Соколов Владимир Дмитриевич -- состаситель: другие произведения.

Меридит. Эгоист (2)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:

Эгоист. (гл XI-XX)

CHAPTER XI. THE DOUBLE-BLOSSOM WILD CHERRY-TREE/Глава одиннадцатая Махровая вишня в цвету

Sir Willoughby chose a moment when Clara was with him and he had a good retreat through folding-windows to the lawn, in case of cogency on the enemy's part, to attack his cousin regarding the preposterous plot to upset the family by a scamper to London: Сэр Уилоби улучил минуту, когда Клара была рядом, а дверь в сад обеспечивала отступление - на случай, если противник сумеет привести слишком убедительные доводы в свою пользу, - и открыл огонь по кузену, коварно замыслившему своим бегством в Лондон расстроить весь его домашний уклад.
"By the way, Vernon, what is this you've been mumbling to everybody save me, about leaving us to pitch yourself into the stew-pot and be made broth of? London is no better, and you are fit for considerably better. Don't, I beg you, continue to annoy me. Take a run abroad, if you are restless. Take two or three months, and join us as we are travelling home; and then think of settling, pray. Follow my example, if you like. You can have one of my cottages, or a place built for you. Anything to keep a man from destroying the sense of stability about one. In London, my dear old fellow, you lose your identity. What are you there? I ask you, what? One has the feeling of the house crumbling when a man is perpetually for shifting and cannot fix himself. Here you are known, you can study at your ease; up in London you are nobody; I tell you honestly, I feel it myself, a week of London literally drives me home to discover the individual where I left him. Be advised. You don't mean to go." - Да, кстати, Вернон, - начал он, - что это вы там рассказываете всем, кроме меня, будто намереваетесь покинуть нас и броситься в кипящий котел, где из вас сварят суп? Право же, вы достойны лучшей участи, чем вариться в этом котле. Не огорчайте меня, пожалуйста! Поезжайте путешествовать, если вам не сидится на месте. Постранствуйте месяца два-три, а затем присоединяйтесь к нам, и поедем все вместе домой. А там, глядишь, вы и сами, быть может, захотите обзавестись своим домком. Нет, правда, почему бы вам не последовать моему примеру? Поселитесь в одном из моих коттеджей, если хотите, а то - выстроим вам новый дом. Я готов на все, лишь бы не нарушать привычного равновесия. В Лондоне, друг мой, человек теряет свое лицо. Чем вы там будете? Я вас спрашиваю - чем? Когда рядом такой непоседа, кажется, что и твой собственный дом вот-вот обвалится. Здесь вас знают, вы можете спокойно заниматься своим делом. В Лондоне вы - ничто. Откровенно говорю вам, я это испытал на себе. После недели, проведенной в Лондоне, я всякий раз опрометью несусь домой, чтобы вновь обрести себя. Послушайте моего совета, Вернон! Не может быть, чтобы вы всерьез решились уехать!
"I have the intention," said Vernon.


"Why?"

"I've mentioned it to you."

"To my face?"

"Over your shoulder is generally the only chance you give me."
- У меня есть такое намерение, - сказал Вернон.

- Почему?

- Я вам говорил.

- Мне? Когда же?

- Если не вам, то вашей спине, которую вы мне подставляли всякий раз, как я с вами об этом заговаривал.
"You have not mentioned it to me, to my knowledge. As to the reason, I might hear a dozen of your reasons, and I should not understand one. It's against your interests and against my wishes. Come, friend, I am not the only one you distress. Why, Vernon, you yourself have said that the English would be very perfect Jews if they could manage to live on the patriarchal system. You said it, yes, you said it!--but I recollect it clearly. Oh, as for your double-meanings, you said the thing, and you jeered at the incapacity of English families to live together, on account of bad temper; and now you are the first to break up our union! I decidedly do not profess to be a perfect Jew, but I do . . ." - Я не помню, чтобы вы со мною об этом заговаривали. Что же касается ваших доводов, то меня не убедил бы и десяток доводов. Вы идете наперекор не только моим желаниям, но и собственным интересам. Друг мой, вы огорчаете не меня одного. Вспомните, Вернон, ведь вы сами говорили, что мы, англичане, народ ветхозаветный и что нам следовало бы вернуться к патриархальному образу жизни. Говорили, говорили, не спорьте! Я это прекрасно помню. Разумеется, вы, как всегда, иронизировали и тут же стали издеваться над англичанами, утверждая, будто у нас у всех скверный характер и что поэтому мы не можем жить со своими родственниками одной большой семьей. А теперь вы первый же и ломаете семью! Я, конечно, не претендую на звание ветхозаветного патриарха, но все же я: я:
Sir Willoughby caught signs of a probably smiling commerce between his bride and his cousin. He raised his face, appeared to be consulting his eyelids, and resolved to laugh: "Well, I own it. I do like the idea of living patriarchally." He turned to Clara. "The Rev. Doctor one of us!"

"My father?" she said.

"Why not?"

"Papa's habits are those of a scholar."

"That you might not be separated from him, my dear!"
Сэр Уилоби по каким-то неуловимым признакам почувствовал, что его невеста и кузен обменялись улыбкой. Он закинул голову и, казалось посовещавшись с верхними веками, решил рассмеяться.

- Ну, хорошо, я и впрямь питаю слабость к патриархальному образу жизни, - каюсь! И достопочтенный доктор жил бы вместе с нами! - прибавил он, повернувшись к Кларе.

- Мой отец? - переспросила она.

- А почему бы нет?

- Отец привык вести жизнь ученого отшельника.

- Вам не пришлось бы с ним разлучаться, дорогая!
Clara thanked Sir Willoughby for the kindness of thinking of her father, mentally analysing the kindness, in which at least she found no unkindness, scarcely egoism, though she knew it to be there.

"We might propose it," said he.

"As a compliment?"

"If he would condescend to accept it as a compliment. These great scholars! . . . And if Vernon goes, our inducement for Dr. Middleton to stay . . . But it is too absurd for discussion . . . Oh, Vernon, about Master Crossjay; I will see to it."
Поблагодарив сэра Уилобн за доброту, побудившую его подумать об ее отце, Клара мысленно подвергла эту доброту пристрастному разбору: но нет, она никак не могла уловить чего-либо недоброго или эгоистического в этом предложении - и тем не менее она была уверена, твердо знала, что в его основе крылся все тот же эгоизм.

- Надо будет хотя бы предложить ему: - сказал сэр Уилоби.

- Как честь?

- Если он соблаговолит считать это честью, Ох, уж эти мне светочи науки! Впрочем, без Вернона нам уже нечем будет соблазнить доктора Мидлтона. Ну, да все это так нелепо, что и говорить не стоит! Ах да, Вернон, - насчет юного Кросджея: Я решил взять все заботы о нем на себя.
He was about to give Vernon his shoulder and step into the garden, when Clara said, "You will have Crossjay trained for the navy, Willoughby? There is not a day to lose."

"Yes, yes; I will see to it. Depend on me for holding the young rascal in view."

He presented his hand to her to lead her over the step to the gravel, surprised to behold how flushed she was.
С этими словами сэр Уилоби подставил Вернону спину и направился к двери, но Клара остановила его.

- Стало быть, вы дадите Кросджею возможность подготовиться к поступлению во флот? - спросила она. - Ведь ему нельзя терять и дня.

- Да, да, я все устрою. Можете на меня положиться - я не потеряю этого постреленка из виду.

Сэр Уилоби подал ей руку, чтобы помочь спуститься со ступеньки на гравий, и с удивлением отметил румянец, заливший ей лицо.
She responded to the invitation by putting her hand forth from a bent elbow, with hesitating fingers. "It should not be postponed, Willoughby."

Her attitude suggested a stipulation before she touched him.

"It's an affair of money, as you know, Willoughby," said Vernon. "If I'm in London, I can't well provide for the boy for some time to come, or it's not certain that I can."

"Why on earth should you go?"

"That's another matter. I want you to take my place with him."
В ответ на его жест она протянула ему руку.

- Не забывайте, Уилоби, что с этим делом мешкать нельзя, - проговорила она, словно предъявляя ультиматум, и нехотя позволила своим пальцам коснуться его рукава.

- Как вам известно, Уилоби, все дело в деньгах, - сказал Вернон. - Если я поеду в Лондон, на первых порах я вряд ли буду в состоянии содержать мальчика.

- Но зачем, зачем же вам ехать?

- Это уже другой вопрос. Я хочу передать вам свои функции.
"In which case the circumstances are changed. I am responsible for him, and I have a right to bring him up according to my own prescription."

"We are likely to have one idle lout the more."

"I guarantee to make a gentleman of him."

"We have too many of your gentlemen already."

"You can't have enough, my good Vernon."

"They're the national apology for indolence. Training a penniless boy to be one of them is nearly as bad as an education in a thieves' den; he will be just as much at war with society, if not game for the police."

"Vernon, have you seen Crossjay's father, the now Captain of Marines? I think you have."

"He's a good man and a very gallant officer."
- А коли так, то все меняется: раз я беру на себя ответственность за дальнейшую судьбу мальчика, я вправе воспитать его как считаю нужным.

- То есть подарить обществу еще одного бездельника.

- Я ручаюсь, что сделаю из него настоящего джентльмена.

- У нас их и без того слишком много.

- Слишком много джентльменов не может быть, Вернон.

- Этим вашим джентльменством у нас в Англии прикрывают самую обыкновенную леность. Растить джентльмена из мальчика, у которого нет ни гроша за душой, немногим лучше, чем отдать его на выучку к ворам. Вы воспитаете врага общества, а быть может, даже и поживу для полиции.

- Вот что, Вернон: вы как будто видели отца Кросджея, этого лейтенанта, а ныне капитана морской пехоты?

- Он порядочный человек и храбрый офицер.
"And in spite of his qualities he's a cub, and an old cub. He is a captain now, but he takes that rank very late, you will own. There you have what you call a good man, undoubtedly a gallant officer, neutralized by the fact that he is not a gentleman. Holding intercourse with him is out of the question. No wonder Government declines to advance him rapidly. Young Crossjay does not bear your name. He bears mine, and on that point alone I should have a voice in the settlement of his career. And I say emphatically that a drawing-room approval of a young man is the best certificate for his general chances in life. I know of a City of London merchant of some sort, and I know a firm of lawyers, who will have none but University men at their office; at least, they have the preference."

"Crossjay has a bullet head, fit neither for the University nor the drawing-room," said Vernon; "equal to fighting and dying for you, and that's all."
- И несмотря на эти достоинства - совершеннейший недоросль, старый недоросль. Положим, он сейчас капитан, но, согласитесь, он дослужился до этого чина довольно поздно. Вот вам, пожалуйста, - порядочный человек и храбрый офицер - и все это перечеркивается тем простым обстоятельством, что он - не джентльмен. Общение с ним исключено. Не удивительно, что правительство так неохотно его продвигает! Что касается юного Кросджея, он носит не ваше имя, а мое, - казалось бы, уже одно это обстоятельство дает мне преимущественное право избрать для него карьеру. Я же утверждаю, что лучший аттестат для молодого человека - одобрение гостиной. Я слышал, например, об одном негоцианте в Сити, который ни за что не возьмет себе в клерки человека, не имеющего университетского образования. Во всяком случае, он всегда оказывает предпочтение окончившим университет. Точно такую же историю я слышал об одной адвокатской фирме.

- У Кросджея медный лоб, он не пригоден ни для университета, ни для гостиной, - сказал Вернон. - Драться и умереть за вас - вот все, на что он годится.
Sir Willoughby contented himself with replying, "The lad is a favourite of mine."

His anxiety to escape a rejoinder caused him to step into the garden, leaving Clara behind him. "My love!" said he, in apology, as he turned to her. She could not look stern, but she had a look without a dimple to soften it, and her eyes shone. For she had wagered in her heart that the dialogue she provoked upon Crossjay would expose the Egoist. And there were other motives, wrapped up and intertwisted, unrecognizable, sufficient to strike her with worse than the flush of her self-knowledge of wickedness when she detained him to speak of Crossjay before Vernon.
Сэр Уилоби пробормотал: "Я очень привязался к мальчугану", и быстро, чтобы не слышать ответа Вернона, шагнул в сад. Он так спешил, что забыл пропустить Клару впереди себя, но тут же обернулся и, как бы извиняясь за свою оплошность, произнес: "Милая!" Ее лицо было неспособно выражать суровость, однако ямочки не играли на ее щеках, как обычно, а глаза сверкали больше обычного. Весь этот разговор о юном Кросджее она затеяла не без задней мысли: он должен был послужить окончательному разоблачению Эгоиста. Но если бы она полностью отдавала себе отчет в тех скрытых и до неузнаваемости запутанных мотивах, заставивших ее заговорить с сэром Уилоби о Кросджее именно в присутствии Вернона, она бы сгорела от стыда.
At last it had been seen that she was conscious of suffering in her association with this Egoist! Vernon stood for the world taken into her confidence. The world, then, would not think so ill of her, she thought hopefully, at the same time that she thought most evilly of herself. But self-accusations were for the day of reckoning; she would and must have the world with her, or the belief that it was coming to her, in the terrible struggle she foresaw within her horizon of self, now her utter boundary. She needed it for the inevitable conflict. Little sacrifices of her honesty might be made. Теперь свет может убедиться, что ей самой не сладко оттого, что судьба связала ее с Эгоистом! "Свет" в данном случае олицетворялся для нее в Верноне. Отныне, думала она с надеждой, ее не будут судить так строго, как бы сурово ни осуждала себя она сама. Впрочем, сейчас не время для самобичевания, это следует отложить до окончательного подведения итогов; а покуда важно заручиться сочувствием "света" или, по крайней мере, надеждой, что он будет на ее стороне в той страшной борьбе с самой собой, какая ей предстояла, - дальше границ собственной личности ее горизонт пока не простирался. Поддержка в предстоящем бою была необходима, кое-какие сделки с совестью - неизбежны.
Considering how weak she was, how solitary, how dismally entangled, daily disgraced beyond the power of any veiling to conceal from her fiery sensations, a little hypocrisy was a poor girl's natural weapon. She crushed her conscientious mind with the assurance that it was magnifying trifles: not entirely unaware that she was thereby preparing it for a convenient blindness in the presence of dread alternatives; but the pride of laying such stress on small sins gave her purity a blush of pleasure and overcame the inner warning. In truth she dared not think evilly of herself for long, sailing into battle as she was. Nuns and anchorites may; they have leisure. She regretted the forfeits she had to pay for self-assistance, and, if it might be won, the world's; regretted, felt the peril of the loss, and took them up and flung them.

"You see, old Vernon has no argument," Willoughby said to her.
Вспомним, как она была слаба, как одинока, как безнадежно запуталась, каким ужасающим оскорблениям подвергалась она ежедневно, оскорблениям, которые не могли не ранить такую впечатлительную и пылкую натуру, - и, вспомнив все это, простим ей небольшую дозу лицемерия, этого естественного оружия всех девушек в беде! Она успокаивала свою придирчивую совесть, говоря себе, что делает из мухи слона, и где-то в глубине души понимала, что это она сама, нарочно, раздувает пустяки, как бы задабривая все ту же совесть, - чтобы в роковую минуту та не помешала ей сделать окончательный выбор. К тому же она немного и гордилась тем, что придает такое огромное значение малейшему отклонению от прямого пути, - это поднимало ее в собственных глазах и заглушало предостерегающий голос совести. Главное же, она готовится к бою и не вправе слишком долго предаваться самобичеванию, этому занятию, годному для монахинь и отшельников, которых не подстегивает время. Разумеется, в этой борьбе за себя, к которой она рассчитывала привлечь и "свет", неминуемы потери; быть может, ей придется поступиться скромностью. Цена немалая, но что же делать? Взвесив все, Клара решила, что готова ее уплатить.

- Вот видите, - сказал Уилоби. - Вернону нечего ответить.
He drew her hand more securely on his arm to make her sensible that she leaned on a pillar of strength.

"Whenever the little brain is in doubt, perplexed, undecided which course to adopt, she will come to me, will she not? I shall always listen," he resumed, soothingly. "My own! and I to you when the world vexes me. So we round our completeness. You will know me; you will know me in good time. I am not a mystery to those to whom I unfold myself. I do not pretend to mystery: yet, I will confess, your home--your heart's--Willoughby is not exactly identical with the Willoughby before the world. One must be armed against that rough beast."

Certain is the vengeance of the young upon monotony; nothing more certain. They do not scheme it, but sameness is a poison to their systems; and vengeance is their heartier breathing, their stretch of the limbs, run in the fields; nature avenges them.
Он притянул к себе ее руку и продел в свою, чтобы Клара почувствовала в нем сильную опору.

- Всякий раз, как эту маленькую головку начнут одолевать сомнения и колебания, всякий раз, как моя девочка почувствует, что не знает, куда идти, она обратится ко мне, не правда ли? И я всегда ее выслушаю, - заключил он тоном, каким успокаивают маленьких детей. - Моя родная! Я тоже обещаю приходить к вам за утешением всякий раз, как мне досадит свет. Таким образом, мы дополпяем друг друга, вы - меня, а я - вас. Вы меня узнаете, вы узнаете меня со временем! Для тех, кому я раскрываю душу, я не представляю загадки. Я и не претендую на загадочность; впрочем, не скрою, ваш домашний, задушевный Уилоби не совсем тот Уилоби, которого знает свет. Перед этим грубым животным приходится выступать во всеоружии.

Молодость не прощает однообразия. Из всех истин эта - самая непреложная. Однообразие действует на молодой организм, как яд, и молодой организм, сам того не сознавая, начинает за себя мстить: грудь вздымается выше, мышцы расправляются, ноги сами собою несут молодое тело по лужайке в стремительном беге - это мстит сама природа.
"When does Colonel De Craye arrive?" said Clara.

"Horace? In two or three days. You wish him to be on the spot to learn his part, my love?"

She had not flown forward to the thought of Colonel De Craye's arrival; she knew not why she had mentioned him; but now she flew back, shocked, first into shadowy subterfuge, and then into the criminal's dock.

"I do not wish him to be here. I do not know that he has a part to learn. I have no wish. Willoughby, did you not say I should come to you and you would listen?--will you listen? I am so commonplace that I shall not be understood by you unless you take my words for the very meaning of the words. I am unworthy. I am volatile. I love my liberty. I want to be free . . ."

"Flitch!" he called.

It sounded necromantic.
- Когда прибывает полковник де Крей? - спросила Клара.

- Гораций? Дня через два. Я вижу, моей радости не терпится, чтобы он приехал и приступил к разучиванию своей предстоящей роли!

По правде сказать, мысль о приезде полковника мало волновала Клару; она сама не знала, почему заговорила о нем. А теперь испугалась и бросилась назад; она хотела было укрыться под сенью лукавства, но затем, набравшись духа, шагнула прямо к скамье подсудимых.

- Я вовсе не хочу, чтобы он приезжал. Я не знаю, о какой роли вы говорите. Я ничего не хочу. Уилоби, вы ведь сказали, что выслушаете меня, правда? Выслушайте же меня сейчас! Но только имейте в виду - я совершенно ординарная личность, и, чтобы не было места недоразумениям, вы должны каждое мое слово понимать буквально. Я недостойна вас. Я переменчива. Я больше всего на свете дорожу свободой. Я жажду свободы!

- Флитч! - крикнул сэр Уилоби вдруг. Это прозвучало, как заклинание.
"Pardon me, my love," he said. "The man you see yonder violates my express injunction that he is not to come on my grounds, and here I find him on the borders of my garden!"

Sir Willoughby waved his hand to the abject figure of a man standing to intercept him.
- Извините меня, дорогая, - спохватился он. - Видите вон того человека? Я категорически запретил ему появляться в моих владениях - и вдруг он здесь, чуть ли не в самом моем саду!

Сэр Уилоби замахал рукой на человека, стоявшего в приниженной позе просителя. Одинокая фигура мгновенно скрылась.
"Volatile, unworthy, liberty--my dearest!" he bent to her when the man had appeased him by departing, "you are at liberty within the law, like all good women; I shall control and direct your volatility; and your sense of worthiness must be re-established when we are more intimate; it is timidity. The sense of unworthiness is a guarantee of worthiness ensuing. I believe I am in the vein of a sermon! Whose the fault? The sight of that man was annoying. Flitch was a stable-boy, groom, and coachman, like his father before him, at the Hall thirty years; his father died in our service. Mr. Flitch had not a single grievance here; only one day the demon seizes him with the notion of bettering himself he wants his independence, and he presents himself to me with a story of a shop in our county town.--Flitch! remember, if you go you go for good.--Oh, he quite comprehended.--Very well; good-bye, Flitch;--the man was respectful: he looked the fool he was very soon to turn out to be. Since then, within a period of several years, I have had him, against my express injunctions, ten times on my grounds. It's curious to calculate. Of course the shop failed, and Flitch's independence consists in walking about with his hands in his empty pockets, and looking at the Hall from some elevation near." - Переменчива и недостойна? Свобода? Милая моя! Разве вы не свободны - разумеется, в рамках закона, как и все порядочные женщины? Что касается вашей "переменчивости" - то ведь на то у вас я! Я буду руководить вашими настроениями, направлять их в нужное русло. А когда мы сойдемся поближе, вы убедитесь, что вполне достойны: в вас говорит робость. Сознание собственного несовершенства - гарантия того, что вы окажетесь достойной. Но я впадаю в проповеднический тон. А кто виноват? Признаться, меня раздосадовало появление этого человека. Флитч служил у меня конюхом, грумом и кучером, как некогда его отец, проработавший у нас тридцать лет, до самой своей смерти. Мистеру Флитчу не на что было жаловаться; но вот в один прекрасный день какая-то муха его укусила и он вбил себе в голову, что может распорядиться своей судьбой лучше; он, видите ли, пожелал сделаться независимым и явился ко мне с рассказом о какой-то там лавчонке в городе. "Смотри, Флитч, - говорю я, - если ты меня покинешь, ты покинешь меня навсегда". - "Понимаю, сэр". - "Ну что ж, Флитч, прощай!" Он почтительно поклонился, а у самого на лице так и написано, что ему суждено остаться в дураках! С той поры, несмотря на мой запрет, я его встречал на своей территории, по крайней мере, раз десять. Уму непостижимо! Разумеется, он прогорел со своей лавкой, и теперь вся его "независимость" выражается в том, что он бродит вокруг усадьбы и поглядывает на Большой дом то с того, то с этого холма, засунув руки в пустые карманы.
"Is he married? Has he children?" said Clara.

"Nine; and a wife that cannot cook or sew or wash linen."

"You could not give him employment?"

"After his having dismissed himself?"

"It might be overlooked."

"Here he was happy. He decided to go elsewhere, to be free--of course, of my yoke. He quitted my service against my warning. Flitch, we will say, emigrated with his wife and children, and the ship foundered. He returns, but his place is filled; he is a ghost here, and I object to ghosts."

