ. Судьба не слепа, и Бог - милостив. Они дают нам одолеть сейчас сто двадцать тысяч шагов. И тот из нас, кто сфилонит, и сделает один шаг (или два, или две тысячи), всего лишь отложит на будущее оставшиеся сто девятнадцать тысяч девятьсот девяносто девять (или сто девятнадцать тысяч девятьсот девяносто восемь, или сто восемнадцать тысяч). Мой друг, который хотел сбежать с моим письмом...я спас его. Вернее, попытался спасти. Может быть, он ещё сбежит. Я боюсь. Я боюсь труда и ещё - своих мыслей, потому что путь мысли - самый скользкий путь, и самый неизведанный. Каждый проходит его в первый раз и каждый - как первый. Идти вдвоём нельзя, потому что тогда придётся пройти два поприща, а обычному человеку по силам лишь одно. И кроме того, Бог не допустит страховки, ибо страховка убивает смелость, а Ему нужны молодцы. Что ж, я открыл секрет города и всех городов. Судьба и Бог собирают в одном месте всех, кто должен сделать свои сто двадцать тысяч шагов. Если бы мне предстояло сделать пятьсот тысяч шагов, я бы жил в другом городе, а если - всего три шага, то я, возможно, вообще не жил бы, а был бы принят ещё в детстве в стаде ослов или газелей и занимался бы скотоложством. Судьба и Бог отмеряют нам путь и дают соответствующих спутников. Судьба и Бог дают нам врагов и родственников, они - наш путь. Иногда высшая форма любви заключается в том, чтобы забыть человека, или лишиться его, или убить его. Враг придёт к тебе лишь тогда, когда будет чувствовать себя сильнее тебя. В противном случае он будет от тебя бегать или изворачиваться и притворяться другом. Поэтому ты не знаешь, кто твой друг. И следовательно, друзей быть не может. Одолеть врага - твой долг перед Теми, Кто отмерил тебе твои сто двадцать тысяч шагов. Если ты свой долг не исполнишь, то и Они тебе ничего не должны. Меня бы это устроило. Но я опоздал. Кольцо вокруг города сомкнуто, и мои сто двадцать тысяч шагов окружают меня и не дают уснуть, отвлекая горбуном, страхом, волшебными средствами и... И - я подумал: хорошо, что ты ушла из города, ведь тогда эти сто двадцать тысяч шагов были бы совсем на другом пути; может быть, ты оказалась бы страховкой, а может быть, я, спасая тебя одним шагом, отложил бы остальные на потом. И всё-таки жаль, что ты ушла: если бы ты осталась, мне бы и в голову не пришли мысли о каких-то шагах, друзьях, врагах, я бы просто жил, как все, то есть, не было бы никаких ста двадцати тысяч шагов, а были бы дни и ночи с тобой, а шаги, даже пройденные, проходили бы мимо сознания, исследуя лишь дух. Вот как всё сложно. Хм. Милая, ты ничего об этом не знаешь. А это значит, что мы с тобой больше не встретимся. Хотя...может быть, эти сто двадцать тысяч шагов - дорога до тебя. Я не ясновидящий. Хотя и вижу человека ясно. Но видеть человека - не значит видеть себя. Вернее, не так. Видеть человека...ты можешь видеть лишь то в человеке, чего лишён сам, видеть по принципу несовпадения. Я вижу многое. Изгой я или наоборот, избранный? Не знаю. Я знаю людей и лучше себя, но они - обычные люди. Так что, пожалуй, изгой. Может быть, поэтому горбун мне и не внушает отвращения, что я чувствую в нём брата: он тоже - изгой.
  ...Был парламентёр...
  Он сказал, что если мы не хотим пощады, то пощады не будет. А если хотим? - спросил наш государь. Тогда откройте ворота. Но если вы хотите нас пощадить, то пощадите так, уйдите. Ты не понял, - сказал парламентёр, - твой город должен быть главным бриллиантом в короне, которую обещал подарить наш принц своей невесте. Хм, вот что; вот как всё просто. Быть бриллиантом в ряду других. В оправе, в клещах. Огранённым и блестящим. Тогда пощады точно не будет. Парламентёра скинули со стены. Для ясности того, что будет. Предатели наметились было, но после этого они поняли, что и это не спасёт. Сегодня раздавали оружие. Мне достался двуручный меч. Я спорил было, показывая свою распоротую руку, и десятник задумался и пробормотал: не боец, убить его сейчас, что ли?.. Я взял меч. Я пришёл домой и поставил его в угол, а потом укутал покрывалом. Странно, в том же самом углу сидела и ты, и ты была укрыта тем же покрывалом (я еле успел накинуть его на тебя), когда ко мне зашёл в гости твой отец и мы с ним пили чай. А штурма сегодня не было. И те, кто вчера говорил: где Бог? - сегодня робко говорили: может, Он есть? А те, кто вчера призывал Его, сейчас молча опускают глаза; они видят себя малодушными. Поэтому - никогда не отказывайся от Бога в такой спешке, и не призывай Его. Вино должно быть выдержанным. И если вино скисло, значит, Его нет. Только выдержка может дать забвение и ясность - то, что требуют от Него, но не получают, потому что спешат. Поэтому так много вокруг Него легенд и недоразумений - Его пьют в спешке, не успев приготовить Его в себе. Так, одна из легенд гласит, что праведник имеет от Него долю. Для кого эта глупая легенда? Праведник удовольствуется собственной долей, вплоть до Особого Распоряжения. Но не в этом дело. А дело в том, что человек спешит: если он в чём-то считает себя правым, то он сразу же считает себя праведником. Импульс - не закон, а закон - не импульс. Но люди живут собой, и считают законом себя. Это можно понять: если не считать себя законом, то значит, ничего нельзя сделать, даже моргнуть, без приказа того, кто призван закон охранять (без государя ли, без жреца Храма, без старейшины рода). И людям поэтому дана свобода во всём, кроме закона. Но эта свобода и заставляет людей считать законом себя. Я - закон для себя, но не для тебя, - повторяет завет жреца человек и надувается от своей праведности, надувается, ибо понимает, что говорит, и то, что это есть правда. Человек, понявший правду, и человек, осознавший, что он понимает правду, - это разные люди. Первый ничтожен, второй - велик. А величие требует поклонения. А поклонение рождает закон. Мой закон для тебя. И там, где ничтожный праведник даёт тебе свободу (или себе клетку), там великий праведник даёт тебе закон (или себе свободу). Так свобода завоёвывает сердца и души. Так сердца и души освобождаются от закона. Так постепенно вече превращается в базар, а базар начинает принимать силу вече. Так страна мастеров превращается в страну знатоков мастерства. Эта страна погибла бы сразу - и чёрт с ней, но... По какому-то, непонятному и странному закону, закону, текущему против мощного течения реки, в этой стране остаётся кучка уродов - ничтожных праведников, - не исчезая со временем и постоянно поддерживая свою долю, подобно тому, как в самом пышущем здоровьем обществе постоянно есть кучка безумцев (или сумасшедших), с удивительной силой воспроизводя свою долю, так, что когда кто-то из них умирает, тут же или немного раньше, как будто предчувствуя это, появляется ещё один. Ничтожный праведник понимает правду и правду мастерства. Одна из правд ничтожного праведника гласит: труд, часть от которого - твоя. И он берёт свою часть от трудов своих, предоставляя остальное на усмотрение старших, потому что знает, что старший поставлен над ним законом. Но старшие - это уже не те жрецы, старейшины и государи, что были когда-то, когда был закон. Да, это жрецы, это старейшины, это государи, но уже те, кто брал своё начало в стране победившего великого праведника, и сами они - великие праведники. И это тоже - своего рода закон, просто логика: чем меньше делающих, тем больше делящих. Но к этому приходит страна не сразу. А сначала - сначала страна мастеров проходит через время расцвета - мне говорили об этом старики - у еллинов, у латин (это народы далёкие) это время называлось демократией. Это время великих споров о великом. И кто будет говорить о сапожнике, когда можно говорить о народе или о Боге, или кто будет говорить о насущном, когда можно говорить о прекрасном. Люди знают ("знают"), что без низкого нет высокого, и они гордятся этой истиной, но только я знаю, что это всего-навсего и в том числе означает, что без сапожника нет Бога, а без насущного нет прекрасного. Так устроена жизнь, таков Изначальный закон. Без низкого нет высокого. А знатоки высокого, рождённые временем великих праведников, знают лишь, что "Бог прекрасен", а "прекрасное божественно". И только одно может изменить положение вещей в этой стране. Только одно. Это те сто двадцать тысяч шагов, что должен одолеть каждый и все. Мой город. Боль моя. Он знает, что Бог прекрасен, а прекрасное божественно. Но если он проделает свои сто двадцать тысяч шагов, он узнает и другое - то, что сапожник рождает Бога, а насущное рождает прекрасное. Но я увлёкся. Я забыл совсем, что хотел сказать, город взял своё во мне, а я не хотел отдавать, и появились эти слова. Сказать же я хотел лишь то, что все мы - великие праведники, и потому каждый из нас прав. Мы - племя остервенелых самцов-мужеложцев, каждый из которых хочет внедрить себя в другого, и другого в себя принять не хочет. Мы выродились. И пришёл враг. Если мы выродились окончательно, мы погибнем, если мы не погибнем, мы возродимся. Однажды у нас появился человек, который сказал: я пришёл дать вам волю. Мы почитали его и помнили, сквозь века. Он научил великих праведников, что их праведность стоит денег. На этом закончилась страна мастеров. И может быть, теперь появится человек, который скажет: закон - Отец; я пришёл дать вам закон, чтобы вы не были сиротами. И мы увидим Бога. Я не удивлюсь, если человек этот будет сапожником, я увижу в этом лишь иронию Господа.
  Солдаты сегодня ходят особенно гордыми, и я боюсь: если штурма не будет ещё три-четыре дня, то эти дураки могут возомнить о себе невесть что и откроют ворота в своём опьянении, чтобы показаться парадом победы перед врагом. А я снял покрывало с меча. Мне всё не даёт покоя тот алмаз, что сияет в глубине моря. Штурма не было, и преступники попросили выпустить их из тюрьмы и дать оружие: они будут защищать город. Государь дал на это соизволение, из жалости: их убьют последними; а они будут ждать этого, бедные. Подкрепления не будет, это уже ясно: мы ждали его четыре дня назад, но кто-то там, видно, перевёл стрелки, и государь теперь думает: кто бы это мог быть? Он перебирает всех и видит: это мог быть каждый. Рана на руке стала разрывать меня; быстрее бы штурм. Зачем им нужен этот город? - с его сплетнями, ревниво-следяще-косыми взглядами, обманыванием в лавках, воровством и хамством, кичливостью и заискиванием, скрипящими повозками и этими отвратительными домами, из которых выжали все соки их хозяева? Государь, и их, и наш, думает иначе: этот город - порт, и положение его весьма выгодно. Но, Боже мой! - посмотрите на нас, несчастных и скурвившихся! - неужели вы хотите быть такими же?! Бог, Бог, Бог. Я здесь родился, и, видимо, здесь умру. О такой ли только смерти я мечтал? Нет, я вообще не думал о смерти. А когда мы с тобой трахались, я и о жизни не думал. А теперь я думаю и о жизни, и о смерти, и ещё много о чём. Осада. Осада. Штурма снова не было. Этой ночью видели комету. Видели и мы, и они. Мои мысли беспорядочны и невзрачны. А именно: я хочу трахаться; я знаю, что мне осталось недолго - рука, мне кажется, гниёт. Может быть, её отрубить? Я взялся за свой двуручный меч, но у меня никак не получалось приладиться: меч тяжёл и неудобен для одной руки. Я пошёл к врачу. Я всю свою жизнь гордился, что ни разу не был у врача. Думал ли я, что мою гордость ожидает такое ничтожество? Нет, я не думал. Я гордился. Как я теперь понимаю, гордился тем же, что и все: жизнью. Где наша гордость теперь? Врач резал и промывал, клал травы и давал мне пить отраву. Я пришёл домой, и впервые мне стало жаль мою руку; я баюкал её и уговаривал, просил и молил, угрожал ей и предлагал дружбу. В конце концов, она притихла. Ха-ха-ха, как женщина! Вот я и ещё больше узнал о жизни. Теперь, наверное, ты вернёшься в город лет через двадцать. Тебе будет сорок пять. Раньше - не имеет смысла: город будет не тот. А через двадцать лет он вновь станет собой, превратится в такую же потаскуху, как и сейчас; ты вернёшься в родные стены.
  Люди стали смелыми и решительными. Когда они ждали штурма, они были растерянными и жалкими. Теперь - не штурм, осада. И они смелы и решительны. Они знают, что запасов хватит на год, а то и на два. Они не пошли на штурм, потому что им это не по зубам, им не по зубам мы, - смеются они. - Им не по зубам наш государь. Ещё два дня назад они готовы были клясть его, они вспоминали все несправедливости и обиды, все слухи, все дуновения ветра в его лице, а теперь они горды тем, что они - его. Они не говорят: мы его дети, - но они думают: он наш бог. Если сейчас случится штурм, они отразят его; враг потерял два дня и - потерял год (или два). Вот как бывает. Душа человека - большой бардак, и поистине не знаешь, что там сыщется. Два дня назад мы были стадом и стадом себя ощущали, стадом, ведомым на убой, а теперь - мы почти праведники, над нашим городом ореол, щит, а над головой государя - нимб. И что самое удивительное - мы для этого не шевельнули и пальцем. И я задумался: а святые ли святые? Или они просто - взошедшие по лестнице нарастающего страха их ничтожевания? - ничто не зависит от человека, но всё зависит от людей? Люди смеются и воодушевлены; им подарили душу и теперь они - её хозяева. Если хочешь уничтожить врага - не давай ему возможности подумать о душе. Не давай ему возможности выпрямиться. Не давай ему возможности задуматься о правде. Когда человек не думает о правде, он не сможет решить, на чьей она стороне. А неправый - слаб, ибо знает, что ему незачем жить. Люди смеются и воодушевлены. Я. Я не смеюсь и не воодушевлён. Я вижу этот балаган. Балаган событий, перетекающий в балаган душ, и балаган душ, рождающий балаган событий. И пусть души высоки - ибо спектакль талантлив - и события им подчиняются - ибо льстят им, но я знаю, что это - балаган, всего лишь балаган. И только тот вынесет что-то из него (вынесет себя), для кого цена в балагане высока, а кто разменял монету и кинул "за вход", тот так же и выйдет. Эти сейчас блаженные получили свою душу за грош. Хм, что ж, за грош они её и отдадут. Цена человека. Ничего не поделаешь. Мой друг, который недавно так хотел принести тебе от меня письмо, сегодня сказал: хорошо, ты не хочешь, что ж, не надо. Он тоже воодушевлён, он знает: чтобы остаться в живых, теперь не надо рисковать. Он согласился. Он получил свою душу за грош. Я буду ждать. Ждать увидеть, за сколько он её отдаст через год. По мере того, как будет идти время, он будет беспокоиться всё больше и больше. Он будет понимать, что заплатил за свои сокровища грош и будет бояться, всё больше и больше, что ему вернут его грош и предъявят его расписку. Что ж, это балаган. В балагане сокровища Синдбада стоят грош. Таковы условия балагана. В балагане любовь представляют за грош. Таковы условия балагана. В балагане добро побеждает зло за грош. Таковы условия балагана. В балагане красивые люди красиво живут за грош. Так стоит ли за всё это платить больше, если есть балаган? Нет. Ты думаешь логично: нет. Так что же ты обижаешься на ненастоящесть всего? Ты заплатил свой грош, и тебя просто не обманули. И если ты жаждешь пообщаться с Богом, найдётся и такой балаган; ты заплатишь грош, и появится из-за занавески Бог, величественный, с седой благородной бородой, в тоге, Он красиво воссядет на троне небес и ответит тебе на все твои вопросы, и приласкает даже дщерь твою и предречёт ей счастье. Он отработает ваши гроши и снова уйдёт за занавеску. А ты, довольный и благостный, поведёшь свою маленькую дочку домой. Если бы ты заглянул за занавеску после конца представления, ты бы увидел, как разоблачается твой Бог, как падает тога, как отрывается борода - и Он превращается в немолодого гниющего сифилитика. Но ты этого не увидишь. Нет, ты мог бы заплатить динарий и тебя пустили бы за занавеску, но - зачем тебе это? А вечером твой Бог пойдёт в город и на собранные ваши гроши покроет продажную женщину, поделится с ней своей гнилью. А завтра, может быть, устав от зуда жены, ты пойдёшь искать любовь и найдёшь её там же. А послезавтра, может быть, устав от зуда жены, ты трахнешь её. Вот твой Бог за грош. Там, где Бога можно найти за грош, там, где за грош можно найти любовь, там, где близкие не стоят тебе ни гроша, там - сифилис, гниль и ужас. А потом ты, раздавленный и непонимающий, поплетёшься в Храм и будешь вопрошать жреца: почему? почему - тебе? А жрец пожмёт плечами и ответит: всё от Бога. И он не соврёт. Ты отнёс свой грош в балаган, не в Храм. Да, ты отдал его Богу, своему Богу, и твой Бог воздал тебе. Теперь береги свою дочь, ведь Он обещал ей счастье. Если за грош тебе обещают жизнь, то знай - это балаган. И если нет штурма, это - осада. А не птички на веточках.
  Рука утихает. На моём месте - я вдруг понял их - любой бы подумал: штурма не было; если бы я знал, что штурма не будет, я бы не так усердно работал, когда перешивал паруса, и не распорол бы себе руку. Я. Я так не думаю. Потому что я знаю, что если бы я не распорол себе руку, то штурм был бы. Такова мистика событий. Если бы не было распоротых рук, пробитых голов, оторванных ступней и сломанных позвоночников, то мы могли бы предложить лишь грош, и за два - нас купили бы. Люди часто думают: зачем я напрягался, думал вот так, а оказалось - эдак, и ничего не понадобилось. Они забывают о том, что они - в осаде, и если штурма не было сегодня, то он будет завтра, или через год, или через десять лет. Как только человек забудет, что он в осаде, начнётся штурм. Это не мистика, это - жизнь, а жизнь, как каждый порядочный враг, человек, берёт всё то, что легко даётся, и не даться легко, помнить, что ты в осаде, - это всего лишь дать понять врагу, что ты готов - и тогда он задумается и однажды решит, что тебя выгодно иметь другом. И как друзья вы будете другу друг помогать. Ты - жизни, она - тебе. Не во всём, конечно, а только в том, в чём никто из вас не потеряет. Но и тогда помни: про любую дружбу можно сказать: неизвестно, чем она закончится. А потому - шей паруса и уже не бойся, что ты распорол руку. И помни: ты всегда в осаде, даже если жизнь - твой друг, ибо условия этой дружбы не равны: жизнь знает о тебе всё, а ты о ней... Люди думают, что вопрос знания жизни - это вопрос ума и опыта. Нет. Это вопрос тебя. Ты знаешь о жизни лишь то, что тебе знать о ней нужно, а что нужно - решает она. Исходя из тебя и себя. В её власти приоткрыть тебе какую-то из своих тайн, очередную. Жизнь откроет тебе свою тайну, если ты эту тайну не используешь против неё. И здесь тоже помни, что ты - в осаде. Тайна - это не знание, вернее - тайна жизни двояка: она - знание, и как знание - она искушение. И теперь всё будет зависеть от тебя. Мудрость - это получить знание и не поддаться на его искушение. Священные книги толкуют это по-другому: искушает Дьявол. Нет. Дьяволу нечего в тебе искушать, если не дать тебе пищу для искушения. А пища эта - знание. И в этом смысле - и Бог тоже искушает. Священные книги, правда, толкуют это по-другому: Бог испытывает. Из Бога и Дьявола состоит жизнь (правда, это известно всем). Но я дал тебе рецепт мудрости. Помни, что ты в осаде. Тебе много чего будет давать Бог и много чего будет давать Дьявол (я сейчас не про золото, а про знание). И ты никогда не сможешь определить, Кто тебе это дал. Бери всё, но используй по уму. Рассуди. Я могу тебе открыть ещё одну тайну, открытую мне. Объяснить тебе слово Рассуди. Оно означает: Рассуди Бога и Дьявола. Человек думает, что он рассуждает в себе. И ему невдомёк, что рассуждает он Кого-то с Кем-то. Человек думает, что Бог - судья, и Дьявол - судья (страшный), и Они судят его. Нет. Человек - тоже судья. И эти Двое ждут его суда, затаив дыхание. Ибо каждый хочет иметь долю в человеке, а придётся, и всего его целиком. И знать себя в любой момент времени - это знать, что в тебе Чья доля. Но даже знание себя не даёт гарантии, потому что ты - в осаде, а в осаде ты будешь всегда, потому что - смотри внимательно - интересы Бога и Дьявола совпадают часто, очень даже часто (вспомни, что я говорил о знании - испытании-искушении). И это будет продолжаться и продолжаться, испытание, искушение, испытание-искушение, то есть - осада. И ты постоянно, постоянно будешь получать знание, знание, знание. Помни, что я тебе говорил о жизни; попытайся с ней подружиться. Тогда будет возможно спокойствие, а спокойствие - это рассудок. То есть, возможность и сила Рассудить. Возможность и сила должны быть одновременно, одно без другого - наказание, даже хуже, ибо это наказание, да ещё влекущее за собой расплату за него, это наказание, расплата эта - надрыв души. Надрыв - начало разрыва. А когда разрывается священная страница, наступают страшные времена. Священная страница соединяет прошлое с будущим и небо с землёй. Может быть, в этом был смысл креста на шее того странного человека, что однажды пришёл в наш город и жрецы Храма тихо его приняли и оградили его от города, как будто он был сокровищем, которое до поры должно быть скрыто от смертных? Он пришёл вечером, и тень его вошла в Храм перед ним. Я как раз тогда выходил из Храма и видел, как он остановился, прежде чем войти, и поцеловал крест. Кто это был? Хранитель священной страницы? Или провозвестник страшных времён? Или просто человек с разорванной душой? Сейчас, когда под нашими стенами те, кому следует там быть, мне кажется, что тот странник был и хранителем, и провозвестником, и - я всё ещё надеюсь на спасение - спасителем душ. Почему я его запомнил? Потому что старый Гимн, жрец Алтаря Храма, потом вызывал меня к себе и спрашивал, что я видел. И когда я ему всё рассказал, он велел мне молчать и дал денег. Эти деньги и по сию пору лежат у меня дома, в том месте, о котором знаю лишь я один и которое я тебе показывал, куда я мальчиком прятал свои нехитрые тайны, чтобы их никто не нашёл. Деньги эти лежат там уже два года, и мне нет в них соблазна. Я не хочу, чтобы Храм был надо мной властен, а отдать их назад не могу, потому что понимаю, что тогда мне не жить. Как много я стал понимать с той поры. Ты помнишь, нам с тобой говорил безумный пьяница Волос, что Храм стоит до сих пор, потому что Его жрецы убивают каждого своего, вынесшего на люди хотя бы тень тайн Храма? Так вот, я, выходит, сейчас тоже жрец, потому что деньги эти не пущены в оборот. Пока тебя не купили - ты жрец. Пока ты не продал - ты жив. Запомни это, милая. Знание даётся трудно и душа не может его покрыть. Знание событий всегда превращается в знание законов посвящённых, если только ты умеешь рассуждать. Рассуди. И ещё. Не тот маг и чародей, кто умеет связывать и развязывать, видеть и предвидеть, а тот, кто знает слово, ведущее к этому. Маг не знает слова и потому обречён на своё искусство. Знать слово и не сказать его всуе ни недостойному, ни достойному, а если потребуется, похоронить его в себе, - вот главный ключ, который отпирает двери знания, ибо тогда искушения и испытания событиями, ведущими к знанию, сменяются искушениями и испытаниями знанием, ведущим к событиям. Многие знают искусство, но не знают, откуда оно. Это как сорванный цветок; его можно лишь хранить и показывать другим. Видеть же корень искусства - значит иметь возможность растить цветок. Корень искусства - быть жрецом и быть живым. Лелей его, этот корень. И жди садовника. Или...попробуй быть садовником сам. Если у тебя есть время - попробуй, обязательно попробуй. Но смотри, не уничтожь корень. И не обменяй его - садовники любят меняться, особенно начинающие. Тогда никто не получает ничего. Вот так, милая. Вот так. Помнишь, ты показывала мне, как птицы слушаются тебя? Ты протягивала руку, и они садились к тебе на запястье, говорили что-то на своём языке и ждали. Я видел, что они ждали. Чего? Не знаю. Но я знаю, что ты не дала им этого; я это видел, когда ты их отпускала - они улетали ни с чем. Что это в тебе было? Искусство? Времена тяжёлые, и я бы предпочёл, чтобы у тебя был корень искусства. Потому что я боюсь за тебя. За то, что ты пропадёшь в балагане, показывая за грош... Если ты будешь делать это, значит, тебе всё равно, кто это увидит. А раз так... Да. Они улетали ни с чем. Тебе нечего было им дать? Зачем же ты звала их? Чтобы я восхитился тобою? Милая, милая... Если ты покажешь это ещё хотя бы одному человеку, ты пропала. Ибо тогда ты - не жрец. А если ещё и получишь за это деньги... Зря ты это мне показала. Потому что теперь тебе отрезаны все пути. Если ты захочешь, чтобы ещё кто-то тобой восхитился, как я и кроме меня, то у тебя отберут слово, даже если оно у тебя есть. Мы были бы с тобой вместе, даже если бы я не видел этих бездумок; мы бы так же лежали в траве, и я так же целовал бы твои глаза. Понимаешь? И у тебя ещё мог бы быть другой позже. Ведь наша разлука - не твоя вина, просто так сложилось. Это бывает. И ты могла бы остаться чистой. Впрочем, у тебя ещё есть возможность остаться чистой. Это - не показывать другому всё это, даже если ты станешь его женой...или его женщиной. Тогда всё будет в порядке. Это не мои глупые тщеславия быть единственным, это - твоя судьба, о которой я так много знаю, и которую ты ещё не выбрала, это - та судьба, которой я тебе желаю, если мы не будем вместе. Как я боюсь за тебя, как боюсь... Мой страх - я теперь понимаю это - он оттого что я тебя не знаю. Не знаю, покажешь ты это ещё кому-нибудь или нет. Если бы я знал, я бы не боялся. Я сказал бы: живи! или сказал бы: пропадай. Но я не знаю, жизнь или смерть. И поэтому боюсь. Осада. Хоть одна весточка о тебе! Хоть одна... Жизнь или смерть? Что мне делать? Идти к той колдунье с зеркалом, которой можно задать лишь один вопрос, который она переведёт зеркалу? А что я ей дам? У меня нет денег для этого. Нет, деньги есть - но это деньги, за которые меня купил Храм...думал, что купил, и если я их сейчас потрачу, значит, и купил. Нет, нет, эти деньги неприкосновенны. Что я сделаю? Я пойду к ней и предложу обменять моё желание на её, мой вопрос на её желание. Чего она пожелает? Кто знает. Но она знает, что такое любовь, и запросит чистой услуги. У меня есть руки... одна рука. Я думаю, мы сговоримся. А пока...