"Some work might be found for him."

"It will be the same with old Vernon, my dear. If he goes, he goes for good. It is the vital principle of my authority to insist on that. A dead leaf might as reasonably demand to return to the tree. Once off, off for all eternity! I am sorry, but such was your decision, my friend. I have, you see, Clara, elements in me--"

"Dreadful!"
- Он женат? И дети есть? - спросила Клара.

- Девять человек детей. И жена, которая не умеет ни шить, ни стряпать, ни стирать.

- А у вас не нашлось бы для него какой-нибудь работы?

- Как? Когда он сам от меня ушел?

- Можно было бы его простить.

- У меня он был обеспечен всем, что нужно. Он решил уйти, стать свободным: от моего ига, разумеется. Несмотря на мое предупреждение, он меня покинул. Будем считать, что Флитч эмигрировал с женой и детьми на корабле, который пошел ко дну. Он возвращается, но место его уже занято. Он здесь не больше чем привидение, а я к привидениям не благоволю.

- Можно бы подыскать ему какую-нибудь другую работу.

- Так же, мой друг, будет и со стариной Верноном. Если он уйдет, он уйдет навсегда. Таков принцип, которого я придерживаюсь. Опавший лист не возвращается на ветку; оторвался - все! Очень сожалею, дорогой, но ты этого сам пожелал. Как видите, Клара, во мне есть нечто такое:.

- Это ужасно!
"Exert your persuasive powers with Vernon. You can do well-nigh what you will with the old fellow. We have Miss Dale this evening for a week or two. Lead him to some ideas of her.--Elements in me, I was remarking, which will no more bear to be handled carelessly than gunpowder. At the same time, there is no reason why they should not be respected, managed with some degree of regard for me and attention to consequences. Those who have not done so have repented."

"You do not speak to others of the elements in you," said Clara.

"I certainly do not: I have but one bride," was his handsome reply.

"Is it fair to me that you should show me the worst of you?"

"All myself, my own?"
- Употребите ваш дар убеждения. Ведь старина Вернон мягче воска в ваших руках. Сегодня мисс Дейл переезжает к нам и недельку-другую здесь погостит. Закиньте удочку насчет нее. Так вот, я хотел сказать, что во мне есть нечто, роднящее меня с порохом: небрежное обращение чревато опасностью. Вместе с тем нет причин, почему бы не обращаться с этим моим свойством бережно, почему бы не считаться со мною, не отнестись с вниманием к возможным последствиям. Всякий, кто не пожелал со мною считаться, имел основания потом раскаиваться.

- Но об этом своем свойстве вы рассказываете не всем?

- Разумеется, нет; у меня только одна невеста, - ответил он галантно.

- Правильно ли вы поступаете, показывая мне самые ваши худшие стороны?

- Всего себя, моя родная!
His ingratiating droop and familiar smile rendered "All myself" so affectionately meaningful in its happy reliance upon her excess of love, that at last she understood she was expected to worship him and uphold him for whatsoever he might be, without any estimation of qualities: as indeed love does, or young love does: as she perhaps did once, before he chilled her senses. That was before her "little brain" had become active and had turned her senses to revolt.

It was on the full river of love that Sir Willoughby supposed the whole floating bulk of his personality to be securely sustained; and therefore it was that, believing himself swimming at his ease, he discoursed of himself.

She went straight away from that idea with her mental exclamation: "Why does he not paint himself in brighter colours to me!" and the question: "Has he no ideal of generosity and chivalry?"
Он улыбнулся ей, как улыбаются только очень близким людям, и доверчиво склонился к ней, всей своей позой показывая, что эти два слова "всего себя" исполнены для него нежного смысла и означают счастливую уверенность в ее беззаветной любви. И только теперь начала она догадываться, что от нее ожидают одного лишь обожания и восхищения, независимо от его достоинств, - иначе говоря, ждут того, что, собственно, и бывает при настоящей любви или, во всяком случае, при молодой любви; того, что, быть может, и было у нее вначале, прежде чем он заморозил ее чувства и "эта маленькая головка" начала размышлять, подбивая мятежное сердце на бунт.

В спокойной уверенности, что полноводная река любви несет на своих волнах весь внушительный груз его личности, сэр Уилоби беспечно разглагольствовал о собственной персоне.

Не разделяя иллюзий своего жениха, Клара недоумевала: "Почему он не хочет показаться мне с лучшей стороны? Неужели у него нет ни малейшего представления о великодушии, о рыцарстве?"
But the unfortunate gentleman imagined himself to be loved, on Love's very bosom. He fancied that everything relating to himself excited maidenly curiosity, womanly reverence, ardours to know more of him, which he was ever willing to satisfy by repeating the same things. His notion of women was the primitive black and white: there are good women, bad women; and he possessed a good one. Меж тем наш злополучный джентльмен воображал себя любимым; ему казалось, что он безмятежно покоится на лоне самой нежной любви. Он полагал, что все, что имеет отношение к его личности, должно возбуждать девичье любопытство его возлюбленной, вызывать у нее изумление и ревнивую жажду узнать его еще ближе, жажду, которую он был готов без конца утолять, снова и снова твердя ей одно и то же. Его представления о женщинах были элементарны, и чтобы выразить их, достаточно было бы черной и белой краски; женщины бывают двоякого рода - хорошие и дурные; ему досталась хорошая.
His high opinion of himself fortified the belief that Providence, as a matter of justice and fitness, must necessarily select a good one for him--or what are we to think of Providence? And this female, shaped by that informing hand, would naturally be in harmony with him, from the centre of his profound identity to the raying circle of his variations. Know the centre, you know the circle, and you discover that the variations are simply characteristics, but you must travel on the rays from the circle to get to the centre. Consequently Sir Willoughby put Miss Middleton on one or other of these converging lines from time to time. Us, too, he drags into the deeps, but when we have harpooned a whale and are attached to the rope, down we must go; the miracle is to see us rise again. Высокое мнение о собственной особе укрепляло его веру в то, что провидение, по закону справедливости и соответствий, непременно подыщет для него хорошую женщину - иначе чего бы оно стоило, это провидение! И, разумеется, эта женщина, которую изберет для него мудрый промысел, будет в полной с ним гармонии - от самой сердцевины его существа до каждой точки окружности, описанной вокруг его разнообразных душевных состояний. Познав сердцевину - центр, из которого пучком расходятся радиусы, соединяющие этот центр с окружностью, - можно, собственно, и не изучать окружность, ибо все эти многоразличные состояния, как легко убедиться, являются всего лишь вариациями на одну и ту же тему. Попасть, однако, в этот центр вам удастся не иначе, как по радиусу, приняв за отправную какую-нибудь точку окружности. Сэр Уилоби прилежно перемещал мисс Мидлтон с одной из этих расходящихся прямых на другую. Он, того и гляди, затянет и нас с вами, ибо всякий, кто, загарпунив кита, не пожелает выпустить каната из рук, неминуемо погрузится в воду, и спасти его может только чудо.
Women of mixed essences shading off the divine to the considerably lower were outside his vision of woman. His mind could as little admit an angel in pottery as a rogue in porcelain. For him they were what they were when fashioned at the beginning; many cracked, many stained, here and there a perfect specimen designed for the elect of men. At a whisper of the world he shut the prude's door on them with a slam; himself would have branded them with the letters in the hue of fire. Privately he did so; and he was constituted by his extreme sensitiveness and taste for ultra-feminine refinement to be a severe critic of them during the carnival of egoism, the love-season. Промежуточных оттенков между женщиной-богиней и женщиной разряда значительно менее возвышенного сэр Уилоби не признавал. Ему в равной степени было трудно себе представить и глиняного ангела, и фарфоровую плутовку. Он смотрел на женщин как на создания ваятеля: та вышла из его мастерской с какой-то трещиной, та - с пятнышком и лишь изредка попадались совершенные образцы, созданные для избранных представителей человечества. Достаточно было малейшего намека, шепотом произнесенного словца, и с решимостью завзятого ханжи он захлопывал свои двери перед недостойной; он был готов собственноручно заклеймить ее огненным клеймом - в душе он так с ними и поступал. Его крайняя чувствительность и требование утонченного целомудрия, которое он предъявлял к женщине, делали его в пору этого разгула эгоизма, именуемого любовью, особенно суровым критиком.
Constantia . . . can it be told? She had been, be it said, a fair and frank young merchant with him in that season; she was of a nature to be a mother of heroes; she met the salute, almost half-way, ingenuously unlike the coming mothers of the regiments of marionettes, who retire in vapours, downcast, as by convention; ladies most flattering to the egoistical gentleman, for they proclaim him the "first". Constantia's offence had been no greater, but it was not that dramatic performance of purity which he desired of an affianced lady, and so the offence was great. Констанция: сказать ли? Итак, Констанция подобной утонченностью не обладала. Самой природой предназначенная сделаться матерью героев, она не походила на тех девиц, которые, словно сговорившись, прибегают к одним и тем же томным ужимкам, столь лестным для господ эгоистов, которые благодаря этим ужимкам мнят себя "первыми"; в отличие от этих жеманниц, чье назначение подарить миру в будущем легион марионеток, Констанция была простодушно ласкова. В этом и заключалось все ее прегрешение. Однако в глазах сэра Уилоби, требовавщего от суженой торжественного лицедейства, в котором бы целомудрие нехотя уступало долгу, такое нарушение традиций обретало размеры смертного греха.
The love-season is the carnival of egoism, and it brings the touchstone to our natures. I speak of love, not the mask, and not of the flutings upon the theme of love, but of the passion; a flame having, like our mortality, death in it as well as life, that may or may not be lasting. Applied to Sir Willoughby, as to thousands of civilized males, the touchstone found him requiring to be dealt with by his betrothed as an original savage. Да, пора любви - это праздник эгоизма и одновременно - горнило, в котором испытывается человек. Я имею в виду, разумеется, не пародию на любовь, не вариации для флейты на тему "любовь", а всепоглощающую страсть, пламя, в котором, как и в нас самих, жизнь неотделима от смерти: быть может, ему суждено гореть долго, быть может - тотчас погаснуть. Когда сэр Уилоби был подвергнут этому испытанию огнем, обнаружилось, что, подобно тысячам цивилизованных самцов, ему требовалось, чтобы его возлюбленная обращалась с ним, точно с первобытным дикарем.
She was required to play incessantly on the first reclaiming chord which led our ancestral satyr to the measures of the dance, the threading of the maze, and the setting conformably to his partner before it was accorded to him to spin her with both hands and a chirrup of his frisky heels. To keep him in awe and hold him enchained, there are things she must never do, dare never say, must not think. Она должна без конца играть на одной и той же призывной струне, под звуки которой наш давний предок - сатир пускался в пляс и, прилежно исполняя положенные фигуры, вертел свою даму, прищелкивая резвыми копытцами. Есть вещи, которых женщина не должна делать, не смеет говорить и не имеет права думать, если она хочет внушить мужчине благоговейное чувство и прочно привязать его к себе.
She must be cloistral. Now, strange and awful though it be to hear, women perceive this requirement of them in the spirit of the man; they perceive, too, and it may be gratefully, that they address their performances less to the taming of the green and prankish monsieur of the forest than to the pacification of a voracious aesthetic gluttony, craving them insatiably, through all the tenses, with shrieks of the lamentable letter "I" for their purity. От нее должно веять монастырской кельей. И как ни странно, как ни страшно, этот мужской взгляд на женщину разделяют сами женщины. Едва ли не с чувством благодарности соглашаются они, что истинное их назначение не в том, чтобы укрощать лесного проказника, а в том, чтобы потворствовать аппетиту прожорливого гурмана, истошно выкрикивающего все то же злополучное местоимение "я" и склоняющего на все лады пресловутое женское целомудрие.
Whether they see that it has its foundation in the sensual, and distinguish the ultra-refined but lineally great-grandson of the Hoof in this vast and dainty exacting appetite is uncertain. They probably do not; the more the damage; for in the appeasement of the glutton they have to practise much simulation; they are in their way losers like their ancient mothers. It is the palpable and material of them still which they are tempted to flourish, wherewith to invite and allay pursuit: a condition under which the spiritual, wherein their hope lies, languishes. The capaciously strong in soul among women will ultimately detect an infinite grossness in the demand for purity infinite, spotless bloom. Трудно сказать, сознают ли женщины, что в основе всего этого лежит самая обыкновенная чувственность, что за этим столь же изысканным, сколь ненасытным аппетитом прячется тот же сатир; пусть и сверхрафинированный. Скорее всего, что не сознают. Тем хуже для них! Ибо, чтобы ублажить этого гурмана, им приходится прибегать к симуляции, вследствие чего они не в лучшем положении, чем их прабабки. Ведь и в наше время они вынуждены делать ставку на свою физическую привлекательность, меж тем как все духовное в них - единственная их надежда - остается под спудом. У женщин, сильных духом, рано или поздно открываются глаза на безграничную грубость этого требования безграничной чистоты, безупречной белизны.
Earlier or later they see they have been victims of the singular Egoist, have worn a mask of ignorance to be named innocent, have turned themselves into market produce for his delight, and have really abandoned the commodity in ministering to the lust for it, suffered themselves to be dragged ages back in playing upon the fleshly innocence of happy accident to gratify his jealous greed of possession, when it should have been their task to set the soul above the fairest fortune and the gift of strength in women beyond ornamental whiteness. Are they not of nature warriors, like men?--men's mates to bear them heroes instead of puppets? But the devouring male Egoist prefers them as inanimate overwrought polished pure metal precious vessels, fresh from the hands of the artificer, for him to walk away with hugging, call all his own, drink of, and fill and drink of, and forget that he stole them. Рано или поздно они обнаруживают, что сделались жертвой неслыханного эгоизма; ради того, чтобы прослыть невинными, они надели маску неведения; в угоду Эгоисту превратили себя в рыночный товар; потакая его нечистой жажде чистоты, потеряли свою чистоту безвозвратно - словом, дали отбросить себя назад на тысячелетия, когда ради утоления его ревнивой жадности поставили превыше всего счастливую игру случая - физическую невинность, тогда как им следовало превыше всех соблазнов фортуны поставить душу, превыше чисто декоративной белизны - силу духа. Разве женщина от природы не такой же борец, как мужчина? Она должна быть подругой мужчины, матерью героев, а не марионеток! Но алчный Эгоист предпочитает видеть в женщине драгоценный сосуд, украшенный золотой резьбой и поступивший в его безраздельную собственность прямо из мастерской ювелира, сосуд, которым он может любоваться и из которого может пить, сколько захочется, забывая, что сосуд этот - краденый.
This running off on a by-road is no deviation from Sir Willoughby Patterne and Miss Clara Middleton. He, a fairly intelligent man, and very sensitive, was blinded to what was going on within her visibly enough, by her production of the article he demanded of her sex. He had to leave the fair young lady to ride to his county-town, and his design was to conduct her through the covert of a group of laurels, there to revel in her soft confusion. Этот экскурс в сторону отнюдь не увел нас от сэра Уилоби Паттерна и мисс Клары Мидлтон. Человек неглупый и, уж во всяком случае, чувствительный ко всему, что касалось его самого, сэр Уилоби умудрялся не замечать того, что происходило - и притом достаточно явственно! - в душе его невесты. Не замечал же он этого потому, что она, как казалось, отвечала тем самым требованиям, которые он привык предъявлять к прекрасному полу. Дела призывали его в город, и ему пора было ехать. Но перед тем как расстаться со своей милой, он мечтал пройти с ней в аллею лавровых кустов и там, под их сенью насладиться ее застенчивой нежностью.
She resisted; nay, resolutely returned to the lawn-sward. He contrasted her with Constantia in the amorous time, and rejoiced in his disappointment. He saw the goddess Modesty guarding Purity; and one would be bold to say that he did not hear the Precepts, Purity's aged grannams maternal and paternal, cawing approval of her over their munching gums. And if you ask whether a man, sensitive and a lover, can be so blinded, you are condemned to re-peruse the foregoing paragraph. Клара, однако, уклонилась; больше того, она решительно повернула по направлению к газону. Сравнив ее мысленно с Констанцией в пору их любви, он далее порадовался своей неудаче, приписывая ее тому, что богиня Скромности стояла на страже Целомудрия. Какая, однако, поразительная слепота, скажете вы, в человеке с такой острой чувствительностью, как у Уилоби, да притом еще влюбленном! Но перечитайте этот абзац, и вы поймете, что сэр Уилоби оттого лишь не слышал вещих предостережений, что прислушивался к шамканью старых прабабок Чистоты: прабабки эти - как по материнской линии, так и по отцовской - одобрили его невесту.
Miss Middleton was not sufficiently instructed in the position of her sex to know that she had plunged herself in the thick of the strife of one of their great battles. Her personal position, however, was instilling knowledge rapidly, as a disease in the frame teaches us what we are and have to contend with. Could she marry this man? He was evidently manageable. Could she condescend to the use of arts in managing him to obtain a placable life?--a horror of swampy flatness! So vividly did the sight of that dead heaven over an unvarying level earth swim on her fancy, that she shut her eyes in angry exclusion of it as if it were outside, assailing her; and she nearly stumbled upon young Crossjay. Мисс Мидлтон, имевшая довольно скудные понятия о положении женщины в обществе, не сознавала, что сделалась участницей одного из решающих боев в войне, которую вынуждена вести женщина. Впрочем, положение, в котором она очутилась, быстро открыло ей глаза: так под влиянием внезапно обнаружившейся болезни человек начинает понимать, что представляет собой его организм и с чем ему предстоит бороться. Может ли она сделаться женою этого человека? Управлять им, по всей видимости, не составило бы большого труда - стоит лишь проявить некоторую политичность. Да, но готова ли она снизойти до всевозможных тактических приемов, чтобы обеспечить себе более или менее сносное существование? Кларе живо представилось ровное, однообразное поле и нависшее над ним свинцовое небо. О, ужас плоской трясины! Клара даже зажмурилась - словно картина эта стояла перед ее физическим взором, а не духовным. И тотчас наткнулась на Кросджея.
"Oh, have I hurt you?" he cried.

"No," said she, "it was my fault. Lead me somewhere away from everybody."

The boy took her hand, and she resumed her thoughts; and, pressing his fingers and feeling warm to him both for his presence and silence, so does the blood in youth lead the mind, even cool and innocent blood, even with a touch, that she said to herself, "And if I marry, and then . . . Where will honour be then? I marry him to be true to my word of honour, and if then . . . !" An intolerable languor caused her to sigh profoundly. It is written as she thought it; she thought in blanks, as girls do, and some women. A shadow of the male Egoist is in the chamber of their brains overawing them.
- Я вас задел! - воскликнул он.

- Нет, нет, мой милый, я сама виновата! - сказала она. - Уведи меня, пожалуйста, куда-нибудь подальше от людей.

Кросджей взял ее за руку, и она пошла рядом с ним, продолжая думать о своем. Сжимая его пальцы в своих, она чувствовала, как в душе ее поднимается теплая волна благодарности к мальчику за его молчаливое присутствие. В молодости мысль наша идет на поводу у крови - пусть даже еще не пробудившейся, не возмущенной страстью, и прикосновение отроческой руки Кросджея, быть может, повлияло на дальнейший ход Клариных мыслей. "Предположим, я за него выйду, - рассуждала она. - А потом?.. Что будет с моей честью?.. Я обвенчаюсь с ним, чтобы сдержать свое слово, а если: потом?.." Она ощутила вдруг непреодолимую слабость во всем теле и глубоко вздохнула. Мы излагаем мысли Клары в том порядке, в каком они возникали у нее. Как и все девушки, да и взрослые женщины подчас, она думала многоточиями. Должно быть, зловещая тень мужчины-эгоиста омрачает самые сокровенные закоулки их сознания.
"Were I to marry, and to run!" There is the thought; she is offered up to your mercy. We are dealing with a girl feeling herself desperately situated, and not a fool. "А что, как я выйду замуж, а потом сбегу от мужа!" - вот в чем заключалась истинная ее мысль, и мы просим читателя не судить ее слишком сурово и помнить, что мы имеем дело с молодой девушкой, и притом девушкой недюжинного ума, которая осознала всю отчаянность своего положения.
"I'm sure you're dead tired, though," said Crossjay.

"No, I am not; what makes you think so?" said Clara.

"I do think so."

"But why do you think so?"

"You're so hot."

"What makes you think that?"

"You're so red."

"So are you, Crossjay."
- Вы, наверное, ужасно устали, - сказал Кросджей.

- Нисколько, - сказала Клара. - С чего ты взял?

- Так мне кажется.

- Но почему тебе кажется?

- Вам жарко.

- Почему ты так думаешь?

- Вы раскраснелись.

- Думаешь, ты не румяный?
"I'm only red in the middle of the cheeks, except when I've been running. And then you talk to yourself, just as boys do when they are blown."

"Do they?"

"They say: 'I know I could have kept up longer', or, 'my buckle broke', all to themselves, when they break down running."

"And you have noticed that?"

"And, Miss Middleton, I don't wish you were a boy, but I should like to live near you all my life and be a gentleman. I'm coming with Miss Dale this evening to stay at the Hall and be looked after, instead of stopping with her cousin who takes care of her father. Perhaps you and I'll play chess at night."
- Щеки у меня всегда красные. А вот когда я как следует набегаюсь, у меня делается красным все лицо. И потом, вы разговариваете сами с собою, - совсем как мальчишка, когда он побежит с кем-нибудь наперегонки и отстанет.

- И тогда он разговаривает сам с собой?

- Ну да. Бредет, отдувается, а сам бормочет себе под нос: "Я бы еще мог бежать сколько угодно! Кабы не эта проклятая пряжка:"

- Вот ты какой приметливый!

- И знаете еще что, мисс Мидлтон, - не думайте, будто я жалею, что вы не мальчик, я хотел бы прожить возле вас всю жизнь и быть джентльменом. К мисс Дейл приехала кузина ухаживать за мистером Дейлом, и мисс Дейл берет меня с собою в Большой дом. Может, нам с вами еще удастся нынче вечером сыграть партию в шахматы!
"At night you will go to bed, Crossjay."

"Not if I have Sir Willoughby to catch hold of. He says I'm an authority on birds' eggs. I can manage rabbits and poultry. Isn't a farmer a happy man? But he doesn't marry ladies. A cavalry officer has the best chance."

"But you are going to be a naval officer."

"I don't know. It's not positive. I shall bring my two dormice, and make them perform gymnastics on the dinnertable. They're such dear little things. Naval officers are not like Sir Willoughby."

"No, they are not," said Clara, "they give their lives to their country."

"And then they're dead," said Crossjay.
- К этому времени ты уже будешь спать, Кросджей!