  Пока я вижу нашу смерть. Солдаты стали устраивать экскурсии на стену, предлагая горожанам взглянуть на лагерь врага за грош. Я видел их, любопытных, когда они поднимались на стену, и высокомерных, когда они спускались назад. Я пошёл ко дворцу. Я сказал: мне надо увидеться с государем, я знаю, как спасти город. Меня пропустили к какой-то мелкой сошке. Что ты хотел? - спросил он меня. Я знаю, как спасти город, - ответил я. Город не нуждается в твоём спасении, - усмехнулся он, - город велик и силён. Неужели ты, какая-то вошь, думаешь, что ты самый умный? Через десять дней будет штурм, - сказал я. Он испугался. Он понял, что это не в его компетенции, штурм. И он исчез, растворившись в портьерах, только сказал: подожди. Вошёл государь, и я встал на колени. Что у тебя с рукой? - спросил он. Я шил паруса, - ответил я. Было больно? - спросил он. Да, - ответил я. Хорошо, - сказал он. - Я слушаю тебя. Ты сказал, что через десять дней будет штурм. Говори. Твои солдаты, государь, водят людей на стены, чтобы показать лагерь врага. Ну, и что? - спросил он. Люди идут туда, любопытствуя, а возвращаются - высокомерные и презирающие. И говорят тем, кто их спрашивает, что враг ничтожен и скоро уйдёт, потому что ты - велик. Через десять дней в городе уже никто не будет готов к штурму. Все будут жрать, трахаться, пьянствовать и распевать песни. И тогда... Государь задумался. Потом посмотрел на меня и сказал: я чувствую правду, но я пока не понимаю её. Объясни. Теперь задумался я. Видите ли, ваше величество...когда я был юношей, я очень хотел стать мужчиной. Мы все в этом возрасте дурачки. И я искал общества сверстниц и даже девушек старше себя. Я делал намёки, старался казаться старше и даже...предпринимал попытки. Но потерял девственность совершенно неожиданно, когда даже и не думал об этом, и получилось неловко, потому что я не был к этому готов. А вы? М, и я тоже, - усмехнулся он. Тогда я продолжил: мои отец и мать...я всегда знал, что однажды они умрут. И у нас были отложены деньги на их похороны. Но они уехали на месяц в Родег к родственникам, а у меня попросил денег мой товарищ, который проигрался в карты, и я ему дал. А вечером того же дня привезли моих родителей, мёртвых. Оспа. И найти денег я не смог. Храм помог мне. Но лучше бы я не видел лиц храмовой прислуги. Вы меня понимаете? Человек всегда в осаде, и как только он об этом забывает, случается штурм. А чем город отличается от человека, я не вижу. Вот как! - рассмеялся государь, - ты не видишь? Но вдруг он оборвал смех и сказал: да, и я тоже не вижу. Я понял тебя. Иди. Скажи своё имя. Я сказал своё имя, то, которое мне дали при рождении. Другого я не знал, хотя оно было, и я знал это, но я его не знал. И где живёшь, - сказал государь. Я ответил, и он повторил: иди. И я ушёл. А вечером на площади пороли солдат, водивших людей на стены, и пороли людей, которых они водили, не всех, конечно, а только тех, кого сумели взять, но и это было приятное зрелище. Зрелище, которое видел только я, потому что весь город попрятался по щелям. Меня тоже спросили: ты был на стенах? Я был у государя, - ответил я. Мне дали спокойно досмотреть всё. Ночью я видел сон. Я лапаю колдунью, ту, с зеркалом, к которой я собирался идти, а она шепчет: ниже, ниже, ниже... Я проснулся оттого, что кончил в неё. Что это был за сон? Я теряюсь. Я не спал до утра. А утром пронёсся слух, что завтра будет штурм. Я только усмехнулся: наш государь мудр. Я видел город. Никто не жрал. Лица были сосредоточенны, а губы сжаты. Штурма не будет ещё долго. И хорошо, что никто не видел моей улыбки: меня могли заподозрить, как того, назвавшего себя Шимоном, и никто не стал бы разбираться. Смерть отошла...
  И я снова вспоминал тебя. Ты обещала вернуться через полгода. Тебя отправил твой отец к умирающей тётке, его сестре. Он от неё откупился. Тобой. Трудно его винить, да я и не виню, я всего лишь называю вещи своими именами. Вина, обвинение - категории моральные. А наделение вещей именами - мистическая. Ибо ты даёшь вещам свои имена, в смысле - твои имена, и если имена, данные тобой, совпадают с именами вещей, наступает сложение двух волн, и вещь, событие, приобретает видимость, выделяющую её, эту вещь, из общей ряби. Озарение мистиков - это всего лишь верный подбор имён для связанных событий, объединённых общим смыслом. И если имена подобраны правильно, то сознание видит эти события так же ясно, как солнце видит цветок. Цветок может быть целебным, красивым, нежным, невзрачным, хищным, или ядовитым, или подаренным мною тебе, сорванным или сокровенным, последним в роду или первым в весне, но солнце зажглось для него, и он не может быть скрыт. Интересно, понимаешь ли ты, что ты - это откупные твоего отца? Если ты вспомнишь обо мне и если я для тебя что-нибудь значу, то ты однажды, глядя на свою умирающую тётку, под действием мгновения, возненавидишь своего отца, не навсегда, конечно, если бы это было навсегда, ты бы не осмелилась, а позволишь себе на минуту, и тогда, может быть, обида подскажет тебе эти слова, слова, что ты - откуп, и тогда, опять же - может быть, слабое подобие озарения придёт к тебе, и ты увидишь своего отца. Не беги настроений, милая, ибо настроение - начало озарения. Ты, наверное, замечала, что сейчас что-то тебе кажется таким-то, но ты уснула на час, а когда проснулась, это же самое кажется тебе другим, а завтра ты будешь относиться к этому же совсем иначе, а через день и вовсе по-другому. Как будто это разные люди видят одно и то же каждый со своей башни. Это реальность, милая, это - собирание имён. Когда будут собраны все имена, твоё сознание наложит их друг на друга, и родится новое имя - то самое, имя вещи. Может быть, это произойдёт через год, может быть, через десять лет. Это будет спокойное понимание с высоты непричастности. Это и есть то, что называется озарением, но свет его рассеялся, растянулся на десять долгих лет, и потому - всё кажется тебе обычным. Если бы это произошло в одно мгновение, которое нарастает несколько секунд, чтобы вылиться в мгновенную находку имени вещи, то ты испытала бы удар света сознания, все имена вещи стали бы тебе известны сразу, одновременно, и это было бы то самое сокровенное имя. Теперь ты знаешь, что озарения доступны всем, но не всем доступен удар света сознания. Он у обычного человека растекается иногда на всю жизнь, и вместо удара получается то слабое дыхание, что люди называют опытом. Есть люди, которые видят всё сразу и без озарения, но эти люди - сами свет, и то, что для мистика - озарение, для них - просто реальность. Ищущие стремятся попасть в круг этих людей, в сияние алмаза, но... Долго, очень долго длится этот путь. Путь живого жреца. Пройти его нелегко. Но его проходят. Я желаю тебе пройти его, ты уже его начала, иначе бы птицы не летели на твой зов. Но запомни. Если приглашённый в сияние алмаза захочет присвоить алмаз, черна будет его участь. Откуда я это всё знаю? Всё просто. Просто мне не дают покоя те деньги, за которые меня хотел купить Храм, которые подарили мне жизнь, и благодаря которым я ощутил себя выше Храма. То есть, изначально, благодаря моим глазам, видевшим странного человека, который целовал свой крест. Иначе, просто я стал случайным свидетелем сияния алмаза, и сияние это продолжает во мне свою работу.
  Я слабый человек. Я вспоминал тебя, и мне снова захотелось быть с тобой. Но это возможно только в будущем. - И я себя оборвал. Человек слаб. Он в будущем ищет спасения от настоящего. И он становится пророком. Неважно, что его пророчества - это всего лишь его фантазии. Они его спасают, а разве пророчества, в том числе и пророчества пророков, не затем, чтобы спасти? Вот как интересно получается. Человек ищет спасения от настоящего - и он становится пророком, пророком себя. Да, именно тем и отличается пророк-человек от пророка-пророка, что человек пророчествует себе, а пророк - другому. В любом случае, пророком может быть лишь тот, кому в настоящем тесно. Мне тесно в настоящем: я знаю, что они все умрут, и солдаты и горожане один за другим погибнут на стенах, а потом придёт черёд женщин и детей, - и мне в этом тесно. Но я не пророк, потому что я знаю, что морали нет. Ты была рядом - и я тебя любил. Ты исчезла - и я думаю, что, наверное, полюблю другую. Даже не так, а так: я хочу полюбить другую. Только пока не получается. Мне плохо оттого, что некому убаюкать мою руку, самому мне неинтересно. Ну, и где мораль? Я готов трахать всю жизнь и быть ей верным ту, что сейчас спасёт меня от моей боли, и мне плевать на то, что есть ты, ибо я знаю: ты бросила меня. Поэты всех времён говорили про вечную любовь, сквозь время и расстояние. Я не самый плохой человек, я тебя любил, и, наверное, люблю. Но происходит то, что выше морали. Я уже говорил об этом. Без насущного нет прекрасного. Появится она - и цветок поднимется, и на росе в его лепестках заиграет солнце. Я это чувствую. Да, она будет не ты. Мораль говорит, что для меня она должна быть хуже тебя. Для меня. И та же мораль говорит одновременно: не считай себя выше других. То есть, то, что, как я думаю, должно быть лучше для меня, не обязательно будет лучше. То есть, другая может быть лучше тебя, но я должен выбрать тебя и одновременно с этим знать, что я выбрал тебя, а не её только потому, что считаю себя выше других. Что, любовь попирает мораль? Я люблю, и поэтому мораль для меня необязательна? Так что же вы, старейшины и мудрецы, осуждаете тех, кто бросает своих скисших от времени жён ради молодых играющих солнцем тёлок? Если это любовь, конечно. Мораль. Мораль. Мораль. Так, вот, милая. Я, человек, преступивший мораль, потому что я преступаю свою любовь, я человек, следующий морали, потому что та, что убаюкает мою руку, будет со мной до конца жизни единственной. Это моя мораль. Мораль говорит, и жрецы повторяют, не устают повторять: люби жену свою. Но сердцу не прикажешь, и следовательно, люби жену свою означает лишь: уважай жену свою. И те козлы, что бросают своих скисших от времени жён ради молодых играющих солнцем тёлок - послушай меня, милая - они приняты в Храме. Они, те, что преступили закон Храма, приняты. Они, эти козлы, любят говорить: "...Храм...Бог...пойти в Храм помолиться Богу..." Если бы жрец, Храм отказал им, они бы не говорили: Храм, Бог, - они бы поносили и Бога, и Храм. Ты спросишь, хорошо ли это было бы? Я думаю, да. По крайней мере, люди видели бы их настоящее лицо. Хотя...это примета моего города - смотреть в лицо и не видеть лица, не хотеть видеть...примета города или примета времени? Я часто думаю о том времени, когда жрец Храма однажды сказал пришедшему к службе козлу: можно, войди. Когда жрец Храма решил, что он, жрец, выше закона Храма, и не он служит Храму, а Храм служит ему. Он, жрец, схватил Хозяина Храма за бороду, наклонил к себе и прошипел ему: "Cлышь, Ты, отвали". И сам стал хозяином. А Хозяин Храма утёрся и побрёл по пустыне, гонимый и палимый, и с тех пор ищет себе пристанище. Но к какому бы Храму Он ни приткнулся, Он везде слышит: "Слышь, отвали, не до Тебя. Ты сделал Своё дело, теперь - отвали". Настало время новых хозяев. Когда была разорвана священная страница? Как бы я хотел жить в этом времени. Не чтобы спасать, а чтобы умереть тогда, именно тогда. Потому что я знаю, что те, кто тогда умер от рук Завоевателя Времени, сейчас имеет Часть. Они сопровождают Хозяина Храма в Его поиске, и вместе с Ним найдут и будут. Современных жрецов винить нельзя: их так научили. Нельзя винить и козлов: им разрешили свыше давным-давно, во времена, когда паломники вступали на путь к Храму лишь с войском не менее ста человек. Кого же винить? Дрогнувшего жреца. Когда государь выбрал себе новую тёлку, жрец не посмел отказать ему, ибо испугался. А потом разрешил и другим, чтобы выглядеть честным...или чтобы выглядел честным Хозяин Храма и чистым - Храм. Он, принятый в круг сияния алмаза, присвоил алмаз. У кого этот алмаз сейчас? Кому он его передал, когда умирал, когда говорил ему, шептал в предсмертном хрипе слабости: "Я не смог...Храм бы погиб...я не виноват...возродится..."? Этот алмаз сейчас в надёжных руках и ждёт своего времени. Может быть, это наше время? Я не знаю путь мистического алмаза и не знаю, где он. Я лишь помню его сияние. Оно протекло по моим меридианам, и я сумел их замкнуть, чтобы оно не покинуло меня. К сожалению, я мало знаю. Только то, что мне дано узнать из себя и что осветило во мне это сияние. Сколько меня ещё осталось? Или конец близок? Кто знает, кто знает. Пройду ли я свои сто двадцать тысяч шагов, или они будут пройдены случайными людьми над моей могилой? Сейчас ничего неизвестно. Прости, милая. Без насущного нет прекрасного. У меня будет другая. Потом. После того, как зеркало колдуньи ответит на мой вопрос. Почти всегда человек знает то, что он хочет. И я не знаю, действительно ли я знаю ответ, или хочу такого ответа? Посмотрим. Как болит рука...как хорошо. Может быть, эта боль спасёт город? Ведь кроме этой боли, у меня ничего нет, только грош. Грош - это всё, что у меня есть, всё, что я могу предложить за свою жизнь, когда озверевший и опьяневший от крови солдат появится на моём пороге. И лишь моя боль может помешать мне, запретить протянуть ему этот грош, и лишь она может довести меня до безумия и заставить взять меч: я не хочу расставаться со своей болью, я хочу увидеть, чем она закончится. Чем закончится моя боль, чем закончишься ты, чем закончится балаган вокруг меня; я не кидаю грош за вход, я предлагаю себя. Себя - мою боль, мою тебя, государя и Храм. Я мог бы предложить ещё город, но он - не моё, он пусть торгуется за себя сам. Сейчас, когда боль наросла, я встал, подошёл к тому углу, где ты пряталась, и взял назло бедной левой рукой свой двуручный меч, взял, сжал крепко, и быстро и легко поднял его. Как больно поднимать меч. Я слышал, кто-то говорил: не мир принёс я вам, но меч. Как, должно быть, ему было больно. Я уже брежу. Это бред. Я просто ищу придурков помимо себя... Вот...меч выпал. Не от боли, а просто - рука не моя уже. Надо уснуть. Уснуть. Я забыл о колдунье. Надо обязательно поспать. Иначе я спрошу не о том. Между двумя людьми всегда стоит сон. Я проснусь, и буду другим. Сияние даёт знание, в том числе и мелочей.
  Вчера я был у неё. Я протянул ей грош. Она сказала: ты хочешь увидеть на свой грош? Нет, - ответил я. Тогда убери его. Я его убрал. Я расплачусь, - сказал я, - любое ваше желание...если это не будет противно моей совести; любая работа, любое поручение. Её комната была убрана богаче, скромнее и прекраснее, чем Храм; здесь я ощутил правду. Садись, - сказала она, и я сел. Передо мной было зеркало, овал его был укрыт. Была история. Храм хотел выкупить у неё это зеркало, ей даже предлагали стать жрицей, но она отказалась. В Храм её больше не пустили. Но с той поры многие, кто советовался раньше с жрецами, стали ходить к ней. Ты знаешь, что ты хочешь увидеть? - спросила она. Да, - ответил я. Она зажгла лампады слева и справа от зеркала, что-то сделала с дымом и сказала: смотри. Медленным движением сняла кисею и отошла. В зеркале я увидел себя. Не знаю, почему, но я смотрел себе в глаза, мне казалось, что я вижу себя впервые. А потом я прошёл сквозь них. Зеркала не было, не было моего лица и моих глаз, был пригорок, деревья, трава, цветы и они. Они сидели. Она держала руку согнутой в локте и запястье, и на запястье её сидела птица. И они смотрели на эту птицу, он и она. Они улыбались. Не птице - я знал это, - а тому, что будет. Она скосила на него глаза, недолго смотрела и легко двинула пальцами. Птица сорвалась и улетела. Наконец-то, - увидел я в его глазах, а он уже смотрел на неё и придвигался, наваливался красиво и ласково. Ей нельзя было отказать. Я вспомнил себя. Да, я тоже не отказал, хотя мне и казалось тогда, что не отказала она. Всё. Это была любовь. Обычная любовь. И какая разница, на всю жизнь, или на один день? Я вспоминал себя, и эта мысль не давала мне покоя: какая разница, на всю жизнь или на один день? Я уходил всё дальше и дальше по их желанию. Как заворожённый смотрел я, как они избавлялись от меня. Наконец, этот момент настал, я был свободен. Я опустил голову. Когда я её поднял, на зеркало снова была накинута кисея. Колдунья стояла рядом и смотрела на меня. Вернее, её лицо смотрело на меня, а глаза смотрели мимо, в сторону, как будто меня избегали. Ей меня жалко, - понял я и сказал: спасибо. Ты всё видел, - сказала она. Да, - ответил я. И вдруг она посмотрела мне прямо в глаза. Ты хочешь остаться? - прошептала она. Она была недурна и нестара ещё, и я подумал: а почему нет? - и спросил: тебе меня жалко? Нет, - ответила она, - мужчин нельзя жалеть. Мне за тебя обидно. А почему и нет? - повторил я себе, а ей сказал: да... Мы сидели в кровати, привалившись спиной к ковру на стене, она обнимала свои колени, а я ни о чём не думал. Как хорошо, - сказала она, и я ответил: да. Скажи, где алмаз? - сказала она. Я не знаю, - ответил я. Знаешь, - сказала она, - просто не помнишь. Хочешь, я помогу тебе вспомнить? Мы сидели, глядя перед собой в темноту, мы не смотрели друг на друга, а говорили так, как будто говорили о скучных пустяках. Откуда ты знаешь, что я знаю? - сказал я. В тебе его сияние, - сказала она. Так зачем тебе алмаз, если есть его сияние? - спросил я, - ведь оттого, что он у тебя, сияние его не изменится. Она молчала. Я захотел ей помочь. Тебя убьют, - сказал я, - или будут всю жизнь водить за нос по городам и странам, и ты в конце концов умрёшь старой, сумасшедшей и грязной в какой-нибудь подворотне. Этого не будет, - ответила она, - моё искусство нужно везде. А я? - спросил я, - ты ведь уходишь от меня, получается? Она молчала. Потом сказала: я оставлю тебе этот дом и всё, что в нём. Зачем тебе алмаз, если у тебя есть я? - повторил я. Ты не понимаешь, - сказала она, - Мне нужно всё. Вот так. Я думал, она колдунья, а она оказалась обыкновенной женщиной. Нет, не обыкновенной, - ненасытной. Она захотела всего. И лишь потому, что у неё было всё. Поистине, нет предела человеку. Я ухожу, - сказал я. Ты обещал расплатиться, - сказала она, - так плати. Разве я не расплатился? - сказал я, - ты хочешь ещё? - я потянулся к ней. Она отодвинула мою руку, и голос её прозвучал сталью: Алмаз! Я выбрался из кровати, оделся и стал ощупью в темноте пробираться по памяти к выходу. Она меня догнала у порога. Когда я отворил дверь, она положила мне руку на плечо; на ней была накидка. Возьми, - сказала она, протягивая мне что-то. Это было кольцо. - Это оберег. Я мужчина, - сказал я, - мужчины не носят колец. Какой ты мужчина, - презрительно-горько усмехнулась она. - У тебя могла быть доля. Зачем мне доля, когда мне обещали Часть? - ответил я ей. Мы никогда не поймём друг друга, - сказала она, - иди, и если передумаешь... И закрыла дверь. Только звякнуло кольцо о мостовую.
  Сколько времени я стоял, застыв, ни движения, ни мысли? Где-то справа и чуть впереди меня лежало кольцо. Хотелось скосить туда взгляд, но и глаза замерли. Я не мог двинуться. Кольцо. Оно меня держало. Хотя я знал, что оно мне ни к чему, оно меня держало. Что это такое? Наконец, усилием воли я пробудил мысль. Если ты хочешь пробудить мысль, пробуди память, и мысли придут сами. Я вспомнил её слова: Мне нужно всё. Это благородные слова. Их любят слышать большие хозяева моего города, когда человек просит взять его. Мне нужно всё. Это благородно и сильно, ибо мир прекрасен и полон невидимого духа жизни. Но с другой стороны, если ты хочешь всё, это всего-навсего означает, что ты хочешь отнять всё у всех. Если у тебя будет всё, то больше ни у кого ничего не будет. Как сдвигаются смыслы! Как сдвигаются смыслы, стоит лишь вспомнить, что ты в этом мире не один. Я знаю многих людей, которые говорили с высоким спокойным достоинством-силой-небрежением: у меня есть всё. Теперь я вспоминаю это и усмехаюсь. Язык. Язык - это магическое мистическое образование, живущее вне разума, вне человека. Человеку дано лишь брать оттуда, что сможет. Где обитает язык, не ведомо никому. Но он есть. Эти люди, что говорят: у меня есть всё, - это несчастные обиженные жизнью люди, самые несчастные, ибо подошли к пределу и более ни на что не способны. У меня есть всё - означает, что больше ни у кого ничего нет. Это говорит язык, вестник богов. То есть, эти люди - лжецы. Но зачем им лгать? Затем же, зачем и всем остальным - чтобы убедить себя и других в этом. Они поняли, что больше ничего не могут, что пришло время - и они импотентны. Они сами этого не понимают, этого не понимают другие, но это знает язык. Если человек черпает из ограниченного резервуара, то рано или поздно он становится импотентом. - Увы. Есть неисчерпаемые резервуары. Один из них - пространство. Другой - время. Третий - дух. Четвёртый - самый доступный - мысль. Черпающие оттуда никогда не станут импотентами; сколько бы они ни взяли, для них (для них!) всегда найдётся ещё. Но люди очарованы материей. Если бы они были очарованы всей материей, тогда им бы нашлось много работы. Но жалкое их сознание ограничивается лишь материей, до которой могут дотянуться их руки, пусть и весьма длинные. Но рано или поздно эти руки натыкаются на другие руки. Это значит, что мир поделен. Всё. Импотенция. Вся остальная жизнь этих импотентов состоит в том, чтобы просовываться между рук других, давать им по рукам и получать по рукам самим. Возможно, эта жизнь и интересна, но человек-то - говорит: у меня есть всё (я импотент). И следовательно, его жизнь, по логике вещей, теперь - только тискание своей пиписьки в надежде ощутить хоть тень эрекции, надежде, впрочем, тщетной. Некоторые из них (немногие) начинают спускать нажитое, получая от этого удовольствие. Они наполнили кувшин и теперь выливают из него. Движение всегда интересно. Но это - движение в границах всё того же ограниченного резервуара. Если бы люди знали язык, на котором они говорят, всё обернулось бы иначе. Но люди не говорят, а - болтают. Болтают о себе. У меня есть всё! Я хочу всё! Колдунья... Она приютила меня. Хоть и ненадолго, но она дала мне отдых, отдых от себя, от моей боли... Да, от моей боли. Я собирался взять в жёны женщину, которая убаюкает мою руку. Но моё желание преткнулось о её желание. Она хотела алмаз, лишь сияние которого - есть у меня. Нет, нет ничего постыдного в том, чтобы служить женщине. Но отдать в её власть своё сияние? Нет! Кольцо справа и чуть впереди меня уже не давило. Это была наживка, а я только что получил опыт различения. Я спокойно повернул налево и пошёл к своему дому в заканчивающейся тьме.