- Если мне удастся подъехать к сэру Уилоби: Он говорит, что я большой специалист по птичьим гнездам. И я умею ухаживать за кроликами и домашней птицей. Хорошо быть фермером, правда? Только фермер не может жениться на благородной девушке. Лучше всего быть - офицером кавалерии!

- Как? Я думала, ты стремишься во флот?

- Не знаю, право: Это еще не решено. Я притащу с собой двух мышек-полевок и за обедом покажу, как они делают гимнастику. Они такие миленькие! Морские офицеры ничуть не похожи на сэра Уилоби.

- Ничуть. Они ради отечества жертвуют жизнью.

- Ну да, и их убивают.
Clara wished Sir Willoughby were confronting her: she could have spoken. Клара пожалела, что сэра Уилоби не было поблизости. Вот когда бы она с ним поговорила!
She asked the boy where Mr. Whitford was. Crossjay pointed very secretly in the direction of the double-blossom wild-cherry. Coming within gaze of the stem, she beheld Vernon stretched at length, reading, she supposed; asleep, she discovered: his finger in the leaves of a book; and what book? She had a curiosity to know the title of the book he would read beneath these boughs, and grasping Crossjay's hand fast she craned her neck, as one timorous of a fall in peeping over chasms, for a glimpse of the page; but immediately, and still with a bent head, she turned her face to where the load of virginal blossom, whiter than summer-cloud on the sky, showered and drooped and clustered so thick as to claim colour and seem, like higher Alpine snows in noon-sunlight, a flush of white. From deep to deeper heavens of white, her eyes perched and soared. Wonder lived in her. Happiness in the beauty of the tree pressed to supplant it, and was more mortal and narrower. Reflection came, contracting her vision and weighing her to earth. Her reflection was: Она спросила мальчика, где мистер Уитфорд. Кросджей таинственно указал в сторону вишневого дерева с махровыми соцветиями. Лишь когда она подошла к дереву настолько близко, что могла уже различить его ствол, она обнаружила Вернона: он лежал под вишней с книгой в руке. Впрочем, оказалось, что он не читает, а спит, заложив пальцем страницу. Что он читал, растянувшись под раскидистыми ветвями? Крепко сжав руку Кросджея, она вытянула шею, как человек, заглядывающий в бездну, стоя на ее краю. Она хотела посмотреть, что он читает, но когда она повернула голову, глазам ее вдруг предстала плотная масса белых соцветий, тяжелым дождем ниспадающих с ветвей; казалось, это была воплощенная белизна, белее облака в летнем небе, белее снежных альпийских вершин в солнечный полдень. Перепархивая с кручи на кручу, взор ее поднимался все выше и выше, все глубже погружаясь в это небо белизны. Вся душа ее была охвачена восторгом. На смену этому чувству пришло другое, не столь беспредельное, более земное: красота дерева наполнила ее сердце счастьем. Затем пришла мысль, еще более сузившая ее горизонт и совсем уже приблизившая ее к земле:
"He must be good who loves to be and sleep beneath the branches of this tree!" She would rather have clung to her first impression: wonder so divine, so unbounded, was like soaring into homes of angel-crowded space, sweeping through folded and on to folded white fountain-bow of wings, in innumerable columns; but the thought of it was no recovery of it; she might as well have striven to be a child. The sensation of happiness promised to be less short-lived in memory, and would have been had not her present disease of the longing for happiness ravaged every corner of it for the secret of its existence. The reflection took root. "He must be good . . . !" That reflection vowed to endure. Poor by comparison with what it displaced, it presented itself to her as conferring something on him, and she would not have had it absent though it robbed her. "Какой же прекрасной должна быть душа у человека, который любит покоиться под ветвями этого дерева!" Ей стало жаль чувства, охватившего ее в первую минуту, жаль того восторга, такого божественного, такого безграничного, что казалось, она летит в эфире, населенном сонмом ангелов, летит, минуя упругие белые дуги крыльев, сложенных у них за спиною, дальше, к таким же упругим и белым дугам, несчетными колоннами выстроившимся в пространстве. Теперь же, как она ни старалась, она не могла вернуть свое первоначальное восхищение чудом - это было так же безнадежно, как вернуть детство и снова стать ребенком. Вторая стадия - чувство счастья - обещала быть долговечнее, и так оно, собственно, и было бы, если б в своей нетерпеливой жажде счастья Клара заранее себя не ограбила. Зато мысль: "Какой прекрасной должна быть душа у этого человека!" - укоренилась и прочно обосновалась в ее сознании. Мысль эта - бедная по сравнению с теми ощущениями, какие были ею вытеснены, - представлялась Кларе некоей данью Вернону, и она ни на что уже не согласилась бы ее променять - ни на свое первоначальное восторженное изумление, ни на пришедшее вслед за ним чувство счастья.
She looked down. Vernon was dreamily looking up.

She plucked Crossjay hurriedly away, whispering that he had better not wake Mr. Whitford, and then she proposed to reverse their previous chase, and she be the hound and he the hare. Crossjay fetched a magnificent start. On his glancing behind he saw Miss Middleton walking listlessly, with a hand at her side.

"There's a regular girl!" said he in some disgust; for his theory was, that girls always have something the matter with them to spoil a game.
Она посмотрела вниз. Вернон, как бы все еще во власти сна, смотрел ей прямо в лицо.

Она поспешно увлекла Кросджея прочь, шепнув, что не следует будить мистера Уитфорда, и предложила повторить состязание в беге, но на этот раз захотела быть в роли гончей, а ему предложила быть зайцем. Кросджей взял великолепный разбег. Но, оглянувшись, он увидел, что мисс Мидлтон бредет без всякого воодушевления и почему-то прижимает левую руку к груди.

"Вот что значит - девчонка", - подумал он с досадой. Ибо он давно уже заметил, что у девочек непременно что-нибудь да случится в самый разгар игры.

CHAPTER XII. MISS MIDDLETON AND MR. VERNON WHITFORD/Глава двенадцатая Мисс Мидлтон и мистер Вернон Уитфорд

Looking upward, not quite awakened out of a transient doze, at a fair head circled in dazzling blossom, one may temporize awhile with common sense, and take it for a vision after the eyes have regained direction of the mind. Не удивительно, что прелестная головка, окруженная слепящим нимбом белых цветов, показалась человеку, еще не совсем очнувшемуся от дремы, видением; не удивительно также, что он не спешил расстаться с этой иллюзией даже и после того, как рассудок вышел из оцепенения и расставил все по местам.
Vernon did so until the plastic vision interwound with reality alarmingly. This is the embrace of a Melusine who will soon have the brain if she is encouraged. Slight dalliance with her makes the very diminutive seem as big as life. He jumped to his feet, rattled his throat, planted firmness on his brows and mouth, and attacked the dream-giving earth with tremendous long strides, that his blood might be lively at the throne of understanding. Miss Middleton and young Crossjay were within hail: it was her face he had seen, and still the idea of a vision, chased from his reasonable wits, knocked hard and again for readmission. There was little for a man of humble mind toward the sex to think of in the fact of a young lady's bending rather low to peep at him asleep, except that the poise of her slender figure, between an air of spying and of listening, vividly recalled his likening of her to the Mountain Echo. Вернон медлил так долго, что зыбкое видение опаснейшим образом переплелось с реальностью. Объятия Мелюзины{22} никому не сходят безнаказанно - дайте только волю этой фее, и она завладеет всеми вашими помыслами. Только начните с ней заигрывать, и микроскопически малое начнет казаться чудовищно большим. Вернон вскочил на ноги, насупил брови и с решительной миной зашагал по земле, навеявшей на него столь диковинные грезы; он хотел разогнать кровь по жилам, дабы живительный ее поток прилил к мозгу.


И вдруг он увидел удаляющиеся фигуры мисс Мидлтон и юного Кросджея - так это был не сон! И все же мысль о фантастическом видении, как ни гнал эту мысль разум, снова и снова стучалась в дверь, требуя, чтобы ее впустили. Фатовство было несвойственно Вернону, и он не придал никакого значения тому, что юная девушка так низко над ним склонилась, изучая его лицо во время сна; а ведь она и в самом деле похожа на Горное эхо, только и подумал он.
Man or maid sleeping in the open air provokes your tiptoe curiosity. Men, it is known, have in that state cruelly been kissed; and no rights are bestowed on them, they are teased by a vapourish rapture; what has happened to them the poor fellows barely divine: they have a crazy step from that day. But a vision is not so distracting; it is our own, we can put it aside and return to it, play at rich and poor with it, and are not to be summoned before your laws and rules for secreting it in our treasury. Всякий человек, - мужчина ли, женщина, все равно, - которого застали спящим на открытом воздухе, вызывает к себе любопытство и желание подойти на цыпочках и разглядеть его получше. Известны случаи, когда застигнутого в этом состоянии мужчину подвергали жестокому поцелую; не давая бедняге никаких прав, поцелуй этот лишь томил и терзал его смутным восторгом; рассказывают, что он подчас даже не понимал толком, что же с ним случилось, и так, до конца своих дней, ходил как потерянный. Иное дело - видение; оно ваша личная собственность, вы можете отложить его до времени, а потом на досуге извлечь и любоваться им, сколько захочется, и никто не вправе попрекнуть вас тем, что вы прячете у себя такое сокровище.
Besides, it is the golden key of all the possible; new worlds expand beneath the dawn it brings us. Just outside reality, it illumines, enriches and softens real things;--and to desire it in preference to the simple fact is a damning proof of enervation. Оно золотой ключ, открывающий перед вами целые миры неограниченных возможностей. На расстоянии какого-нибудь полушага от действительности оно озаряет ее своим светом, обогащает и смягчает ее. Но, разумеется, предпочитать всю эту фантастику обыкновенным фактам есть первейший признак душевной слабости.
Such was Vernon's winding up of his brief drama of fantasy. He was aware of the fantastical element in him and soon had it under. Which of us who is of any worth is without it? He had not much vanity to trouble him, and passion was quiet, so his task was not gigantic. Especially be it remarked, that he was a man of quick pace, the sovereign remedy for the dispersing of the mental fen-mist. He had tried it and knew that nonsense is to be walked off

Near the end of the park young Crossjay overtook him, and after acting the pumped one a trifle more than needful, cried: "I say, Mr. Whitford, there's Miss Middleton with her handkerchief out."
Такого рода рассуждением и закончилась коротенькая фантасмагория Вернона. В его характере была некоторая склонность к фантазерству (у кого из нас, людей мало-мальски порядочных, ее нет?), и, зная это за собой, он не давал своей фантазии воли. Сейчас, впрочем, ему не понадобилось гигантских усилий, чтобы ее подавить, страсть в нем покуда дремала, а тщеславия он был лишен почти начисто. Следует помнить к тому же, что это был неутомимый ходок, а быстрая ходьба - лучшее средство избавиться от тумана в голове и всяческих глупостей. Он это испытал не раз.

В конце парка его нагнал юный Кросджей и, пройдя несколько шагов рядом, в тщетном ожидании расспросов со стороны своего наставника, наконец не выдержал.

- Послушайте, мистер Уитфорд, мисс Мидлтон зачем-то вытирает глаза платком, - выпалил он.
"What for, my lad?" said Vernon.

"I'm sure I don't know. All of a sudden she bumped down. And, look what fellows girls are!--here she comes as if nothing had happened, and I saw her feel at her side."

Clara was shaking her head to express a denial. "I am not at all unwell," she said, when she came near. "I guessed Crossjay's business in running up to you; he's a good-for-nothing, officious boy. I was tired, and rested for a moment."

Crossjay peered at her eyelids. Vernon looked away and said: "Are you too tired for a stroll?"

"Not now."

"Shall it be brisk?"

"You have the lead."
- Что же это значит, брат? - спросил Вернон.

- Не знаю. Вдруг взяла и села на землю. То ли дело - мальчишки! Вот смотрите - идет сюда как ни в чем не бывало, а ведь я своими глазами видел, как она схватилась за сердце!

Клара на ходу, в знак протеста, покачала головой.

- Я совершенно здорова, - сказала она, подойдя. - Я так и поняла, для чего Кросджей побежал к вам; бестолковый мальчишка, зачем только он сует нос, куда не надо? Просто я устала и присела на минутку отдохнуть.

Кросджей украдкой покосился на ее веки. Вернон спросил, глядя в сторону:

- Не хотите ли пройтись? Или вы устали?

- Отчего же? Я уже отдохнула.

- Как пойдем - быстро или медленно?

- Как вы, так и я.
He led at a swing of the legs that accelerated young Crossjay's to the double, but she with her short, swift, equal steps glided along easily on a fine by his shoulder, and he groaned to think that of all the girls of earth this one should have been chosen for the position of fine lady.

"You won't tire me," said she, in answer to his look.

"You remind me of the little Piedmontese Bersaglieri on the march."

"I have seen them trotting into Como from Milan."
Уитфорд зашагал своим широким шагом, заставляя юного Кросджея на каждый свой шаг делать два; Клара же без труда шла вровень с ним, и он мысленно посетовал, что изо всех девушек на свете именно ей предназначено сделаться светской дамой.

- Не бойтесь, я не устану, - сказала она в ответ на его взгляд.

- Вы мне напоминаете маленьких пьемонтских стрелков{23} в походе.

- Я видела, как они приближались к озеру Комо по дороге из Милана.
"They cover a quantity of ground in a day, if the ground's flat. You want another sort of step for the mountains."

"I should not attempt to dance up."

"They soon tame romantic notions of them."

"The mountains tame luxurious dreams, you mean. I see how they are conquered. I can plod. Anything to be high up!"
- Они могут пройти очень много по ровной местности. Для гор требуется другой шаг.

- Да, я бы не рискнула подыматься в горы вприпляс.

- В горах быстро рассеивается романтическое представление о них.

- Вы хотите сказать, что наши пышные мечты должны уступить место упорству - только тогда достигнешь вершины? Понимаю. Я согласна. Я готова на все - лишь бы подняться!
"Well, there you have the secret of good work: to plod on and still keep the passion fresh."

"Yes, when we have an aim in view."

"We always have one."

"Captives have?"

"More than the rest of us."
- Да! Идти вперед, упорно и не спеша, не растрачивая при этом первоначального пыла, - вот и вся наука в любом деле.

- Для тех, у кого в жизни есть цель.

- Она есть у каждого.

- И у того, кто в тюрьме?

- У него - больше, чем у кого бы то ни было.
Ignorant man! What of wives miserably wedded? What aim in view have these most woeful captives? Horror shrouds it, and shame reddens through the folds to tell of innermost horror.

"Take me back to the mountains, if you please, Mr. Whitford," Miss Middleton said, fallen out of sympathy with him. "Captives have death in view, but that is not an aim."

"Why may not captives expect a release?"

"Hardly from a tyrant."
О, невежда! А жены, вступившие в брак без любви? Какую цель могут ставить себе эти злополучные узницы? Позор и ужас обволакивают их саваном, и сквозь складки этого савана багряным румянцем просвечивают еще более тяжкий позор и ужас.

- Вернемся к вашим горам, мистер Уитфорд, - сказала мисс Мидлтон почти сердито. - Узники жаждут смерти, но вряд ли это можно назвать целью.

- А почему бы узникам не стремиться к свободе?

- При тиране она невозможна.
"If you are thinking of tyrants, it may be so. Say the tyrant dies?"

"The prison-gates are unlocked and out comes a skeleton. But why will you talk of skeletons! The very name of mountain seems life in comparison with any other subject."

"I assure you," said Vernon, with the fervour of a man lighting on an actual truth in his conversation with a young lady, "it's not the first time I have thought you would be at home in the Alps. You would walk and climb as well as you dance."

She liked to hear Clara Middleton talked of, and of her having been thought of, and giving him friendly eyes, barely noticing that he was in a glow, she said: "If you speak so encouragingly I shall fancy we are near an ascent."
- Положим, что так. Но ведь и тиран умирает.

- Да, и тогда раскрываются ворота тюрьмы и оттуда выползают скелеты. Но зачем говорить о скелетах, когда можно говорить о горах? Одно упоминание гор для меня животворно!

- Уверяю вас, - начал Вернон с жаром, как бывает, когда человека вдруг прорвет и он делится своим самым заветным, - уверяю вас, я уже давно понял, что в Альпах вы чувствовали бы себя как дома! Вы бы шагали среди них и взбирались на их вершины так же легко, как танцуете.

Ей нравилось, что разговор идет о Кларе Мидлтон, что о ней, оказывается, думали, и даже "давно". И, подарив его приветливым взглядом, не замечая, что и он весь загорелся, она сказала:

- Когда я вас слушаю, мне начинает казаться, будто мы с вами вот-вот начнем восхождение.
"I wish we were," said he.

"We can realize it by dwelling on it, don't you think?"

"We can begin climbing."

"Oh!" she squeezed herself shadowily.

"Which mountain shall it be?" said Vernon, in the right real earnest tone.
- Как бы это было хорошо! - воскликнул он.

- Мы можем осуществить нашу мечту, хотя бы на словах.

- Ну что ж - начнем!

- Ах! - вырвалось у Клары. Сердце ее так и подскочило от восторга.

- Какую же гору мы изберем? - самым серьезным топом спросил Вернон.
Miss Middleton suggested a lady's mountain first, for a trial. "And then, if you think well enough of me--if I have not stumbled more than twice, or asked more than ten times how far it is from the top, I should like to be promoted to scale a giant."

They went up to some of the lesser heights of Switzerland and Styria, and settled in South Tyrol, the young lady preferring this district for the strenuous exercise of her climbing powers because she loved Italian colour; and it seemed an exceedingly good reason to the genial imagination she had awakened in Mr. Whitford. "Though," said he, abruptly, "you are not so much Italian as French."

She hoped she was English, she remarked.

"Of course you are English; . . . yes." He moderated his ascent with the halting affirmative.

She inquired wonderingly why he spoke in apparent hesitation.

"Well, you have French feet, for example: French wits, French impatience," he lowered his voice, "and charm"
Мисс Мидлтон предложила для начала избрать небольшое предгорье, посильное для женщины. "А затем, - сказала она, - если я выдержу это испытание, споткнусь не больше двух раз и не больше десяти раз спрошу, много ли осталось до вершины, вы поведете меня на какого-нибудь гиганта".

Поднявшись на две-три вершины швейцарских и штирийских гор средней высоты, они обосновались в Южном Тироле - молодая путешественница пожелала свои первые серьезные восхождения совершить посреди итальянской природы. Мистер Уитфорд в душе сочувствовал такому предпочтению.

- Впрочем, вы больше француженка, чем итальянка, - прибавил он неожиданно и в ответ на высказанную ею надежду, что она все же больше всего - англичанка, протянул: - Англичанка: ну да, разумеется:

Она спросила, почему он как бы не уверен в этом.

- Видите ли, - ответил он, - в вас очень много французского: французская форма ступни, острота ума, нетерпеливость и, - здесь он понизил голос, - чисто французское обаяние.
"And love of compliments."

"Possibly. I was not conscious of paying them"

"And a disposition to rebel?"

"To challenge authority, at least."

"That is a dreadful character."

"At all events, it is a character."

"Fit for an Alpine comrade?"

"For the best of comrades anywhere."

"It is not a piece of drawing-room sculpture: that is the most one can say for it!" she dropped a dramatic sigh.
- И любовь к комплиментам?

- Возможно. Впрочем, я не намеревался их делать.

- И склонность к мятежу?

- Во всяком случае - к неповиновению властям.

- Странную, однако, вы даете мне рекомендацию!

- Зато настоящую.

- Вы считаете, что человек с такой рекомендацией может быть принят в товарищи для восхождения на Альпы?

- Он может быть отличным товарищем - в любом деле.

- Одного он все же не может - это служить украшением гостиной! - с сокрушенным вздохом произнесла Клара.
Had he been willing she would have continued the theme, for the pleasure a poor creature long gnawing her sensations finds in seeing herself from the outside. It fell away. After a silence, she could not renew it; and he was evidently indifferent, having to his own satisfaction dissected and stamped her a foreigner. With it passed her holiday. She had forgotten Sir Willoughby: she remembered him and said. "You knew Miss Durham, Mr. Whitford?"

He answered briefly, "I did."
Если б мистер Уитфорд проявил желание развивать эту тему дальше, она бы с восторгом его поддержала; так долго была она обречена на копание в самой себе, что возможность взглянуть на себя со стороны была для нее сущим праздником. Но в разговоре наступила пауза, Клара не решалась его возобновить, а Уитфорд, определив ее как иностранку, был, по-видимому, вполне удовлетворен результатом своих изысканий. Праздник кончился. На короткий срок ей удалось забыть о сэре Уилоби. Теперь она вновь о нем вспомнила.

- Мистер Уитфорд, вы знали мисс Дарэм? - спросила она.

Он ответил односложно:

- Знал.
"Was she? . . ." some hot-faced inquiry peered forth and withdrew.

"Very handsome," said Vernon.

"English?"

"Yes; the dashing style of English."

"Very courageous."

"I dare say she had a kind of courage."

"She did very wrong."
- Она была:?

Горячий вопрос рвался наружу, но так и остался недосказанным.

- Очень хороша, - сказал Вернон.

- Похожа на англичанку?

- О да. Из породы стремительных англичанок, знаете? С блеском.

- Очень смелая?

- Пожалуй, у нее была своего рода смелость.

- Но ведь она поступила дурно.
"I won't say no. She discovered a man more of a match with herself; luckily not too late. We're at the mercy . . ."

"Was she not unpardonable?"

"I should be sorry to think that of any one."

"But you agree that she did wrong."

"I suppose I do. She made a mistake and she corrected it. If she had not, she would have made a greater mistake."

"The manner. . ."
- Не спорю. Она нашла более подходящего для себя человека, и, к счастью, не слишком поздно. Мы все во власти:

- Но ведь она недостойна никакого снисхождения.

- Этого я не стал бы утверждать ни о ком.

- Но вы согласны, что она поступила дурно?

- Быть может. Впрочем, она исправила собственную ошибку. Если бы она не спохватилась вовремя, она совершила бы еще большую ошибку.

- Но способ:
"That was bad--as far as we know. The world has not much right to judge. A false start must now and then be made. It's better not to take notice of it, I think."

"What is it we are at the mercy of?"

"Currents of feeling, our natures. I am the last man to preach on the subject: young ladies are enigmas to me; I fancy they must have a natural perception of the husband suitable to them, and the reverse; and if they have a certain degree of courage, it follows that they please themselves."

"They are not to reflect on the harm they do?" said Miss Middleton.

"By all means let them reflect; they hurt nobody by doing that."

"But a breach of faith!"
- Да, он был нехорош - насколько мы можем судить. Впрочем, свет не вправе ее порицать. Людям подчас случается начать с ложного шага. Я бы не стал придавать этому слишком большого значения.

- Как вы сказали: мы все во власти: чего?

- Случайных влечений, своей природы. Ну, да не мне читать лекции на эту тему. Молодая девушка для меня явление загадочное. Казалось бы, инстинкт подсказывает, кто ей подходит, кто - нет, и - при наличии известного мужества - она выбирает себе друга по сердцу.

- И ей не следует задумываться о том, что она, быть может, причиняет боль другому? - спросила мисс Мидлтон.

- Почему не задумываться? Задумываться никогда не мешает.

- Но нарушить слово!
"If the faith can be kept through life, all's well."

"And then there is the cruelty, the injury!"

"I really think that if a young lady came to me to inform me she must break our engagement--I have never been put to the proof, but to suppose it:--I should not think her cruel."

"Then she would not be much of a loss."

"And I should not think so for this reason, that it is impossible for a girl to come to such a resolution without previously showing signs of it to her . . . the man she is engaged to. I think it unfair to engage a girl for longer than a week or two, just time enough for her preparations and publications."

"If he is always intent on himself, signs are likely to be unheeded by him," said Miss Middleton.
- Хорошо, как девушка чувствует себя в состоянии его сдержать. А если нет?

- А жестокость, страдание, которое она причиняет другому?

- Если бы девушка, с которой я был помолвлен, объявила мне, что вынуждена взять свое слово назад, я - правда, я говорю о том, чего не испытал, - но мне кажется, что я не стал бы обвинять ее в жестокости.

- Но девушка, способная на такой поступок, должно быть, небольшая потеря для мужчины.

- Я не стал бы винить ее в жестокости, и вот почему: ведь, прежде чем прийти к окончательному решению, девушка, наверное же, давала понять своему: словом, человеку, с которым была обручена: что такое решение в ней зреет. Я считаю, что помолвки следует заключать незадолго до бракосочетания - одной-двух недель довольно, чтобы сделать все необходимые приготовления и известить всех, кого это может касаться.

- А если человек так полон собой, что не замечает знаков, о которых вы говорите?
He did not answer, and she said, quickly:

"It must always be a cruelty. The world will think so. It is an act of inconstancy."

"If they knew one another well before they were engaged."

"Are you not singularly tolerant?" said she.
Вернон промолчал, и мисс Мидлтон поспешно прибавила:

- Все равно, это жестоко. Свет именно так и смотрит на подобные поступки. Ведь они - проявление непостоянства.

- В том случае, если жених и невеста знали друг друга достаточно хорошо до своей помолвки.

- Вам не кажется, что вы чересчур терпимы?
To which Vernon replied with airy cordiality:--

"In some cases it is right to judge by results; we'll leave severity to the historian, who is bound to be a professional moralist and put pleas of human nature out of the scales. The lady in question may have been to blame, but no hearts were broken, and here we have four happy instead of two miserable."

His persecuting geniality of countenance appealed to her to confirm this judgement by results, and she nodded and said: "Four," as the awe-stricken speak.
Вернон ответил легко и непринужденно:

- Иной раз целесообразнее судить по результатам; оставим суровость историку, которого профессия обязывает быть моралистом, не делая скидки на человеческую слабость. Особа, о которой идет речь, возможно, и достойна осуждения, но ничье сердце не было разбито, а в итоге все в выигрыше: вместо двух несчастных - четверо счастливых.

На его лице было написано упорное благодушие, он как бы призывал ее подтвердить правильность его суда по результатам, и она кивнула и дрогнувшим голосом повторила: "Четверо".
From that moment until young Crossjay fell into the green-rutted lane from a tree, and was got on his legs half stunned, with a hanging lip and a face like the inside of a flayed eel-skin, she might have been walking in the desert, and alone, for the pleasure she had in society.

They led the fated lad home between them, singularly drawn together by their joint ministrations to him, in which her delicacy had to stand fire, and sweet good-nature made naught of any trial. They were hand in hand with the little fellow as physician and professional nurse.
С этой минуты - до той, когда к их ногам, на поросшую травой аллею, внезапно обрушился с дерева юный Кросджей, - она чувствовала, что с таким же успехом могла бы шествовать одна по пустыне - общество спутника не доставляло ей больше ни малейшего удовольствия. Клара и Вернон помогли подняться ошеломленному своим падением юнцу. Из губ его сочилась кровь, а все лицо походило на освежеванного ужа.

Оказание первой помощи общему любимцу необычайно сблизило их. Природная доброта помогла Кларе превозмочь девичью застенчивость, и они вели мальчика, поддерживая его с обеих сторон, словно врач и сестра милосердия.

CHAPTER XIII. THE FIRST EFFORT AFTER FREEDOM/Глава тринадцатая Первый рывок на свободу

Crossjay's accident was only another proof, as Vernon told Miss Dale, that the boy was but half monkey.


"Something fresh?" she exclaimed on seeing him brought into the Hall, where she had just arrived.

"Simply a continuation," said Vernon. "He is not so prehensile as he should be. He probably in extremity relies on the tail that has been docked. Are you a man, Crossjay?"

"I should think I was!" Crossjay replied, with an old man's voice, and a ghastly twitch for a smile overwhelmed the compassionate ladies.
Беда, приключившаяся с Кросджеем, указывала на то, что мальчишка был обезьяной всего лишь наполовину. Вернон так это и объяснил мисс Дейл, прибывшей в Большой дом незадолго до того, как туда привели пострадавшего.

- Это еще что за новости? - воскликнула она, увидев его.

- Всего лишь продолжение старого, - ответил Вернон. - Он оказался менее цепким, чем положено. Понадеялся, должно быть, по вековой привычке на хвост, забыв, что он у него давно уже упразднен. Ты ведь человек, Кросджей, не правда ли? Настоящий мужчина?

- Еще бы! - пискнул Кросджей старчески дрожащим голоском и скривил рот в улыбку, которая до глубины души пронзила сердобольных дам.
Miss Dale took possession of him. "You err in the other direction," she remarked to Vernon.

"But a little bracing roughness is better than spoiling him." said Miss Middleton.

She did not receive an answer, and she thought: "Whatever Willoughby does is right, to this lady!"
Мисс Дейл приняла пострадавшего в свои руки.

- Вы впадаете в другую крайность, - заметила она Вернону.

- Не кажется ли вам, что некоторая суровость все же для него здоровее, чем чрезмерное баловство? - вставила было мисс Мидлтон и, не получив ответа, подумала про себя: "В глазах этой дамы все, что ни делает Уилоби, - хорошо!"
Clara's impression was renewed when Sir Willoughby sat beside Miss Dale in the evening; and certainly she had never seen him shine so picturesquely as in his bearing with Miss Dale. The sprightly sallies of the two, their rallyings, their laughter, and her fine eyes, and his handsome gestures, won attention like a fencing match of a couple keen with the foils to display the mutual skill. And it was his design that she should admire the display; he was anything but obtuse; enjoying the match as he did and necessarily did to act so excellent a part in it, he meant the observer to see the man he was with a lady not of raw understanding. So it went on from day to day for three days. Вечером, когда сэр Уилоби подсел к мисс Дейл, это ее впечатление укрепилось еще больше: Кларе никогда не доводилось видеть его в таком ударе. Изящное остроумие обоих, их смех, легкое подтрунивание друг над другом, великолепные глаза мисс Дейл, изысканно-благородные жесты сэра Уилоби - все это привлекло общее внимание. Это был турнир двух опытных фехтовальщиков, в котором искусство одного лишь оттеняло мастерство другого. Сэр Уилоби поставил себе задачу вызвать у Клары восхищение. В чем, в чем, а в тупости его упрекнуть было нельзя. Как бы ни наслаждался он этим турниром, - а он, конечно, им наслаждался, иначе он не мог бы участвовать в нем с таким успехом, - была у него еще и особая цель: показать, каким блестящим партнером он способен быть для той, что оценит его по достоинству. Демонстрация эта продолжалась три дня кряду.
She fancied once that she detected the agreeable stirring of the brood of jealousy, and found it neither in her heart nor in her mind, but in the book of wishes, well known to the young where they write matter which may sometimes be independent of both those volcanic albums. Jealousy would have been a relief to her, a dear devil's aid. She studied the complexion of jealousy to delude herself with the sense of the spirit being in her, and all the while she laughed, as at a vile theatre whereof the imperfection of the stage machinery rather than the performance is the wretched source of amusement. Однажды Кларе даже почудилось, будто в ней сладко шевельнулась змея ревности. Но, обшарив все закоулки своего ума и сердца, она не нашла и следа этого пресмыкающегося. Увы, оно было лишь в мечтах - в этом альбоме, куда юноши и девушки вносят свои заметки, подчас не имеющие ни малейшего отношения к двум книгам более вулканического свойства: Книге Разума и Книге Сердца. В ревности Клара нашла бы облегчение, пусть бы оно даже исходило от лукавого. И она принялась анализировать это чувство, пытаясь уверить себя, что его испытывает; но тут же невольно рассмеялась - тем смехом, каким смеются иной раз на скверном театральном представлении, когда веселье вызвано не искусной игрой актеров, а неуклюжей театральной механикой.
Vernon had deeply depressed her. She was hunted by the figure 4. Four happy instead of two miserable. He had said it, involving her among the four; and so it must be, she considered, and she must be as happy as she could; for not only was he incapable of perceiving her state, he was unable to imagine other circumstances to surround her. How, to be just to him, were they imaginable by him or any one? Разговор с Верноном поверг ее в глубокое уныние. Слово "четыре" преследовало ее воображение. Четверо счастливых вместо двух несчастных. Так он сказал, считая ее одной из этих четверых; так оно и будет, подумала она, и ей следует убедить себя, что она и в самом деле счастлива, ибо Вернон не только не был способен понять ее душевное состояние, но ему и в голову не приходила мысль об истинном положении вещей. Да и как, по справедливости говоря, можно было предположить такое?
Her horrible isolation of secrecy in a world amiable in unsuspectingness frightened her. To fling away her secret, to conform, to be unrebellious, uncritical, submissive, became an impatient desire; and the task did not appear so difficult since Miss Dale's arrival. Endearments had been rare, more formal; living bodily untroubled and unashamed, and, as she phrased it, having no one to care for her, she turned insensibly in the direction where she was due; she slightly imitated Miss Dale's colloquial responsiveness. To tell truth, she felt vivacious in a moderate way with Willoughby after seeing him with Miss Dale. Liberty wore the aspect of a towering prison-wall; the desperate undertaking of climbing one side and dropping to the other was more than she, unaided, could resolve on; consequently, as no one cared for her, a worthless creature might as well cease dreaming and stipulating for the fulfilment of her dreams; she might as well yield to her fate; nay, make the best of it. Мучительное чувство отчужденности, в которое ее повергла необходимость жить со своей тайной среди благодушных, ничего не подозревающих людей, угнетало ее несказанно. Ее обуяла нетерпеливая жажда избавиться от этой тайны, подчиниться светским требованиям, отказаться от мятежа, сделаться доверчивой и покорной.

С приездом мисс Дейл задача эта уже не казалась ей непосильной. Сэр Уилоби реже преследовал ее своей нежностью, обращение его сделалось более официальным. Он больше оставлял ее в покое, не оскорблял ее девичьего целомудрия, и поскольку - как она себе говорила - до нее никому не было дела, она стала присматриваться к мисс Дейл, которая ей ставилась в пример, и даже пыталась немного подражать ее искусству вести светскую беседу. А с тех пор как Клара увидела сэра Уилоби в обществе мисс Дейл, она и сама несколько оживилась. Всякий раз, когда она думала о свободе, у нее возникало представление о высокой тюремной стене; она не чувствовала себя в силах предпринять отчаянную попытку вскарабкаться на нее без посторонней помощи и спрыгнуть на другую сторону. А коли так, рассуждала она, коли она такое ничтожество, пора оставить мечты и напрасные надежды, пора смириться со своей долей, и не только смириться, но и принять ее всей душой. К тому же никому ведь до нее нет дела.
Sir Willoughby was flattered and satisfied. Clara's adopted vivacity proved his thorough knowledge of feminine nature; nor did her feebleness in sustaining it displease him. A steady look of hers had of late perplexed the man, and he was comforted by signs of her inefficiency where he excelled. The effort and the failure were both of good omen. Сэр Уилоби был доволен: он добился своего. Напускное оживление Клары лишний раз подтверждало, что он прекрасно знает женщин, и он не слишком огорчался тем, что Клара не могла поддерживать в себе это оживление подолгу. Последнее время его смущал ее взгляд - уж очень строгий и ясный, и ему было приятно убедиться, что есть область, в которой его превосходство над нею неоспоримо. Его радовали и самые ее усилия, и безуспешность их.
But she could not continue the effort. He had overweighted her too much for the mimicry of a sentiment to harden and have an apparently natural place among her impulses; and now an idea came to her that he might, it might be hoped, possibly see in Miss Dale, by present contrast, the mate he sought; by contrast with an unanswering creature like herself, he might perhaps realize in Miss Dale's greater accomplishments and her devotion to him the merit of suitability; he might be induced to do her justice. Dim as the loop-hole was, Clara fixed her mind on it till it gathered light. And as a prelude to action, she plunged herself into a state of such profound humility, that to accuse it of being simulated would be venturesome, though it was not positive. Вскоре, однако, она была вынуждена отказаться от этих усилий. Слишком тяжким было бремя, которое он на нее возложил; наигранное чувство, рожденное подражанием, никак не уживалось с естественными движениями души. У нее даже мелькнула надежда, что теперь, когда сэр Уилоби видит их рядом, у него наконец откроются глаза и он убедится, что только в мисс Дейл обретет он подругу, в самом деле достойную его; да, да, конечно, же, он должен увидеть, насколько больше ему подходит блестяще одаренная и преданная ему мисс Дейл, чем такое холодное и неотзывчивое существо, как она, - не может быть, чтобы после такого сравнения он не оценил мисс Дейл по достоинству! Как ни призрачна была эта надежда, Клара думала о ней с таким упорством, что почти уверовала в возможность ее осуществления. В качестве увертюры к действию Клара погрузилась в бездну самоуничижения - такую глубокую, что заподозрить ее в неискренности было бы грешно. И все же самоуничижение ее было в большой мере надуманным.
The tempers of the young are liquid fires in isles of quicksand; the precious metals not yet cooled in a solid earth. Her compassion for Laetitia was less forced, but really she was almost as earnest in her self-abasement, for she had not latterly been brilliant, not even adequate to the ordinary requirements of conversation. She had no courage, no wit, no diligence, nothing that she could distinguish save discontentment like a corroding acid, and she went so far in sincerity as with a curious shift of feeling to pity the man plighted to her. If it suited her purpose to pity Sir Willoughby, she was not moved by policy, be assured; her needs were her nature, her moods her mind; she had the capacity to make anything serve her by passing into it with the glance which discerned its usefulness; and this is how it is that the young, when they are in trouble, without approaching the elevation of scientific hypocrites, can teach that able class lessons in hypocrisy. Душа наша в молодости - огонь, разведенный на зыбком плавуне, драгоценный сплав, не остывший и еще не отлитый в форму. Гораздо более искренним чувством была жалость к Летиции, в нем было меньше посторонних примесей; впрочем, самоумаление Клары имело под собой довольно реальную почву, ибо последнее время бедняжка и в самом деле совсем не блистала, с трудом поддерживая даже самый обыкновенный разговор. Она не находила в себе ни смелости, ни остроумия, ни прилежания - ничего, кроме недовольства жизнью и собой, которое точило ее, как ржавчина; и она дошла до того, что каким-то необъяснимым образом умудрялась искренне жалеть уже не себя, а того, кто связал себя с нею словом. Не следует, однако, думать - хоть жалость к сэру Уилоби до некоторой степени и отвечала ее интересам, - будто Клара вызвала это чувство в себе нарочно, по каким-либо тактическим соображениям. Нет, просто она попала в тиски, у нее больше не было ни личности, ни собственных мыслей, она была во власти минуты и настроения этой минуты. Бессознательно, с одного взгляда угадывала она, чем могло быть ей полезным то или иное явление. Юные души, столь, казалось бы, не искушенные в науке лицемерия, если их довести до отчаяния, могут кое-чему научить и верховных жрецов этой науки.
"Why should not Willoughby be happy?" she said; and the exclamation was pushed forth by the second thought: "Then I shall be free!" Still that thought came second.

The desire for the happiness of Willoughby was fervent on his behalf and wafted her far from friends and letters to a narrow Tyrolean valley, where a shallow river ran, with the indentations of a remotely seen army of winding ranks in column, topaz over the pebbles to hollows of ravishing emerald. There sat Liberty, after her fearful leap over the prison-wall, at peace to watch the water and the falls of sunshine on the mountain above, between descending pine-stem shadows. Clara's wish for his happiness, as soon as she had housed herself in the imagination of her freedom, was of a purity that made it seem exceedingly easy for her to speak to him.
"Ведь Уилоби мог бы быть счастлив, - говорила она себе и прибавляла: - А заодно и я обрела бы свободу!" Но все же не это было ее первой мыслью. Она действительно желала счастья сэру Уилоби в первую голову ради него самого, но - что делать? - это альтруистическое желание уносило ее далеко, в тихую долину среди Тирольских гор, где, сверкая камешками, журчал ручеек и со дна его, смутно виднеясь, в вечном винтообразном движении, стройными колоннами поднимались прозрачные полчища, то голубые, как топаз, то - в глубинах - зеленые, как изумруд; туда, где можно было забыть о брачных подружках, требующих ответа на свои письма. Там, в этой долине, ожидает ее - как только она свершит свой отчаянный прыжок через тюремную стену - Свобода, там можно предаваться безмятежному созерцанию гор, освещенных солнцем и испещренных тенями от сосен, растущих по их склонам. И теперь, когда она уже сделала Свободу своим жилищем и мысленно в нем поселилась, ее забота о счастье сэра Уилоби представлялась ей такой бескорыстной и чистой, что она была готова хоть сейчас завести с ним разговор на эту тему.
The opportunity was offered by Sir Willoughby. Every morning after breakfast Miss Dale walked across the park to see her father, and on this occasion Sir Willoughby and Miss Middleton went with her as far as the lake, all three discoursing of the beauty of various trees, birches, aspens, poplars, beeches, then in their new green. Miss Dale loved the aspen, Miss Middleton the beech, Sir Willoughby the birch, and pretty things were said by each in praise of the favoured object, particularly by Miss Dale. So much so that when she had gone on he recalled one of her remarks, and said: "I believe, if the whole place were swept away to-morrow, Laetitia Dale could reconstruct it and put those aspens on the north of the lake in number and situation correctly where you have them now. I would guarantee her description of it in absence correct." Случай не заставил себя ждать: сэр Уилоби сам дал повод к такому разговору. Каждое утро после завтрака мисс Дейл имела обыкновение наведываться к отцу. На этот раз сэр Уилоби и мисс Мидлтон вызвались проводить ее до пруда. Все трое шли и восхищались березами, осинами, тополями и буками, только что нарядившимися в весеннюю зелень. Любимым деревом мисс Дейл была осина, мисс Мидлтон предпочитала бук, а сэр Уилоби - березу; каждый произнес похвальное слово своему любимцу, причем красноречивее всех оказалась мисс Дейл. Победа ее была столь очевидна, что сэр Уилоби, после того как они с ней расстались, процитировав одно из ее выражений, сказал:

- Я не сомневаюсь, что если бы завтра весь парк был сметен ураганом, Летиция Дейл могла бы его восстановить целиком, а уж осины свои на северном берегу пруда она рассадила бы по местам, не забыв ни единого деревца, и даже если бы ей пришлось уехать и поселиться где-нибудь вдали от Паттерн-холла, я уверен, что она унесла бы в памяти точнейший план моего парка.
"Why should she be absent?" said Clara, palpitating.

"Well, why!" returned Sir Willoughby. "As you say, there is no reason why. The art of life, and mine will be principally a country life--town is not life, but a tornado whirling atoms--the art is to associate a group of sympathetic friends in our neighbourhood; and it is a fact worth noting that if ever I feel tired of the place, a short talk with Laetitia Dale refreshes it more than a month or two on the Continent. She has the well of enthusiasm. And there is a great advantage in having a cultivated person at command, with whom one can chat of any topic under the sun. I repeat, you have no need of town if you have friends like Laetitia Dale within call. My mother esteemed her highly."
- Но зачем ей селиться вдали от него? - спросила Клара, и сердце ее сильно застучало.

- Вот и я твержу ей: зачем? - сказал сэр Уилоби. - Вы совершенно правы, ей незачем отсюда уезжать. Настоящая жизнь, - я имею в виду жизнь в деревне, где надеюсь проводить большую часть времени, ибо в городе не жизнь, а сплошное коловращение, - итак, настоящая жизнь, по моему мнению, заключается в том, чтобы иметь под боком близких нам по духу друзей; а надобно сказать, что всякий раз, как я начинаю немного скучать в родных палестинах, мне довольно самой короткой беседы с мисс Дейл, чтобы вновь ощутить всю их прелесть. Один такой разговор стоит двух месяцев, проведенных на континенте. Это неисчерпаемый источник воодушевления. Как хорошо иметь возле себя человека с развитым вкусом, с которым можно говорить обо всем на свете! Повторяю - живя бок о бок с таким другом, как Летиция Дейл, можно прекрасно обойтись без столицы. Покойная матушка ценила ее чрезвычайно высоко.
"Willoughby, she is not obliged to go."

"I hope not. And, my love, I rejoice that you have taken to her. Her father's health is poor. She would be a young spinster to live alone in a country cottage."

"What of your scheme?"

"Old Vernon is a very foolish fellow."

"He has declined?"

"Not a word on the subject! I have only to propose it to be snubbed, I know."

"You may not be aware how you throw him into the shade with her."

"Nothing seems to teach him the art of dialogue with ladies."
- Но ведь ей незачем уезжать отсюда, Уилоби.

- Разумеется, незачем. Как же я рад, любовь моя, что она пришлась вам по душе! Здоровье ее отца весьма зыбко. А вековать одной в коттедже - для этого она еще слишком молода.

- А что ваш проект?

- Старина Вернон немыслимый чудак.

- Он отказался?

- Я даже не заикнулся ему об этом! Представляю себе, как бы он меня отбрил, если бы я отважился затеять с ним этот разговор!

- Вы, верно, не отдаете себе в этом отчета, но в вашем присутствии ему трудно привлечь ее внимание.

- Бедняга никак не овладеет искусством поддерживать разговор с дамами.
"Are not gentlemen shy when they see themselves outshone?"

"He hasn't it, my love: Vernon is deficient in the lady's tongue."

"I respect him for that."

"Outshone, you say? I do not know of any shining--save to one, who lights me, path and person!"

The identity of the one was conveyed to her in a bow and a soft pressure.

"Not only has he not the lady's tongue, which I hold to be a man's proper accomplishment," continued Sir Willoughby, "he cannot turn his advantages to account. Here has Miss Dale been with him now four days in the house. They are exactly on the same footing as when she entered it. You ask? I will tell you. It is this: it is want of warmth. Old Vernon is a scholar--and a fish. Well, perhaps he has cause to be shy of matrimony; but he is a fish."
- Вам не кажется, что всякий джентльмен стушевался бы на его месте, почувствовав, что его затмевает чужой блеск?