  Государь ходил по городу. С ним были всего два солдата из дворцовой стражи. Поначалу на него не обращали внимания, а когда обращали, не верили своим глазам. Но вот один, не веря себе, пошёл следом, чтобы убедиться, второй... Скоро их было уже полсотни, благоговейно молчали все. Потом - ещё больше. Государь хотел видеть всё сам. Около моего дома он остановился и спросил: кто здесь живёт? Ему ответили. Зайдём, - решил он, и добавил: - Только я. Солдаты остались было на улице, но, замешкавшись, тут же нашлись, и один из них вошёл вслед за государем. Я увидел государя и не знал, что мне сказать. А он ждал. Наконец, до меня дошло упасть на колени, тогда он ласково сказал: не надо; присядем. Ты спас город, - сказал он. Нет, государь, отсрочил, - ответил я. А как ты думаешь, можно спасти город? - спросил он. Я подумал и ответил: да. - Как? - У нас припасов на год. Их можно растянуть на четыре без вреда для сил. - Откуда ты знаешь? - Я с десяти лет в море. Я моряк. Я знаю. - Так. И что? - Через два года они скажут: как так? у них было припасов на год, а прошло два, и они не думают о сдаче? И тогда они пошлют посольство. И спросят: сколько вы думаете продержаться? И вы ответите: пятнадцать лет. Они прождут ещё год, поймут, что это так. К этому времени их солдаты будут уже недовольны: им обещали год, а прошло уже три. Три года без вкуса крови и женщин. И они уйдут. Их государь знает: недовольство убивает любовь. К тому же, его невеста может устать ждать. А недовольство убивает любовь. И они уйдут. Да, это так, - сказал, вздохнув, государь, - но недовольство не только убивает любовь, оно - почва для предательства. А как ты думаешь, эти люди будут довольны, - и он кивнул в стену, за стену, - когда им придётся иметь четверть? Я склонил голову (потому что только что узнал, что нас ждёт) и ответил: - Вы правы, мой государь. Будем ждать, - сказал государь. Он ушёл. А потом ко мне в дом входили люди, знакомые и не очень, и спрашивали: о чём говорил с тобой государь? Он спросил про мою руку, - отвечал я. Так долго? - сказали они. Он входил во всё, - ответил я и тут увидел золотой на столе, - он оставил мне денег на врачей, - и я показал золотой. Все подошли, чтобы лучше его рассмотреть, а когда они ушли, желая мне здоровья, золотого на столе уже не было. А на следующий день весь город славил государя. За него готовы были умереть, а солдаты - немедленно, они просили своих командиров дать бой и клялись выполнить любой приказ, и те были довольны: часть славы государя коснулась и их, а за это и они готовы были умереть. Но год жизни был нам обеспечен. А когда придёт время, какая разница, будем мы готовы, или нет? - мы просто умрём. Последние три месяца будут очень трудными: все будут предчувствовать конец и начнут сами экономить припасы. Мда...путь, предложенный мною, был самым лучшим. Конечно, чтобы не нашлось тех, кто откроет ворота, чтобы нажраться, - на это можно было надеяться только как на чудо, но разве не бывает чудес? И я всю ночь стоял на коленях и молил: - Боже, пошли нам чудо. Старые люди (и не очень старые) говорили (шёпотом), что двадцать пять лет назад у нас сменился Бог. Новый государь (наш государь) принёс Его с собой. Я смутно это помню. Кстати, двадцать пять лет назад родилась ты. Что это? - совпадение или знак? Но о знаке я бы и не подумал, если бы не осада. Осада проясняет многое. Бог, которого я молил сегодня ночью, - тебе ровесник. То есть, с таким же успехом я мог молить тебя. О чём я мог молить тебя? - ты бессильна перед врагом. Но ты имеешь силу надо мной, над нами с тобой, и если бы я молил тебя о нашей встрече, ты бы могла это исполнить. Разными способами. Один из них, выбранный судьбой случайно, - это снятие осады. Ни ты бы не думала, что это сделала ты, ни жрецы, ни государь, - у всех у вас есть свои имена вещей, и эти имена так же случайны, как и ваши настроения, - это бы знал один я. Твоя любовь могла бы спасти меня, а вместе со мной и город. Но твоя любовь сейчас принадлежит другому, и искусство твоё - для него. Ты перестала быть жрицей, и теперь неинтересна Богу. Хм-хм-хм...если только не Он покрыл тебя позавчера и не Ему ты показывала своё искусство. Но даже если это был Он, Он ничего не сделает для меня, ибо ты не осмелишься просить его за мужчину, опередившего Его. Вам по двадцать пять лет. Будьте счастливы. А я моряк. Мне хватит и четверти. Четверть - это, конечно, уже не любовь, но... Насущное определяет прекрасное. И если найдётся в этом городе женщина, которой трах с бедным моряком не будет казаться позором, то своей четвертью я удовольствуюсь. Мне никогда не надо было много, и поэтому сейчас мне кажется, что ты была подарком, случайным подарком, который мне вручили по ошибке, и просто ошибка раскрылась, и всё встало на свои места. Новый Бог... Государь не запрещал старого Бога - говорили старики, - но он был справедливее и щедрее прежнего государя, и люди сами стали поносить старого Бога. Они поносили Его до тех пор, пока наш государь не сказал: хватит! не можете без ругани - вообще не упоминайте Его имени. И все обрадовались. И славили государя и нового Бога. Все, кроме тех, что нищенствовали прежде и им давали ради Бога. Наш государь запретил нищенство, и их выгнали из города. Но они проникали снова назад и ходили - странные люди - и говорили (шёпотом): - Бог-то - другой, не настоящий. Их жалели и давали им хлеба и вина. Но ночевать не оставляли. А со временем и они исчезли. Меня всё это не касалось. Бог сменился, но паруса, ванты и корабли были те же, а в море боишься не Бога, там есть чего бояться и кроме Него. Наверное, поэтому моряки - не такие, как все. Они спорят о Боге лениво, а когда на горизонте появляется короткая полоска, всего с десятую часть его, они замолкают и слушают капитана. И никогда ещё Бог не отменил бури, зато всегда буря отменяла Бога. Моряки это знают, но не замечают этого. Я - заметил. Почему? Ведь свет вошёл в меня потом, когда море во мне осталось детской мечтой и скучной реальностью. Значит, я был не совсем моряком. Однажды я видел сон, в далёком детстве. Будто я из любопытства взошёл на корабль, я ходил и трогал разные штуки и верёвки. И вдруг послышался зычный крик, и все вокруг на корабле забегали, и отдали концы, и взялись за вёсла, и корабль стал отходить. Я испугался. Меня будет ругать отец, если я не приду домой к вечеру... И старый моряк подошёл ко мне сзади и положил руку на плечо и сказал: "Не бойся. Тебе осталось всего девятнадцать походов". И он отпустил меня на берег. Я забыл тот сон, а когда вспомнил его, потом, много позже и тоже во сне, я подумал: да, было девятнадцать походов. За двадцатый давали особый знак, с которым я мог получить пенсию или должность при порте. Но я не пошёл. Я решил: хватит. Что меня остановило? Я до сих пор не знаю. В последнем, девятнадцатом походе, мы были в стране фараонов, и рабы грузили наш корабль. Надсмотрщиком тоже был раб. Мы стояли два дня, и я устал филонить и взялся помогать было. Но он осадил меня. Я сел рядом. Делать было нечего, и я, как и он, сидел и молчал. А потом спросил: ты раб? И он ответил: да. Я долго не решался спросить его, но потом спросил: ты очень старый? Девяноста три, - ответил он. Все говорят о стране фараонов, - сказал я, - но я не вижу, почему они это говорят. Он усмехнулся: - Страна фараонов - легенда; она была, а сейчас её нет. Почему? - спросил я. Потому что появился Чистый, и всё переменилось, - ответил он. Как это? - спросил я. Это притча, я расскажу тебе её. Слушай. Однажды в стране Нерях умер царь. И Неряхи стали свободны. И растерялись, и разругались, и начались усобицы. И тогда Чистый сказал: - Бросьте. Давайте объединимся. Класс, - ответили Неряхи. А кто будет главным? - хе-хе, - встрял Грязный. И посмотрели Неряхи на Чистого с подозрением, потом обсудили между собой - и уверились, - и посмотрели на Грязного с тенью надежды, и обсудили между собой - и уверились. Так Грязный стал Чистым, а Чистый - Грязным. И лишь Неряхи остались собой. Вот так, сынок. Фараоны ушли, а в их дворцах сейчас хозяйничают их тени. Мы долго молчали, и я, наконец, спросил: а где Чистый...то есть, Грязный? Несёт свой крест, - ответил старик. Как это? - сказал я, - я не понимаю. Я тоже не понимаю, как, - ответил раб, - но он - несёт. Вольтар! - крикнул кто-то над ухом, и я оглянулся. Кричавший был жирным индюком с кнутом, - лясы точишь? Ты считаешь? Всё подсчитано давно, - ответил раб, не оборачиваясь. А если я проверю? - спросил с кнутом. Прикажешь разгружать корабль? - лениво спросил Вольтар. Мошенник! - и кнут терпко оттянул кожу на его спине, раба, Вольтара. Я вскочил, но с кнутом уже убегал к следующему кораблю. Всё показалось мне дикостью, и лишь старый раб спокойно сидел, как будто ничего не случилось. Что ты сидишь, как будто ничего не случилось? - испуганно заорал я на него. А ничего и не случилось, - пожал плечами он, - всё случилось уже давным-давно, а сейчас только рябь и тени. Иди, сынок, от греха, иди. Не потому ли я заметил крест, который целовал странный человек на пороге Храма? Или это был Сам Чистый? После этого похода я и решил: хватит. Почему - не знаю. Как будто и не я решал. А может быть, и не я. Кто знает, кто решает за тебя? Вспомни свою жизнь. За тебя решали родители, потом - любимая, потом - жена. За тебя решал капитан корабля, когда была буря; когда была буря, ты бы сам не смог ничего решить. За тебя решает жирный индюк, сколько мытарь должен с тебя взять. За тебя решает жрец, курицу тебе принести в следующий раз или десяток яиц, или рассказать ему, что о ком ты услышал. За тебя решает раб, возмутиться тебе или тихо отойти. Так почему ты решил, что когда ты один, решаешь ты? Ведь все они никуда не исчезли, ни родители, хотя и умерли, ни любимая, ни жена, ни капитан корабля, ни жирный индюк, ни мытарь, ни жрец, ни раб, никто никуда не исчез, просто ты не видишь их сейчас. Так с чего ты взял, что решаешь ты? И не потому, что ты торгуешься сам с собой, кому из них какой кусок отдать в своём решении, а просто потому, что ты сам - кусок, а решает целое. Если бы решал ты, ты бы уже давно был разорван на куски и кусочки, и тебе было бы это не жаль, потому что уж лучше так, чем так, как есть. Значит, кто-то хранит тебя. Или что-то. Значит, решаешь не ты. Не ты. Но если ты хочешь решать сам, сначала будь целым, увидь себя целым, без подарков всем и каждому; возьми все свои подарки назад и зарекись на будущее. Вот когда ты станешь целым, тогда, может быть, ты и сможешь решать. Вернее, тебе дадут решать. Но только за себя. А сейчас - сейчас ты решаешь даже за Бога; ну, как ты можешь что-то решить, дурачок? Хотя...это равноценный обмен. Он даёт тебе решать за Себя, а Сам решает за тебя. И так будет до тех пор, пока ты не перестанешь решать за Него. Теперь я понимаю того раба. Он просто ученик. Он знает, что всё решается за него, и решать за Него не берётся. Ему девяноста три, и он ждёт, когда его отпустят, когда ему дадут в руки кнут и скажут: решай. Это будет последнее испытание. И если он отбросит кнут, он - будет приглашён в сияние алмаза. Мне повезло больше, меня не били кнутом. Но...меня хотели купить и мне предлагали продать. Я не повёлся. Значит...скоро? Мда. Государь сказал: будем ждать. Что ж. Пока здесь решает он. Когда я осел на берегу, я был поражён, как Бог участвует во всех и каждом. Мне хотелось крикнуть: люди, поменьше Бога! где вы?! Но я молчал. Я привык. А сейчас... Какая разница, какой у нас Бог? Надо больше заботиться, какой у нас государь. А дал ли его нам Бог, или он нам Бога... Они пришли вместе. И стало лучше. От Бога, или от человека - какая разница? В конце концов, если Бог есть, то люди - Его руки. Говорит ли доброта рук о доброте Его? Наверное. Иначе я себе не представляю. Если только это не рукоблудие. Я смутно помню время, когда пришёл новый Бог, - все говорили, и мне было страшно. Мне было страшно не то, что говорили, а то, что говорили все и одновременно. Но наши жрецы быстро всех успокоили. Как им это удалось, я не помню. Хотя...жрецы - люди, и ничто человеческое им не чуждо. Да и...наверное, не стоил тот Бог, чтобы за него бороться. Прошлый ли государь в этом виноват, или Сам его Бог, но они ушли вместе. Значит, не смогли. Ни Он ему не помог, ни он Ему. Все отношения, между людьми ли, между богами ли, между человеком и Богом - строятся из того, что есть двое. И значит, если это отношения, то - как во всяких отношениях, всё определяет взаимность. Я тебе, ты - мне. А если человек не делает того, что просит его Бог, то почему Бог должен откликаться на его просьбу? Потому я и не прошу от Него ничего себе. И Он мне ничего не даёт. Иногда я прошу за других, но это - я просто лучше вижу некоторые стороны в жизни, судьбе и человеке, может быть, то, чего не видит Он, за Своей занятостью, и я просто докладываю Ему: посмотри получше вот здесь, здесь сошлись воровство и святость, разберись. Но это случается редко, что я прошу, потому что трудно увидеть наверняка, не сошлись ли просто глупость и глупость. А я...мне Он ничего не даёт. Даже в сияние алмаза я вошёл сам, без Него. Люди говорят: на всё воля Божья. Но тогда - зачем мы? Нет, Его воля - последняя, и проявляется и появляется она лишь тогда, когда Ему всё ясно в человеке. Он любит богатых, и пока Его воли нет, человек должен собирать капитал, пользуясь своей волей. И если ты ничего не набрал, то какой от тебя толк? - копти небо и дальше. А если тебе есть что предложить Ему, тогда - другой разговор. Тогда - проси. То ли люди не понимают этого, то ли действительно жрецы им что-то напели непотребное, но каждое воскресенье в храме - не протолкнуться. Возжигаются огни, горят свечи, несутся просьбы, поются хвалы. Жрецы собирают дань. От тех самых денег получил и я за молчание. Тогда я понял, что, может быть, имею Часть (а может быть, это только обещание Части, но это тоже немало). Иногда у меня появляются шальные деньги, и я несу их в Храм. Но это - я всего лишь возвращаю в никуда то, что получил из ниоткуда. А свои, заработанные и выстраданные - хрен! Можно много заработать, и люди зарабатывают. Но твоё из этих денег - только выстраданное, остальное - шальные, и их нужно отдать. Выстраданное - это то, что ты получил за страду, за новую жизнь. Остальное - от лукавого, их нужно отдать. Хотя - отдать - плохое слово; от них нужно избавиться, избавиться, избавиться, как от чумы, пока из них не сумели отковать (или отковаться) тебе цепи, гири, груз. Как только откуются, всё - от этого якоря ты уже - ни на шаг, лукавый своего не отдаст. Поэтому я избавляюсь. Кто-то скажет, что я трус. Возможно. Возможно, я трус. Но почему тогда я не старею? Почему душа моя легка, и я даже иногда не знаю, сколько мне лет, восемь, или тридцать три, или сто, или я ещё не родился? Просто моя душа не согнута от груза и не прикована якорем. Даже когда душа моя разрывается, я вижу вокруг пространство, а не гроб. Счастлив ли я? Зачем спрашиваешь, глупец? Разве, когда ты окажешься по Ту Сторону, тебя спросят, были ли ты счастлив? Нет, тебя спросят, достойно ли ты жил. Поэтому живи достойно и в счастье, и в несчастье, а там... Подумай сам, спрашивает ли судья, счастлив ли ты был, когда воровал, насиловал, убивал? Вот так-то, друг. Возможно, ты был тогда счастлив, но судить тебя будут не за несчастье, а миловать - не за счастье. Счастлив ли я? Вопрос. Мне обещана Часть. Состоится ли Она, я не знаю. Но свою Часть, часть от Себя, я уже имею, её вкус я уже почувствовал, и расставаться с ней не хочу. Ты тоже можешь иметь часть от Себя. Но ты её не имеешь. Потому что ты боишься оказаться в дураках. Это самый липкий страх, самый незаметный. Когда я не пошёл в двадцатый поход, все мне говорили: дурак. Они говорили: дальше одиннадцатого похода редко кто живёт, а тебе посчастливилось девятнадцать раз. Господи, каким дураком я себя чувствовал, как я хотел, чтобы меня одобряли, чтобы я был в их глазах человеком. Но потом я подумал: а кто в их глазах человек? Тот, кто их слушает? Послушный? Так я увидел часть от Себя, и она мне пришлась по вкусу. Я был дураком, и потом они говорили друг другу: он может подвести, - и я иногда по полтора месяца не видел работы. Но я выжил с Собой. Этот Я - это не я, Он мне показывается редко, но я Его постоянно в себе чувствую, я знаю, когда Он недоволен мною, а когда говорит Себе: ладно. Я же недоволен Им часто, но это не я Им недоволен, а то во мне, что не Я, что не Он. Я сейчас ясно вспоминаю, когда Он в первый раз показался, когда я в первый раз заметил Его. Это было, когда мне было десять лет, когда я в первый раз взялся за пипиську. Вот когда Он объявился. Но пиписька оказалась милее. Я лишь благодарен Ему, что Он не ушёл тогда. Тогда Он пришёл ко мне под видом Отца. Я подумал: мало мне одного отца, так ещё и второй лезет. Откуда я мог знать, что Он не умрёт однажды, вместе с первым, что Он вечен? А теперь оказалось, что это часть Меня. Но зачем эта часть тогда прикинулась отцом, я так до сих пор и не понимаю, ведь с собой договориться проще, чем с отцом, а отец не был для меня авторитетом, вернее, был тем авторитетом, от которого ты стараешься быть подальше и про которого думаешь: лучше бы его не было совсем. И пиписька восторжествовала. Это было избавление от Отца, и оно было в моей натуре. И позже, когда я избавился от Него, Отца, второй раз, когда я не пошёл в двадцатый поход, я обрёл часть Себя и понял, что есть Отец и есть Отец, что Отцов много, но только тот из них любит тебя, кто тебя не бросает. И меня не бросил первый, а второй не давал мне работу, смеялся надо мною и шушукался за моей спиной, навешивая на меня свои имена. Слава Богу, что ни одно из них не оказалось моим исконным именем, и меня так никто и не увидел; второй Отец оказался слепцом. Он будет ещё долго подбирать мне имена, но Ему не добраться до озарения, и лишь в конце жизни Он поймёт, кто я и как меня зовут, но это уже будет то слабое дыхание, что люди называют опытом, и это слабое дыхание меня не коснётся, меня не будет у Его постели, когда Он будет умирать. Разве что я убью Его сам, когда Он будет ещё не совсем слабым и старым; тогда Он тоже узнает моё имя, но это от меня уже не зависит, а зависит от того, как Он договорится с моей Частью. От меня же - ничего не зависит, кроме того, что выберет моя дурная натура, которая не боится оказаться в дураках, и благодаря которой я имею часть. Ты сейчас далеко. Я тебя сейчас не люблю, хотя знаю, что люблю тебя. Это бывает всегда и всюду. Твоё знание - это не есть ты. Потому так много в этом мире ошибок. Ошибка - это несоответствие знания и действия. То есть, каждый человек - это ошибка. Кроме героев. Но все герои убиты. Кроме святых. Но все святые - становятся святыми лишь через века. Кроме детей. Но мы с удовольствием превращаем их в себя или в наше представление о себе. Кроме государя. Но государей на земле много - и они всегда пытаются доказать друг другу, что другой - ошибка (как это сейчас). Кроме Бога. Но не есть ли Он главная ошибка? Есть ли Он? Если бы Он был, и мы знали это, то все мы уверовали бы - и всё интересное на земле закончилось бы. Для того, кто в Него уверовал, значит, всё интересное на земле закончилось. То есть, мы существуем только вследствие своего неверия в Него. И чем менее ты веришь, тем интереснее твоя жизнь, тем неожиданнее и разнообразнее, тем беспечнее и веселее. И кто сказал, что жизнь святого легче, чем жизнь грешника? - она труднее просто потому, что грешники живут в своей среде, а у святых своей среды нет. Кто-нибудь что-нибудь слышал о народе святых? о городе святых? о роде святых? Но спроси любого грешника - за что ты убил? почему ты украл? как ты мог предать? молчал - почему? - и он тебе всё объяснит как дважды два (или как сто сорок семь восемьюстами шестьюдесятью тремя), и ты увидишь, что он - святой. То есть, святость - это лишь игра в слова и мысли. Кто больше в ней преуспел, тот и прав. Если обвинитель изощрённее, то обвиняемый - грешник, а если изощрённее обвиняемый, то грешник - обвинитель. Итак, истины среди людей нет, и это объективность. А есть борьба, и борьба эта - борьба за святость. В нашем городе много таких святых. Они - первые в храме у алтаря и в раздаче милостыни, в молитве на площади и доброте к хорошим людям. Одно их выдаёт - они судьи. Они относятся хорошо к хорошим и плохо - к плохим. И когда они могут промолчать, просто чтобы пожалеть, они не молчат. Вот их главное качество - они никогда не молчат. Они не знают слов: я не знаю. Двоим из них построили статуи в нашем храме (они сами оплатили умельцев и жрецам, чтобы не страдал народ), а именем одного назвали площадь возле порта. Это было ещё при прежнем государе. Новый государь не стал выносить статуи и менять имя площади; он рассудил, что не ему судить. И снискал себе поддержку всех святых людей нашего города. Но он заставил их меряться святостью - и в городе постепенно исчезла нужда. И я, когда не имел по месяцу работы, я мог пойти в любой дом и попросить хлеба и вина - и мне дали бы. Все так делали. Я...я не мог. Почему? Потому что я любил этот город больше, чем себя, и я не хотел унижать его. И ещё я не хотел, чтобы кто-то мог сказать: он просил у меня, и я дал ему, - потому что я не хотел усиливать племя наших святых. Жратва - это серьёзно. Это всегда было серьёзно. Я знаю, я был в море, и море было разное. И сейчас, когда под нашими стенами стоят сто двадцать тысяч отборных воинов, выиграет не сильнейший, а тот, у кого будет больше жратвы ради терпения. Государь отверг мой план. Вернее, мои слова и мой опыт. Но я знаю, что если бы я был умнее, опытнее, сильнее и отважнее государя, то государем был бы я, а не он. А потому... Что он задумал? Мне в голову пришла эта мысль, и я испугался. Испугался того, что будет. Ибо вдруг понял, что будет. Как мы будем одолевать их, а они нас. Мысль об этом была холодом меча и кровью последней раны. И я испугался. Ведь всё можно решить иначе. Можно, конечно, но...тогда это был бы не наш государь. Наш государь привёл с собой Бога, другой - пришёл бы к Богу. Государь должен давать веру, а не идти к ней, только тогда он - государь. Государь, ищущий веры, зависит от обстоятельств; государь, дающий веру - сам обстоятельство. И это обстоятельство - непреодолимо. Было время, когда веру давала мне ты - и это было тоже непреодолимо. Сейчас это кажется мне смешным, но я помнил, что было - и это было непреодолимо. И я вдруг подумал: а точно ли всё показала мне колдунья? А вдруг она меня обманула? Вдруг жажда алмаза оказалась сильнее...чего? Беспристрастности? Колдовства?.. Я уже не знаю. Вдруг там, в моём видении, была не ты, а она? Значит, нужно идти ещё к кому-то. Но другой такой колдуньи у нас не было. Были гадалки, прорицательницы, но все они были повседневностью, доступной каждому. И потому для меня - сомнительной. Где ещё найти ту, что имеет силу? Я долго думал, взвешивал, и... Мне стыдно, но я пошёл в храм. Жрецы были заняты своими делами, на меня никто не обращал внимания. Несколько человек в храме ушли через час, и я остался один. Было уже поздно, храм скоро закрывался. Ко мне подошёл служка и попросил выйти. Мне нужен главный жрец, - сказал я. Служка усмехнулся и ответил: а тебе не нужен Бог? Я принёс долг, - сказал я и потряс мешочком. Звон монет коснулся его слуха, и он убежал. Он вернулся и проводил меня в боковую келью. Там был он. Он - тот, что дал мне тогда эти деньги. Я пришёл вернуть деньги, - сказал я. Он долго молчал и глядел на меня. Потом спросил: чего ты хочешь? Я хочу узнать правду об одной женщине, - сказал я. Он снова думал, и снова долго. Наконец, он ответил: хорошо, тебе помогут, но...