- Душа моя, да он просто понятия не имеет, как следует говорить с дамами.

- И я его за это очень уважаю.

- Как вы сказали - блеск? Я знаю только один источник света, который озаряет мой путь!

Поклон и легкое пожатие руки, сопровождавшие эти слова, не позволяли сомневаться, о каком источнике света шла речь.

- Мало того что он не владеет языком, на котором говорят с дамами, - а, на мой взгляд, всякий образованный мужчина обязан им владеть, - продолжал сэр Уилоби, - он совершенно не умеет использовать свои преимущества. Вот уже четыре дня, как он живет под одной кровлей с мисс Дейл, а отношения между ними не продвинулись ни на шаг. Хотите знать - отчего? Извольте, я скажу вам: недостаток темперамента. Старина Вернон, разумеется, весьма ученый малый, но при всем том он: рыба. Положим, у него свои причины бояться брака, но все равно он рыба.
"You are reconciled to his leaving you?"

"False alarm! The resolution to do anything unaccustomed is quite beyond old Vernon."

"But if Mr. Oxford--Whitford . . . your swans coming sailing up the lake, how beautiful they look when they are indignant! I was going to ask you, surely men witnessing a marked admiration for some one else will naturally be discouraged?"
- Следовательно, вы примирились с тем, что он вас покидает?

- Ложная тревога! Старина Вернон не способен на столь решительный шаг.

- Но если мистер Оксфорд: Уитфорд: Ах, ваши лебеди плывут сюда! Смотрите, какой у них негодующий вид! Как они красивы! Я хотела сказать - быть может, мужчина, когда он видит, что женщина явно отдает предпочтение другому, чувствует себя обескураженным?
Sir Willoughby stiffened with sudden enlightenment.

Though the word jealousy had not been spoken, the drift of her observations was clear. Smiling inwardly, he said, and the sentences were not enigmas to her: "Surely, too, young ladies . . . a little?--Too far? But an old friendship! About the same as the fitting of an old glove to a hand. Hand and glove have only to meet. Where there is natural harmony you would not have discord. Ay, but you have it if you check the harmony. My dear girl! You child!"

He had actually, in this parabolic, and commendable, obscureness, for which she thanked him in her soul, struck the very point she had not named and did not wish to hear named, but wished him to strike; he was anything but obtuse. His exultation, of the compressed sort, was extreme, on hearing her cry out:
Сэр Уилоби так и замер от внезапно осенившей его догадки. Хоть слово "ревность" и не было произнесено, он понял, к чему клонила Клара. Внутренне улыбаясь, он сказал - и тон его не оставлял места для сомнений:

- Быть может, некоторые юные девы тоже чувствуют себя "обескураженными", а? Немножко? Я, кажется, чересчур далеко зашел? Но ведь это же такая давняя дружба! Это как старая перчатка: раз - и натянулась на руку! Там, где существует естественная гармония, нет места разладу. И малейшее препятствие на пути этой дружбы тотчас внесло бы разлад. Милая моя! Какое вы еще дитя!

В своей иносказательной речи, построенной с похвальной туманностью, за которую Клара в душе была ему благодарна, он коснулся той самой темы, на которую ей хотелось завести разговор, и - как ей того хотелось - не называя вещей своими именами.
"Young ladies may be. Oh! not I, not I. I can convince you. Not that. Believe me, Willoughby. I do not know what it is to feel that, or anything like it. I cannot conceive a claim on any one's life--as a claim: or the continuation of an engagement not founded on perfect, perfect sympathy. How should I feel it, then? It is, as you say of Mr. Ox--Whitford, beyond me."

Sir Willoughby caught up the Ox--Whitford.
- Нет, нет, уверяю вас, другие - может быть, но я - никогда! - воскликнула она к вящему восторгу своего собеседника. - Право, Уилоби, здесь совсем не то, - уверяла она. - Я в жизни не испытывала ничего похожего на чувство, которое вы имеете в виду. Я ни на минуту не могу себе представить, будто имею какие-либо права на другого человека, я не допускаю, чтобы люди считали себя связанными словом, если между ними нет полного - полнейшего - во всем согласия. Поэтому чувство, на которое вы намекаете, для меня немыслимо - непостижимо, как вы однажды выразились, говоря о поведении Окс: Уитфорда.

Сэр Уилоби не пропустил эту оговорку мимо ушей.
Bursting with laughter in his joyful pride, he called it a portrait of old Vernon in society. For she thought a trifle too highly of Vernon, as here and there a raw young lady does think of the friends of her plighted man, which is waste of substance properly belonging to him, as it were, in the loftier sense, an expenditure in genuflexions to wayside idols of the reverence she should bring intact to the temple. Derision instructs her. Исполненный горделивого восторга, он громко расхохотался. "Окс-Уитфорд" - да ведь это же точный портрет старины Вернона в гостиной! Он и в самом деле "окс" - сущий бык![5]

Очевидно, Клара, как это сплошь и рядом случается с неопытными девицами по отношению к друзьям своего суженого, несколько переоценивала достоинства Вернона, растрачивая впустую то, что принадлежало по праву одному ему, Уилоби, или, выражаясь высоким стилем, преклоняя колена перед идолами, расставленными на пути к храму, к тому самому храму, в который ей следовало нести свой религиозный пыл нерастраченным. Ну, да это пройдет, тут единственный лекарь - смех.
Of the other subject--her jealousy--he had no desire to hear more. She had winced: the woman had been touched to smarting in the girl: enough. She attempted the subject once, but faintly, and his careless parrying threw her out. Clara could have bitten her tongue for that reiterated stupid slip on the name of Whitford; and because she was innocent at heart she persisted in asking herself how she could be guilty of it.

"You both know the botanic titles of these wild flowers," she said.

"Who?" he inquired.

"You and Miss Dale."
Что касается другого - ее ревности, он и слышать о ней больше не желал. Клара задета, в девушке уязвлена женщина, и прекрасно. Слабые попытки Клары продолжать разговор на эту тему разбились об уклончивые ответы Уилоби. Клара была готова откусить себе язык за свою вторичную оговорку при произнесении имени Уитфорда; именно оттого, что она была в душе невинна, она не понимала, как могло случиться, что она так глупо споткнулась на его имени.

- Вы оба знаете ботанические наименования этих полевых цветов, - сказала она.

- Кто - оба? - спросил он.

- Вы и мисс Дейл.
Sir Willoughby shrugged. He was amused.

"No woman on earth will grace a barouche so exquisitely as my Clara."

"Where?" said she.

"During our annual two months in London. I drive a barouche there, and venture to prophesy that my equipage will create the greatest excitement of any in London. I see old Horace De Craye gazing!"
Сэр Уилоби пожал плечами. Это становилось забавным.

- Я знаю только одну женщину на свете, которая достойна украсить мое ландо, - только Клару, только мою Клару!

- Какое ландо? Где?

- В Лондоне, моя дорогая, в Лондоне, где мы будем проводить по два месяца в году. Там я разъезжаю в ландо и смею вас уверить, мой экипаж произведет настоящий фурор. У старины де Крея глаза на лоб полезут, когда он его увидит.
She sighed. She could not drag him to the word, or a hint of it necessary to her subject.

But there it was; she saw it. She had nearly let it go, and blushed at being obliged to name it.

"Jealousy, do you mean. Willoughby? the people in London would be jealous?--Colonel De Craye? How strange! That is a sentiment I cannot understand."

Sir Willoughby gesticulated the "Of course not" of an established assurance to the contrary.

"Indeed, Willoughby, I do not."

"Certainly not."
Клара вздохнула. Никакими силами не удавалось ей хотя бы намеком навести разговор на нужную тему.

И вдруг она поняла, что чуть не упустила такую возможность; слегка зарумянившись, оттого что ей приходится наконец произнести это неприятное слово, она спросила:

- Вы имеете в виду зависть, Уилоби? Вы хотите сказать, что лондонцы будут вам завидовать? И полковник де Крей? Как это странно! Зависть и ревность - вот чувства, которых мне никогда не понять.

Сэр Уилоби развел руками: "Ну, конечно", всей своей мимикой давая понять, что это ее заявление он не ставит ни во что.

- Нет, Уилоби, не смейтесь, мне они в самом деле недоступны.

- Разумеется.
He was now in her trap. And he was imagining himself to be anatomizing her feminine nature.

"Can I give you a proof, Willoughby? I am so utterly incapable of it that--listen to me--were you to come to me to tell me, as you might, how much better suited to you Miss Dale has appeared than I am--and I fear I am not; it should be spoken plainly; unsuited altogether, perhaps--I would, I beseech you to believe--you must believe me--give you . . . give you your freedom instantly; most truly; and engage to speak of you as I should think of you. Willoughby, you would have no one to praise you in public and in private as I should, for you would be to me the most honest, truthful, chivalrous gentleman alive. And in that case I would undertake to declare that she would not admire you more than I; Miss Dale would not; she would not admire you more than I; not even Miss Dale."
Вот он и попался в ее ловушку! И притом ему все еще продолжало казаться, что это он исследует анатомию женской души.

- Хотите, я вам докажу? Послушайте: Я настолько лишена этого чувства, что если бы вы ко мне пришли и сказали, - и, право же, я ничего бы в этом не нашла удивительного! - сказали, что мисс Дейл, как вы убедились, больше соответствует вам по своему складу, чем я, - а я, как мне кажется, подхожу вам очень мало, а вернее: если уж говорить начистоту, - совсем не подхожу: если бы вы мне так сказали: - только поверьте мне, прошу вас, Уилоби!.. - я бы тотчас вернула вам свободу! Право! И я всюду говорила бы о вас с искренним восхищением. Ах, Уилоби, поверьте, никто не отзывался бы о вас лучше, чем я, - и в частном разговоре, и в обществе, ибо в моих глазах вы остались бы самым честным, самым правдивым и благородным джентльменом, какого мне доводилось знать! Никто, - я осмеливаюсь это утверждать, даже она не могла бы восхищаться вами больше, чем я. Нет, нет, сама мисс Дейл не так бы вас превозносила, как я!
This, her first direct leap for liberty, set Clara panting, and so much had she to say that the nervous and the intellectual halves of her dashed like cymbals, dazing and stunning her with the appositeness of things to be said, and dividing her in indecision as to the cunningest to move him of the many pressing.

The condition of feminine jealousy stood revealed.

He had driven her farther than he intended.
У Клары захватило дух от этого ее первого рывка на свободу; она как бы распалась на две части - на рассудок и нервы, и обе половинки бились друг о друга, оглушая ее своим кимвальным звоном; она была ошеломлена количеством мыслей, которые ей хотелось высказать, и необходимостью выбрать из них те, что вернее бы на него подействовали. Короче говоря, на самый непредвзятый взгляд она являла собой олицетворение женской ревности.

Он увидел, что и в самом деле зашел слишком далеко.

- Позвольте же мне устранить:

Подыскивая нужные слова, он пытался успокоить ее голосом и прикосновением руки.
"Come, let me allay these . . ." he soothed her with hand and voice, while seeking for his phrase; "these magnified pinpoints. Now, my Clara! on my honour! and when I put it forward in attestation, my honour has the most serious meaning speech can have; ordinarily my word has to suffice for bonds, promises, or asseverations; on my honour! not merely is there, my poor child! no ground of suspicion, I assure you, I declare to you, the fact of the case is the very reverse. Now, mark me; of her sentiments I cannot pretend to speak; I did not, to my knowledge, originate, I am not responsible for them, and I am, before the law, as we will say, ignorant of them; that is, I have never heard a declaration of them, and I, am, therefore, under pain of the stigma of excessive fatuity, bound to be non-cognizant. But as to myself I can speak for myself and, on my honour! Clara--to be as direct as possible, even to baldness, and you know I loathe it--I could not, I repeat, I could not marry Laetitia Dale! Let me impress it on you. - Позвольте же мне стереть эти пятнышки, величиною с булавочную головку, которые вам угодно было столь чудовищно преувеличить. Моя дорогая Клара! Клянусь вам честью, а я, надо сказать, не бросаюсь этим словом, ибо привык к тому, что моего простого слова достаточно, что люди верят моим заявлениям, заверениям и поручительствам: Итак, милое мое дитя, клянусь честью, что для ваших подозрений не только нет никаких оснований, но заверяю вас самым решительным образом - вы пребываете в совершеннейшем заблуждении. Заметьте, я не говорю о чувствах, какие питает она - в них, насколько мне известно, я неповинен и поэтому за них не в ответе. Мне, так сказать, официально ничего о них не известно. Мне о них никто не объявлял, я не должен даже подозревать о их существовании, иначе я рискую прослыть невозможным фатом. Что касается меня самого: клянусь честью, Клара: я буду откровенен, даже немного груб, быть может, - а вы знаете, как мне это ненавистно! - так вот, я не мог бы, повторяю, никогда не мог бы жениться на Летиции Дейл! Запомните это.
No flatteries--we are all susceptible more or less--no conceivable condition could bring it about; no amount of admiration. She and I are excellent friends; we cannot be more. When you see us together, the natural concord of our minds is of course misleading. She is a woman of genius. I do not conceal, I profess my admiration of her. There are times when, I confess, I require a Laetitia Dale to bring me out, give and take. I am indebted to her for the enjoyment of the duet few know, few can accord with, fewer still are allowed the privilege of playing with a human being. I am indebted, I own, and I feel deep gratitude; I own to a lively friendship for Miss Dale, but if she is displeasing in the sight of my bride by . . . by the breadth of an eyelash, then . . ." Ни лесть, - а кто из нас на нее не падок! - ни любые другие обстоятельства на свете не вынудили бы меня на такой шаг. Как бы мною ни восхищались! Мы с ней - отличные друзья, и только, и никогда не станем друг для друга чем-либо большим. Когда вы видите нас вместе, вас может ввести в заблуждение созвучность наших умов. Она женщина редких дарований, и я откровенно ею восхищаюсь. Временами, признаюсь, для своего рода умственной гимнастики мне требуется общество человека, подобного мисс Дейл. Ей обязан я тем редкостным наслаждением, о котором многие не имеют и понятия и которое очень немногим дано испытать, - наслаждением, какое бывает у исполнителей дуэта. Да, я многим обязан мисс Дейл, она вызывает у меня глубокую признательность. Не стану скрывать - чувство живейшей дружбы связывает меня с мисс Дейл, - и тем не менее, если моей милой - хоть на столечко, на толщину реснички! - неприятен вид мисс Дейл: то: то:
Sir Willoughby's arm waved Miss Dale off away into outer darkness in the wilderness.

Clara shut her eyes and rolled her eyeballs in a frenzy of unuttered revolt from the Egoist.

But she was not engaged in the colloquy to be an advocate of Miss Dale or of common humanity.

"Ah!" she said, simply determining that the subject should not drop.
И мановением руки сэр Уилоби отбросил мисс Дейл куда-то далеко, туда, где царили мрак и безлюдие.

Клара опустила глаза, чтобы скрыть сверкнувшую в них молнию ярости, свое немое возмущение эгоистом.

Впрочем, разговор этот она завела не для того, чтобы вступиться за права мисс Дейл или страждущего человечества.

- Ах! - произнесла она, чтобы заполнить паузу и не дать разговору заглохнуть.
"And, ah!" he mocked her tenderly. "True, though! And who knows better than my Clara that I require youth, health, beauty, and the other undefinable attributes fitting with mine and beseeming the station of the lady called to preside over my household and represent me? What says my other self? my fairer? But you are! my love, you are! Understand my nature rightly, and you . . . " - Ах, ах! - нежно поддразнил он ее. - И тем не менее это так! Моя Клара прекрасно знает, что мне требуется молодость, здоровье, красота и кое-какие другие, не поддающиеся определению качества, соответствующие положению той, что предстоит возглавить мой дом и носить мое имя! Но что говорит мое второе, мое лучшее "я"? Конечно же, вы мое лучшее "я". Не спорьте, любовь моя, так оно и есть! Только поймите правильно мою натуру, и тогда:
"I do! I do!" interposed Clara; "if I did not by this time I should be idiotic. Let me assure you, I understand it. Oh! listen to me: one moment. Miss Dale regards me as the happiest woman on earth. Willoughby, if I possessed her good qualities, her heart and mind, no doubt I should be. It is my wish--you must hear me, hear me out--my wish, my earnest wish, my burning prayer, my wish to make way for her. She appreciates you: I do not--to my shame, I do not. She worships you: I do not, I cannot. You are the rising sun to her. It has been so for years. No one can account for love; I daresay not for the impossibility of loving . . . loving where we should; all love bewilders me. I was not created to understand it. But she loves you, she has pined. I believe it has destroyed the health you demand as one item in your list. But you, Willoughby, can restore that. Travelling, and . . . and your society, the pleasure of your society would certainly restore it. You look so handsome together! She has unbounded devotion! as for me, I cannot idolize. I see faults: I see them daily. They astonish and wound me. Your pride would not bear to hear them spoken of, least of all by your wife. You warned me to beware--that is, you said, you said something." - Но ведь я ее давно поняла! - перебила Клара. - Я была бы просто слабоумной, если бы за этот срок не поняла, что вы собой представляете. Позвольте мне заверить вас, что я прекрасно вас понимаю. Выслушайте меня! Всего лишь одну минуту! В глазах мисс Дейл я самая счастливая женщина на свете. Ах, Уилоби, если бы я обладала ее сердцем и умом, я бы, верно, и на самом деле ощущала себя счастливейшей из счастливых. Я хочу: Только выслушайте меня, выслушайте до конца! Я хочу, я жажду, я молюсь о том, чтобы уступить ей свое место. Она ценит вас по достоинству, а я нет. Да, к стыду своему, я не ценю вас, как должно. Она преклоняется перед вами, а я - нет, я не могу преклоняться. Вы для нее - солнце, вот уже много лет озаряющее ее жизнь. В любви загадочно все - и почему мы любим, и почему мы не можем полюбить тех, кто: словом, тех, кого нам следовало бы полюбить. Я же вообще не понимаю любви. Видно, мне не дано испытать это чувство. А что мисс Дейл вас любит, это бесспорно. Она высохла от тоски. Любовь к вам, должно быть, и подточила ее здоровье - то самое качество, на котором вы так настаиваете. Но ведь вы же, Уилоби, и могли бы ее исцелить! Путешествие и: и: ваше общество, ах, она бы с вами расцвела! Вы и мисс Дейл - такая прекрасная пара! Она преданна вам безгранично, а я: я не умею преклоняться. Я не могу не замечать ваших недостатков, я вижу их на каждом шагу. Они каждый раз заново удивляют меня и ранят. Вы слишком горды, чтобы слышать о них, тем более от жены. Вы ведь сами меня предостерегали от: то есть: словом, вы говорили что-то в этом духе:
Her busy brain missed the subterfuge to cover her slip of the tongue.

Sir Willoughby struck in: "And when I say that the entire concatenation is based on an erroneous observation of facts, and an erroneous deduction from that erroneous observation!--? No, no. Have confidence in me. I propose it to you in this instance, purely to save you from deception. You are cold, my love? you shivered."

"I am not cold," said Clara. "Some one, I suppose, was walking over my grave."
Она чувствовала, что проговорилась. Впрочем, ей уже было не да случайных оговорок.

- А если я вам докажу, - начал сэр Уилоби, - что все ваши построения зиждутся на ложной основе и что все ваши доводы - не более как результат ошибочного толкования фактов? Вы не правы, поверьте! Я хочу вывести вас из заблуждения. Что с вами? Вы дрожите - вам холодно?

- Нет, мне не холодно, - ответила Клара. - Говорят, так бывает, когда кто-то пройдется по твоей могиле.
The gulf of a caress hove in view like an enormous billow hollowing under the curled ridge.

She stooped to a buttercup; the monster swept by.

"Your grave!" he exclaimed over her head; "my own girl!"

"Is not the orchid naturally a stranger in ground so far away from the chalk, Willoughby?"

"I am incompetent to pronounce an opinion on such important matters. My mother had a passion for every description of flower. I fancy I have some recollection of her scattering the flower you mention over the park."
На горизонте возник страшный призрак: призрак ласки. Он шел на Клару огромной волной, и гребень ее уже начинал заворачиваться над округлой впадиной могучего вала.

Она быстро склонилась к цветку лютика, и чудовище исчезло.

- По вашей могиле?! - раздалось у нее над головой. - Родная моя, что с вами?

- Я не знала, Уилоби, что орхидные водятся так далеко от меловых грунтов!

- Я не чувствую себя достаточно компетентным в столь важном вопросе. Покойная матушка страстно любила цветы. Насколько мне помнится, это она сама рассадила по всему парку растение, о котором вы говорите.
"If she were living now!"

"We should be happy in the blessing of the most estimable of women, my Clara."

"She would have listened to me. She would have realized what I mean."

"Indeed, Clara--poor soul!" he murmured to himself, aloud; "indeed you are absolutely in error. If I have seemed--but I repeat, you are deceived. The idea of 'fitness' is a total hallucination. Supposing you--I do it even in play painfully--entirely out of the way, unthought of. . ."

"Extinct," Clara said low.
- Ах, если бы она была жива!

- Да, моя Клара, мы получили бы благословение самой достойной женщины на свете.

- Она бы выслушала меня. Она бы поняла, что я хочу сказать.

- Бедная, бедная Клара! - пробормотал он как бы про себя. - Право же, вы заблуждаетесь. Если вам показалось: но повторяю, вы ошибаетесь. Ваши мысли о том, что кто-то другой "подходит" мне, - просто-напросто бред. Предположим, что вы: мне больно это выговорить даже в шутку, - предположим, что вас нет, совсем нет: что вы:

- Что я умерла? - тихо подсказала Клара.
"Non-existent for me," he selected a preferable term. "Suppose it; I should still, in spite of an admiration I have never thought it incumbent on me to conceal, still be--I speak emphatically--utterly incapable of the offer of my hand to Miss Dale. It may be that she is embedded in my mind as a friend, and nothing but a friend. I received the stamp in early youth. People have noticed it--we do, it seems, bring one another out, reflecting, counter-reflecting." Но сэр Уилоби нашел более приемлемую формулировку.

- Даже если бы предположить, что вы перестали существовать для меня, - сказал он. - Представим себе на минуту! Я бы все равно, несмотря на все восхищение, которое испытываю перед мисс Дейл и которое не считаю нужным скрывать, все равно бы не мог, - уверяю вас самым торжественным образом, - я все равно не мог бы предложить ей свою руку! Быть может, это оттого, что я с юных лет привык смотреть на нее как на друга, и только друга. Говорят, когда мы вместе, мы как бы выявляем один другого - двойное отражение, что ли:
She glanced up at him with a shrewd satisfaction to see that her wicked shaft had stuck.

"You do; it is a common remark," she said. "The instantaneous difference when she comes near, any one might notice."

"My love," he opened the iron gate into the garden, "you encourage the naughty little suspicion."

"But it is a beautiful sight, Willoughby. I like to see you together. I like it as I like to see colours match."
Она взглянула ему в лицо с тонкой усмешкой: лукавая стрела, пущенная ею, попала в цель!

- Это верно, все это замечают, - подтвердила она. - Да и невозможно не заметить, как вы всякий раз преображаетесь в присутствии мисс Дейл.

- Ай-яй-яй, душа моя, - сказал он, распахивая перед нею чугунную калитку, ведущую в палисадник, - вот мы и опять отдались этому гадкому подозрению.

- Что вы, Уилоби! Я всегда любуюсь вами обоими. Я люблю видеть вас вместе, мне это доставляет такое же удовольствие, как гармоническое сочетание красок.
"Very well. There is no harm then. We shall often be together. I like my fair friend. But the instant!--you have only to express a sentiment of disapprobation."

"And you dismiss her."

"I dismiss her. That is, as to the word, I constitute myself your echo, to clear any vestige of suspicion. She goes."

"That is a case of a person doomed to extinction without offending."

"Not without: for whoever offends my bride, my wife, my sovereign lady, offends me: very deeply offends me."
- Вот и отлично! Следовательно, все хорошо. Вы часто будете иметь возможность видеть нас вместе. Я, разумеется, привязан к подруге своей юности, но как только вы: стоит лишь вам высказать малейшее неудовольствие, и:

- И - ее нет?

- И ее нет. Как видите, я - ваше эхо. Так будет не только на словах, но и на деле: я буду эхом ваших желаний, чтобы у вас не оставалось и тени сомнения. Она должна будет исчезнуть с нашего горизонта.

- Иначе говоря, вы готовы подписать смертный приговор человеку, который ни в чем не повинен?

- Как это не повинен? Всякий, кто причиняет боль моей невесте, моей жене, моей владычице, причиняет боль и мне, очень, очень сильную боль.
"Then the caprices of your wife . . ." Clara stamped her foot imperceptibly on the lawn-sward, which was irresponsively soft to her fretfulness. She broke from the inconsequent meaningless mild tone of irony, and said: "Willoughby, women have their honour to swear by equally with men:--girls have: they have to swear an oath at the altar; may I to you now? Take it for uttered when I tell you that nothing would make me happier than your union with Miss Dale. I have spoken as much as I can. Tell me you release me."

With the well-known screw-smile of duty upholding weariness worn to inanition, he rejoined: "Allow me once more to reiterate, that it is repulsive, inconceivable, that I should ever, under any mortal conditions, bring myself to the point of taking Miss Dale for my wife. You reduce me to this perfectly childish protestation--pitiably childish! But, my love, have I to remind you that you and I are plighted, and that I am an honourable man?"
- Следовательно, капризы вашей жены: - Клара даже тихонько притопнула, произнося эти слова, но сердитая ножка увязла в мягкой траве. - Уилоби, клясться честью могут не одни мужчины, - продолжала она, отказавшись от взятого было ею тона легкой иронии. - Женщины тоже дорожат своей честью, девушки клянутся ею у алтаря. Позвольте мне произнести свою клятву сейчас, ибо то, что я хочу вам сказать, - святая правда: ничто на свете не могло бы меня так обрадовать, как ваш союз с мисс Дейл! Мне нечего к этому прибавить. Скажите же, что освобождаете меня от моего слова!

С вымученной улыбкой смертельно усталого человека, для которого, однако, долг превыше всего, сэр Уилоби ответил:

- Позвольте мне еще раз повторить, что нет и не может быть таких обстоятельств, при которых я решился бы взять в жены мисс Дейл. Вот, душа моя, какие я вынужден делать признания - смешные, младенчески нелепые! Неужели я должен еще раз напомнить вам, что мы оба связаны словом и что я - человек чести?
"I know it, I feel it--release me!" cried Clara.

Sir Willoughby severely reprehended his short-sightedness for seeing but the one proximate object in the particular attention he had bestowed on Miss Dale. He could not disavow that they had been marked, and with an object, and he was distressed by the unwonted want of wisdom through which he had been drawn to overshoot his object. His design to excite a touch of the insane emotion in Clara's bosom was too successful, and, "I was not thinking of her," he said to himself in his candour, contrite.
- Я это знаю и чувствую. Но отпустите в таком случае вы меня!

Сэр Уилоби жестоко укорял себя в недальновидности: своей подчеркнутой любезностью к мисс Дейл он преследовал одну, ближайшую цель, упустив из виду все остальное. Он не мог отрицать ни того, что внимание его к мисс Дейл и в самом деле было подчеркнутым, ни того, что оно преследовало определенную цель, и теперь его удручало собственное, столь, казалось бы, несвойственное ему недомыслие, заставившее его потерять всякое чувство меры. Его замысел - пробудить в Клариной душе слепое чудовище ревности - удался слишком хорошо. "Я и не подумал о ней самой", - говорил он себе с искренним раскаянием.
She cried again: "Will you not, Willoughby--release me?"

He begged her to take his arm.

To consent to touch him while petitioning for a detachment, appeared discordant to Clara, but, if she expected him to accede, it was right that she should do as much as she could, and she surrendered her hand at arm's length, disdaining the imprisoned fingers. He pressed them and said: "Dr Middleton is in the library. I see Vernon is at work with Crossjay in the West-room--the boy has had sufficient for the day. Now, is it not like old Vernon to drive his books at a cracked head before it's half mended?"
- Отпустите меня, Уилоби! Пожалуйста! - не унималась Клара.

Он предложил ей опереться на его руку.

Прикоснуться к нему - в ту самую минуту, когда она умоляла о расторжении уз, которые их связывают, - казалось Кларе кощунством. Впрочем, если она рассчитывает на уступки с его стороны, ей тоже следовало идти ему навстречу там, где это возможно. И она подала ему руку, стараясь не думать о своих пальцах, заключенных в нежный плен. Сжав их слегка, он сказал:

- Доктор Мидлтон в библиотеке. Я вижу, что Вернон занимается с Кросджеем в Западной комнате, - он замучил мальчишку. Как это, однако, похоже на старину Вернона: у того еще не успела зажить голова, а он - давай забивать ее своими книжками!
He signalled to young Crossjay, who was up and out through the folding windows in a twinkling.

"And you will go in, and talk to Vernon of the lady in question," Sir Willoughby whispered to Clara. "Use your best persuasions in our joint names. You have my warrant for saying that money is no consideration; house and income are assured. You can hardly have taken me seriously when I requested you to undertake Vernon before. I was quite in earnest then as now. I prepare Miss Dale. I will not have a wedding on our wedding-day; but either before or after it, I gladly speed their alliance. I think now I give you the best proof possible, and though I know that with women a delusion may be seen to be groundless and still be cherished, I rely on your good sense."
Сэр Уилоби сделал знак юному Кросджею, и тот в одно мгновение выскочил к ним на газон через стеклянную дверь.

- А вы покуда поговорите с Верноном об интересующей нас даме, - шепнул сэр Уилоби Кларе. - Употребите все ваше влияние от имени нас обоих! Дайте ему понять, что за деньгами дело не станет; жилье и ежегодный доход будут обеспечены. Вы, должно быть, не приняли всерьез мои слова, когда я вас просил поговорить с Верноном первый раз. Между тем я тогда был настроен так же решительно, как и теперь. Мисс Дейл я беру на себя. Конечно, они не должны венчаться в наш день, но в любой другой - пожалуйста! Раньше ли, позже ли, мне безразлично, и я готов сделать все, чтобы способствовать их союзу. Лучшего доказательства того, что вы не правы, пожалуй, нельзя представить, и хоть я знаю, что женщины не отказываются от своих заблуждений даже после того, как убедятся в полной их неосновательности, я все же уповаю на ваш здравый смысл.
Vernon was at the window and stood aside for her to enter. Sir Willoughby used a gentle insistence with her. She bent her head as if she were stepping into a cave. So frigid was she, that a ridiculous dread of calling Mr. Whitford Mr. Oxford was her only present anxiety when Sir Willoughby had closed the window on them. Вернон стоял в дверях и посторонился, чтобы ее пропустить. Сэр Уилоби тихонько ее подтолкнул. Она нагнула голову, словно это был вход в пещеру. Все чувства ее были в оцепенении, и когда сэр Уилоби закрыл за ними дверь, у нее в голове не было ни одной мысли, кроме нелепой заботы - как бы не назвать мистера Уитфорда мистером Оксфордом.

CHAPTER XIV. SIR WILLOUGHBY AND LAETITIA/Глава четырнадцатая Сэр Уилоби и Летиция

"I prepare Miss Dale."


Sir Willoughby thought of his promise to Clara. He trifled awhile with young Crossjay, and then sent the boy flying, and wrapped himself in meditation. So shall you see standing many a statue of statesmen who have died in harness for their country.

In the hundred and fourth chapter of the thirteenth volume of the Book of Egoism it is written: Possession without obligation to the object possessed approaches felicity.
"Мисс Дейл я беру на себя".

Сэр Уилоби не забыл своего обещания. Поиграв с юным Кросджеем, он услал его и погрузился в размышления. В такой позе обычно изображаются на памятниках государственные мужи, погибшие на посту.

В главе сто четвертой тринадцатого тома Книги Эгоизма значится: "Обладание, не налагающее обязательств по отношению к той, которою обладаешь, есть состояние, близкое к блаженству".
It is the rarest condition of ownership. For example: the possession of land is not without obligation both to the soil and the tax-collector; the possession of fine clothing is oppressed by obligation; gold, jewelry, works of art, enviable household furniture, are positive fetters; the possession of a wife we find surcharged with obligation. In all these cases possession is a gentle term for enslavement, bestowing the sort of felicity attained to by the helot drunk. You can have the joy, the pride, the intoxication of possession; you can have no free soul. Обладание на подобных условиях встречается весьма редко. Землею, например, нельзя владеть без обязательств как перед нею самой, так и перед сборщиком налогов; обладание красивой одеждой налагает множество обязательств; обладание золотом, драгоценными камнями, произведениями искусства и великолепной мебелью - сущие вериги; обладание женой налагает неисчислимые обязательства. Во всех названных случаях обладание - это синоним рабства, а блаженство, которое оно доставляет, - блаженство пьяного илота. Как бы ни опьянялась наша душа гордой радостью обладания, она все равно закрепощена.
But there is one instance of possession, and that the most perfect, which leaves us free, under not a shadow of obligation, receiving ever, never giving, or if giving, giving only of our waste; as it were (sauf votre respect), by form of perspiration, radiation, if you like; unconscious poral bountifulness; and it is a beneficent process for the system. Our possession of an adoring female's worship is this instance. Есть, однако, вид обладания, наиболее из всех совершенный, при котором мы не теряем свободы, не несем никаких обязательств, а, напротив, все время что-то получаем и ничего не даем взамен, или если уж даем, то самую малость, какую-то ничтожную частицу себя, в виде - да простит нам читатель такую метафору! - отходов, испарений или, если угодно, излучений, - словом, в виде не подлежащих контролю щедрот, выделяемых порами души, благодаря чему даже самый процесс отдачи оказывается благотворным для нашего организма. Счастье подобного обладания дано испытывать тому, кто владеет сердцем беззаветно преданной женщины.
The soft cherishable Parsee is hardly at any season other than prostrate. She craves nothing save that you continue in being--her sun: which is your firm constitutional endeavour: and thus you have a most exact alliance; she supplying spirit to your matter, while at the same time presenting matter to your spirit, verily a comfortable apposition. The Gods do bless it. Наделенная душой мягкой как воск, эта милая язычница чаще всего пребывает распростертой ниц перед своим кумиром. Ей ничего от вас не нужно - будьте лишь, не переставая, ее солнцем, тем более что это вполне отвечает запросам собственной вашей натуры. Итак, союз идеальный: она одухотворяет вашу материальную сущность, с одной стороны, и придает материальность парению вашего духа - с другой. Поистине счастливое сочетание!

Благословение богов почиет на подобном союзе.
That they do so indeed is evident in the men they select for such a felicitous crown and aureole. Weak men would be rendered nervous by the flattery of a woman's worship; or they would be for returning it, at least partially, as though it could be bandied to and fro without emulgence of the poetry; or they would be pitiful, and quite spoil the thing. Some would be for transforming the beautiful solitary vestal flame by the first effort of the multiplication-table into your hearth-fire of slippered affection. So these men are not they whom the Gods have ever selected, but rather men of a pattern with themselves, very high and very solid men, who maintain the crown by holding divinely independent of the great emotion they have sown.

Even for them a pass of danger is ahead, as we shall see in our sample of one among the highest of them.
Самый вид избранников, увенчанных сим счастливым венцом и ореолом, убеждает нас в этом. Люди, слабые духом, оробели бы перед лестным натиском женского преклонения или считали бы нужным отвечать на него взаимностью - хотя бы частичной, забывая, что чувство не мяч, что если начать им перекидываться, рискуешь расплескать драгоценный нектар поэзии; иные, что совсем недопустимо, принялись бы жалеть своих поклонниц, а то еще вздумали бы перенести священный огонь с одинокого алтаря весталки в свой домашний очаг, дабы согревать им комнатные туфли супружеской привязанности. Нет, не таких венчают боги! Избранники богов и сами походят на богов. Благородные в своей неуязвимости, они оттого и в состоянии удержать на своем челе возложенный богами венец, что несут его в божественном неведении чувства, которое зародили в чужом сердце.

Но и этих избранников, как мы вскоре убедимся на примере лучшего из них, подстерегает опасность.
A clear approach to felicity had long been the portion of Sir Willoughby Patterne in his relations with Laetitia Dale. She belonged to him; he was quite unshackled by her. She was everything that is good in a parasite, nothing that is bad. His dedicated critic she was, reviewing him with a favour equal to perfect efficiency in her office; and whatever the world might say of him, to her the happy gentleman could constantly turn for his refreshing balsamic bath. She flew to the soul in him, pleasingly arousing sensations of that inhabitant; and he allowed her the right to fly, in the manner of kings, as we have heard, consenting to the privileges acted on by cats. These may not address their Majesties, but they may stare; nor will it be contested that the attentive circular eyes of the humble domestic creatures are an embellishment to Royal pomp and grandeur, such truly as should one day gain for them an inweaving and figurement--in the place of bees, ermine tufts, and their various present decorations--upon the august great robes back-flowing and foaming over the gaspy page-boys. В своих отношениях с мисс Дейл сэр Уилоби Паттерн уже давно достиг состояния, близкого к блаженству. Она принадлежала ему всей душой, он же не был связан с ней ничем. В ней были все достоинства повилики и ни одного из недостатков этого паразитирующего растения. Она посвятила себя изучению его личности и, сделавшись восторженной толковательницей этой личности, нашла свое истинное призвание; обратясь к ней, наш счастливец, что бы о нем ни вздумали говорить другие, мог всегда рассчитывать на щедрую дозу целительного бальзама. Она проникала в самое святилище его души и приятно щекотала обитательницу этого храма. Он даровал ей это право на манер королей, предоставлявших, как известно, особые привилегии кошкам, которым, хоть и не разрешено заговаривать с их величествами, не возбраняется таращить на них глаза. И в самом деле, никто не станет отрицать, что внимательные круглые глаза этих смиренных созданий прекрасно гармонируют с придворной помпой.
Further to quote from the same volume of The Book: There is pain in the surrendering of that we are fain to relinquish.

The idea is too exquisitely attenuate, as are those of the whole body-guard of the heart of Egoism, and will slip through you unless you shall have made a study of the gross of volumes of the first and second sections of The Book, and that will take you up to senility; or you must make a personal entry into the pages, perchance; or an escape out of them. There was once a venerable gentleman for whom a white hair grew on the cop of his nose, laughing at removals. He resigned himself to it in the end, and lastingly contemplated the apparition.
Еще одна цитата из Книги (тот же том): "Всякий отказ, даже добровольный, причиняет боль".

Мысль изысканно тонкая, как, впрочем, и все мысли, призванные охранять святую святых Эгоизма, - и для того чтобы ее как следует усвоить, вам пришлось бы проштудировать целиком все тома Книги, посвященные разделам первому и второму, на что ушли бы лучшие годы вашей жизни - вплоть до глубокой старости; впрочем, быть может, лучше пополнить ее страницы собственными наблюдениями или, напротив, захлопнуть ее и больше к ней не возвращаться. Некий почтенный джентльмен утверждал, будто у него на переносице вырос седой волос, от которого он никак не мог избавиться: только вырвет его, а он опять тут как тут! В конце концов почтенный джентльмен примирился с тем, что у него на переносице растет седой волос, и даже стал им любоваться.
It does not concern us what effect was produced on his countenance and his mind; enough that he saw a fine thing, but not so fine as the idea cited above; which has been between the two eyes of humanity ever since women were sought in marriage. With yonder old gentleman it may have been a ghostly hair or a disease of the optic nerves; but for us it is a real growth, and humanity might profitably imitate him in his patient speculation upon it. Мы не ставим себе задачу выяснить влияние этого волоса на самочувствие и внешность почтенного джентльмена. Здесь существенно другое, а именно: что наш джентльмен умудрился заметить тончайший волосок; должно быть, истина, приведенная нами выше, еще тоньше, ибо вот уже много веков - с того самого дня, как мужчина начал искать себе подругу жизни, - она торчит у человечества между глаз, а оно ее упорно не замечает. Возможно, что почтенный джентльмен был жертвой галлюцинации или оптического обмана, но наша истина имеет вполне реальную основу, и, право, людям не помешало бы поучиться у этого старика его способности к терпеливому созерцанию.
Sir Willoughby Patterne, though ready in the pursuit of duty and policy (an oft-united couple) to cast Miss Dale away, had to consider that he was not simply, so to speak, casting her over a hedge, he was casting her for a man to catch her; and this was a much greater trial than it had been on the previous occasion, when she went over bump to the ground. In the arms of a husband, there was no knowing how soon she might forget her soul's fidelity. It had not hurt him to sketch the project of the conjunction; benevolence assisted him; but he winced and smarted on seeing it take shape. It sullied his idea of Laetitia.

Still, if, in spite of so great a change in her fortune, her spirit could be guaranteed changeless, he, for the sake of pacifying his bride, and to keep two serviceable persons near him, at command, might resolve to join them. The vision of his resolution brought with it a certain pallid contempt of the physically faithless woman; no wonder he betook himself to The Book, and opened it on the scorching chapters treating of the sex, and the execrable wiles of that foremost creature of the chase, who runs for life. She is not spared in the Biggest of Books. But close it.
При всей своей готовности - во имя долга и выгоды (сочетание не столь редкое!) - отказаться от мисс Дейл, сэр Уилоби Паттерн не мог не задуматься: ведь он не просто выбрасывал ее, так сказать, куда-то в пространство; нет, он кидал ее другому, - а это испытание куда более трудное, чем прежнее, когда он просто сбросил ее наземь, на обочину, как ненужную ношу, и пошел дальше своей дорогой. Как знать, в объятиях мужа она - и быть может, очень скоро - позабудет того, кому была обязана хранить верность в душе. Пока ее союз с Верноном существовал только в проекте, сэр Уилоби мог думать о нем спокойно - природное великодушие брало свое. Но при одной мысли, что план этот облечется плотью и кровью, его начинало коробить: меркнул непорочный образ его Летиции.

Тем не менее, если бы только он мог быть уверен, что, несмотря на столь радикальную перемену в образе жизни, дух ее сохранится прежним, он, вероятно, решился бы соединить этих двоих столь необходимых ему людей, ради того чтобы удержать их подле себя, а также - чтобы успокоить невесту. Правда, мысль о такой возможности всякий раз вызывала в нем легкую судорогу презрения к женщине, способной на физическую измену; не удивительно, что он схватился за Книгу, раскрыв ее на той странице, где прекрасный пол заклеймен огненными письменами и где рассказывается о недостойных уловках затравленного зверька, пытающегося бегством спасти себе жизнь. В этой величайшей из книг женщине нет пощады. Впрочем, закроем ее.
The writing in it having been done chiefly by men, men naturally receive their fortification from its wisdom, and half a dozen of the popular sentences for the confusion of women (cut in brass worn to a polish like sombre gold), refreshed Sir Willoughby for his undertaking. Поскольку написана она главным образом мужчинами, именно мужчины и черпают силы в ее мудрых речениях. Перебрав в уме с полдюжины общеизвестных афоризмов, сочиненных в посрамление женщины (и вытравленных на меди, отполированной долгим употреблением), сэр Уилоби почувствовал, как к нему возвращается бодрость.
An examination of Laetitia's faded complexion braced him very cordially.

His Clara, jealous of this poor leaf!

He could have desired the transfusion of a quality or two from Laetitia to his bride; but you cannot, as in cookery, obtain a mixture of the essences of these creatures; and if, as it is possible to do, and as he had been doing recently with the pair of them at the Hall, you stew them in one pot, you are far likelier to intensify their little birthmarks of individuality. Had they a tendency to excellence it might be otherwise; they might then make the exchanges we wish for; or scientifically concocted in a harem for a sufficient length of time by a sultan anything but obtuse, they might. It is, however, fruitless to dwell on what was only a glimpse of a wild regret, like the crossing of two express trains along the rails in Sir Willoughby's head.
При виде поблекших ланит Летиции он испытал новый прилив сил.

Его Клара - и вдруг ревнует к этому бедному, увядшему листку!

Что и говорить, было бы неплохо, если бы его невесте сообщились кое-какие достоинства Летиции. Но это вам не кулинария, и этих двух женщин не смешаешь так, чтобы они составили одно целое. Если попытаться варить их в одном котле - что сэр Уилоби, собственно, и делал, поселив их под одной крышей, - то в результате произойдет еще большее размежевание, усугубление индивидуальных черточек каждой. Другое дело, если б сами они стремились к совершенству и позаимствовали друг у дружки недостающие им качества! Или, если бы, скажем, некий достаточно просвещенный султан взялся бы на строго научной основе вывести у себя в серале новый вид! Стоит ли, впрочем, задерживаться на безумной мечте, промелькнувшей в голове сэра Уилоби с молниеносностью экспресса?
The ladies Eleanor and Isabel were sitting with Miss Dale, all three at work on embroideries. He had merely to look at Miss Eleanor. She rose. She looked at Miss Isabel, and rattled her chatelaine to account for her departure. After a decent interval Miss Isabel glided out. Such was the perfect discipline of the household.