ты должен будешь эти деньги - потратить на себя. Я тоже задумался. И я ответил ему: я не могу быть куплен. Ты не понимаешь, - сказал он, - подкуп должен состояться, сделка должна состояться. Только тогда мы сможем верить друг другу. Возьми любых двух человек: если один не заплатит, другой не сделает. Даже по доброте? - спросил я. Что есть доброта? - спросил он. И - я не смог ответить. Тогда он сказал: доброта - это чувство уверенности одного человека в другом. Понимаешь ты это? Кажется, да, - сказал я. А уверен в другом ты можешь быть только после сделок, хотя бы одной сделки. Мы же тебе не предлагаем сделку с собой, со своей совестью. Мы просто хотим быть уверены, что можем тебя убить, если ты нас предашь, а ты нас сможешь предать только после того, как примешь эти деньги; до этого ты нам ничего не должен. С тех самых пор, как ты взял эти деньги и отложил их и не трогал, всё висит на волоске. Прими их, человек. Прими. Это не взятка, это - сделка. Что будет дальше - мы обсудим потом. Я захотел сесть. Вероятно, я пошатнулся, потому что он взял меня за локоть и подвёл к лавке возле стены, и я сел. А потом, много спустя, я спросил его: а как же моя Часть? - И он ответил: мы не оставим тебя. Хорошо, - сказал я, - но моя Часть не может быть предметом сделки. Гордыня, гордыня, гордыня, - произнёс он, - Ты считаешь себя выше денег? - Да. - Как, по-твоему, кто более неправ, - тот, кто подкупает или тот, кто подкуплен? Оба сволочи, - ответил я после раздумья. Так будь с нами, - сказал он, - если ты будешь выше нас, как ты сможешь нам доверять? Я долго не мог понять, о чём он, а когда, наконец, понял... Я - равный? - спросил я. Да, - ответил он, - ты не будешь служить в храме, не бойся, но ты будешь служить храму. А он тебе, - этого он не сказал, но глаза его были ко мне добры. Прости, любимая, но есть вещи выше любви. Я принял эти деньги - и не спросил про тебя. Я не хотел отягощать мир собой и марать его тобой. Когда принимаешь важное решение, многие другие важные решения проходят мимо. Когда отвечаешь на один важный вопрос, многие другие важные вопросы остаются без ответа. Прости. И прощай. И всё же холод стали всё ближе. А руку мою убаюкала другая. Мысли обрывками кочуют внутри моего черепа, и их последовательность для меня загадка. Тебе повинуются птицы. Но птица умна полётом. Отпусти их всех и больше не зови. Тогда, может быть, одна из них прилетит однажды ко мне. Я думаю, ты сможешь. А пока... Пока я снова шью паруса. От натуги мы все - нас тридцать шесть человек - много пьём, и поэтому у нас текут сопли. Мы вытираем их рукой, а потом вытираем руку о парус. И продолжаем вгонять шило, потом иглу, шило, потом иглу, шило, потом иглу... На одном парусе работают сразу по пять-шесть человек, и мы понимаем друг друга. Понимаем, потому что хотим жить. Мы сейчас шьём нашу жизнь, и от нас зависит её надёжность. Мы не подведём - мы все моряки - бывшие и настоящие. Меня уважают: девятнадцать походов. Некоторые старше меня, но у самого матёрого походов всего шестнадцать. Это потому, что я мало отдыхал. Они меня слушаются, но я не командую. Если бы мы все могли так жить - слушаться и не командовать. Но, к сожалению, всё перемешано. Мы прошьём паруса, мы закрепим их, и они будут спасать нас, но служить - другим. Хм, впрочем, так всегда и во всём, не только с парусами. И впрочем, это не так уж и плохо, потому что мы нужны живые, и в их интересах - сделать всё, чтобы мы не погибли, иначе - им придётся занять наше место, а это место довольно трудно. Три дня адской работы (или почти трое суток, ибо и по ночам мы почти не спим). Всё готово. Теперь адмирал собирает всех опытных мореходов по всему городу. К чему бы это? Я после парусов лежу дома: некому убаюкать мою руку, с которой, впрочем, в душе я уже попрощался. Пришёл посланник адмирала - они добрались, наконец, и сюда. Я молча показал ему руку. Он вышел за дверь, послышались приглушённые голоса, и он вернулся; он положил на стол два золотых. Этого я не ожидал. А он тем временем растворился в дверном проёме. Но я понял. Не сразу, но понял. Золото перестало быть силой, и его раздавали, раздавали тем, кто всё ещё по инерции считал его силой. А силой теперь были мы - неизвестные солдаты того, что будет. И нас, силу настоящего, сейчас пытались купить силой прошлого. Что ж, прошлое, действительно, сильно. Прошлые несправедливости, обман, жестокость накапливаются в золоте, бриллиантах, толщине стен домов. Прошлая доблесть, неподкупность, совесть накапливаются в преданиях, легендах. То Бог и это Бог. И эти Боги враждуют, меряются силой каждый день в каждом нашем движении (тела, души ли). Одолевает то тот, то этот. В мирное время одолевает, как правило, первый. И когда победа его уже кажется решённой, приходит войско для его, этого Бога, умножения, и начинается война. И тогда уже всё решает второй Бог. Но вот он отгремел, выстоял, умножился и...заснул, и идёт среди нас только по инерции, а тем временем, отдохнувший и осторожный, первый подбирается и тихо снова берёт всё в свои руки. Есть ли Бог, нет ли, никому неизвестно, но эти двое - они есть, и каждому поколению дано увидеть и того, и другого. Вечное проклятие. И человек бессилен в выборе, какому Богу служить, ибо Бог в мире всегда - один, либо тот, либо этот. Или это два лица одного и того же Бога? Но тогда почему двуличие считается подлостью? Хм, потому что так велел второй Бог. А почему оно попускается и даже считается умением, даже умом? Потому что так велел первый. То есть, эти Боги на самом деле - друзья? Они перекидывают нас друг другу, как мячик, и смеются: поймай! Игра... Им смешно, сволочам. А мы - мы все ждём, когда же наконец, начнётся между ними война, когда, вместо того, чтобы легко бросить наш мир ему в руки, он запустит его со всей дури в рожу? а потом, если хорошо попадёт, оставит нас и будет добивать того ногами, руками, зубами... Вот мы отдохнём тогда! А может, как знать, и повеселимся. И...- станем третьим Богом? Наш мир станет Богом... В этом что-то есть. Когда Бога не будет, мы все станем богами...и - либо усилим выигравшего, либо станем вместо проигравшего. В любом случае, миру без Бога не быть, и выбирать Бога - нам. Нам - выбирать себя. Да, сейчас мы тоже выбираем себя, но это - детская игра, ибо выбор наш облегчён наличествующим Богом. А когда всё будет по-серьёзному... Жаль. Жаль, что сто двадцать тысяч отборных под нашими стенами обречены. Обречены, даже если обречены мы, ибо ведь они на нас не успокоятся, и будут идти вперёд, пока не погибнут. Так требуют Боги. Игра в мяч пока продолжается. Но...а если уже всё по-серьёзному? Если уже они сцепились, и мы свободны? Тогда...тогда эти два золотых я должен завернуть в конверт и послать государю с запиской: "Адмирал более щедр, чем ты, вдвое щедр". Адмирал - враг. Неважно, что он может помочь нам выжить, важно, что выживем мы... не мы, а я, я выживу вопреки себе, вопреки своей преданности второму Богу. Может быть, преданность моя - оттого, что я не был близко знаком и обласкан первым, но...ты есть то, что ты есть на данный момент, и противиться этому - шулерство. Я написал письмо и передал его государю, заплатив пошлину прямого прошения, разумеется - на это пошли все деньги, за которые меня купил храм. Чего я только не передумал за эти четыре дня! На второй день по городу быстрым походным шагом уже шагали отряды солдат. Ни один дом с толстыми стенами не избег их визита. А потом, на пятый день, по городу ходили глашатаи и читали указ государя. Повесили девять человек; адмирал оказался шестёркой, и его разжаловали в матросы. Неисчислима милость нашего государя! Адмирал ещё успел пошить паруса. Он очень старался, и его отпустили домой, к жене и детям. Конфискаций не было, но в городе было запрещено хождение золота, а помилованные обитатели домов и дворцов с толстыми стенами сами сдавали все свои запасы в казну (не золото, а зерно, муку, скот, сухофрукты, вино) и освобождали подневольных на городские работы. Месяц город кипел и дышал легко и свободно...почти. Противник знал всё. У него не получилось; мы ждали штурма. Мы ждали штурма, и штурм был. Но ненависть и злость - плохие советчики, а мы уже месяц жили четвертью и были легки на шутку. Меня допустили на стену лишь на третий день штурма, и я чуть не со смехом вспоминал свои предчувствия стали, корёжащей моё лицо. Военачальники насчитали за шесть дней штурма тридцать тысяч погибших отборных (я, впрочем, думаю, что они немного преувеличили). Мы потеряли четыре с лишним сотни убитыми и ранеными. Это была победа, но их государь отказывался в это верить. Что ж, это его дело. Все, кто был на стене, получили отдых и вино. Я был пьян. Счастливо пьян. Это я спас город. Всё вышло по-моему. Боже, как я был пьян! И я пришёл к ней снова, к колдунье. Она впустила меня, не говоря ни слова. И только когда я прошёл в её комнату и уселся (тяжело и пьяно), она спросила: зачем ты пришёл? Она стояла. Зачем? - повторил я. - Как - зачем? Ты разве не знаешь, зачем я пришёл? - Нет. - Я спас город! - Зачем ты говоришь это мне? Скажи это другим. Я усмехнулся, и - сказал это другим. И я снова стал трезв. Потому что они мне ответили, что это они спасли город. И меня чуть не растерзали за крамолу. Вот почему я протрезвел. Что я тут делаю? - спросил я её. Ты хочешь помочь мне, с алмазом, - ответила она. Плевать на алмаз! плевать на всё! главное - жить! и ни одной сволочи не отдать ни капли своей жизни. А ты - дура. Вот что я ей сказал. Если алмаз для тебя теперь не главное, отдай его мне, - сказала она. У меня его нет, - горестно развёл я руками, - и никогда не будет. Почему? - спросила она. Потому что он мне больше не нужен, - ответил я. - Я его отдаю. - Кому? Вопрос - кому? - Мне всё равно. Пусть достанется тому, кто возьмёт его. - Значит, ты мне не поможешь? - Нет. - Жаль, - она смотрела на меня, и я понял, что ей действительно жалко меня, - ты отработанный материал. Мне всё равно, - вздохнул я, отработанный материал. Я понял, как дышит и что чувствует отработанный материал, но - мне было себя не жалко: отработанный, так отработанный, не всё ли равно? И я ушёл от неё, ушёл в город, прошёл мимо храма (появилась мысль: зайти? - но я вспомнил себя и только махнул рукой), и доплёлся до своей халупы. Я посмотрел на глиняные белёные стены и подумал: надо же, а я называл это домом, своим домом. Какой же я дурак. Дом! Дом. Дом - это где красивые девушки подают вино, потупив глаза, где дети, но чтобы их не было видно, где жена и гости, где ждут твоего слова. Дом! А это - мой дом, и я вошёл (или вполз?) в него, повалился на кровать и - стал приводить себя в соответствие. Мне сначала казалось, что я всё ещё пьян. Ведь в этом доме всего неделю назад я был совсем другим. Что же произошло? Почему теперь мой дом не мой...или я - не его? Что случилось? Когда? Когда случилось это? Я... Это случилось, пока меня не было, то есть, за эти три дня. Я спас город. На моих руках была кровь. Кровь - это солнце, и в его лучах выцветает душа. Кровь, исконная материя. Но ведь я всего лишь хотел спасти город. Мой город, которого сейчас уже не было. Что же я хотел спасти? Мы всегда хотим спасти что-то, а потом, когда мы это спасли, этого уже нет, потому что нет тех нас. Спасая мир, легко потерять себя. Впрочем, нужно ли себя беречь? Кто ты такой (кто я такой?), чтобы быть? - быть хотя бы полвека, не говоря уже о легенде, о тысяче лет? Или мы нужны лишь затем, чтобы что-то спасти? И когда это состоялось, мы уже неважны. Тогда всё правильно, правильно, что меня нет. А есть человечек, потерявший память о прошлом и память о будущем. Раньше мне была важна память о прошлом не потому, что там что-то было важное, а потому что те девятнадцать походов - в них я жил. А теперь моя жизнь - это эта халупа, я был на стене со всеми, я был там таким же, как все, потом я так же был пьян, и...мне было всё равно, убил ли я десяток или тысячу. И это - то, что есть, то, что я есть, то есть, наличие. Наличие...обличие...различие... Везде здесь есть это - лик. Но это всё неважно, а важно то, что раньше я придавал смысл своей халупе, а теперь ищу свой смысл в ней, вижу её, и вот - не вижу себя. То есть вижу, но - зачем мне этот замарашка? ... Здесь есть книги, я забыл о них. Может быть, открыть? Я взял наугад. "История". Что там? - То же. То же, что и здесь. Осада, государи, полководцы, бабы, из-за которых всё начинается всегда, трупы, кровь и - доблесть победителя и подлость побеждённого. И - внимание! - мне сейчас всё равно, буду ли я доблестным воином или подлым аборигеном. Всё равно, потому что...потому что в конце концов и в том и в другом случае я - хозяин и раб своей халупы. И когда спросят кого-то: а кто здесь живёт? - он ответит: а, какой-то живёт. Хотя...ха-ха-ха! - даже не спросят, никогда никто не спросит, кто здесь живёт. Мне сейчас открылась исконная суть и движитель сознания простого, обыкновенного человека. Наша душа - это память о будущем. Я понял, я понял всю подлость мира и всю подлость человека. Подлость человека - это его я, без других, без родины, без Бога. И цена его души сейчас - это вместилище его жизни. Дворец или халупа. Он есть лишь настолько, насколько есть егойное. И будет - он будет! - добиваться того, чтобы его стало больше. И я сейчас - такой же. Как мне сейчас понятна эта шалость - прихватить землицы у соседа. Шалость ума. Тихонько кончить в переулочке богатенького. Уж я-то знаю, что делать с наличностью. С наличием. С наличием себя. Делать - одно: прирастать. Ты прирастаешь миром, мир прирастает тобою. И это законно: ведь наличие материи в мире не меняется, так какая разница, сколько ты прихватил, ты заботился лишь о себе, то есть, никого не обидел. И когда ты станешь недосягаем, ты сможешь сказать истину, но лишь самым близким: бери. К тому времени у тебя уже будут солдаты, чтобы защитить твоё, и возможно, среди них ты наберёшь сто двадцать тысяч отборных, чтобы навестить соседа. Всё просто. ... А знаешь, друг...если мы отобьёмся, то надо будет попробовать тихонько прикончить нашего государя. Хоть он и молодец. Бежать, бежать отсюда, куда-нибудь, хоть куда, бежать. Что это? я, кажется, вернулся? Зачем? Только что всё было так просто. Это была реально другая жизнь. Да, жизнь - разная, но не потому что она изменяется, а потому что разные мы. Вот в чём всё дело. И когда говорят: там другая жизнь, - не верь, жизнь одинакова везде. Ибо жизнь - это всего лишь твой флаг. Мы подняли флаги, и жизнь завертелась. Кому-то нравятся флаги. Многоличие окупается материей. Материя приковывает. Материя бывает из флагов, бывает из парусов. И в том и в другом случае ты прикован. За вход на флагман надо заплатить из своей наличной материи, за вход в океан никто ничего не возьмёт, наоборот, даже будут рады, что ты не носишься непоседливым младенцем вокруг и не волнуешь гладь. На которой так приятно слушать музыку жизни. Увы, так устроен мир: одни живут, другие слушают песни об их жизни. И более - ничего. Конечно, это они, другие, решают, о ком слушать, но - что тебе за дело? История - чушь, она не знает и миллионной доли того, что творится под флагами и парусами, но даже не в этом её беда, а в том, что она тяготеет к флагам. Описателю её важно, чтобы перо в руке не прыгало, а для этого нужна гладь. Описателю её важно, чтобы он не погиб (иначе что он напишет?), а потому океан ему противопоказан. Здесь, под сенью флагов и в музыке глади, ему скажут, про кого петь и что петь, и он положит слух на ноты. И если он будет талантлив, то его песни потом будут служить эталоном здесь, под флагами и флейтами. Описатель напишет про то, чего не знает - и это будет История. История, миллионная часть жизни. А может быть, и миллионная миллионной. Но - что он напишет о человеке, не отважившемся признаться в любви девушке? А между тем этот человек многое знает об Истории. Например, то, что Она - чушь. Этот человек может рассказать свою Историю, Историю о годах приливов, отливов, течений и мелей, о шторме - об одном большом и сотне малых, о камнях, вдруг выросших посреди океана, о демонах, пожирающих по ночам паруса и рвущих ванты...о том, как он лишился единственного своего флага - он сам сорвал его, чтобы его не видели и даже не заподозрили, что у него есть История. Жизнь в основном - это история спущенных флагов, и о ней никто ничего не знает. В каждом отдельном человеке эта история превращается в Историю, и он может догадаться об Истории человечества, ибо История человечества включает в себя его Историю, а сколько таких! Сколько, если не все. И все мы выживаем только потому, что присущая нам искони ложь не позволяет нам внешним соответствовать нам внутренним. Жизнь - это внешность, и мы принимаем эту игру. Хотя, с другой стороны, может быть, Большая Игра потому и не заканчивается, что Она - иллюзия и иллюзией питается. Питается тем, что мореход, потерявший паруса, тем не менее по какой-то причине старается всё ещё избегать скал и камней. Чего он ждёт? А ведь он чего-то ждёт. Я знаю, чего он ждёт. Он ждёт глади. В которой можно рассказать о том, что это не он пустил паруса на флаги, а они были порваны небывалым, страшным штормом, страшным, поскольку сам Посейдон хотел его убить. За что? - спросите вы. Я его дочку...того, любил...а она меня... Или другое - Посейдон видел в нём своего приемника и не захотел отдавать своё, вот и уничтожил его. На глади под флагами любят такие истории. И потому надо всегда помнить, что История - враньё. Коварные силы вертят человеком... И человек говорит, что они - вне. А они - внутри, вот что всегда надо помнить. Все эти Посейдоны, Аполлоны, государи - они внутри нас, поскольку мы пытаемся соблюдать их интересы в своей жизни, чтобы не дай Бог кого из них не обидеть. Наша жизнь - это не наша жизнь, а жизнь других внутри нас. И нас в нас просто нет. Потому что нам нравится интрига. Интрига игры людей и богов внутри нас. Мы - интриганы. Мистики часто говорят: не лги себе. А кому мы должны не лгать, если нас нет? Как не солгать Зевсу, чтобы при этом нас и Гермес не тронул? Вот то-то и оно. Мы бы рады не жить в постоянной интриге, которая нам так нравится порой (или не порой), но кому мы тогда должны угодить, чтобы нас этот кто-то наградил? Ведь вне службы глупо ждать награды. Мы должны служить и получать соответственно службе. Слово служба - плохое слово, рабское. Ну, пусть будет служение (если уж мы такие нежные), но суть-то не меняется. Кто хозяин? И каковы его предпочтения? Угодить. Но хозяин - не единственный в мире, и угождая ему, мы будем постоянно получать по морде от тех, за чей счёт мы будем угождать. Потому-то мы и берём в хозяева всех, и - лавируем, интригуем, сохраняем себя, себя, лавирующих и интригующих. Если бы мы были уверены в защите хозяина! Но хозяину нет до нас никакого дела: нас много, дураки всегда найдутся, так что зачем тратить силы на защиту? Один ушёл - двое пришло. Люди нашли способ расплаты - деньги. А уж их ты сам трать на свою защиту - от голода, от холода, от других людей. Чем больше у тебя денег, тем ты защищённее (если не глуп, конечно). Отец откупился. Может, Бог? Служи Ему - говорят жрецы, и тебе воздастся. Сколько служить? Десять лет? Семьдесят? Тысячу? Они не отвечают на такие вопросы; служи - и воздастся, - их ответ. А если - обман? Если служу я пятьсот лет, а в ответ - молчание? Значит, ты ещё не заслужил. Ну, что ж...хорошо, я не заслужил. Он не заслужил, она не заслужила. Так чего вы лезете с вашим Богом? Вы Ему служите - и хватит, мы-то зачем? Или мы Ему должны? Отцом Его называют. Он нас родил? Допустим. Но сын становится человеком лишь по смерти отца, а до того - он даже не полчеловека. Так когда же ваш Бог умрёт? Проходят эпохи, а Он как новенький. Он вечен - говорят нам. Но если Он вечен, значит, никогда нам не будет избавленья. И это - истина. Мы - рабы. "Раб Божий такой-то"... Мы вечные рабы на плантациях, свобода - иллюзия и чушь, мы - виноград в бочках, и из нас давят вино. Чтобы Он - пил. Кровь нашу Он пьёт. Алкоголик. Вот и всё воздаяние, о котором талдычат жрецы. Вино с благородной горчинкой (а как же иначе? - жизнь наша не была лукумом). Единственное, что мы можем - это чтобы вино из нас Ему не понравилось. И тогда Он нас выплеснет, туда, куда-то вниз и в сторону. Что там? Интересно. Я хочу побывать там, но я боюсь даже думать об этом, потому - все мысли наши как на ладони, и Он может показать, что там. В желаниях мы все смелы, не смелы только в рассказах о них. А может, стоит рассказать Ему об этом своём делании? Чтобы не воображал о Себе? Мы - виноград, боги - виноградари, Бог - алкоголик...или ценитель. "Вино Урожая такого-то века...такой-то Долины..." Звучит. Итак, виноград, виноградари, Ценитель. Между нами и Ним - звено. Виноградари. Надеяться можно только на их бунт. Или сговор. Вот почему те люди - еллины - вот почему они поклонялись не Ему, а виноградарям - они надеялись на их сговор и освобождение от Него. Они хотели жить. Удалась ли их попытка? Никто об этом не знает. А ведь они просто хотели жить, быть вечными. Им нравилась интрига. Их жизнь, говорят, завораживала тех, кто тогда жил, и будет завораживать тех, кто будет слушать песнь о ней. Песнь, сочинённую на глади. Господи, неужели это преступление - жить?! Быть вечным виноградом на вечной лозе? Ты вечен и лоза Твоя почти так же вечна, а для нас - она сама вечность. Так зачем Ты так хочешь пить, так хочешь нас?! Дай нам о щедрот Своих. Интрига - не худший бог, чем Ты... Ты призываешь забыть интриги, Интрига заставляет забыть о Тебе...или призывает забыть о Тебе. Кто это сможет - тот вечен. Ты ревнуешь? Но почему, почему - никто, кроме Тебя? почему? Это самолюбие? Ты любишь Себя? Почему же Ты нам запрещаешь это, любить себя? Люби ближнего - говоришь Ты. Я смогу любить ближнего, смогу. Но только тогда, когда я буду выше его. Не так ли и Ты любишь нас? Так в чём же дело? По образу и подобию мы. Кто из нас любит укор себе? Никто. Потому никто не сможет любить высшего себя. Я. Мне плевать, кто выше меня, кто ниже; я не люблю никого. За что я не люблю того, кто ниже? Не знаю. Просто какое-то инстинктивное отвращение берёт меня и говорит: вот, теперь мы вместе. И я бегу. А те, кто выше меня...они для меня равные. Может быть, это всего лишь хитрость ума, который призывает равняться на них? Не знаю. Нет, это не так. Сейчас, когда я рассуждаю спокойно и вспоминаю без чувств, я понимаю, вижу, что ещё просто не встречал человека выше себя. И я думаю сейчас, что мне просто не повезло. Но это невезение - это часть моей сути, а не моей жизни или истории. То есть всё дело во мне. Жрец может сказать: гордыня. Нет. Гордый имеет костяк, он уязвим. А я вечен. Даже если я умру, я останусь, и там будет то же, что и здесь. Так, может быть, на мне остановилась Природа? Я однажды подумал: а что, если все будут такими же, как я? И я понял: тогда я не захочу быть таким. Мы сможем быть хорошей армией, но быть соседями и друзьями мы не сможем, потому что я всегда себя отталкивал. Я себя отталкивал и отталкивался от себя, поэтому я не знаю, кто я. Скорее всего, я - просто стремление, стремление неизвестно чего неизвестно к чему. Вот почему я не хочу к Тебе. Потому что когда Мы будем вместе, стремления уже не будет, Ты не отпустишь меня (да я и сам не захочу Тебя покинуть, как те сумасшедшие дервиши, что орут, что им больше ничего не нужно). А мне нужно. Мне нужен весь мир, мир, в котором есть я. Интрига, которую я могу наблюдать. Не интриговать, а всего лишь наблюдать Её. Да, это то, чем занимаешься Ты. Ты предлагаешь придти к Тебе и делать это вместе. Но Ты тогда - будешь, а я - не буду. Быть или не быть. И получается так, что быть - с Тобой, и не быть - с Тобой. Не слишком ли много Ты себе загробастал? Это то, о чём говорили нищие из Индии - что выбора нет. Покуда есть Ты, выбора не будет. Но мне интересно: а есть ли выбор у Тебя? Нет, у Тебя тоже выбора нет. Ты можешь выбрать любого из нас, но кто бы это ни был, конец для него всё равно один. Итак, у Тебя тоже нет выбора. Так, может, мы договоримся? отпустим Друг Друга? Мы никуда уйти не сможем, придётся уйти Тебе. Но и Ты не уйдёшь, ибо какой государь уйдёт просто так от счастья. Я так понимаю, Тебе нужны отступные, что-то, что будет равноценно нам, и тогда Ты нас оставишь. Что это может быть? Скажи. Может быть, это тот алмаз, что сияет в глубине моря? Скажи, и я его достану. Или это тот карлик, жизнь которого для Тебя загадка? Скажи, и я отмолю его жизнь у мужей его жён (или вырву). Хм, я даже не прошу за всех, всего лишь за себя. Что я должен сделать, чтобы остаться вечным стремлением? Остаться вечным стремлением в Интриге? И уходить, уходить, уходить от всего и всех, туда...туда...чтобы уйти и оттуда. Ты сейчас улыбаешься, Тебе нравится поэзия. Мне нравится эта Твоя улыбка, она говорит о том, что Ты не безнадёжен. А раз так, то мы сможем однажды договориться. Если Ты сделаешь так, чтобы и я смог улыбнуться Тебе. А пока... Пока расскажи мне об еллинах. Так много сплетен. Я готов, я слушаю. Я Тебя слушаю...
  Я слышу песнь Эллады. Тебя там нет, и песнь её свободна. Туда пришли виноградари, они принесли с собой дождь, солнце и песню, и лоза напряглась. Боги показали себя людям, не всем - лучшим, а те донесли их голос до каждого. И люди поверили им, поверили, что рабство кончилось и началась жизнь. Жизнь. На одном из языков древних жизнь звучит так же, как и вечность. Эллада воспряла, и боги возрадовались. Жизнь потянулась вверх, ловя дождь и оставляя ещё земле, ловя солнце и оставляя ещё земле. Железо плуга было тем же, что и железо меча. Смерть отступила. Про Тебя забыли, а виноградари заботились о лозе. И труд их был оплачен: виноградари превзошли Тебя. И сами они, видя переливы лозы, поняли, что без Тебя лучше. Поверь, это не был заговор, это была всего лишь истина. И Ты оставил их, потому что и для Тебя истина дороже самости. Вот начало песни Эллады. И не вина их, что они были такими разными, беда - в том, что вместе они были лучше Тебя, но Ты оставил их Элладе и им Элладу, и они потеряли нить, они поняли, глядя на свои труды, что жизнь лучше поучений жизни, и влились в лозу. Они думали, что могут жить подобно Тебе, и ошиблись. Они пустили корни, и земля нарушила равновесное течение токов. Великий кентавр видел это, но великий герой убил его. А потом они истребили всё племя, ибо знали, что там должен родиться Твой вождь. Этого Ты им простить не мог. И тогда появился варвар, названный Александром и назвавший себя эллином, и Эллада закончилась. Спарта была её надеждой, но они не любили её, ибо подозревали в ней Тебя. Вот так закончилась самая великая Интрига нового времени, жизнь. Песнь была допета, но её напевы до сих пор бередят души, возвышая жизнь и не унижая смерть.