Sir Willoughby played an air on the knee of his crossed leg.
Тетушки Изабел и Эленор сидели с мисс Дейл, склонившись над пяльцами. Одного быстрого взгляда в сторону мисс Эленор было достаточно. Она поднялась и, бряцая ключами на поясе, дала мисс Изабел понять, что ее призывают хозяйственные хлопоты. Немного выждав для приличия, мисс Изабел столь же плавно исчезла в дверях вслед за нею: в доме царила идеальная дисциплина. Сэр Уилоби сел и, положив ногу на ногу, принялся барабанить пальцами по колену, отстукивая какой-то мотив.
Laetitia grew conscious of a meaning in the silence. She said, "You have not been vexed by affairs to-day?"

"Affairs," he replied, "must be peculiarly vexatious to trouble me. Concerning the country or my personal affairs?"

"I fancy I was alluding to the country."
Летиция почувствовала, что в его молчании кроется нечто значительное.

- Вы расстроены делами? - спросила она.

- Меня не так-то легко расстроить, - отвечал он. - Под "делами" вы разумеете дела государственные или личные?

- Я имела в виду государственные дела.
"I trust I am as good a patriot as any man living," said he; "but I am used to the follies of my countrymen, and we are on board a stout ship. At the worst it's no worse than a rise in rates and taxes; soup at the Hall gates, perhaps; license to fell timber in one of the outer copses, or some dozen loads of coal. You hit my feudalism."

"The knight in armour has gone," said Laetitia, "and the castle with the draw-bridge. Immunity for our island has gone too since we took to commerce."
- Не думаю, чтобы я был меньшим патриотом, чем кто-либо другой, - сказал Уилоби. - Но я привык к глупости моих соотечественников; к тому же корабль, на котором мы плывем, достаточно добротен. В худшем случае нам грозит повышение цен и налогов; быть может, раздача супа бедным у ворот Большого дома или двух-трех десятков ведер угля да разрешение рубить деревья в дальних рощах. Не забывайте, что я феодал.

- Увы, времена рыцарей в доспехах миновали, - сказала Летиция. - А вместе с ними миновали и замки с подъемными мостами. С тех пор как мы увлеклись внешней торговлей, наш остров утратил свое былое положение.
"We bartered independence for commerce. You hit our old controversy. Ay, but we do not want this overgrown population! However, we will put politics and sociology and the pack of their modern barbarous words aside. You read me intuitively. I have been, I will not say annoyed, but ruffled. I have much to do, and going into Parliament would make me almost helpless if I lose Vernon. You know of some absurd notion he has?--literary fame, and bachelor's chambers, and a chop-house, and the rest of it."

She knew, and thinking differently in the matter of literary fame, she flushed, and, ashamed of the flush, frowned.
- Да, независимости мы предпочли торговлю. Ну, да это наш старый с вами спор. Вы мне лучше скажите, что делать с разросшимся населением? Оставим, однако, политику, социологию и всю эту кучу новых варварских понятий. С присущей вам интуицией вы, как всегда, угадали мое состояние. Да, я не то что расстроен, но - несколько обескуражен. У меня столько различных дел, к тому же я подумываю о парламенте, и если Вернон оставит меня, то я просто не знаю, как со всем управлюсь. Вы слышали о его нелепых мечтаниях? Литературная слава, холостяцкая квартира, дешевые харчевни и тому подобная дребедень.

Летиция слышала о планах Вернона и - так как к литературной славе она относилась иначе, нежели ее собеседник, - покраснела. Затем устыдившись своего румянца, нахмурилась.
He bent over to her with the perusing earnestness of a gentleman about to trifle.

"You cannot intend that frown?"

"Did I frown?"

"You do."

"Now?"

"Fiercely."

"Oh!"

"Will you smile to reassure me?"

"Willingly, as well as I can."
Сэр Уилоби тотчас галантно к ней склонился.

- Мисс Дейл хмурится? - игриво спросил он.

- Разве?

- Еще как!

- А сейчас?

- Как туча!

- Ах!

- Улыбнитесь же, чтобы развеять мои сомнения!

- Раз вы этого просите, постараюсь!
A gloom overcame him. With no woman on earth did he shine so as to recall to himself seigneur and dame of the old French Court as he did with Laetitia Dale. He did not wish the period revived, but reserved it as a garden to stray into when he was in the mood for displaying elegance and brightness in the society of a lady; and in speech Laetitia helped him to the nice delusion. She was not devoid of grace of bearing either. Великая грусть объяла сэра Уилоби. На свете не было другой такой женщины, с кем бы он мог так успешно воскрешать изящные манеры придворных дам и кавалеров старой Франции. Нет, он не жаждал возрождения той эпохи, он просто мечтал сохранить для себя небольшой заповедник, куда можно было бы забредать время от времени, когда на него найдет желание блеснуть изяществом своего ума в обществе дамы, способной оценить его по достоинству. Беседы с Летицией дарили ему эту сладостную иллюзию. Да и сама она не была лишена известной грации.
Would she preserve her beautiful responsiveness to his ascendency? Hitherto she had, and for years, and quite fresh. But how of her as a married woman? Our souls are hideously subject to the conditions of our animal nature! A wife, possibly mother, it was within sober calculation that there would be great changes in her. And the hint of any change appeared a total change to one of the lofty order who, when they are called on to relinquish possession instead of aspiring to it, say, All or nothing! Сохранится ли в ней эта драгоценная способность сознавать его превосходство? До сих пор, на протяжении долгих лет, она умудрилась это сознание сохранить во всей его первозданной свежести. Но если она выйдет замуж? Как ужасна эта зависимость души от физической природы! Она сделается женой, быть может - матерью!.. В таком случае, говорил трезвый рассудок, многое в ней должно будет перемениться. Сэр Уилоби принадлежал к гордой породе людей, избравших своим лозунгом: "Все - или ничего!" - и прибегающих к этому лозунгу всякий раз, что они вынуждены от чего-либо отказаться. Малейшее изменение для них равносильно кардинальной перемене.
Well, but if there was danger of the marriage-tie effecting the slightest alteration of her character or habit of mind, wherefore press it upon a tolerably hardened spinster! Следовательно, если есть опасность, что брачные узы хотя бы в малой мере могут на нее повлиять и что-нибудь в ней изменить, незачем ей эти узы навязывать, тем более что она как будто вполне смирилась с положением старой девы.
Besides, though he did once put her hand in Vernon's for the dance, he remembered acutely that the injury then done by his generosity to his tender sensitiveness had sickened and tarnished the effulgence of two or three successive anniversaries of his coming of age. Nor had he altogether yet got over the passion of greed for the whole group of the well-favoured of the fair sex, which in his early youth had made it bitter for him to submit to the fickleness, not to say the modest fickleness, of any handsome one of them in yielding her hand to a man and suffering herself to be led away. К тому же он и по сей час не совсем оправился от раны, которую несколько лет назад сам же и нанес своему чувствительному сердцу. Это было на балу, данном в честь его совершеннолетия, когда, движимый благородным порывом, он подвел Вернона к мисс Дейл и соединил их руки для танца. С тех пор - год, два и даже три спустя, - как бы пышно ни справлялся день его рождения, все великолепие торжества меркло в его глазах, стоило ему лишь вспомнить тот памятный день. И наконец, он еще не совсем избавился от алчного влечения решительно ко всем прекрасным представительницам слабого пола; так, в пору своей ранней юности он не мог равнодушно смотреть, когда какая-нибудь красавица, побуждаемая, как ему казалось, преступным легкомыслием, отдавала руку другому и позволяла себя увести.
Ladies whom he had only heard of as ladies of some beauty incurred his wrath for having lovers or taking husbands. He was of a vast embrace; and do not exclaim, in covetousness;--for well he knew that even under Moslem law he could not have them all--but as the enamoured custodian of the sex's purity, that blushes at such big spots as lovers and husbands; and it was unbearable to see it sacrificed for others. Without their purity what are they!--what are fruiterer's plums?--unsaleable. O for the bloom on them! Он приходил в ярость, когда узнавал, что у какой-нибудь дамы, о красоте которой он был наслышан, объявлялся поклонник или - того хуже! - жених. Его объятия были необъятны, но не от безмерной чувственности - отнюдь! Он прекрасно понимал, что, будь он даже магометанин, он не мог бы обладать всеми женщинами на свете. Нет, он был бескорыстно влюблен в девственность и целомудрие - женихи и мужья были пятнами на его солнце. Ему было невыносимо видеть, как чистота приносится в жертву: другому. Что такое женщина, потерявшая свою первозданную свежесть? Помятая слива на лотке торговца фруктами - кто ее купит? О, румянец невинности!
"As I said, I lose my right hand in Vernon," he resumed, "and I am, it seems, inevitably to lose him, unless we contrive to fasten him down here. I think, my dear Miss Dale, you have my character. At least, I should recommend my future biographer to you--with a caution, of course. You would have to write selfishness with a dash under it. I cannot endure to lose a member of my household--not under any circumstances; and a change of feeling toward me on the part of any of my friends because of marriage, I think hard. I would ask you, how can it be for Vernon's good to quit an easy pleasant home for the wretched profession of Literature?--wretchedly paying, I mean," he bowed to the authoress. "Let him leave the house, if he imagines he will not harmonize with its young mistress. He is queer, though a good fellow. But he ought, in that event, to have an establishment. And my scheme for Vernon--men, Miss Dale, do not change to their old friends when they marry--my scheme, which would cause the alteration in his system of life to be barely perceptible, is to build him a poetical little cottage, large enough for a couple, on the borders of my park. I have the spot in my eye. The point is, can he live alone there? Men, I say, do not change. How is it that we cannot say the same of women?" - Повторяю, - продолжал сэр Уилоби, - теряя Вернона, я лишаюсь правой руки. А насколько я понимаю, дело идет к этому. Если мы не изыщем средства удержать Вернона, я его лишусь. Дорогая моя мисс Дейл, вы меня знаете. Во всяком случае, моего будущего биографа я, не задумываясь, направил бы к вам, - впрочем, в нарисованный вами образ пришлось бы внести небольшой корректив, дополнив его словом "себялюбие" и подчеркнув это слово жирной чертой. Для меня терять кого-либо из моего окружения - сущая мука. И если бы я мог предположить, что моя женитьба хоть сколько-нибудь изменит отношение ко мне моих друзей, мне было бы очень грустно. Зачем, скажите, Вернону покидать приятное и комфортабельное жилище ради грошовой профессии сочинителя? Какая ему в этом выгода? Слово "грошовый", - поправился Уилоби и отвесил поклон поэтессе Летиции, - относится, разумеется, лишь к скудности вознаграждения за литературный труд. Ну пусть, пусть он переезжает из Большого дома, если опасается, что появление молодой хозяйки нарушит прежнюю гармонию! Он ведь чудак, хоть и славный малый. Но в таком случае ему следует обзавестись собственным домом. Мой план относительно Вернона - а мужчины, мисс Дейл, да будет вам известно, не меняют своего отношения к старым друзьям и после женитьбы, - итак, мой план, который почти ничего не изменил бы в его образе жизни, - выстроить для него где-нибудь в дальнем конце моего парка маленький поэтический коттедж - на двоих. Я даже присмотрел одно местечко. Но вот в чем вопрос: может ли он жить там один? Мужчины, как я уже говорил, не меняются. Почему-то мы не можем утверждать того же о женщинах!
Laetitia remarked: "The generic woman appears to have an extraordinary faculty for swallowing the individual."

"As to the individual, as to a particular person, I may be wrong. Precisely because it is her case I think of, my strong friendship inspires the fear: unworthy of both, no doubt, but trace it to the source. Even pure friendship, such is the taint in us, knows a kind of jealousy; though I would gladly see her established, and near me, happy and contributing to my happiness with her incomparable social charm. Her I do not estimate generically, be sure."
- Боюсь, что видовое понятие "женщина" заслоняет для вас отдельных женщин.

- Быть может, я и ошибаюсь относительно некой конкретной представительницы названного вида, но именно в силу моего расположения к ней я ощущаю известную тревогу. Подобное малодушие недостойно нас обоих, я знаю, но поймите источник моего страха! Видите ли, человек существо столь несовершенное, что, даже когда речь идет о чистейшей дружбе, ему свойственно испытывать ревность. Вместе с тем я был бы счастлив видеть эту конкретную особу счастливой, благополучной, живущей неподалеку от меня и дарующей мне свое общество. Эту особу я не воспринимаю как видовое понятие, поверьте мне!
"If you do me the honour to allude to me, Sir Willoughby," said Laetitia, "I am my father's housemate."

"What wooer would take that for a refusal? He would beg to be a third in the house and sharer of your affectionate burden. Honestly, why not? And I may be arguing against my own happiness; it may be the end of me!"

"The end?"
- Если вам угодно под этой особой разуметь меня, сэр Уилоби, - сказала Летиция, - то я ведь не одна: у меня отец.

- Какой жених смирился бы, услышав подобный отказ? Он бы стал молить вас принять его в дом третьим и позволить ему разделить ваши заботы. Впрочем, я, кажется, уговариваю вас вопреки своим интересам. Ведь для меня это означало бы конец!

- Как так?
"Old friends are captious, exacting. No, not the end. Yet if my friend is not the same to me, it is the end to that form of friendship: not to the degree possibly. But when one is used to the form! And do you, in its application to friendship, scorn the word 'use'? We are creatures of custom. I am, I confess, a poltroon in my affections; I dread changes. The shadow of the tenth of an inch in the customary elevation of an eyelid!--to give you an idea of my susceptibility. And, my dear Miss Dale, I throw myself on your charity, with all my weakness bare, let me add, as I could do to none but you. Consider, then, if I lose you! The fear is due to my pusillanimity entirely. High-souled women may be wives, mothers, and still reserve that home for their friend. They can and will conquer the viler conditions of human life. Our states, I have always contended, our various phases have to be passed through, and there is no disgrace in it so long as they do not levy toll on the quintessential, the spiritual element. You understand me? I am no adept in these abstract elucidations."

"You explain yourself clearly," said Laetitia.
- Старые друзья так требовательны, так капризны! Нет, разумеется, "конец" - не в буквальном значении этого слова. Но все же, если мой старый друг ко мне переменится, очарованию этой дружбы, всей ее исключительности, пришел бы конец. Не самой дружбе, поймите, но той неповторимой форме, в которую она облечена. А если человек именно к этой форме привык? Или вы презираете понятие "привычка", коль скоро речь идет о чувстве? Но разве человек не раб привычки? А я во всем, что касается области чувств, ужасно малодушен. Я боюсь перемен. Разница в какую-нибудь десятую долю дюйма в привычном взмахе ресниц для меня уже ощутима. Вот до какой нелепости доходит моя впечатлительность! Итак, моя дорогая мисс Дейл, сдаюсь на вашу милость, я весь перед вами, со всеми моими слабостями, ничего не тая - вам, и только вам одной могу я так довериться. Подумайте же, что станет со мною, если мне придется вас потерять! Ах, ну, разумеется, весь этот страх мой вызван собственным моим маловерием! Ни супружество, ни материнство не заставит женщину с сильным характером забыть старого друга. В ее сердце всегда найдется для него уголок. Она может преодолеть, она непременно преодолеет более низменные инстинкты. Я всегда полагал, что человеку положено пройти через все фазы существования, и не вижу в этом ничего постыдного, если только они не взимают чрезмерной дани с главного - с духовной нашей сущности. Вы меня понимаете? Я ведь не мастер разглагольствовать на отвлеченные темы.

- Нет, отчего же, вы очень ясно высказались, - сказала Летиция.
"I have never pretended that psychology was my forte," said he, feeling overshadowed by her cold commendation: he was not less acutely sensitive to the fractional divisions of tones than of eyelids, being, as it were, a melody with which everything was out of tune that did not modestly or mutely accord; and to bear about a melody in your person is incomparably more searching than the best of touchstones and talismans ever invented. "Your father's health has improved latterly?"

"He did not complain of his health when I saw him this morning. My cousin Amelia is with him, and she is an excellent nurse."

"He has a liking for Vernon."

"He has a great respect for Mr. Whitford."

"You have?"

"Oh, yes; I have it equally."
- Быть может, я и не очень разбираюсь в психологии, - сказал сэр Уилоби, задетый ее прохладной похвалой. К мельчайшим градациям тона он был не менее чувствителен, чем к амплитуде колебания ресниц: в кем как бы жила своя, постоянная мелодия, и всякий звук, который не попадал ей в унисон, резал ему ухо, как диссонанс. Носителю подобной мелодии камертона не требуется. - Как здоровье вашего отца? Ему как будто легче эти дни?

- Сегодня утром, когда я его навещала, он ни на что не жаловался. С ним моя кузина Эмилия, она превосходная сиделка.

- Мне кажется, что Вернон ему по душе.

- Он относится к мистеру Уитфорду с величайшим уважением.

- А вы?

- Я тоже.
"For a foundation, that is the surest. I would have the friends dearest to me begin on that. The headlong match is--how can we describe it? By its finale I am afraid. Vernon's abilities are really to be respected. His shyness is his malady. I suppose he reflected that he was not a capitalist. He might, one would think, have addressed himself to me; my purse is not locked."

"No, Sir Willoughby!" Laetitia said, warmly, for his donations in charity were famous.

Her eyes gave him the food he enjoyed, and basking in them, he continued:
- Ну что ж, лучшей основы и не надо. Я хотел бы, чтобы самые дорогие моему сердцу друзья начинали именно с этого. Я не очень-то верю в стремительные браки, заключаемые очертя голову!.. Что о них сказать? Красноречивее всего говорит неминуемый их финал! Способности Вернона в самом деле заслуживают уважения. Его беда - застенчивость. Он, вероятно, смущается тем, что не капиталист! Казалось бы, он мог обратиться ко мне. Мой кошелек всегда открыт.

- О да, сэр Уилоби! - сказала Летиция с воодушевлением, ибо он славился своей благотворительностью.

Упившись взглядом, который сопровождал это восклицание, сэр Уилоби продолжал:
"Vernon's income would at once have been regulated commensurately with a new position requiring an increase. This money, money, money! But the world will have it so. Happily I have inherited habits of business and personal economy. Vernon is a man who would do fifty times more with a companion appreciating his abilities and making light of his little deficiencies. They are palpable, small enough. He has always been aware of my wishes:--when perhaps the fulfilment might have sent me off on another tour of the world, homebird though I am. When was it that our friendship commenced? In my boyhood, I know. Very many years back."

"I am in my thirtieth year," said Laetitia.

Surprised and pained by a baldness resembling the deeds of ladies (they have been known, either through absence of mind, or mania, to displace a wig) in the deadly intimacy which slaughters poetic admiration, Sir Willoughby punished her by deliberately reckoning that she did not look less.
- Жалованье Вернона тотчас увеличится соответственно его новому положению. Ах, уж эти мне деньги! Впрочем, так на свете заведено. К счастью, я унаследовал деловую жилку своих предков и не имею склонности к мотовству. А Вернон мог бы достичь в пятьдесят раз большего, если бы с ним рядом был человек, способный оценить его достоинства и глядеть сквозь пальцы на его маленькие слабости. Впрочем, слабости его довольно заметны, даром что маленькие. Он давно уже знает о моем замысле, осуществление которого, однако, могло бы заставить меня пуститься еще в одно кругосветное путешествие, хоть я и домосед по натуре: Постойте, когда же это началась наша дружба? Помнится, мы были еще детьми: давным-давно:

- Мне пошел тридцатый год, - сказала Летиция.

Уязвленный ее бестактностью, - это было все равно как если бы дама (а в истории такие случаи бывали), по рассеянности или в состоянии аффекта, с интимностью, убивающей всякую поэзию, позволила себе снять парик в присутствии друга, - сэр Уилоби отомстил Летиции, дав ей понять, что она и не выглядит моложе своих лет.

- Талант, - произнес он, - не знает морщин.
"Genius," he observed, "is unacquainted with wrinkles"; hardly one of his prettiest speeches; but he had been wounded, and he never could recover immediately. Coming on him in a mood of sentiment, the wound was sharp. He could very well have calculated the lady's age. It was the jarring clash of her brazen declaration of it upon his low rich flute-notes that shocked him.

He glanced at the gold cathedral-clock on the mantel-piece, and proposed a stroll on the lawn before dinner. Laetitia gathered up her embroidery work.

"As a rule," he said, "authoresses are not needle-women."

"I shall resign the needle or the pen if it stamps me an exception," she replied.
Нельзя сказать, чтобы это был самый изысканный комплимент, какой ему доводилось произносить. Но ему причинили боль, а сразу оправиться от боли он не умел. Удар был тем чувствительнее, что пришелся в минуту, когда сэр Уилоби пребывал в состоянии душевной разнеженности. Он мог бы и сам прекрасно рассчитать возраст своей подруги. Его расстроило бесстыдство, с каким она о нем объявила. Оно заглушало сочные флейтовые рулады его песни.

Он взглянул на громоздкие золотые часы на камине и предложил прогуляться по газону перед обедом. Летиция собрала свое вышиванье и сложила его в коробку.

- Как правило, - сказал он, - сочинительницы не увлекаются рукоделием.

- Что же, - сказала она, - я готова отказаться, если нужно, либо от пера, либо от иглы, лишь бы не быть исключением из правила.
He attempted a compliment on her truly exceptional character. As when the player's finger rests in distraction on the organ, it was without measure and disgusted his own hearing. Nevertheless, she had been so good as to diminish his apprehension that the marriage of a lady in her thirtieth year with his cousin Vernon would be so much of a loss to him; hence, while parading the lawn, now and then casting an eye at the window of the room where his Clara and Vernon were in council, the schemes he indulged for his prospective comfort and his feelings of the moment were in such striving harmony as that to which we hear orchestral musicians bringing their instruments under the process called tuning. It is not perfect, but it promises to be so soon. We are not angels, which have their dulcimers ever on the choral pitch. We are mortals attaining the celestial accord with effort, through a stage of pain. Some degree of pain was necessary to Sir Willoughby, otherwise he would not have seen his generosity confronting him. He grew, therefore, tenderly inclined to Laetitia once more, so far as to say within himself. "For conversation she would be a valuable wife". And this valuable wife he was presenting to his cousin. Сэр Уилоби вымучил из себя любезный каламбур, назвав ее поистине исключительной личностью, но тут же поморщился: в его комплименте, как в случайном аккорде, взятом рассеянной рукой органиста, не было никакого лада. Впрочем, своим замечанием Летиция помогла рассеять некоторые опасения - брак тридцатилетней женщины с его кузеном Верноном уже не представлялся ему такой катастрофой. И теперь, прогуливаясь по газону и поглядывая время от времени на окно, за которым его Клара беседовала с Верноном, он занимался приведением своих чувств в гармонию с планами, рассчитанными на его будущее благоденствие, - этот процесс именуется у музыкантов настройкой: полная гармония еще не достигнута, но близка. Мы ведь не ангелы, у которых цитра всегда настроена в лад небесному хору. Мы простые смертные и достигаем небесной гармонии с трудом, ценою страдания. Какая-то доза страдания была необходима и сэру Уилоби, хотя бы для того, чтобы оценить благородство собственных намерений. И он почувствовал, как в нем снова шевельнулась нежность к Летиции. "Такая жена была бы незаменима как собеседница", - подумал он. И эту-то незаменимую жену он дарил своему кузену!
Apparently, considering the duration of the conference of his Clara and Vernon, his cousin required strong persuasion to accept the present. Однако, судя по длительности переговоров между его Кларой и Верноном, кузена его приходилось еще уламывать принять этот драгоценный дар!