  ...Значит, вот как всё было... Я не знал этого. Прости. И всё равно, Ты слишком суров.
  Что это было? Затмение? Или просветление? Да, мы часто их путаем, затмение и просветление. А когда не путаем, то часто меняем местами, ибо нам так удобнее. Теперь я буду гадать, что это было. Или это был всего лишь я? Тогда - ничего не было и - была ли Эллада? Возможно, и её не было, а была всего лишь песнь, песнь, которую я не слышал, а которую всего лишь сам придумал. Придумал, думая найти жизнь без Тебя, и не нашёл её. Ты оказался везде, где-то присутствием Своим, где-то - Своим отсутствием. Да, насаждение идеи и её отрицание равносильны, ибо нельзя отрицать того, чего нет, и нельзя скрывать того, чего нет. Поэтому жизнь без Тебя есть Твоё подтверждение. Вот что Ты выдумал когда-то. Дьявольская придумка. Или Вы это выдумали вдвоём? Мне никогда не нравилось кислое молоко, а сейчас мне кажется, что оно - кровь моя. Почему? Наверное, потому, что любые рассуждения о Тебе - кислое молоко. Ты делаешь молоко и его надо пить, а если долго рассуждать о корове, то оно скиснет. Да, это так. Живи, и не думай обо Мне, если понадобится, Я Сам тебе напомню. Что, я угадал? Жрецы ловят Твоё слово, но куда полезнее было бы, если бы они имели своё. Важнее ли уважение почитания? Уважают человека, почитают его слово. Почитают его слово тем, что делают его своим, и тогда, когда делают его своим. Но бывает, что своим делают и человека, и тогда начинают почитать человека. "Он - наше достояние!" "Он знает, чего мы хотим, и он скажет, чего мы хотим". В этом есть двойственность. Ибо человек делает роль, а роль делает человека. Мы готовы возвысить человека, если он будет нашей куклой; тогда ведь мы просто возвышаем себя. Кажется, это называется демократией, властью народа. Мы - быдло, и мы хотим своей власти. Мы не хотим признать, что есть человек, равный Богу (или богам), но мы охотно признаем, что есть человек, равный нам (не лучше, но - равный). Мы не хотим видеть и знать ежедневный укор, мы хотим видеть и знать ежедневное оправдание. Вождь всегда плох, ибо не от мира сего - и в конце концов он лишит нас нашего мира, и мы - перестанем. Каков он, его мир? Говорят, что там не бывает пьяных. А наша мудрость говорит, что вино - хорошо. Говорят, там нет богатых. То есть, нас лишат всего нажитого. Говорят, там нет и бедных. Но кто тогда будет там таскать камни и мести улицы? Вождь говорит, что человеку нужно немного. Но мы-то знаем, что каждый человек есть его аппетит (удовлетворённый или нет, это не имеет значения). Вождь говорит, что нужно работать. Но мы-то знаем, что работа делается только ради отдыха, вернее даже, работа нужна - только как предлог отдыха, законность его. Вождь говорит: ваше время будет наполнено. Но кто его наполнит? Если мы - то оно у нас есть и сейчас, а если не мы - то это будет не наше время. Нас лишают времени. Мы есть наше время. И либо его наполняем мы, и тогда мы остаёмся собой, либо его наполняет кто-то, и тогда мы становимся этим кем-то. Но чем он, этот кто-то, лучше нас? Почему он должен наполнять нас, а не мы - его? Иначе говоря, всегда вопрос сводится к одному, главному - чем кто-то лучше меня? И вот я отвечаю на него: ничем. И я хочу, чтобы тот, кто мною командовал, командовал мною так, как я хочу. Моё желание. Круг замкнулся. Я - быдло, и хочу, чтобы все были быдлом. Поэтому демократия - это хорошо. А что же я, я, потерявший тебя, я, выживший мореход, я, спасший город? Чего хочу я? А я хочу лишь одного - уйти отсюда. Уходить отовсюду, где я вижу Бога или Интригу (а это - везде, либо то, либо другое). То есть, я не хочу ничего. Мой дом должен быть там, где нет ничего. Вот это место я и ищу. Там волнующие травы, там деревья - как цветы, а цветы - как деревья. И оттуда нельзя уйти, ибо на это не хватит жизни. Хотя...справедливости ради стоит сказать, что я ещё хочу, чтобы там были путники, странники, приносящие вести стада. И я жду их, жду весть, весть, что появился Вождь и есть кому отдать себя и своё время, ибо меня нет, и моё время ждёт достойного хозяина. Весть, что стадо снимается с места. Это - мои паруса, и даже флаг я приладил на бушприт, ибо его всё равно никто не увидит. Флага нет, нет меня, есть только стремление. Я поверил государю, ибо государь всегда даётся свыше (Не потому, что от Бога, но потому, что - свыше, даже если под этим понимать "свыше сил человеческих". И только тот государь сможет стать Вождём, который будет свыше сил человеческих, ибо мы, приложив силы, о которых знает он и не знаем мы, станем богами. Кто - больше, кто - меньше, а кто - просто потом будет гордиться, что был с нами). Потому сейчас, когда наши стены сомкнулись вокруг нас и готовятся стать нашей могилой, я вижу только один выход. Государь. Если бы мы могли выбирать свою судьбу, мы бы выбрали жизнь, и поэтому так хорошо, что есть кто-то, кто, может быть, выберет за нас честь. И даже если это будет единственный его подарок нам, и за него мы должны быть благодарны ему, ибо жизнь даётся чаще, чем честь, и отбирается реже. Я видел недавно адмирала, он так тихо проскользнул мимо всех и всего... Бедный человек. У него уже нет чести, но он ещё жив. Свои паруса он пустил на флаги, а их оборвали, и вот - у него нет ничего. Так же закончилась и Эллада, если я действительно слышал её песнь, если это было не затмение. Кто бы это мог быть - Вождь из племени кентавров? Тот, из-за небытия которого истребили их всех?.. Да, виноградари потеряли берега. Но как звучала лоза! Как обильно звучала лоза! И лишь время от времени плыл туман, Твой туман: немного солнца, немного дождя, время и - пусть лоза вытягивается сама, ибо её желание есть её жизнь. Они не видели в тумане Тебя. А я видел. Каждый раз, когда мы проходили проливом Скилл, Ты наводил туман. Но я выжил. Капитаны менялись, грызли камень Скиллы, и смотрящий всегда опаздывал, но ни разу Твой туман не обманул меня. Ибо моё желание есть моя жизнь. Сейчас Твой туман особенно плотен. И я не удивляюсь, что его не видят ни по ту сторону, ни по эту сторону стен. Никогда ещё всё не было так неопределённо...и кажется, они ошиблись. Но это знаю только я. Только я. Если бы под нашими стенами стоял миллион человек, мы могли бы гордиться собой. И тогда, конечно, конец был бы предрешён, но если бы мы выполнили свой долг до конца, поражение наше гремело бы грозовой победой. Но миллиона нет, и мы просто обязаны выстоять, чтобы победить. Иначе - нас унизит всякий, кто будет жить после нас, и будет унижать до тех пор, пока память о нас не исчезнет вместе с этими стенами. Но и тогда унижение наше войдёт в строй духа многих и многих людей и поколений, и начнётся это уже сейчас, когда стены сменят хозяина. Вот что важно - не оставить потомкам унижения, ибо родившийся в унижении обречён на забвение. Всем правит память. Не помнить человека, который рядом с тобой - что может быть ужаснее? - и для него, и для тебя. Если униженный памятью для тебя низок - то низок и ты, ибо это не твоя память, и ты всего лишь повторяешь глупость истории. Если родившийся рабом для тебя раб, то раб и ты - он - твой, ты - памяти, опять же памяти не своей, а какой-то уличной торговки и еврея-менялы. Чтобы понравиться им, ты будешь унижать и унижаться. Рабство - это вообще материальное воплощение памяти поколений. А в них, в этих поколениях, всегда больше дерьма, чем мёда, впрочем, как и сейчас, как и дальше. И в твоей власти разорвать эту память, отделить мёд от дерьма, но для этого сначала ты должен сделать это с собой. А этого ты не любишь, мы все не любим этого, делать что-либо с собой. Большинство - потому, что им с собой скучно, остальные - потому, что им с собой интересно. То есть, как видно из этого, без движения ветра со стороны это невозможно. А ветер можно уловить лишь парусами...хм, ха! и флагами. Да, флаги тоже ловят ветер. Но паруса идут, а флаги стоят на месте. Ветер же...ветер нужен для того, чтобы уйти отсюда. Откуда? А ты рад тем, что ты вокруг видишь? Застывшие лица, застывшие стены, застывшие движения. Человек делает движение, оно нравится, и он застывает в нём. И все вокруг говорят: как красиво! Вот суть того, что мы есть. Не стремиться, а показать стремление. Наши святые горожане стремятся к Богу, но это не стремление, а стояние в движении. Мы уважаем их. Наши женщины стремятся к нам, но это не стремление, а стояние в движении. Мы любим их. Наши командиры стремятся пойти в бой, но это не стремление, а стояние в движении, иначе бы их осталось на сегодня один к десяти. И мы слушаемся их. И лишь наши дети ещё стремятся по-настоящему, но мы считаем это глупостью и свойственным их возрасту недоумием. Но они умнее нас, умнее, и это видно из того, что они многое не понимают. Самые смышлёные из них не понимают ничего. И тогда - тогда мы начинаем грузить их своей памятью. Не отделив мёда от дерьма, которого всегда больше. И их движение, стремление застывает в этой массе. Кому из них повезёт, движение его будет красивее (застывшее движение), кому нет - безобразнее. И вот они уже вписались в общий ландшафт, и скульптурная группа наша выглядит ничего себе. Утыканные флагами, стоим мы насмерть. Нам чего-то хочется, но это хотение принимаем мы за конечный пункт, оно красиво. А дай-ка, я завтра пойду в храм и отдам деньгу. Или построю корабль. Неясные наши стремления овевают нас не хуже ветра, и мы считаем в итоге себя не хуже его, нам кажется, что мы и есть ветер. И значит, ничего делать не надо, не надо никуда стремиться, ветер знает (я знаю), куда ему идти. Я знаю, и значит, всё в порядке. Но всё - по-другому. Ветер проходит между нами, иногда вливаясь в щели высохшего дерьма нас, и это-то мы принимаем за себя, это слабое щекотание наших внутренностей ниоткуда появившимися порывами. Ему до нас не достучаться. А как горят наши флаги, как они рвутся на ветру! Всё хорошо, всё красиво, всё спокойно. Мы плывём. Главное - не стоять, ведь так, друг? Сейчас сюда, разбудить нас, пришли люди. Мы должны им сказать спасибо. Убьют ли они нас, или мы их. И за то, и за то - мы должны им сказать спасибо. Мы проснулись. Почти. Они взывают к нашему разуму: живите! Услышим ли мы их? Или они уйдут отсюда ни с чем? В наших интересах, чтобы они были настойчивы и не прощали ошибок. Но я подозреваю, что мы не хотим жить. Я это подозреваю. Я подозреваю, что наше желание спастись есть всего лишь застывшее движение. И значит, не будет доведено до конца. Мы - пережиток. Отжившее слово истории. И потому вся надежда - на одного из нас. На государя. Он должен построить нас. В ряды, в колонны, да хоть в шахматном порядке. И он не должен считаться с нами, с нашими желаниями, с нашими чаяниями, с нашими фантазиями, со всеми нашими заусенцами...с нашей гибелью. Если он хочет жить, он нас поставит лицом к лицу со смертью, а самым непонятливым из нас предложит выбрать, умереть от руки палача с позором или от руки врага с честью. Вот так всё должно быть. Вшивого нечего спрашивать, хорошо ли ему со вшами; его надо либо мыть, либо гнать, если быть чистым он не хочет. Мы не хотим быть чистыми, я знаю это. Я знаю это по себе. Мы не хотим быть чистыми, потому что чистота - это навсегда, иначе она не имеет смысла. А мысль о "навсегда" нас пугает, потому что мы хотим быть хозяевами себе. А если "навсегда", значит, ты уже не хозяин. Ты уже не хозяин себе. Но и сейчас ты - не хозяин, потому что боишься быть чистым, не быть хозяином. А если ты боишься - то ты уже раб. Выходит, свободы нет нигде и никогда. Ты - вечный раб, и вопрос лишь в том, почище ты или погрязнее раб. И выходит тогда, что нет разницы. Быть почище - значит просто быть поближе к Хозяину. Нужно ли тебе это? Тем более, что преимущество от этой близости только одно - ты лучше знаешь о Его мыслях и планах. И если в самом низу тебе всё казалось просто сплетением случайностей, то теперь ты видишь уже какие-то законы или их признаки. И чем ближе ты к Хозяину, тем меньше становится законов, ибо меньше передаточных звеньев от Хозяина к тебе, а каждое передаточное звено, каждый закон - это человек. И выходит, что законов просто нет. Есть лишь люди, каждый из которых, выполняя указ Хозяина, творит свой закон. Да, люди эти постоянны и непреклонны, но - люди. И закон возвращающегося на землю камня - это один из них в том числе. Как и закон возвращающегося на родину моряка. Мог ли я не вернуться? Вот главный вопрос вселенной. Я, моряк, - мог ли я не вернуться? И, если бы я не вернулся, кто это был бы - я, или перехвативший меня какой-то другой закон? То есть, есть ли я? Есть ли мои желания? И - есть ли моя любовь? Она была, но - моя ли она была? или это был очередной возжелавший меня закон? человечек Хозяина, сплюнувший на эту землю? Хозяйство земное подразумевает воровство, ибо всегда нужно иметь свободные средства для манёвра. А их хозяйство? Ведь и они должны иметь свободные средства для манёвра. И что, если моя любовь - это простое воровство одного из них? средство для манёвра? Как и закон любви? То есть, есть любовь как закон и любовь как воровство. И разумеется, будущее у этих двух любовей - разное. Одна обречена быть с тобой вплоть до достижения источника закона, другая - всего лишь манёвр, воровство, до следующего манёвра, а когда он будет, ты не знаешь. Вот такие страшненькие и страшные мысли приходят сейчас. А именно: любовь - не есть уверенность. Как и всё, впрочем. Всё может быть законом, а может быть манёвром. Два медяка у тебя в кармане могут быть законом, а могут быть манёвром. Если они закон, то два повлекут четыре, а если манёвр - то сгинут в плошке жратвы или в чьём-нибудь влагалище. Твоё богатство - золото, изумруды, яхонты - могут быть законом, а могут быть манёвром и исчезнут сразу же, как только манёвр будет закончен. Вот почему нет ни одной империи, которая не пришла бы к концу. Империя либо достигает закона - и она тогда больше не нужна, либо достигает конца манёвра - и то же самое. Разница - во времени. Империя достижения закона может стоять тысячелетия, империя достижения конца манёвра - от силы несколько сот лет, а то и меньше двадцати. Не великуйся, великий! Хотя, впрочем, если ты велик "величием" манёвра, можешь кричать о себе во все голоса всех колоколов - тогда ты послужишь хорошим уроком закону скромности, а значит, и мудрости. Мудрый всегда скромен, ибо не знает, закон он или манёвр. Человек...ты должен быть скромен и сдержан, ибо ты не знаешь, что в тебе от Бога, а что от тебя. Закон - всегда от Хозяина. Поэтому мудрый и молчалив: он послан Хозяином, на время, и будет, когда нужно, отозван. К тому же, все великие дела делаются в молчании. И потому, даже если ты не сделал ни одного большого дела, но был скромен и молчалив - это уже великое дело. Решение, принятое в пылу пира, равносильно манёвру, решение, принятое в молчании мудрецов, равносильно закону. Человек. Человек - большой вор. Он склонен видеть манёвр в законе и закон в манёвре. Мы склонны к этому. Поэтому - мы грязь, в которой мы копошимся и постоянно натыкаемся на себя. Поэтому и говорят восточные мудрецы - ты то, что вокруг тебя, всё, что ты видишь. Ты - эта изгородь, ты - этот кувшин, ты - этот человек, ты - этот червяк. Ты - это всё, пока от этого всего не очистишься. А когда ты очистишься от этого, это очистится от тебя. И вы станете свободны. Выходит, свобода - это просто путь от сущего к несущему. "Ищи того, чего нет", - ещё одна мудрость, пришедшая к нам из веков. И - выходит, - что нет ничего. Нет нашего страха, нет нашей доблести, нет нашей любви, нет нашей ненависти, всё пустое. Живи. Живи, как можешь, и Я узнаю, что ты можешь. Поэтому не пробуй прыгнуть выше головы, если тебя хватит лишь на один прыжок. Ибо (и потому) - постоянство - это твоя сущность. А постоянство означает верность. Наверное, наверняка, - слова, которые мы хотели, чтобы они стали нашей жизнью. Не получается. Пока ты неверен - будет неверны тебе, пока ты непостоянен - будет непостоянны с тобой. Впрочем, если ты будешь постоянен, тебя будут бояться, ибо сами непостоянны. Неизвестности всегда боятся, а постоянство - это неизвестность, в которую не хотят шагнуть, ибо она - начало чистоты, а чистота - либо навсегда, либо... Так что я не знаю, что тебе посоветовать. Все советы - чушь. Живи. Живи, как можешь, и Я узнаю, что ты можешь. Тяжело. Как тяжело. Ведь я не могу ничего. "Так и нет ничего". И что мне делать? Живи. Просто живи, а не играй в нарды. Рассвет приходит незаметно, но если ты начал что-то видеть, значит, рассвет пришёл. Рассвет - это закон, поэтому не отчаивайся. Лишь за игрой можно пропустить рассвет, но тогда и не заметишь, как придёт закат. Многие империи сгорели на этом, что уж говорить о людях. Мне рассказывали (кто, неважно), что был великий город, Рим, и он умирал молча под ножами северных племён. Я спросил: как так может быть? неужели никто не вскрикнул даже? А он мне ответил: кричали все, и убийцы, и жертвы, но голос ни одного из них не дошёл до Спасителя, ибо убийц Он не слушает, а жертва давно Его не интересовала, ибо не хотела спасения. И тогда я спросил его: а кто это, Спаситель? И он ответил: спасти может и сосед, усмехнулся и ушёл. Понимаешь, друг? Сосед спасёт, если услышит. Но если сосед не слышит тебя даже в довольстве своём, то Некто, Кто слышит всё, замечает это и шепчет убийце: "Они не слышат друг друга, ты можешь придти". Вот так умирают довольные и глухие империи. Поэтому всё, что мы можем сделать, чтобы спастись, это - слышать друг друга. У одного найдётся ум, у другого - доблесть, у третьего - догадка, а кто-то, кого мучит бессонница, возьмётся стоять ночами на страже. И тогда мы должны дождаться рассвета. Должны. Сейчас и здесь мы поняли общую судьбу. Теперь нам надо сделать следующий шаг. Понять, что если у нас общая судьба, то общий и хлеб (а если нет общего хлеба, то не будет и общей судьбы). Государь наш положил начало этому пониманию, но понять мы должны сами. Или - мы глухие. Каждый боится услышать гнев государя, каждый хочет услышать милость государя, но кто умеет услышать молчание государя? А нам надо слышать его молчание, ибо оно отдаёт нам нас. Чушь, что государь здесь затем, чтобы держать нас за бороды и шарить по нашим карманам. Он здесь затем, чтобы мы научились слышать друг друга, и если мы научимся этому, он уйдёт. Хм, или останется, но будет нем. Это одно и то же. Для нас, во всяком случае. А сейчас, когда враг скуп на пощаду и потому мы особенно чутки, сейчас самое время, то самое, чтобы в чуткости своей слышать молчание направления, научиться это молчание различать и сохранить в себе навечно умение это. Слава государю! Слава! Я давно не видел детей. Сейчас я пойду в город, чтобы их увидеть. Мне страшно. Что я увижу? А может, не ходить? Всегда можно отложить до случая, но потом это уже будет не то, что я хочу, а то, что меня не волнует. Потому я пойду. Что я увижу, интересно? Я увижу то, что видят они. Вот этого-то я и хочу. Я хочу увидеть, как на всё это смотрит жизнь. И тем самым понять нашу судьбу. В мире много подсказок, надо лишь уметь их понять. Ну, что, друг, пойдём? (это я себе). Первый шаг за порог отозвался пустыней. Это ли не знак, чтобы не делать второго? На улице - никого. Да, это бедная, старая часть города, но всё же. И вдруг мне показалось, что я сейчас могу уйти. Туда, в пустыню, открывшуюся первым шагом и никем ещё не замеченную, уйти из этого города, из плена его стен и его граждан. И оказаться там, где сейчас она... И тут я вспомнил, что её нет больше. Нет больше той, что была когда-то здесь, со мной. Лучше пустыня. И я сделал второй шаг. И ничто не отозвалось. Я шёл уже смело. Я сознательно миновал порт, потому что там всегда кто-то есть, и это было бы нечестно. Слева я услышал скрип колеса. Я обернулся. Осёл шёл по улице, таща за собой телегу. И - никого. Копыта осла были обёрнуты тканью и кожей в несколько слоёв, он ступал почти неслышно. Я стоял. Осёл с телегой прошёл мимо меня, мотнув только головой. В телеге не было ничего. Не было цели, ни у меня, ни у осла. Или у него была цель? И я пошёл за ним, за ним и за его телегой. Странное это было шествие - осёл, телега и я. Так миновали мы одну улицу, пересечённую ещё тремя. Там осёл повернул налево. Я послушно шёл за ним, в десяти шагах позади телеги. Не бред ли это? И тем не менее. Но вдруг...дорогу там, впереди переходила чёрная кошка. Осёл прибавил шагу. Зачем? - подумал я. Зато теперь мы опережали кошку. Но и она прибавила шагу. И тогда осёл остановился, я досмотрел, как кошка пересекла дорогу и скрылась в щели забора. Осёл стоял, стояла телега. Стоял и я. Это длилось примерно две минуты. После чего осёл повернулся и, сделав разворот с телегой, пошёл в обратную сторону, туда, откуда мы только что пришли. А я... Я сейчас решал ту же задачу, что и осёл три минуты назад. И тут я понял: сейчас я решаю для себя, быть, как осёл или...или как кто? Ты был моряком, - сказал я себе. Да, - ответил я себе, - я был моряком, но я не пошёл в двадцатый поход. Я медленно подошёл к той черте, по которой прошла чёрная кошка, остановился и сел перед ней на корточки. Странно, в голове ничего не происходило, я просто сидел на корточках. Что происходит? Да ничего не происходит, - ответил мне моряк, - просто ты не хочешь идти за ослом и не хочешь перейти проклятие, и сидишь и делаешь вид, что думаешь, чтобы ощутить себя человеком, а на самом деле ни хрена ты не думаешь, а просто ждёшь: ведь когда выйдет определённое время, всегда можно сказать себе, что ты всё взвесил - и тогда поступить как захочешь. Скрип колеса уже исчез. Ну, что ж, усмехнулся я моряку, я буду настоящим человеком; у настоящих людей жест стоит существа. Существа неважно чего - существа внутреннего его или существа дела, - это всё равно. Просто если ты освоил базовую систему жестов - ты уже можешь быть человеком. Не бойся - импульс придёт сбоку. Импульсы всегда приходят сбоку, откуда не ждёшь, и почти все мы живём этими боковыми ветрами. Ветер сбоку - удобно: ты всегда можешь сказать, что думал, что он будет недолгим, и потому ты не отдал команду перестроить паруса. А марсовый не заметил серое лезвие на горизонте. И - всё шикарно: никто ни в чём не виноват. Именно эти боковые ветра делают нашу жизнь - возможность стоять на месте. И паруса тогда не важны, а флаги - о! флаги всегда следуют ветру. Возможность стоять на месте... Жизнь, любая жизнь, жизнь каждого, - это прежде всего возможность стоять на месте. Что и подтверждается жизнью. И кто упустит такую возможность? А дальше...дальше уже всё просто. Если на месте тебе лафа, то - зачем паруса? Тот, кто желает чего-то, скажет: затем, что однажды ветер может перемениться или - однажды я пойму, что этот боковой ветер - надолго, и когда я это пойму, я перестрою паруса. Только вот понимание всё откладывается и откладывается, а в это время происходит много чего. Например, окружающие корабли обрастают флагами. (И ракушками, но то под водой, не видно). И как серо выглядят твои паруса в празднике флагов. Не просто флагов, а флагов, следующих за ветром. Ты не следуешь за ветром, - говорят они тебе, и тебе становится стыдно. И ты начинаешь понемногу срезать паруса, и когда ты делаешь это, тебе тоже стыдно, но по-другому. Этого второго стыда никто не видит, а первый стыд - видят все. И потому... Хм, а что - потому? Не потому и не поэтому, а просто ты выбираешь между двумя стыдами. И - ! - не важно, какой из них победит, ибо ты всё равно остаёшься на месте. Единственный выход - поймать ветер. Но тогда команда твоя будет недовольна. Сейчас они прохлаждаются, вспоминают, мечтают, перекидываются друг другом с другими кораблями. И - уйти? В одиночество, в неизвестность, в труд? Если бы ты меня спросил об этом, я бы ответил: в Ветер. Но ты меня не спросишь, потому что ты не знаешь меня. Меня никто не знает, и сам я себя не знаю. Я знаю о себе только, что ответы мои - это не твои ответы. Я отвечаю потому, что я не гонюсь за своими ответами, а ты - потому, что хочешь запечатлеть свой ответ на скрижалях неба. Небо в понимании твоём - это толпа. Нет, не глупая, не разнузданная, не пошлая. Такую толпу называют обществом. Так вот, общество считает, что оно - это небо, и каждого из нас приучают к этому с детства. Потому ты остаёшься здесь. В том, что ты не пустил паруса на флаги, для тебя есть оправдание себя: ты с ними, но ты сам по себе. Они тебя станут уважать со временем, возможно, даже признают выше себя, но... Твои паруса в готовности станут теми же флагами однажды, и их будут показывать детям и учить их: смотрите - флаги для дела. А дело между тем уже далеко, оно с ветром двигает массы океана и не даёт спать командам несчастных изгоев. Но только среди этих изгоев и найдутся те, кто знает всё о течениях, те, кто знает всё о звёздах, говорящих, где ты есть и что ты есть (и что ты есть), о новых землях, наконец, о своих юнгах. Многие хотят взять колдовство, и немногие - ему отдаться. Ты - среди первых. Ветер будет направлять ваши флаги, и колдовством своих флагов вы будете меряться. А настоящие колдуны - уже за миллиарды миль от вас, они ловят ветер и вскрывают форштевнем волну, не причинив ей вреда. Много раз они прошли Землю и не раз проходили среди вас. Но они - чужие здесь. Так же, как вы - чужие там. А ты - твои паруса всё больше и больше вселяют страх окружающим. И однажды они сделают тебя вождём, ибо ты "не взыскуешь". Стоячий вождь среди стоячих вод в неистовой окружающей славе флагов. Надо ли это тебе? Тебе, сохранившему паруса? Решай сам. Ты скажешь, что среди колдунов тебе бы никогда не стать вождём. Но им не нужен вождь, каждый из них - вождь. Вождь самого себя. Как бывший моряк, я скажу тебе, что среди них есть авторитеты. И они приказывают. Но их приказы - другие. Ослушаться - значит не быть убитым, как принято у вас, а - погибнуть самому. Они приказывают жить. Вспомни себя, детство, молодость, зрелые свои годы, - кто-нибудь когда-нибудь приказывал тебе жить? Нет. Впрочем, что я говорю? Ты почти уже вождь, днище твоё обросло ракушками, и ракушками падают слова твои. Красивыми, оригинальными, редкими, изысканными, но - ракушками. Спи, вождь. Здесь заканчиваются мои мысли, и я пересекаю черту, прочерченную чёрной кошкой. За ней - та же пустота, что и до неё, но я и осёл - мы идём в разные стороны. Может быть, прав осёл. Но импульс сбоку - то, что вошло в мой левый висок и осталось во мне - толкнул меня через эту черту. Ветер не всегда бывает прав, и иногда он злокознен, но он - есть. Это я почувствовал сейчас. И я быстро, как хозяин, иду вперёд, мимо храма, к дворцовой площади, и цепко смотрю по сторонам. Я готов уцепиться за всё, что меня остановит, потому что я знаю, что меня не остановит ничто, что действительность пуста, а я - одинок. Пуста ли действительность, потому что я одинок, или я одинок, потому что действительность пуста, - какая разница? Мы совпали, одиночество с пустотой, совпали навсегда, и нам хорошо. Наверное, так же хорошо было первому человеку и будет последнему. Хотя, нет, им будет хорошо по-разному. Первый человек не знал, что будет последний, а последний знает, что был первый, и знание это может обернуться тоской, вечной тоской по себе. Всем нам свойственна (больше или меньше) эта тоска. Тоска по себе, тоска по ушедшему, тоска по себе, ушедшему, по тому, кого нам приказали в себе воплотить и кого мы поэтому так ненавидим и так жаждем. На самом деле мы ненавидим не его, а силы, толкающие нас к нему, на самом деле мы жаждем не его, а избавления от этих сил. Но они уйдут лишь тогда, когда мы станем первочеловеком. А пока - тоска, ненависть, жажда. И от них можно уйти, только отдавшись колдовству, колдовству ветра, стихии. И у нас есть всё для этого. Всё - это паруса. Вот почему, оказывается, ты их сохранил. Ты не хотел стать вождём, ты просто хотел оставить себе путь к первочеловеку. А вместо этого... Да, друг, жизнь - не самая лучшая штука, но другого Господь ещё не придумал. Я не понимаю только, зачем Ему всё это надо? А вот, кстати, и Храм. Зайду - и спрошу. Плитка перед лестницей, семь ступеней наверх... Постучать или открыть? Нет, я хозяин своего одиночества: я взялся за кольцо и открыл дверь. Она отворилась бесшумно. Внутри - прохлада. Там, вдали, у алтаря, лицом ко мне стоит человек, сложив руки на чреслах. Он ждёт меня? Я не замедлю. И я иду к нему как хозяин, а он, как слуга, ждёт меня. Ну, вот мы и сошлись, Жрец. И луч света, проникающий через узкое маленькое оконце сбоку наверху, лежит между нами сейчас; он прочертил на полу полосу и разделил нас...я смеюсь: может быть, он разделил надвое того первочеловека? Нет, тогда бы я хотел быть жрецом, а ты, жрец, - моряком. Хочу ли я быть жрецом? Не знать ни одной женщины и знать всех женщин? Не знать стихии и знать все стихии? Не иметь сияния алмаза, но распоряжаться алмазом? Не любить колдовство, но отдать труд сотен, страдание их рук и поясниц за зеркало колдуньи? Презирать людей в их невежестве, но собирать их слова, говоримые ими в невежестве же. Избегать могущества явного, но иметь власть тайную? Ничего из этого по отдельности я не желал бы, но. Но всё это вместе - такая загадка, какой для меня всегда останется море, исхоженное мною вдоль и поперёк и каждый раз - заново. Может быть, точно так же жизнь для тебя - вечная новь? Я смотрю тебе в лицо, а ты смотришь мне под ноги. Мои мысли утомляют тебя? Они ещё не окончены. Когда они пойдут по кругу, дай мне знать. На чём я остановился? Да, на вечно неизведанном море. Знаешь ли ты, жрец, что такое море? Я расскажу тебе сейчас. Не думай, что я буду рассказывать тебе о бурях, мужестве, подвигах, странах. Я расскажу тебе о море. А было так. Когда мы уходили из страны фараонов, кормчий поднял по трапу на плечах тюк. Ты же знаешь, жрец, что моряку запрещено думать о выгоде и иметь свой интерес кроме своего дела: в минуту опасности он должен спасать свою шкуру и шкуры своих товарищей, а не тряпки и побрякушки. Но все сделали вид, что ничего не видели, и капитан тоже. Ведь кормчий был славный малый и настоящий морской волк. И хотя он плавал меньше меня, но был бог в своём деле. А когда мы отплыли, на второй день он стал водить по одному матросов и хвалиться своим добром. Он приторговывал. Через три дня он позвал другого. По кораблю шёл шёпот. Дошла очередь и до меня. Кормчий позвал меня с собой, и мы спустились в трюм. Там, перешагивая через тюки торгового барахла, мы подошли к его сокровищу, и он откинул парусину. И я увидел глаза. Глаза молодой крепкой пышной еврейки. Она улыбнулась мне.
  - Ну, как? - спросил морской волк.
  Я молчал, глядя на неё. Ему надоело, и он ещё раз спросил:
  - Ну, как? берёшь? Подержаться - полмонеты, попользоваться - пять монет.
  - Откуда она? - спросил я. - Вернее - зачем она?
  - Э-э, да ты дурак. Ну, если хочешь знать, она слышала о нашем Городе и хочет там попробовать себя. А я просто взялся помочь.
  - Ты хочешь в Город? - я не поверил.
  Она поняла, что её спрашивают, и что-то сказала на своём шепелявом языке.
  - Ну, понял? Берёшь?
  Она была совершенно голой и даже не прикрывалась. Я не святой, и прямо изо рта в горло у меня текла слюна, и я понимал, что теперь мне её не остановить, если не...
  - Беру, - сказал я. - Пять монет на берегу, при расчёте.
  - Сколько дней её для тебя подержать? Не больше трёх, товарищам тоже надо.
  - Один раз. Пять монет. Уходи.
  И он ушёл. Она отдалась привычно; она старалась, но я чувствовал, что она не хочет. Слюна перестала течь, я оставил её и поднялся наверх. Там ждал меня кормчий.
  - Понравилось?
  - Нет.
  - Ну, и чёрт с тобой. Помни: пять монет ты мне должен. И забудь про это, никому ни слова.
  И он отошёл.
  Вечером, на закате, когда я стоял на носу корабля и вдыхал его движение, мимо прошёл капитан. Он тяжело положил руку мне на плечо и пару раза хлопнул. Он всегда так делал, если человек был надёжен - проходя мимо, обязательно хлопнет по плечу. И тут я ему сказал:
  - На борту женщина.
  Он остановился на секунду, кивнул и пошёл дальше. Никто ничего не видел, всё было как обычно.
  Серая полоса на горизонте появилась следующим утром. Мы привычно стали проверять снасти и крепёж палубного груза. Серость приближалась и скоро стала чёрной. Рядом со мной стоял Дион, матрос, который был, кажется, вторым. Я взглянул на его лицо и увидел страх. Он что-то шептал.
  - Что шепчешь? - спросил я его, - заклинания?
  - Будь проклята эта еврейка, - ответил он. - Нам не выжить.
  - Так избавься от неё.
  - Как?
  - Нам не выжить, - повторил я ему его слова.
  Все стояли по местам и ждали приказа. И капитан приказал:
  - Женщину - за борт!
  Никто не двинулся.
  - Оглохли, сволочи?!
  Все стояли не двигаясь, и все смотрели на кормчего. Это продолжалось примерно две минуты. И он не выдержал. Он тяжело побежал, скрылся в трюме, а через пять минут показался на палубе, волоча за волосы женщину. Он остановился. И оглядел всех. Все смотрели на него. Ветер уже рвал на ней волосы. И он понял, что он один. Молча он потащил её к борту, она упиралась и кричала. Одной рукой он держал её за волосы, другой схватил за ногу и бросил в море. Её вой оборвался через секунду. А ураган...ураган прошёл стороной. Я смотрел на товарищей. Все прятали друг от друга глаза. Я один только смотрел прямо. Почему так? Не знаю. Но я не чувствовал себя виноватым, не чувствовал себя подлецом.
  Я обещал рассказать тебе про море. Я рассказал. Ты спросишь: почему про море? Очень просто. Её душа теперь там хозяйничает, я знаю хозяйку моря. И ещё я знаю, что все мои товарищи погибнут скоро там. Все, кроме меня. И капитана. Там, на дне моря, они будут её слугами, рабами, но это будет далеко от тех мест, где живёт сияние алмаза. А что ты расскажешь мне, Жрец?
  - Я расскажу тебе про Храм. Люди приходят сюда каждый день. Но они уходят отсюда, тоже каждый день. Зачем они приходят, если они уходят? Ты не задумывался об этом? Они должны приходить, чтобы остаться, а они уходят. Храма нет. Это тайна, ты никому не должен её выдавать. Храма нет. Есть лишь мы - служители, те, кто пришёл и остался. Ты, наверное, хочешь спросить, платит ли Храм тем, кто остаётся, и если да, то сколько? - Жрец посмотрел на меня, внимательно, пристально, потом снова опустил глаза под ноги. - Храм платит. Он даёт жизнь. Тем, кто от неё отказался. В чём она заключается? Следить. Следить и править. Почему, ты думаешь, наш государь стал нашим государем? Пришёл, увидел, победил? Нет. Нет. Это мы его позвали. И мы сказали ему, сколько нужно взять с собой войска и каких людей. И он пришёл и взял Город. Ничто не происходит просто так. И новый Бог, Которого он привёл с собой - этого Бога дали ему мы, давно ещё, когда он был ребёнком. Опасно всё пускать на самотёк, и чтобы этого не было, есть мы. Мы не можем участвовать в вашей жизни, ибо если мы будем заинтересованы, то всё пойдёт прахом. Мы можем лишь прокладывать для вас русло, но течь вы должны сами. Вам не нравится чаще всего, как проходит русло, вы недовольны илом, потоком, рёвом и тишиной. Но вам не дано знать, где океан, это знаем лишь мы, и русло идёт наилучшим образом. Когда вы достигнете, вы поймёте, что путь был кратчайшим. Но это будет нескоро. Зачем? - спросишь ты. Потому что если отдать вам вас, то вы превратитесь в стоячие воды. Вы будете пахнуть и в вас будут жить жабы. Посмотри внимательно на Город, обойди его. Ты увидишь много заводей, оторвавшихся от потока и гниющих лужами. Это всё было бы ничего, но эти лужи не иссякают. Понимаешь? они не иссякают. Ни от ветра, ни от солнца. Убирать их - наша задача, одна из. Конечно, мы убираем их вашими руками, как и всё, что мы делаем. Они собираются на другом конце земли, в свой океан. И однажды всё будет разделено и черта будет прочерчена. Два океана будут ждать, и в каждом будет своя жизнь. Не думай, что прокладывать русло легко. Нам мешают. Гнилые лужи - это их рук дело. Мы прокладываем русло, и от вас ждём стремления по нему. Но вы непонятливы и себялюбивы. Иногда вы идёте вспять. Если бы вы были чисты сердцем и верили нам! Но вам чудится обман. Многим из вас чудится обман, слишком многим; и всегда их гораздо больше тех, кто хочет верить. Это самые трудные времена. Тогда приходит голод или война. Простите нас, мы не можем иначе. Иначе вы не поймёте. Мы благие, а не благостные. Сам посуди - ведь болезнь большее благо, чем смерть. Ты согласен?
  Он ждал моего ответа, как будто от него зависело, быть ему или не быть.
  А я всё не решался спросить. Наконец, я спросил.
  - То, что сейчас...эта осада - это тоже ваших рук дело?
  - Нет. Пришли люди, которые хотят проложить другое русло для вас. У них свои жрецы и свои храмы. Они идут в свой океан. Наша вина в том, что силы неравны. Мы упустили. Наши силы требовались в другом месте, которое более важно, чем Город. Возможно, в вашей нынешней жизни это последнее ваше русло. Мы сделали всё, чтобы память о вас осталась на тысячелетия. Теперь дело за вами.
  - Вы уйдёте?
  - Да.
  - Вы не погибнете с нами?
  - В этом нет смысла.
  -...Я ненавижу тебя, жрец. Спокойно, но ненавижу.
  - Ты хочешь меня убить?
  - В этом нет смысла. Мне достаточно знать, что вы не мужчины.
  - Да. Ты прав. Есть большая разница между мужчиной и человеком. Ещё больше - между человеком и богом. Мы люди, над нами - боги. Есть боги и среди нас, но они неизвестны. Благодаря им мы не умрём, а вы - родитесь.
  - Всё предопределено? Мы погибнем?
  - Вы не герои.
  - А если мы будем героями?
  - Ну, что ж... Тогда вы нам сильно поможете.
  - Тогда мы выживем?
  - Видишь, вы всё меряете своей жизнью.
  - Это всё, что у нас есть. Мы не знаем другого, а вы от нас его скрываете.
  - Мы не можем дать вам то, с чем вы не умеете обращаться. Это опасно. Вы можете всё испортить.
  - И поэтому мы должны умереть?
  - Да.
  -...Когда это будет?
  - Ты не должен этого знать.
  - Почему?
  - Смерть должна вставать перед человеком, когда он не готов.
  - Почему?
  - Если он будет готов - какой смысл в смерти?
  - Я не понимаю. Объясни.
  - Ты же знаешь слова: пути Господни неисповедимы.
  - Да.
  - Почему - неисповедимы?
  - Не знаю.
  - Представь себе. Ты задумал дело. Ты знаешь, что сделаешь для этого дела завтра, послезавтра, дальше. Каждый твой шаг продуман, расписан и учтён. И всё именно так и происходит.
  - И что?
  - А то, что тебя в этом нет. Понимаешь? есть механизм, план, а тебя нет. Как может Бог понять, кто ты? Как можешь ты понять, кто ты? Ты можешь задумать святое дело. Но верна ли эта святость, или ты просто хочешь быть святым наверняка, чтобы иметь награду? Нет, ты будешь виден лишь тогда, когда ты не готов, когда ты не знаешь, что будет. В неожиданностях проверяется достоинство.
  - То есть, вы просто хотите увидеть, какой смертью мы умрём? достойно ли?
  - Да. Многих мы тогда отделим и многих выделим. Многое ускорится. Всё к лучшему.
  - Хорошо. Я понял. А почему я здесь сейчас? ведь это не случайно?
  - Да.
  - Что же вы хотите от меня?
  - Мы хотим взять тебя с собой.
  Жизнь. Я не думал, я просто молчал, сам не знаю, почему.
  - Нет, жрец. Я останусь...с государем. Ведь это вы привели его сюда. И вот - кинули. Зачем было тогда приводить, обещать? Вы его предали. И с ним должен быть хоть кто-то, кто всё знает. Вместо вас.
  - Ну, что ж. Это твой выбор. Мы не ошиблись в тебе.
  - Хм. А если бы я согласился уйти с вами?
  - Мы нашли бы работу и тебе. Нужен каждый. Не все хороши, но каждый может быть полезен.
  - Для русла?
  - Да.
  - Ну, что ж. Прощай, жрец.
  - Ты уходишь?
  - Да.
  - Ты можешь спрашивать что хочешь, я ничего от тебя не скрою.
  - Мне не нужно ваше знание. Я не хочу быть похожим на вас.
  - Ты ещё ребёнок. Ты не хочешь быть похожим на нас, но однажды ты станешь одним из нас. Мы хотим предложить тебе сделку.
  Сделку. Мне стало страшно. Мне почему-то почудилась кровь. Они хотят предложить мне сделку за мою кровь? или за чужую?
  - Я тебя слушаю, жрец.
  - Ты отказался идти с нами.
  - Дальше.
  - Есть ещё один человек, которого мы хотели бы взять.
  - Дальше.
  - Но кто-то должен быть на его месте.
  - Дальше.
  - Займи его место ты.
  Я молчал. Теперь уже он смотрел мне в лицо, а я - ему под ноги.
  - Ты согласен?
  -...Государь?
  Я поднял на него глаза, и тут же он опустил свои.
  - Да.
  Я понял, что меня обманули. С самого начала он знал, что я не уйду, и с самого начала это был план спасения государя. И я попался. Ах, как я попался. Они умны, умны не потому что просчитывают ходы, а потому что видят будущее. А я глуп, как глуп каждый, чьё будущее видят другие.
  - Я согласен.
  - Хорошо. Спасибо тебе. Я зайду за тобой завтра. И знай: твоя награда будет велика.
  - Моя награда - там?
  - Да. Я слышу в твоих словах издёвку. Но если бы ты знал, как ты близок к истине. Там - жизнь, о которой здесь ты мечтал. Твоя жизнь ждёт тебя. Ещё раз спасибо тебе.
  - Прощай, жрец.
  - Прощай. Завтра я зайду, будь готов.
  Я хотел уйти скорее, но ноги почему-то налились усталостью, и всё тело, и было всё очень медленно и с трудом. Наконец, я вышел из храма, спустился по ступеням и остановился. Вот как. Мы обречены.
  - Бессмысленная смерть - жертва, угодная Богу, - услышал я за спиной.
  Он стоял в дверях храма. Я обернулся. Он улыбался. Почему-то мне стало легче. Я кивнул ему, непонятная улыбка тронула помимо воли мои губы. Только потом я понял, что улыбался неизвестности. А сейчас...сейчас я уходил, уходил туда, откуда уйду завтра, чтобы понять, чему я улыбался.
  Я сразу увидел другой город. Город был другим. Не было уже очарования и мерзости запустения. Люди шли, по делам своим или своих родственников или знакомых, кто-то гнал скот (редкое сейчас зрелище, я удивился: после того, как государь конфисковал скот у толстосумов, мало кто отваживался показать свой - думали, их тоже причислят к сволочам). Словом, город был обычным, как в последние три месяца. Я усмехнулся: да, прошло всего лишь три месяца, а это уже - обычно; как немного надо, чтобы отказаться от свободы. А впрочем, была ли свобода? Если вдуматься, то - нет, не было. Всё и все были скованны тогда деньгами, которые защищали наши стены, а теперь мы скованны нашими стенами, которые будут защищать наши деньги, когда кончатся наконечники стрел, и государь отдаст приказ собрать все деньги. Это будет великолепно - медь, серебро, золото - мы, наконец, узнаем, зачем нужны деньги, цену им, их настоящую цену - жизни наши и жизни наших врагов; мы будем расплачиваться. За ошибку жрецов, или - но об этом знаю только я - за нашу ошибку, ведь это мы доверились им, а они... Они всё знали - и не предупредили нас. Игра высших. Мы - всего лишь "жертва, угодная Богу". Мы Ему угодны. Ему угоден я. Моё бездыханное обезображенное тело угодно Ему, а меня Он не спросил. Впрочем, Он прав, ведь если бы Он спрашивал каждого: "Чего угодно?", - тогда не Он был бы хозяином, а мы, всё перевернулось бы. А так - да, так всё правильно. Всё правильно! - убивайте нас, насилуйте, берите наши дома - всё правильно! Спасибо, Господи. Ты не будешь плакать. И я не буду плакать. Я не буду плакать, потому что мёртв, а Ты не будешь плакать, потому что жив. Многое отдал бы каждый из нас, чтобы остаться в живых, - отдал бы все свои слёзы на всю жизнь вперёд, и когда остался бы жив - не плакал. Как Ты. Спасибо, Господи, что Ты есть. Твои слуги - жрецы - тоже не плачут. Они уйдут. Уйдут, взяв с собой государя. Будет ли плакать он? Вот вопрос вопросов. Будет ли плакать он, слушая на чужбине рассказы странников и очевидцев о том, что с нами было? Или наш Город - лишь эпизод в череде его городов? Плакал ли он, покидая свой? Горько ли ему было оставлять город своей первой любви, уходя непонятно куда и непонятно зачем? Интересно, что есть наш государь? Согласится ли он уйти? И для чего нужно больше мужества? - для того, чтобы уйти или для того, чтобы остаться? Да, это вопрос вопросов. Жрецам не нужно мужества - они служат Ему, а не нам, и Его воля - это отпущение их совести. Впрочем, так устроен весь мир - воля хозяина - отпущение совести раба. Но тогда зачем вообще нужна совесть? Я, раб Твой, Господи, спрашиваю Тебя: зачем Ты дал мне совесть, если Твоя воля превыше моей совести? Если Ты можешь её в любой момент отменить? Если её могут отменить Твои слуги? Я не могу поверить, просто не смогу, что у государя нет совести. Не могу, потому что я видел дела его. И Ты сейчас надругался над его совестью. Завтра он уйдёт по Твоему приказу - и что он будет чувствовать, кем он будет себя считать? Или - Ты его успокоишь? Что ж, это может быть, я Тебя знаю, на море Ты в самые опасные минуты одарял меня покоем, в котором росла моя решимость, я тогда был самым трезвым на корабле, трезвее даже капитана, так что мог видеть его ошибки и делать то, что должно. И точно так же Ты сейчас успокоишь государя? Прости, Господи, но Ты подлец. Не государь, а Ты. Я не буду винить государя, потому что я знаю, что Твой соблазн превыше человека. Но зачем тогда Ты создал человека? Уйдёт ли государь? Останется ли? И сколько ему потребуется мужества на это, на то, что он выберет? Не хотел бы я оказаться в его шкуре сейчас. Ни сейчас, никогда. Потому что я не хочу иметь дело с Твоими слугами, для которых быть мужчиной - значит не выбирать, а отдавать выбор и уступать соблазну чужого выбора. Я понимаю, что сейчас - минута моей слабости, но я чувствую, что это и минута моей наивысшей решимости. Или Ты просто уходишь от человека, когда надо дать ему возможность быть человеком? Может быть, может быть. Увидеть, что есть человек, - для этого нужно просто предоставить его себе. И тогда Ты бросаешь раба. Хорошо, я о себе не плачу - брось меня! но при чём здесь остальные? при чём здесь Город? Раздели нас - меня налево, а их направо, и сделай с каждым то, что хочешь. Почему Твои счёты со мной должны касаться других? Или я тут ни при чём? И Ты собрал нас в Город, чтобы разом со всеми покончить? Тогда нам просто нужно сдать Город, чтобы обмануть Тебя. Потом - лови всех поодиночке. Да, это был бы выход. Но - что есть правда? Как узнать Твои мысли? Кто знает Твои мысли, тот сможет избежать Тебя. И именно это я сейчас и пытаюсь сделать. Как вырвать Город из Твоих пут? ...Пути Господни неисповедимы... Я знаю, что наши мысли подотчётны, но мне сейчас плевать на это, потому что здесь, вокруг меня, лежит Город, брошенный государем, которого привёл Ты. Привёл - Ты. И вошёл сюда вместе с ним. А теперь... Ха-ха-ха-ха! Мне кажется, что я схожу с ума. Я схожу с ума, и я знаю, почему - потому что Ты, Господи, сумасшедший. Это единственный расклад, который всё объясняет, вообще всё. И...кажется, я прав; Я нашёл этот ключ. Смогу ли я им воспользоваться? И ещё - это решает проблему Дьявола. Дьявол - лишний, когда есть Бог. В самом деле, зачем нужен Дьявол, когда Ты можешь Его легко сымитировать, а значит, и заменить? Просто у Тебя есть две руки, как у каждого из нас (по образу и подобию). Вот Он, Дьявол. Да, это решает проблему Дьявола, но не решает проблему двух рук. Ты осуждаешь двурушничество, и Ты же... А может, потому Ты и осуждаешь, чтобы никто не догадался? Хотя, нет. Жрецы знают, и они - такие же. Если найдётся разум, вмещающий Тебя, то он...он должен быть безумен. Не это ли разгадка всех сумасшедших? Мы должны их собирать, холить и лелеять, беречь и добиваться хоть слова истины, а мы, наоборот, уничтожаем их и бежим, где не можем уничтожить, и они умирают без пищи. Они умирают без нас. Как, возможно, умер бы Ты, если бы мы Тебя бежали. Мы - просто Твоё спасение, и считаем, что Ты - спасение наше. Почему считаем так? - потому что это нам сказали жрецы. Посредники. Посредине. Посредством. И если мы избавимся от них, то...Тебя не станет, а когда не станет Тебя, не станет и нас. Заманчиво. Завтра государь передаст мне власть, и жрецы уйдут вместе с ним. А с ними уйдёшь и Ты. Ты мог бы остаться, ради государя, но они умны и выманили его жизнь у меня (для этого надо было иметь дьявольский ум - не изощрённый, а именно дьявольский). И это значит, что мы остаёмся одни. Это одна часть того, что я назвал заманчивым. Сбудется ли вторая? Наверное, да, иначе бы Ты не уходил отсюда. Я не хочу клясться, но я сделаю всё, чтобы вторая часть не сбылась. И я клянусь, что если это произойдёт, то Тебе придётся подвинуться, ибо я им завещаю (или велю) выбрать другого Бога - одного из них, достойнейшего. Наш Бог будет с того времени выбираем нами, и у него будет одна рука, одна, как символ всего святого, что есть в этом мире, мире, оставленном Богом. Город, услышь меня! Город, ты можешь стать Городом Богов, сейчас - скотов, выродков и трусов. Потрудимся для этого, вы, отбросы. Он бросил вас, вы - отбросы. Я приму вас, но за это я потребую от вас стать Богами. И у вас нет иного выхода - либо прав Он, либо - я. Он обещает разделить вас по трудам вашим, я же обещаю не разделить вас, а сделать из вас Единого. Выбирайте. А пока, завтра, выбор - за мной. Может быть, я ещё испугаюсь. Ждите. Спите. Жрите. Сношайтесь. У вас ещё один день. Проведите его с пользой.
  Жрец не обманул меня. Он пришёл утром. Я его впустил. Он осмотрелся и сказал:
  - Миска, амфора, блюдо, ложка, чаша...и больше - ничего?
  - Книги, - ответил я.
  - Ты живёшь слишком просто.
  - Мне много не надо.
  - Хорошо. Пойдём.
  Я шёл рядом с ним. Я смотрел по сторонам, и мне было непонятно, что происходит. Все вроде как жили, и я - вроде как, а где-то сиял алмаз, и его сияние всё крепче сжимало моё сердце.
  Стража пропустила нас без единого слова. Зала была полна. Сквозь толпу придворных жрец провёл меня во внутренние покои. Там был государь. Он поднялся нам навстречу.
  - Ты ведь - Трой? - спросил он.
  - Да. Так меня зовут обычно.
  - Обычно? У тебя что - другое имя?
  - У всех у нас другие имена. Только мы их не знаем.
  Государь посмотрел на жреца, и тот молча кивнул.
  - Вот как. Я благодарю тебя, Трой. Ты остаёшься. Хотел бы остаться я, но...но...
  - Не надо ничего объяснять, - спокойно сказал жрец. - Он всё знает.
  - Ну, что ж. Тогда - пойдёмте.
  - Да, время дорого, - поддержал жрец.
  - Авар, - окликнул государь, - позови всех слуг.
  Тёмного цвета человек тут же скрылся за дверью. Через семь-восемь минут покои были полны людей.
  - Это ваш новый государь, - сказал государь. - Его зовут Трой, но если он услышит, как вы его называете по имени, он снесёт вам головы. Вы всё поняли?
  - Всё. Всё, государь, - они поклонились и смотрели на меня.
  - Пора, - сказал жрец.
  Государь, за ним я, за мной - жрец - мы прошли в залу. Государь подошёл к трону, в его руке был посох.
  - Я обещал представить вам нового государя. Вот он. - Он положил руку мне на плечо. - Его зовут Трой. Пошлите гонцов сказать всем. А сейчас...храм передаст ему Посох власти.
  Государь протянул руку и поставил посох перед собой. Подошедший жрец взял посох и передал мне.
  - Ударь им, - тихо сказал он, - традиция, -
  и я легко стукнул посохом о землю. Тотчас все пали на колени и упёрлись лбом в пол. Я чуть не рассмеялся, но жрец строго посмотрел на меня, и я сдержался.
  - Всё, - тихо сказал государь.
  - Прощай, - сказал мне жрец. - Этой ночью мы уйдём.
  Они вышли.
  Они действительно ушли этой ночью, тихо, как воры. Кто их пропустил и выпустил, и как они прошли через их лагерь, - этого я не знал, видно, кроме меня, здесь была ещё какая-то власть, знать о которой мне было не положено. Но это меня не волновало. Прошло два дня. По городу поползли слухи, что храм пуст, а старого государя нет - то ли его убили, то ли он ушёл на корабле. Тогда я приказал созвать народ. Всё было сделано быстро и без суеты. Только солдаты на стенах остались на своих местах. Я вышел на ступени дворца. Толпа стояла тихо.
  - Слушайте меня, люди. Государь ушёл. И ушли жрецы. Это они забрали его с собой. Храм пуст. Бог оставил нас. Мы - свободны. Свободны от Бога. Понимаете? Мы - свободны! Но чтобы быть свободными, надо сначала - быть, а потом уже - свободными. Если мы будем, если мы выживем, то нам можно всё, ибо Он ушёл, и отдал нам нашу землю. Если мы отстоим её, то уже никого сюда не впустим хозяином - ни Бога, ни Дьявола, ни жрецов. Мы сами будем Богом, а если вы захотите - будем Дьяволом. Вам решать, кем вы будете. И вам не надо будет бояться Последнего Суда, ибо судит Он, а Он - ушёл, и уже не имеет здесь части. Вам. Можно. Будет. Всё. Всё. Вы будете - Бог. Хотите вы этого?
  - Да!
  - Тогда - живите. Я вам даю слово, что у тех из вас, кто будет меня слушать, будет этот шанс - жить, жить - и наследовать Ему. Но для этого я должен стать для вас Богом. Вы готовы видеть во мне Бога, быть моими святыми и апостолами, не рассуждая принимать мои истины? Так уж повелось издавна, что без Бога - никуда, вы сами это знаете. Готовы ли вы видеть во мне Бога - и тем дать мне право даровать вам жизнь? Сразу говорю: я убью каждого, кто не подчинится или хотя бы усомнится. Отвечайте. Готовы?
  -...Да...
  Шёпот это был, или мне вообще послышалось? Я видел - они боятся и надеются.
  - Тогда расходитесь. Всё остаётся по-прежнему. Десятники - десятниками, сотники - сотниками, старшины - старшинами. Все делают то, что делали вчера, и два дня назад, и всегда. Другим будет лишь одно - все должны ждать моего слова и держать своё. Моё слово не замедлит. Расходитесь, люди. Я - с вами. Я - с вами, пока вы - со мной. Всё.
  Я стоял до тех пор, пока площадь не опустела.
  Я чувствовал: Единый жил, хотя и боялся.
  Я чувствовал: если я Бог, я - Единый.
  Странно было быть Богом. Придворные не соблюдали этикет, они старались поймать мысль (из лучших побуждений) и ждали слова, как истины. И ещё - мне казалось (или, скорее, виделось, зналось), что у них исчезли флаги, и они с удивлением начинали ощущать свои паруса.
  Но главное для меня было - что я обещал всем жизнь, и это обещание, мне казалось, я смогу выполнить, ведь мне дано было больше, чем государю, и это я читал во всех глазах. Враг пребывал в раздумии. Раздумье обычно - следствие спокойствия или успокоенности. И я знал, что это - не спокойствие; я - Бог, а Бог знает. Сто человек были выбраны, и я говорил им.
  - Вы оденете их платье - оно уже готово. Каждый из вас возьмёт десять ножей. Ночью вы выйдете и разойдётесь по их лагерю, вокруг. Если вас обнаружит стража - вы пьяны; ползите, мычите, спите...они ни о чём не догадаются. А там, в лагере, в шатрах, вы будете убивать. Никакой самодеятельности, только ножом в глаз. Если человек будет спать на боку - не трогать; не должно быть ни одного звука. Если вдруг не сможете вытащить нож из черепа - оставьте его, у вас есть ещё. И слушайте - слушайте большую флейту, она - сигнал вам возвращаться. Вы всё поняли?
  - Да!
  - Идите. Ночью я вас провожу.
  Ночью, напоследок, я им сказал:
  - Возвращайтесь. Помните, каждый из вас дорог, ибо вы - части Единого. Идите.
  Страшно было ожидание, ибо сейчас решалось, Бог я или нет, и решал это не я. Рядом стоял трубач. Прошло три часа. Скоро рассвет.
  - Играй свою мелодию, - сказал я ему, и его труба зазвучала. Звук лился свободно и страстно, он заканчивал эту страшную ночь и звал героев домой. Я встречал их. Каждому приходящему я клал руку на плечо в темноте; я был благодарен им. Я сохранил их, да и как могло быть иначе, ведь я - Бог. Оставалось ждать.
  Зоркие стояли на крепостных стенах и смотрели в их стан, с ними я смотрел в сердце их государя. И в положенный срок мы увидели: государь их проснулся. Я взошёл на стену и увидел всё сам. Государь их проснулся, и они все проснулись, не проснулись только те семь тысяч триста сорок два воина, выбранных в жертву Мне посланными Мною. И когда они не проснулись, проснулись остальные. Я был доволен. Я видел всё. Там были ужас, ненависть и героизм - там, у них. Что перевесит? Если они одолеют своих героев и протянут со штурмом хотя бы два дня - всё, тогда они спекутся, тогда им уже ничто не поможет. Ничто, кроме нас, если мы не возьмём нашу победу, идущую к нам и просящую у нас своей части. Так думал я - я рассчитывал на ужас. Ненависть я не рассматривал. Оставалось только ждать. Я уходил со стены, и воины расступались и пытались поклониться мне, но сдерживались; почему они это делали, они и сами не знали, знал я, знал, что для них я Бог. Люди внизу, мои военачальники, ждали меня. Они ловили мой взгляд, пытаясь увидеть в нём приказ, но глаза мои молчали.
  - Ждать, - сказал я им. - Ждать штурма.
  Они бросились вроссыпь - каждый знал своё место и своё дело. Через час Город будет готов принять ещё столько мертвецов, сколько враг пошлёт нам, и отдать столько, сколько он сумеет взять. Я стоял возле стены и размышлял о том, нужен ли сейчас будет моим людям Бог, и решил быть рядом. Оруженосцу я приказал готовиться.
  В положенное время я надел кольчугу, шлем и взял в руки меч. На стене я стоял над воротами, там, где должно всё случиться. Сейчас я смеюсь, оглядываясь назад, туда, на стену над воротами и на Бога, Который не смог угадать людей. Мы ждали до вечера. Я был там, на месте, и ночью. И - ничего не случилось. Зоркие докладывали о суете, а ночью - о новых кострах, но так ничего и не случилось. Утром я и сам увидел то, что должен был понять ещё вчера: они не испугались нас, но они усомнились в себе. И то, и другое было их ошибкой, а война не прощает ошибок. И когда ворота открылись, и три сотни воинов вошли клином в их лагерь... Эти три сотни шли не на смерть. Я обещал им жизнь и сдержал слово - труба прозвучала вовремя. Они вернулись героями, а их государь ничего не успел сделать. Я больше не боялся штурма. Я знал, что он когда-то будет, но это будет штурм обречённых. Так я думал. Часами, днями сидел я в своих покоях, наблюдая мыслями их метания, советы и колебания. Наблюдая их государя, который был готов уйти, но глаза женщины, что ждёт его, не пускали его. Будут ли они брать нас измором? - думал я и не мог ответить на этот вопрос. Как я уже сказал, проходили дни, недели...и постепенно я перестал о них думать, я думал только об их государе, его мысли лежали тяжестью в моём черепе, они еле поворачивались и были бледны и жалки. Я был прав - он не мужчина, он не может ей сказать: я проиграл. Они будут брать нас измором. И стеречь себя каждую ночь. Они превратились в лисицу. Схватка с лисицей не так страшна, но она требует осмотрительности - главное не дать ей шанс. Если я буду по-прежнему Богом, я могу ошибиться, ведь как всякий Бог, я люблю героев, а сейчас не время героев: нас сторожит лисица. Чем страшна лисица? - спросите вы. Тем, что она знает свои слабости, и это даёт ей ум. Да, мерзкий, неуютный и трусливый, но - именно этот ум заставляет её не упустить свой шанс. Нам придётся считать припасы, считать дни, считать дожди. Как это мерзко! Для того ли я стал Богом? Несчастный Бог, Ты что-то не так сделал, - говорил я себе, и ночи сменяли дни, и я всё меньше был похож на Бога, обещавшего им жизнь. Чувствовали это и они. Когда я проходил по Городу, глаза их исподтишка и опаской мгновенно посещали меня и тут же уходили - они боялись, что я прочту их сомнения и прикажу убить их. Да, они всё ещё боялись меня, но уже сомневались. Это естественный ход вещей, время упоения Богом сменяется временем сомнения, временем отрицания, временем ненависти... Каждый Бог это проходил, в разное время и в разных землях. Не исключение и я. Только я об этом не думал, когда становился Богом - я был молод и хотел давать жизнь.
  Дни, дни, дни, ночи, ночи, ночи, припасы, припасы, припасы, дожди, дожди, дожди... Время Моё истекало, и я это чувствовал. Наконец, последняя песчинка упала на дно. Я больше не был для них Богом. И меня теперь всегда сопровождали солдаты. Что ты за Бог, если не можешь даровать жратву?! Увы, жратва и Бог для них - одно и то же. Они уже забыли про моё слово даровать им жизнь. Жизнь без жратвы им не улыбалась. Я буквально чувствовал, как они, получив своё утром, подсчитывают, прежде чем лечь спать, на ночь, сколько жратвы ещё осталось, и сколько перепадёт им, а сколько - соседу; у соседа на один рот больше, но этот рот - ребёнок, и ему можно дать меньше, а то, что останется благодаря этому меньше, съесть самим. И я возрадовался, что я не Бог - я не мог любить их, хотя совсем недавно, когда они казались мне слабыми и беспомощными, я их любил. Как-то так получилось, что мы ушли друг от друга, и стали одновременно с этим (что было вперёд, неизвестно) друг друга лучше понимать. Теперь - когда они подсчитывали кусок во рту другого - я понял, что они не слабы и не беспомощны, что слабость и беспомощность - вопрос выгоды. Хм, выгоды, как и вообще всё. Выгода движет всем, и вопрос святости того или иного выбора, той или иной выгоды заключается в том, сзади нас эта выгода или впереди. По пути разбросаны куски, они указывают нам дорогу, и вопрос лишь в том, берём мы один кусок и идём дальше, к следующему, или стараемся сожрать всё, что на этом месте есть. И тот, кто довольствуется одним куском, презирает того, кто хочет два, а этот - того, кто хочет три, и так далее. Голод всегда остаётся, и съедается всегда то, что должно насытить, и какая разница, в принципе, хочу я довольствоваться одним куском и получить другой дальше, или всё подобрать тут? Откуда же наше презрение? Оттуда. Из нас. Мы созданы для него, для презрения. Иначе, не презирая другого, как мы будем подниматься в себе? А мы хотим подниматься. И какая разница, поднимемся ли мы в себе, творя беззаконие от своей безнаказанности, или боясь обидеть даже последнюю тварь? Ведь ведущая нас к этому - и к тому, и к тому - сила есть сила и власть презирать то, что не наше, презирать, чтобы быть выше. Богач презирает мусорщика и мусорщик презирает богача. И оба презирают того, кто не презирает, как он. Кто из нас чувствует себя ущербным? - никто! Идущие к Богу (если Он есть) ничуть не выше идущих к золоту и наоборот. А это значит, что Бог не выше забытой в разрушенном доме глиняной чаши с отколотым краем. А это значит, что Бог равен нам, каждому из нас, и не только нам, но и простому ножу на нашем столе. И так же, как мы, как каждый из нас, преходящ. Однажды Он прейдёт, и это будет час торжества тех, кто был презираем вдали от Него, и час расплаты тех, кто именем Его творил то, что считал справедливостью. Всё перевернётся, и снова места вселенной будут ждать того, кто первым займёт их, оставляя другим серединные или окраинные дома, лишь правила игры будут прежними, твердыни и рабочие волы, и бывший Бог будет рядовым игроком, и вряд ли самым талантливым, ведь тогда, когда другие играли, Он был всего лишь судьёй. Да, он будет помнить все выверты и тонкости, но характер его будет утерян, ибо не он боялся и надеялся, обретал силу в потерях и слабел от находок не он. Ростовщик, Бог, царь, мусорщик...мы все ещё посчитаемся. Чем всё закончится в новой игре? Спросите тех, кто был бит в прежней, они вам ответят, кто вы будете, укажут вам место и определят паёк. Так что не презирайте их сейчас, и тогда вам будет честь возле них и часть со стола их. Это и пытается внушить сейчас, в этой игре, как и в любой другой, что была или будет, текущий Бог - не оттолкни, не презирай, не подставляй подножку, терпи, люби. Он старается не для Себя, а для нас, старается, хотя знает, что Скоро Ему быть внизу, в глубине, куда не достаёт свет. На глубине моря сияет алмаз...
  Век мой короток, я пережил всё, что положено было мне как Богу. Слуги приводили ко мне женщин, которые были рады скрасить мои труды. Бессонные ночи в одиночестве оказались лучшими жемчужинами в океане времени. А герои, которым я велел убивать, запомнят меня навсегда как Бога дающего. Но Город... Не в моей власти теперь его судьба, ибо не ко мне взывают его дети. Они отказались от меня, несмотря на то, что я их предупреждал: пока вы со Мной, Я - с вами. Они взяли свою судьбу из моих рук снова в свои иллюзии. Они никогда не договорятся между собой, и в Городе отныне столько Богов, сколько людей. А я...я всего лишь государь. Там, вовне, есть ещё один государь, и я теперь понимаю его, хотя и не знаю его мыслей. Когда я был Богом, я знал его мысли, но не понимал его. Такие вот парадоксы. Кто из нас может спасти Город? Никто - ни я, ни он. На ночь я велю всем слугам оставить внутренние покои и хожу, отмечая в темноте светящиеся жемчужины - мои мысли, что приходили ночью ко мне то тут, то там. Чистота их удивительна, но это не удивляет меня - ведь я тогда был Богом. Теперь я не соперник Ему, как Он не хозяин мне: мы оставили друг друга, причём Он был первым. Замечали ли вы, что в любом споре в конце концов возникает вопрос: кто первым начал? Это считается детством, но это единственный законный вопрос, ибо только он решает спор, и более - ничто. Доводы - дым, спорящие разойдутся и будет новые доводы без конца, любой спор - вечен. Вечен хотя бы потому, что струит мысль, а Мысль как все мысли образует гало. И если кому-то вдруг покажется, что он добрался до последней мысли, то окажется, что конец последней мысли - это начало самой первой, с которой всё и началось. И значит - кто начал первым? Ибо тот, кто начал первым - это и есть тот, кто презрение своё посчитал более обоснованным и предъявил его как аргумент. Вот и всё, всё просто. Потому в споре ищут не истины, а высоты, а истины, как мы уже сказали, в споре не найти. Имей своё презрение - его имеют все, - но будь мужчиной, не обосновывай его, просто скажи: да имел я тебя во все дыры, - и это будет правдой о тебе, той правдой, которую ты пытаешься скрыть за словоблудием, логикой и цепью мыслей, заключённых в кольцо. Иметь основание презирать другого не нужно - презрение существует вне оснований, и поиск оснований для него - это просто трусость. Всем нам есть за что презирать друг друга, но если мы будем постоянно тыкать этим друг другу в глаза, в лучшем случае мы зря потеряем время, в худшем - останемся без глаз. Поэтому упрёки ограничивают зрение и, как следствие, мир. Я упрекал Его, и сейчас Город сжат для меня до величины моего дворца. Время, потраченное на упрёки, могло пойти другой дорогой, и её-то я сейчас и пытаюсь найти. Упущена ли она? И кроме того, Его давно уже нет здесь, и мои слова просто сотрясают покой вокруг меня, а покой мог бы, наверное, заменить Его мне, ведь был момент, когда он создал Меня, и время, когда Я был. Мой покой был покоем Города. Чувствовали ли это там, за его стенами? Если да, то оставалось совсем немного до развязки, и моя вина, что она была упущена. Я должен был найти хотя бы слова, чтобы продолжить Своё существование, пусть эти слова были бы лживы, но движет не истина, а вера. Да, многое сейчас воспринимается по-другому. Упущено ли всё? - не знаю. Зато у меня есть возможность узнать (в последний раз), может ли владыка земной быть сильнее Владыки Небесного. И если да - то это означает, что когда Бог покидает человека, Он покидает его из Своей слабости, слабости не духовной, а реальной. Или...из веры в человека. Да, никогда не знаешь, что есть правда, когда пытаешься понять Его. А может быть, правда всё? В любом случае я себе не завидую. Ибо если правда всё, то правды нет, и значит, правда есть как правда слабого и правда сильного. Часть своей правды я упустил, свергнутый Бог, но часть правды как государь ещё несу в себе. Достаточно ли этой части? Прошлому государю оказалось недостаточно. И он устранился. Они ушли - Бог, государь и посредники. Ушли. Ушли. Ушли... Я повторяю это слово, как будто в нём моё спасение. Они ушли... Власть, неизвестная мне, провела их ночью по городу незамеченными, незамеченными выпустила за ворота и неузнанными провела через стан врага. Что это за власть? Кто её несёт? Как это узнать? Кто был в ту ночь у ворот? Ведь это люди. И если знать хотя бы одного из них, можно узнать и других, и попросить...или заставить поделиться этой властью. Кто был в ту ночь у ворот? Всё может раствориться как дым, если я ошибусь с людьми.
  - Авар!
  Авар вошёл тенью, как будто он стоял невидимый тут же и только ждал моей мысли о нём.
  - Авар. Ты пойдёшь сейчас с тысяцким и он тебе найдёт людей, что были в ту ночь, помнишь, когда мы их резали спящих?
  - Да.
  - Мне нужны из них двадцать человек, не больше и не меньше. Через час они должны быть у меня здесь. С оружием. Всё.
  Авар исчез так же, как появился.
  Я прислушался к себе, и мне показалось, что та власть, тень которой я ухватил, может прочесть мои мысли и исчезнуть. Я пытался не думать о ней, но мысли мои шли фалангой помимо моей воли, они хотели победы, и я не мог их остановить. Скоро они перешли в заклинание: быстрее, Авар, быстрее, Авар, быстрее... И он не подвёл, Авар. Он стоял передо мной, согнувшись и глядя в пол, а за ним, так же согнувшись и так же глядя в пол, стояли двадцать героев; часть из них верила Богу, часть была отборными подлецами, кто-то постоянно признавался в любви своим жёнам и после этого со спокойной душой шёл к продажным девкам, но все они верили мне, тогда, когда я их выбрал, и они сделали своё дело, каждый по-своему, но все одинаково. И сейчас они стояли перед государем, втайне надеясь, что он, может быть, ещё Бог. Эта надежда читалась в их фигурах, и лишь Авару было всё равно, Бог я или государь, или оборотень, он повидал всякое.
  - Авар.
  - Да, государь?
  - Уйди. Сделай так, чтобы нас никто не услышал. Потом ты выведешь их, и...снова впустишь. Ты их запомнил?
  Авар поклонился и исчез тенью тайны, которая ждала его.
  - А вы выпрямитесь, вам теперь нужно стоять в полный рост, и смотрите прямо мне в глаза - я не хочу вас обмануть.
  Я дождался их глаз и продолжил:
  - Я уже не Бог. Он ушёл, а я не смог. Но вы можете привести Его ко мне. Вы готовы?
  - Мы сделаем всё, - был глухой ответ.
  Они стояли прямо. Это было всё, что мне нужно, неважно, сделают ли они, что я хочу или здесь же, за порогом, сговорятся убить меня и выбрать Спасителя. Главное, чтобы они стояли прямо, всегда.
  - Вы пойдёте к воротам, к главной башне, вы найдёте тех, кто был в дозоре в ту ночь, когда ушёл государь и жрецы, и всех их приведёте сюда, немедленно и тайно. Живых. Это главное - живых. Если не найдёте их, ведите их жён, детей...
  Они ждали.
  - Это всё. Авар проводит вас. Авар!
  Снова появилась тень, Авар. Я кивнул ему. Странно, но тени всегда слушаются нас, словно знают, чего мы хотим. Авар увёл их.
  А я снова был один и снова боялся мыслей. Мне казалось, что даже шорох их может сейчас всё испортить. Я взглянул на себя со стороны и понял, что глаза мои безумны. Да. Я ждал, а ждать - это всегда безумие в каком-то смысле. Кого я жду? Сейчас их приведут ко мне, и среди них будут Его наместники. Сколько их будет? Трое? Четверо? Неважно. Я найду способ заставить их спасти Город. В конце концов, - я усмехнулся, - ведь именно они поручили мне его, так что пусть видят в этом свою волю. Я разговаривал с ними, так, словно они были рядом. Я разговаривал с ними до тех пор, пока не понял, что это не моё безумие, что они - действительно рядом, здесь, что я не один. Я медленно повернулся.
  - Твои люди придут ни с чем, - сказал он. - Ты зря выдал тайну.
  - Значит...вы услышали меня...мои мысли.
  - Мы слышим всех.
  -...Город...обречён.
  Он вздохнул тихо.
  - Мы предлагали тебе уйти.
  - А я остался! Отсосите!
  - Трой, я здесь, чтобы сказать тебе слово.
  Его голос был ласков, но твёрд. Так говорят не с детьми, так говорят, когда уходят, уходят навсегда. Мне стало жалко себя, я стиснул зубы, чтобы слёзы остались тому, кто...кому угодно, только не ему.
  - Я слушаю, - я хотел сказать громко, но вышел шёпот.
  - Монсегюр.
  - Монсегюр...- повторил я. - Что это?
  - Это город.
  - Где он?
  - Его ещё нет.
  - Города нет, а имя есть?
  - Так бывает. Вехи расставлены, а имя...имя - это всего лишь судьба.
  - Зачем мне знать это имя?
  - Тебе не надо его знать, просто ты должен был его услышать.
  - Зачем?
  - В нужное время оно отзовётся в тебе.
  - И?
  - И ты сделаешь то, что должен.
  - Хорошо. Я его услышал. Теперь я хочу, чтобы ты услышал имя.
  - Говори.
  - Город. Это имя не отозвалось в тебе?
  -...Трой...мы предлагали тебе уйти.
  - Нет. Вы обманули меня, чтобы увести государя...без греха.
  - Трой. Ты не веришь нам. Жаль. Предложения наши идут в порядке старшинства. Ты был старшим. После тебя - государь. Но ты выбрал.
  - А если бы я согласился?
  - Всё для тебя было бы по-другому.
  - Что, например?
  - Например, ты бы никогда не услышал этого имени - Монсегюр. Разве что когда-нибудь, нескоро, прочёл бы о нём в каких-то исторических хрониках. И для нас это было бы лучше.
  - Почему?
  - Потому что ты знаешь царицу морей, коротко. Такими связями не бросаются.
  - Хорошо. - Я согласился, я сник, его любовь была очевидна, она была сильнее моего неприятия судьбы, но я хотел знать, хоть краем, - ради чего всё это? - Скажи, ради чего всё это? Ради чего?
  - Не понимай буквально то, что я скажу.
  Я ждал, глядя на него.
  - Далеко на севере есть страна, она велика и красива. Там полгода цветут деревья и травы, а полгода лежит снег.
  - Что такое снег?
  - Это как фата, белый дождь, под которым можно стоять веками. Страна эта важна для нас - для нас и вас.
  - От неё что-то зависит?
  - Уже да.
  - Как она называется?
  - Тебе этого не надо знать...пока.
  - Что там за люди?
  - Люди?.. Можно сказать, что пока она безлюдна.
  - Хм. Это...как Монсегюр?
  - Да. Но с другой судьбой. Эта страна родится, когда падёт Город.
  - И ради этой страны...
  - Нет. Если бы ты принял предложенное тебе, то - да. Ты выбрал другое.
  - Монсегюр?
  - Не печалься, Трой. Монсегюр - твой последний город. Других не будет.
  - Странно.
  - Что странно, Трой?
  - Я хотел пытать ваших жён и детей на ваших глазах, пока вы... А теперь...
  - Трой. Ты можешь просить о чём угодно. Твои просьбы будут рассмотрены серьёзно, и что возможно, будет сделано.
  Да, конечно. Лучше это, чем ничего.
  - У меня всего две просьбы.
  - Я слушаю.
  - Первая - чтобы одна женщина забыла обо мне.
  - Твоя девушка о тебе забудет. Вторая?
  - Девушка?
  - Для тебя она всегда останется девушкой.
  -...Хорошо.
  - Вторая? - напомнил он.
  - Город не должен пасть.
  Он вздохнул терпеливо.
  - Это невозможно.
  - Это возможно.
  - Ты хочешь предложить что-то конкретное?
  - Да.
  - Говори.
  - Там, в старом городе, есть могильник. Он не старый ещё, ещё всё живо.
  - Что живо?
  - То, что там. Чума.
  Он молчал, ожидая, что я скажу дальше.
  - Сколько вас?
  - Что ты хочешь?
  - Вы провели незамеченными два десятка людей. Значит, вы можете так же незаметно бросить в колодцы, там, за стеной - там всего лишь девять колодцев, - чуму.
  - Это не спасёт город, он погибнет от той же чумы.
  - Но это не будет поражение, нас не будут резать и насиловать.
  - Не спасётся никто.
  - Я готов пойти на это.
  -...Трой...тогда Монсегюр минует тебя.
  - Почему?
  - Там нужны воины, а не жертвы.
  - Это важно?
  - Только для тебя.
  -...Я ненавижу их, ожидающих за стенами минуты нашей агонии, я хочу истребить их...крыс...
  - Они не крысы, Трой. Они всего лишь варвары. И Город - их трофей.
  - Он ещё не их.
  - Да. И чем дольше это продлится, тем лучше. Постарайся, Трой. Твоя услуга не будет забыта. Как мы и обещали, Монсегюр будет твоим последним городом.
  Мне было страшно. Последний город - это как последний день. Вот наступает день, и ты знаешь, что он последний. И никто не знает про себя, как он примет этот день - будет ли он, стиснув зубы, смотреть в глаза смерти, или будет кататься по земле, воя молитвы и проклятия. А есть ещё много чего между этим.
  - Я...принимаю...Монсегюр.
  - Хорошо, Трой. Ты можешь меня всегда найти за базаром, на Втором тупике, мой дом выложен чёрным камнем внизу. Твои люди - в двухстах шагах от дворца. Мне пора.
  И он ушёл. Как всё просто - он просто исчез в стене. И я знал, что я тоже так смогу...потом, после Монсегюра.
  Авар появился за тенью Авара, вошли мои люди. Они стояли прямо, но прятали глаза.
  - Да, - сказал я устало и легко, - они ушли.
  - Да, государь. Мы не успели совсем немного.
  - Спасибо вам. Забудьте обо всём. И будьте готовы. Вы свободны.
  Но они стояли на месте.
  - Что-то ещё?
  И тогда он отделился. Я предчувствовал его, я чувствовал его давно, и теперь мне было интересно увидеть его, интересно тем, последним интересом приговорённого, желающим увидеть лицо своего палача. Да, он выделялся. Глазницы его были больше и глубже, рот был широк, а нос чуял власть.
  - Что-то ещё? - спросил я его.
  - Да, государь.
  - Что ты хочешь?
  - Того же, что и все. Справедливости.
  - Справедливость - одна для всех. Завтра ты, так же, как и все, получишь полхлеба и четыре ложки овса для размазни. Или ты хочешь больше?
  - Я хочу справедливости. Все хотят справедливости, -
  и он оглянулся на остальных.
  - Ты хочешь спасти город?
  - Да.
  - Вот, возьми. Вот посох, вот корона. Вот - трон. Это всё твоё. Бери, бери.
  Он не ожидал этого и сделал шаг назад. Он бы отдал всё, чтобы не сделать этого шага, но он сделал его, и за его спиной произошло движение, как откатившая волна.
  - Государь, люди голодают...
  - Ты хочешь жрать?
  - Народ хочет справедливости, - угрюмо повторил он.
  Он был умён. Очень умён. Он знал, что пока повторяет это, он - хозяин. Ибо слова его были правильны.
  - Что ты предлагаешь?
  - Я предлагаю тебе уйти. Мы тебя не тронем.
  Всё. Ад закончился. Я мог быть свободен. Мог, но...я был свободен всего три секунды. Мимо нас проскользнул Авар, и неуклюже задев его, кинулся на колени перед этими...теми, кто уже был новой знатью.
  - Люди, - прошептал он, - люди! Государь так же, как и все, ест полхлеба и четыре ложки овса. Люди, неужели у вас нет совести?
  - А остальные? - раздался голос сзади, и все посторонились. - Остальные? Дворец живёт не как город. Мы знаем. Все знают. Все видят. Может, государь и получает столько же, сколько и все, но почему его придворные должны жрать, развлекаться с сучками и пить вино, когда мы, когда все...
  Послышался одобрительный гул.
  Я уже смотрел мимо нового государя туда, в эту толпу.
  - Чего вы хотите?
  - Справедливости. Все люди равны. Богатых быть не должно, это наше богатство, наш труд, наши мозоли.
  - Хорошо. Я согласен с тобой. Чего ты хочешь?
  - Они должны всё отдать. - Он посмотрел на остальных. - Так?
  - Да, так, так, - раздалось с десяток голосов.
  - Они должны работать. Как все. Так?
  - Так, так...
  - Они должны освободить свои дома.
  - Правильно, правильно...
  - И ещё - они должны быть как все, а если будут корчить из себя особенных, то и разговор будет с ними особенный.
  Они не могли спасти город, лишь ускорить конец.
  - Хорошо. Я согласен. Я должен подумать, как всё устроить. Завтра утром мы с вами всё обсудим ещё раз.
  - Не обмани нас, государь. У дворца стоит восемьсот человек, и мы не разойдёмся, а если потребуется, обойдёмся без тебя. Так, ребята?
  - Так, так...
  - Хорошо. Пусть кто-нибудь из вас останется, чтобы можно было в любую минуту связаться с остальными. И ещё. Отберите людей - трёх-четырёх человек из вас по вашему усмотрению, с которыми я могу посоветоваться и которые вас не обманут. Чтобы всё было справедливо, как хотите вы и как хочу я.
  - Уже сделано.
  - Тогда я жду их завтра утром. Это всё?
  - Всё. Государь, ты такой же простой человек, как и мы. Мы не желаем тебе зла. Мы верим тебе. Ты много сделал. Но те, кто тебя окружает - они нам не нужны, и тебе не нужны. Будь с нами - и мы будем с тобой. Так, ребята?
  - Так, так...
  - Ты хотел подумать, мы уходим, до утра. А с тобой останется, - он осмотрел всех, - вот он. Останешься, Кима?
  - Конечно, и разговора нет.
  - Всё, пошли, ребята.
  И он первым направился к выходу, за ним двинулись остальные. Последним ушёл несостоявшийся государь, он спохватился, когда уже все вышли, и торопливо, ни на кого не глядя, удалился. Нас осталось трое - я, Авар и Кима.
  Я знал - что бы я ни решил, их решение будет другим. Потому что настала эра справедливости. Периодически эра эта настаёт то тут, то там. Человек не видит себя, иначе бы он знал, что справедливость лично для него состоит в том, чтобы его пытали, издевались над ним, а потом убили. А его жажда справедливости - это просто жажда благ, которые несомненно придут к нему по закону справедливости, когда наступит справедливость. Когда благ жаждут все - наступает эра справедливости, эра борьбы за блага. Золото, кровь, власть становятся ветром, наполняющим паруса справедливости, и справедливость не спешит резать их на флаги. Справедливость идёт неумолимой поступью духа человека, его внутренностей до тех пор, пока в духе не появится страх, страх того, что пощады не будет, что справедливость эта однажды придёт и за ним. Он видит, как справедливость настигает одного за другим, и видит, что закона, последовательности в этом нет, и начинает понимать, что в справедливости, как и в жизни обычной, подлой побеждает не достойнейший, а сильнейший. И надо отдать справедливость в руки сильнейших, пока ещё она не перемолола достойнейших. И вот тогда паруса справедливости начинают резать на флаги, и достойнейшие во главе колонн понесут их туда, куда укажут сильнейшие. И власть сильнейших освящена Законом справедливости, ибо за справедливость боролись все, а они в этой борьбе всего лишь честно победили. Я был государем, государем без государства, и мне оставалось лишь ждать, когда появятся сильнейшие и объявят мне свою волю (либо перережут мне горло, либо вручат флаг).
  - Авар!
  - Да, государь.
  Странно. А мне казалось, что я один.
  - Пусть этот...Кима скажет им, что я готов говорить с ними.
  - Да, государь.
  Сейчас они придут. Город кончился. Не следует оттягивать, ибо каждый день задержки и торжества справедливости ляжет на меня грязным комком праха, и алмаз может потерять своё сияние. И тогда многие погибнут, ибо - когда ещё он засияет? когда можно будет туда войти?
  Как жаль. Ведь я надеялся, что Город ещё можно спасти. Боже, как, должно быть, сильна та страна под фатой. Фата. Фата. Фата. Фата...
  - Здравствуй, Трой. Что ты решил?
  - А? А, это вы...
  Я встал.
  - Я решил. Власть будет у вас. Я сделаю то, что вы скажете, если это не будет противно моей совести. Я думаю, так будет лучше. Иначе - вам придётся убить государя, а это может не всем понравится.
  - Хорошо, Трой. Да, не хотелось бы убивать государя, народ... Да. Что ты хочешь за это?
  - Десяток людей, воинов, я их выберу сам.
  Они переглянулись. Молчание продолжалось недолго - они всё поняли.
  - Да, это мудро, Трой. Хорошо. Что ещё?
  - Ничего.
  - И что ты будешь делать?
  - Просто ходит по городу...хм, упиваться властью.
  - Ходи, Трой. Тебя любят, - он ухмыльнулся. - Мы дадим тебе тех, кого ты выберешь. А сейчас... Впрочем, это неважно. Эти покои ты должен освободить, потом мы скажем, где ты будешь жить. Всё.
  Он повернулся назад.
  - Эй! Ко мне!
  Стали заходить люди. Они осматривали покои, их глаза блестели. Среди них было много солдат.
  - Будьте как дома, - сказал я им. Авар, пойдём.
  Мы вышли. Везде были люди. Все они хотели справедливости, справедливость начиналась у них с дворца государя (я так и не научился называть его своим дворцом).
  - Авар, у тебя есть верные люди?
  - Да, государь.
  - Сколько их?
  - Немедленно - человек пятнадцать. Завтра - может быть и пятьдесят.
  - Немедленно. Завтра для нас может не наступить.
  - Да, государь. Куда их привести?
  - К воротам.
  -...Вот как...
  - Да, Авар. Если ты видишь другой выход - иди туда.
  Авар опустил голову и отвернулся.
  - Я буду у ворот, Авар.
  Я прошёл через все залы и коридоры, люди уступали мне дорогу (видимо, меня действительно уважали).
  Город было не узнать. Словно у него началась другая жизнь. Все были на улицах, и все были чем-то заняты. Глаза их искали. Чего - они не могли сказать и сами, но они верили, что они найдут. Я знал, чего они искали - они искали торжества справедливости, озираясь по сторонам, где бы эта их справедливость могла ещё восторжествовать. Кое-где лежали убитые, было видно, что их мучали. Несколько раз мне попалось по дороге видеть, как справедливость вбивается в горло через рот суковатой палкой или разрезает кишки, проверяя, что из награбленного у народа было вчера вечером на столе подлеца. У ворот никого не было, только три солдата стояли двое на башне, один на стене по другую сторону. Они боялись уйти оттуда. Не потому, что их накажут, а потому, что смерть за стенами была ощутимее справедливости просто по их солдатской привычке.
  - Спускайтесь! - крикнул я им.
  Они посмотрели на меня, потом узнали.
  - Государь, здесь нужны люди, - ответил один из тех, что были в башне.
  - Люди нужны везде, солдат. Поэтому их и не хватает. Спускайтесь!
  Они послушались. Через десять минут они уже были внизу.
  - Сейчас мы откроем ворота и пойдём в атаку.
  Они молчали, они думали, что я сошёл с ума.
  - Не бойтесь. Я не сумасшедший. Просто это наш шанс. По всему городу убивают солдат. Они хотят договориться с теми, - я кивнул туда, за ворота.
  - Убивают солдат?
  - Да, друг.
  - Что же нам делать?
  - Погибнуть так, как должно. Как мужчины. Или нас убьют, как собак. Ты видел, как убивают собак?
  -...Видел.
  Он посмотрел на меня, потом за меня.
  - Государь...
  Я оглянулся. К нам шёл отряд. Авар.
  - Начинайте, - сказал я и кивнул на ворота, - это друзья.
  Они пошли к воротам и начали открывать замки на засовах. Авар был уже рядом.
  - Авар...
  Наши глаза встретились, я увидел его нехорошую улыбку и почувствовал, как железо входит в меня.
  В момент смерти принято говорить правду.
  - Спасибо, Авар...- прошептал я. Услышал ли он?
  Но мне было уже не до него. Ибо глаза её были тревожны, и я боялся, что они меня не отпустят.
  - Зачем? - спросила она. - Ты здесь Бог. Бог. А если тебя не будет...
  - Авар надёжен. Надёжнее Бога, потому что он человек.
  - Я боюсь.
  - Чего, глупая?
  - Он мне рассказывал...
  - Что?
  Но она молчала. Я видел - она хочет что-то узнать, но не решается.
  - Говори, - сказал я, - не бойся.
  - А ты ничего не сделаешь Авару?
  - Я жду.
  - Он рассказывал...вас было всего два десятка...и вы всех убили...
  - И что?
  - Тебе было не страшно убивать?
  - Нет. Когда Авар освободил меня, было уже не страшно ничего. Да и чего было бояться? Воля Бога - священна. Если Бог будет бояться, Он ничего не сделает.
  - А эти люди...тебе было их не жалко?
  - Нет. Какой смысл жить людям, считающим себя справедливыми? Справедливые - они уже всего достигли и должны уйти. Я им благодарен, они собрали всё золото в одном месте, это труд.
  - А когда ты уплыл с сокровищами...ты не боялся, что Авар...не предаст тебя, Город?
  - Боялся.
  - Почему же ты не послал туда...его?
  - Авар не моряк. Путь в страну асуров знал только я. Я был там в двенадцатом походе, и капитан потом погиб - не вернулся. Кроме того...
  - Что?
  - Он бы не договорился с ними. Асуры просто убили бы его и забрали всё.
  - А тебя - почему не убили? Мне говорили, что их много и они сильные. Почему не убили тебя? И почему потом, когда они отработали, они ушли из Города?
  - Асуры боятся алмаза. Договор был не со мной - с алмазом. На сделку с алмазом не каждый решится. Они решились. Алмаз предложил им много золота и алмазов. Алмаз - большой стратег.
  - Опять - алмаз...
  - Да. Он зовёт меня. Если я передумаю...
  - Значит, ты не передумал?
  - Я уже собрал команду. Они ждут меня. Я не могу их подвести.
  - А ты не боишься...что тебя убьют? Чтобы присвоить алмаз.
  - Это может быть. В одном месте. Когда подходишь к Скалам Дьявола. С командой там начинает что-то твориться.
  - Прошу тебя, не уходи.
  - Не бойся. Это будет последний мой поход.
  - Тогда возьми меня с собой.
  - Не могу.
  - Почему?
  - Я не могу тебе объяснить.
  Она так и не простила меня. Перед тем, как подняться на корабль, я вспомнил и сказал ей:
  - За базаром, на Втором тупике, есть дом, выложенный чёрным камнем внизу...
  - Что там?
  - Когда тебе будет плохо, приди туда. Прощай.
  - Прощай...Трой. Нет, погоди...
  - Что?
  - Я.
  -...
  - Я не отпускаю тебя. Ты обещал, что моё слово будет последним. Так вот. Я тебя - не отпускаю.
  Глаза её были неприступны.
  ...Я медленно встал на колени и посмотрел на неё...на него. Авар перестал улыбаться. Он с усилием вытащил меч. След железа жёг меня изнутри. Было больно. Я упал вперёд и уткнулся лицом в камни. Да, всё правильно, я и забыл, та страна...под фатой. Уходить рано. Спасибо, милая. Приди в тот дом, внизу выложенный чёрным, он там, за базаром, на Втором...
  - Он ещё жив, - голос Авара остановил меня. - Поверните его.
  Четыре руки схватили меня и перевернули на спину.
  - Он ещё жив, - повторил Авар.
  Прикидываться не имело смысла, я открыл глаза. Авар вглядывался в меня, словно пытаясь что-то узнать. Наконец, он решил:
  - Он ещё может пригодиться. Мы поторопились. Отнесите его в башню. Вызовите лекарей. И чтобы никто не знал, где он и что с ним.
  Меня бережно взяли на руки и понесли. Там, внутри себя, где было железо, я ощущал ход волн. Я не понимал этого хода. Наконец, понял. Это была мёртвая зыбь. Когда она закончится? Я очень хотел покоя, я думал, что в покое я забуду про боль. В полутьме меня положили на мягкую постель. Постель. В сторожевой башне. Сволочи. Они водят сюда баб. По двадцать плетей. Каждому. И сотника - в солдаты.
  - Что? Повторите, государь, я не понял, - надо мной склонилось лицо солдата.
  - Двадцать плетей, - повторил я.
  - Кому?
  - Всем. Кто сотник?
  - Сотника нет. Он сейчас распорядитель.
  - Где?
  Я ничего не понимал. Команда готова. Паруса готовы. Ветер три четверти по курсу.
  - Ну, как же. Ведь мы решили, что всё общее. Нужно всё собрать, а чтобы ничего не пропало, никто не украл, нужен начальник, распорядитель.
  - Всё общее?
  - Да.
  - А женщины...тоже общие?
  - Ещё нет. Будет сходка, вечером, там решено решить.
  - Сволочи. Тысячу плетей.
  - Тысячи не выдержит никто. Пятидесяти никто не выдержит. Кому?
  Почему я не могу взойти на корабль? Где трап? Где Авар?
  - Где Авар?
  - Он отдаёт распоряжения.
  - Позови его.
  - Я не могу. Я солдат. Успокойтесь, государь, сейчас придут лекари, и...и...
  - Я умираю. Позови Авара.
  - Слушаюсь.
  Авар. Сволочь. Он не дрогнет. Молодец. Хочет жить. Подлость - хотеть жить. Все подлецы. Все. Все дрожат. Авар не дрожит. Тоже подлец. Господь собрал нас. Команда предала меня. Они захотели алмаз. Я не успел. Не успел проложить курс на Скалы Дьявола. Вот почему я ещё жив. Господи, какой я был слепец! Мне осталось четверть часа. Никак не больше. Где же Авар? Где Авар?
  - Я здесь, успокойся.
  - Молодец. Пусть все выйдут.
  - Вы! Вон!
  - Хорошо. Ты здесь, Авар?
  - Здесь. Сейчас придут лекари.
  - Не нужно. Ты хорошо убил меня, надёжно.
  - Хм. Я тоже так думал.
  - Сейчас я умру. Ты хочешь жить?
  - Да.
  - Тогда слушай. Золото - это власть.
  - Это я знаю.
  - Нет, не знаешь. Золото - это власть Дьявола. Ты же хочешь власти?
  -...Говори.
  - Сегодня они всё соберут.
  -...
  - А завтра они всё разворуют. У тебя всего одна ночь, чтобы всё взять и исчезнуть.
  - Что я буду с этим делать? Мы в осаде. Не всё равно, у кого сколько будет, если в итоге всё это достанется татю?
  - Я назову тебе два имени. Их знают в порту, тебя к ним проведут. Ты им назовёшь моё имя. И они сделают всё, что ты скажешь.
  - И что я им скажу?
  - Что им и тебе я приказал жить. И как государь, отдал всё это вам. Поделись с ними, совсем немного, и живи долго и счастливо.
  -...Я не верю тебе.
  - Ты не дослушал.
  - Что ещё?
  - Я попрошу кое-что взамен.
  -...Вот как... Я знаю, что ты попросишь.
  - Ты согласен?
  - А если я тебя обману?
  - Тебя убьют.
  - Кто?
  - Эти имена я тебе не назову.
  - Да, государь...Задача. А ты не боишься, что все имена - и те, и эти - я прикажу вытянуть из тебя?
  - Авар. Не глупи. Мёртвые не умеют говорить. Осталось три минуты.
  -...Ладно. Я согласен.
  Как я его развёл!
  - Кто откроет ворота?
  - Обиженные новой властью.
  - Ты всё правильно понял, Авар. Тебе воздастся.
  У меня остался только один вдох. Авар, наверное, почувствовал это; он всё время глядел мне в глаза.
  - Имена?
  - Капитан Коро...и Старший Трой.
  Какие пронзительные эти глаза! Почему они меня не отпускают? Прекрати! Я же умер!
  ...Она смотрела на меня, умоляя, слёзы подступали.
  - Встань, Трой.
  -...
  - Встань...ты же государь...на нас смотрят.
  Я поднялся с колен.
  - Дай мне слово, что ты вернёшься.
  - Я не вернусь.
  - Ты...ты...
  - Мы встретимся. В одном городе. Он называется Монсегюр.
  - Где это?
  - Ты мне веришь?
  - Да.
  - Как туда добраться, тебе объяснит человек. Я тебе говорил - его дом за базаром.
  - А ты - не можешь мне сказать?
  Я оглянулся на свой корабль, потом обнял её и показал.
  - Смотри. Ты видишь их? Команда ждёт. Я не могу испытывать своих товарищей. Мы встретимся в Монсегюре. Найди его. Прощай.
  - Прощай, - прошептала она.
  - Прощай, Трой, - с сожалением ответил Авар.
  Я бегом, чтобы никто не успел передумать, поднялся на корабль.
  - Убрать трап! Отдать концы! Носовые - по ветру! Вёсла на воду! Кормчий!
  Всё. Вот и всё. Они стояли вместе - она и Авар. Они не видели друг друга, там, за ними, стояли два города - Город и Город в руинах, и они тоже не видели друг друга. Но это - всего лишь особенности моего зрения, мне это всегда мешало. В один город вернётся Авар, в другой - она. Я не осуждаю её, она должна убедиться, что руины надёжны, что меня больше нет; жизнь продолжается.
  Пути Господни неисповедимы. Старик всё-таки развёл меня на двадцатый поход, как я ни упирался. Когда я вернусь, у меня будет уютная должность в порту и пенсия. Как всё смешно. Хм, наверное, это и есть истина - в конце мы все будем смеяться.
  - Кормчий!
  - Здесь, капитан!
  - Откуда крен?
  - Крена нет...я не чувствую.
  - Я чувствую. Проверить балласт!
  - Есть...
  В его голосе было ворчание. Почему-то люди всегда ворчат вместо того, чтобы просто выполнить приказ, приказ, путь к свободе.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга вторая"(Уся (Wuxia)) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) Т.Мух "Падальщик 3. Разумный Химерит"(Боевая фантастика) Б.Стриж "Невеста из пророчества"(Любовное фэнтези) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Кирка тысячи атрибутов"(ЛитРПГ) И.Кондрашова "Гипнозаяц"(Антиутопия) А.Григорьев "Биомусор 2"(Боевая фантастика) К.Корр "Невеста Инквизитора, или Ведьма на отборе - к беде! "(Любовное фэнтези) М.Юрий "Небесный Трон 2"(Уся (Wuxia))
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"