CHAPTER XV. THE PETITION FOR A RELEASE/Глава пятнадцатая Мольба о свободе

Neither Clara nor Vernon appeared at the mid-day table. Dr. Middleton talked with Miss Dale on classical matters, like a good-natured giant giving a child the jump from stone to stone across a brawling mountain ford, so that an unedified audience might really suppose, upon seeing her over the difficulty, she had done something for herself. Sir Willoughby was proud of her, and therefore anxious to settle her business while he was in the humour to lose her. He hoped to finish it by shooting a word or two at Vernon before dinner. Clara's petition to be set free, released from him, had vaguely frightened even more than it offended his pride. Ни Клара, ни Вернон не явились ко второму завтраку. Доктор Мидлтон беседовал с мисс Дейл об античной поэзии с добродушием великана, который с камешка на камешек переносит ребенка через бурный поток и этим вводит в заблуждение непосвященных: те видят, что ребенок благополучно добрался до берега, и полагают, что он самостоятельно одолел этот трудный брод. Сэр Уилоби испытывал гордость за Летицию; тем более важным представлялось ему довести задуманное до конца, покуда у него еще не ослабла решимость принести эту жертву. Он рассчитывал покончить все с помощью двух-трех слов, которыми намеревался оглушить Вернона перед обедом. Кларина мольба о свободе, - свободе от него?! - разумеется, ранила его самолюбие. Но главное - она посеяла в его душе смутную тревогу.
Miss Isabel quitted the room.


She came back, saying: "They decline to lunch."

"Then we may rise," remarked Sir Willoughby.

"She was weeping," Miss Isabel murmured to him.

"Girlish enough," he said.

The two elderly ladies went away together. Miss Dale, pursuing her theme with the Rev. Doctor, was invited by him to a course in the library. Sir Willoughby walked up and down the lawn, taking a glance at the West-room as he swung round on the turn of his leg. Growing impatient, he looked in at the window and found the room vacant.
Мисс Изабел вышла и через минуту вернулась.

- Они говорят, что не хотят есть, - сказала она.

- Следовательно, можно их не ждать, - сказал сэр Уилоби.

- Она плакала, - сказала ему мисс Изабел вполголоса.

- Какое ребячество! - произнес он.

Обе тетушки покинули столовую одновременно. Доктор Мидлтон предложил мисс Дейл продолжить в библиотеке разговор, начатый за столом. Сэр Уилоби возобновил свою прогулку по газону и всякий раз на повороте бросал взгляд на окно Западной комнаты. Наконец нетерпение заставило его заглянуть в самое окно. Комната оказалась пустой.
Nothing was to be seen of Clara and Vernon during the afternoon. Near the dinner-hour the ladies were informed by Miss Middleton's maid that her mistress was lying down on her bed, too unwell with headache to be present. Young Crossjay brought a message from Vernon (delayed by birds' eggs in the delivery), to say that he was off over the hills, and thought of dining with Dr. Corney. Клара и Вернон так и не появлялись. Перед самым обедом камеристка мисс Мидлтон объявила тетушкам сэра Уилоби, что у ее хозяйки разыгралась мигрень и она вынуждена лечь в постель. Юный Кросджей принес от Вернона весточку (несколько запоздалую по причине птичьих гнезд, попадавшихся на пути гонца), в которой тот сообщал, что отправился пешком к доктору Корни, и просил не ждать его к обеду.
Sir Willoughby despatched condolences to his bride. He was not well able to employ his mind on its customary topic, being, like the dome of a bell, a man of so pervading a ring within himself concerning himself, that the recollection of a doubtful speech or unpleasant circumstance touching him closely deranged his inward peace; and as dubious and unpleasant things will often occur, he had great need of a worshipper, and was often compelled to appeal to her for signs of antidotal idolatry. In this instance, when the need of a worshipper was sharply felt, he obtained no signs at all. The Rev. Doctor had fascinated Miss Dale; so that, both within and without, Sir Willoughby was uncomforted. His themes in public were those of an English gentleman; horses, dogs, game, sport, intrigue, scandal, politics, wines, the manly themes; with a condescension to ladies' tattle, and approbation of a racy anecdote. What interest could he possibly take in the Athenian Theatre and the girl whose flute-playing behind the scenes, imitating the nightingale, enraptured a Greek audience! He would have suspected a motive in Miss Dale's eager attentiveness, if the motive could have been conceived. Besides, the ancients were not decorous; they did not, as we make our moderns do, write for ladies. He ventured at the dinner-table to interrupt Dr. Middleton once:-- Сэр Уилоби послал своей невесте записку, в которой выражал ей соболезнование. Ему было трудно сосредоточиться на привычных темах разговора. Он был устроен наподобие колокола, исполненного собственного звона. Малейшая неприятность, словцо, оброненное невзначай, - и он терял душевный покой. А так как неприятности и реплики не совсем лестного свойства встречаются на каждом шагу, сэру Уилоби постоянно приходилось прибегать за противоядием к своей поклоннице. Но на этот раз, когда он особенно остро ощущал в ней нужду, она ничем не отозвалась на его немой призыв. Преподобный доктор заворожил мисс Дейл. Сэр Уилоби так нигде и не нашел утешения - ни извне, ни в глубинах собственной души. Для общего разговора он довольствовался обычными темами английского джентльмена: лошади, собаки, дичь, охота, любовные интриги, сплетни, политика и вино; он умел также снисходить к дамским пустякам и понимал толк в рискованном анекдоте. Но какое ему было дело до афинского театра и девушки, которая сводила с ума древнегреческих театралов своей искусной имитацией соловья, играя на флейте за кулисами? Он не мог понять, что кроется за внезапно пробудившимся у мисс Дейл горячим интересом к античности, и смутно подозревал какие-то тайные мотивы. К тому же древние, как известно, не особенно считались с приличием: они не писали для дам, как то делают, по нашему настоянию, современные сочинители. Один раз во время обеда сэр Уилоби рискнул перебить доктора Мидлтона:
"Miss Dale will do wisely, I think, sir, by confining herself to your present edition of the classics."

"That," replied Dr. Middleton, "is the observation of a student of the dictionary of classical mythology in the English tongue."

"The Theatre is a matter of climate, sir. You will grant me that."

"If quick wits come of climate, it is as you say, sir."

"With us it seems a matter of painful fostering, or the need of it," said Miss Dale, with a question to Dr. Middleton, excluding Sir Willoughby, as though he had been a temporary disturbance of the flow of their dialogue.
- Я полагаю, что мисс Дейл ничего не потеряет, если ограничится современным изданием древних писателей.

- Замечание, достойное читателя, изучавшего античную мифологию по английской хрестоматии, - сказал доктор Мидлтон.

- Согласитесь, сударь, что театр как-никак - детище климата.

- Да, сударь, если считать, что и остроумие тоже продукт климата.

- Вы не находите, что у нас остроумие выращивается как бы искусственно, и то не всегда удачно? - спросила мисс Дейл, обращаясь к доктору Мидлтону и игнорируя сэра Уилоби, словно тот был всего лишь помехой, на время прервавшей плавное течение их диалога.
The ladies Eleanor and Isabel, previously excellent listeners to the learned talk, saw the necessity of coming to his rescue; but you cannot converse with your aunts, inmates of your house, on general subjects at table; the attempt increased his discomposure; he considered that he had ill-chosen his father-in-law; that scholars are an impolite race; that young or youngish women are devotees of power in any form, and will be absorbed by a scholar for a variation of a man; concluding that he must have a round of dinner-parties to friends, especially ladies, appreciating him, during the Doctor's visit. Clara's headache above, and Dr. Middleton's unmannerliness below, affected his instincts in a way to make him apprehend that a stroke of misfortune was impending; thunder was in the air. Still he learned something, by which he was to profit subsequently. The topic of wine withdrew the doctor from his classics; it was magical on him. A strong fraternity of taste was discovered in the sentiments of host and guest upon particular wines and vintages; they kindled one another by naming great years of the grape, and if Sir Willoughby had to sacrifice the ladies to the topic, he much regretted a condition of things that compelled him to sin against his habit, for the sake of being in the conversation and probing an elderly gentleman's foible. Мисс Эленор и мисс Изабелл, прилежно внимавшие ученой беседе, решили прийти на помощь к сэру Уилоби, но их усилия только усугубили его раздражение - разве можно вести разговор на общие темы с тетушками, проживающими с вами под одной кровлей? Сэру Уилоби пришло в голову, что ему не слишком повезло с будущим тестем, что ученые - вообще народ невежливый, что молодые и не совсем молодые женщины рады преклоняться перед авторитетами, на каком бы поприще эти авторитеты ни подвизались, и готовы, на худой конец, увлечься даже ученым - для разнообразия. И он подумал, что было бы не худо, пока у него гостит доктор, задать серию званых обедов, пригласив друзей - предпочтительно дам, умеющих ценить по достоинству его самого. Наверху Клара с ее мигренью, внизу доктор с его бестактностью - все это вызывало у него инстинктивную тревогу, предчувствие надвигающейся беды. В воздухе пахло грозой. Сэру Уилоби, впрочем, удалось почерпнуть кое-какие сведения, которые обещали пригодиться ему в будущем: вино оказалось магической темой, способной отвлечь доктора даже от его древних поэтов. Между гостем и хозяином обнаружилась поразительная общность вкусов и взглядов на вина различных марок. Они разжигали друг друга, называя то один, то другой год, славный особенно ценным сбором. Сэр Уилоби был даже вынужден задержаться вдали от дам дольше обычного, о чем он искренне сожалел. Вот уж не чаял он попасть в такое положение, при котором придется жертвовать своей галантностью, - и все ради того, чтобы получше разведать слабости некоего ученого старика!
Late at night he heard the house-bell, and meeting Vernon in the hall, invited him to enter the laboratory and tell him Dr. Corney's last. Vernon was brief, Corney had not let fly a single anecdote, he said, and lighted his candle.

"By the way, Vernon, you had a talk with Miss Middleton?"

"She will speak to you to-morrow at twelve."

"To-morrow at twelve?"

"It gives her four-and-twenty hours."
Было уже поздно, когда, услыхав звонок Вернона, сэр Уилоби спустился к нему и попросил его зайти в лабораторию, поделиться самым свежим анекдотом доктора Корни. Но Вернон не был расположен к беседе. Сообщив, что Корни не рассказал ни одного анекдота, он зажег свечу и собрался было идти к себе. Но Уилоби остановил его вопросом.

- Да, кстати, Вернон, вы, кажется, о чем-то говорили с мисс Мидлтон? - спросил он.

- Она вам все расскажет сама - завтра в двенадцать часов пополудни.

- Почему непременно в двенадцать?

- Эти двадцать четыре часа ей нужны на размышление.
Sir Willoughby determined that his perplexity should be seen; but Vernon said good-night to him, and was shooting up the stairs before the dramatic exhibition of surprise had yielded to speech. Сэр Уилоби, мимикой и жестами изобразив всю меру своего недоумения, готовился перейти от пантомимы к монологу, но Вернон был уже на лестнице и на ходу пожелал своему кузену покойной ночи.
Thunder was in the air and a blow coming. Sir Willoughby's instincts were awake to the many signs, nor, though silenced, were they hushed by his harping on the frantic excesses to which women are driven by the passion of jealousy. He believed in Clara's jealousy because he really had intended to rouse it; under the form of emulation, feebly. He could not suppose she had spoken of it to Vernon. And as for the seriousness of her desire to be released from her engagement, that was little credible. Still the fixing of an hour for her to speak to him after an interval of four-and-twenty hours, left an opening for the incredible to add its weight to the suspicious mass; and who would have fancied Clara Middleton so wild a victim of the intemperate passion! He muttered to himself several assuaging observations to excuse a young lady half demented, and rejected them in a lump for their nonsensical inapplicability to Clara. Да, готовилась гроза, и вот-вот должен был грянуть гром. Недремлющий инстинкт сэра Уилоби точно улавливал многочисленные приметы надвигающейся катастрофы. И сколько бы ни твердил он себе о диковинных выходках, на какие способны женщины под воздействием ревности, он не мог до конца заглушить внутреннего голоса, который подсказывал ему, что дело все же не в этом. Ему нетрудно было уверовать в Кларину ревность, он ведь и задался целью вызвать в ней это чувство, - правда, в самой легкой степени, ровно настолько, чтобы пробудить в ней дух благородного соревнования! Вместе с тем весьма сомнительно, чтобы она стала делиться переживаниями подобного рода с Верноном. И уже совсем маловероятно, чтобы она всерьез желала расторгнуть их помолвку. Впрочем, то обстоятельство, что она выговорила себе двадцать четыре часа сроку до того, как приступить к объяснению с ним, открывало доступ маловероятному и, уж во всяком случае, прибавляло кое-что к общей массе подозрительных симптомов. Кто бы мог подумать, однако, что Клара Мидлтон до такой степени способна сделаться жертвой этой безрассудной страсти! Он припомнил было несколько авторитетных высказываний, извиняющих девушку, впавшую в это полубезумное состояние. Но тут же их отверг: слишком уж нелепыми казались они применительно к Кларе.
In order to obtain some sleep, he consented to blame himself slightly, in the style of the enamoured historian of erring beauties alluding to their peccadilloes. He had done it to edify her. Sleep, however, failed him. That an inordinate jealousy argued an overpowering love, solved his problem until he tried to fit the proposition to Clara's character. He had discerned nothing southern in her. Latterly, with the blushing Day in prospect, she had contracted and frozen. There was no reading either of her or of the mystery. Чтобы заглушить тоску, не дававшую ему уснуть, он принялся корить себя нежно, тоном историка, влюбленного в свою героиню и описывающего ее милые шалости, - за ту небольшую долю вины, которую за собой признавал. Ведь он старался для ее же пользы! Но рассуждения не помогли - Уилоби не мог уснуть. Не является ли непомерная ревность, говорил он себе, свидетельством сильного чувства? Но при всей убедительности такой теории, она разлеталась в прах, чуть только он пытался применить ее к Кларе. Он не мог обнаружить в ней никаких признаков знойного, южного темперамента. А последнее время, с приближением счастливого дня, она вся как бы сжалась и сделалась холоднее обычного. Нет, он решительно отказывался понять эту девушку и разгадать ее тайну!
In the morning, at the breakfast-table, a confession of sleeplessness was general. Excepting Miss Dale and Dr. Middleton, none had slept a wink. "I, sir," the Doctor replied to Sir Willoughby, "slept like a lexicon in your library when Mr. Whitford and I are out of it."

Vernon incidentally mentioned that he had been writing through the night.

"You fellows kill yourselves," Sir Willoughby reproved him. "For my part, I make it a principle to get through my work without self-slaughter."
Утром, за столом, все жаловались на бессонницу. Кроме мисс Дейл и доктора Мидлтона, никто не сомкнул глаз.

- Сударь, я спал так же крепко, - ответил доктор Мидлтон на вопрос своего любезного хозяина, - как словарь в вашей библиотеке, когда в ней нет ни меня, ни мистера Уитфорда.

Вернон вскользь заметил, что он всю ночь напролет писал.

- Ваш брат ученый не умеет себя щадить, - сказал сэр Уилоби с укором. - А я так взял за правило не изнурять себя работой.
Clara watched her father for a symptom of ridicule. He gazed mildly on the systematic worker. She was unable to guess whether she would have in him an ally or a judge. The latter, she feared. Now that she had embraced the strife, she saw the division of the line where she stood from that one where the world places girls who are affianced wives; her father could hardly be with her; it had gone too far. He loved her, but he would certainly take her to be moved by a maddish whim; he would not try to understand her case. The scholar's detestation of a disarrangement of human affairs that had been by miracle contrived to run smoothly, would of itself rank him against her; and with the world to back his view of her, he might behave like a despotic father. How could she defend herself before him? At one thought of Sir Willoughby, her tongue made ready, and feminine craft was alert to prompt it; but to her father she could imagine herself opposing only dumbness and obstinacy.

"It is not exactly the same kind of work," she said.
Клара украдкой взглянула на отца, в надежде уловить на его лице хотя бы тень усмешки. Но тот спокойно смотрел в лицо сторонника размеренного труда. Она безуспешно пыталась угадать, кого она найдет в отце: союзника или судью? "Боюсь, что судью", - решила она. Окинув мысленным взором поле предстоящего боя, она поняла, что находится по ту сторону демаркационной черты, вне зоны, определенной светом для девиц, готовящихся вступить в брак. Нет, разумеется, отец не возьмет ее сторону - слишком далеко зашло дело. И несмотря на всю свою любовь к ней, он решит, что ею просто-напросто владеет слепой каприз, и даже не попытается вникнуть в ее переживания. Отвращение ученого к беспорядку в житейских делах, которые каким-то чудом так великолепно наладились, - уже одно это помешает ему сочувствовать ей; да и общественное мнение будет, безусловно, на его стороие и поддержит его, если он решится выступить в роли отца-деспота. Что могла бы она сказать отцу в свою защиту? Когда она думала о сэре Уилоби, слова так и теснились в ее мозгу, и женский инстинкт помогал ей отбирать самые подходящие. Но отцу она не могла противопоставить ничего, кроме своего тупого упорства.

- Работа, которую имеете в виду вы, носит несколько иной характер, - сказала она.
Dr Middleton rewarded her with a bushy eyebrow's beam of his revolting humour at the baronet's notion of work.

So little was needed to quicken her that she sunned herself in the beam, coaxing her father's eyes to stay with hers as long as she could, and beginning to hope he might be won to her side, if she confessed she had been more in the wrong than she felt; owned to him, that is, her error in not earlier disturbing his peace.

"I do not say it is the same," observed Sir Willoughby, bowing to their alliance of opinion. "My poor work is for the day, and Vernon's, no doubt, for the day to come. I contend, nevertheless, for the preservation of health as the chief implement of work."

"Of continued work; there I agree with you," said Dr. Middleton, cordially.
Из-под косматых бровей доктора Мидлтона выбился вдруг луч насмешки и на миг задержался на Кларе, показав ей, что отец разделяет ее взгляд на аристократические представления ее жениха о работе.

Чтобы обнадежить ее, требовалась такая малость! Клара грелась в этом единственном луче, как на солнце, пытаясь возможно дольше удержать взгляд отца: у нее даже блеснула надежда, что ей удастся перетянуть его на свою сторону, стоит лишь признать за собой вину большую, неужели она чувствует на самом деле. Иначе говоря, признать свою ошибку, заключавшуюся в том, что она не хотела прежде времени смущать его покой.

- Я и не утверждаю, что это одно и то же, - сказал сэр Уилоби, чувствуя, что общее мнение не на его стороне. - В то время как моя скромная работа рассчитана лишь на потребу дня, труд Вернона, несомненно, предназначен для будущих поколений. Но тем не менее я утверждаю, что главное условие всякой работы - здоровье.

- Да, вы правы, - поддержал его доктор Мидлтон, - для систематической работы оно необходимо.
Clara's heart sunk; so little was needed to deaden her.

Accuse her of an overweening antagonism to her betrothed; yet remember that though the words had not been uttered to give her good reason for it, nature reads nature; captives may be stript of everything save that power to read their tyrant; remember also that she was not, as she well knew, blameless; her rage at him was partly against herself
У Клары упало сердце: чтобы обескуражить ее, требовалась такая малость!

Нам могут сказать, что в Клариной неприязни к жениху была какая-то предубежденность - ведь он не произнес ничего такого, что оправдывало бы подобное ее отношение; не надо, однако, забывать, что люди читают друг у друга в душе и что для этого им не нужно слов. Узника можно лишить всего - кроме его способности судить о своем тиране; не забывайте также, что во многом она была виновата сама и прекрасно это сознавала, а следовательно, и ярость ее была направлена не только на жениха, но частично и на себя.
The rising from table left her to Sir Willoughby. She swam away after Miss Dale, exclaiming: "The laboratory! Will you have me for a companion on your walk to see your father? One breathes earth and heaven to-day out of doors. Isn't it Summer with a Spring Breeze? I will wander about your garden and not hurry your visit, I promise."

"I shall be very happy indeed. But I am going immediately," said Laetitia, seeing Sir Willoughby hovering to snap up his bride.

"Yes; and a garden-hat and I am on the march."

"I will wait for you on the terrace."
Завтрак подходил к концу, и, когда все стали подниматься из-за стола, Клара, чтобы не оставаться наедине с сэром Уилоби, потянулась вслед за мисс Дейл.

- Сидеть в лаборатории? В такой день? Можно мне с вами? Ведь вы сейчас отправитесь проведать своего отца, не правда ли? - щебетала она. - Сегодня с каждым вздохом чувствуешь, что вбираешь в себя и землю и небо! Словно это лето, пронизанное весенними ветрами! Я обещаю не торопить вас нисколько - пока вы будете сидеть с отцом, я поброжу по вашему садику.

- Я была бы рада вашему обществу, но, право, не знаю: Я ведь тороплюсь, - ответила Летиция, заметив, что сэр Уилоби кружит, как ястреб, над своей невестой, чтобы схватить ее в когти и унести.

- Я знаю, - сказала Клара, - я только сбегаю за шляпой. Я не задержу вас ничуть, вот увидите!

- Я буду ждать вас на террасе.
"You will not have to wait."

"Five minutes at the most," Sir Willoughby said to Laetitia, and she passed out, leaving them alone together.

"Well, and my love!" he addressed his bride almost huggingly; "and what is the story? and how did you succeed with old Vernon yesterday? He will and he won't? He's a very woman in these affairs. I can't forgive him for giving you a headache. You were found weeping."
- Вам не придется ждать.

- Пять минут - самое большее, - сказал сэр Уилоби вслед Летиции, которая вышла, чтобы оставить их вдвоем.

- Наконец-то, любовь моя! - воскликнул он голосом страстным, как объятия. - Ну, что же вы можете мне сообщить? Добились ли вы какого-нибудь толка от Вернона? Я его знаю, он, конечно, не сказал вам ни "да", ни "нет". В делах такого рода он хуже барышни. Но вот чего я ему никогда не прощу, это того, что у вас из-за него разболелась головка! Говорят, вы даже плакали!

- Да, я плакала.
"Yes, I cried," said Clara.

"And now tell me about it. You know, my dear girl, whether he does or doesn't, our keeping him somewhere in the neighbourhood--perhaps not in the house--that is the material point. It can hardly be necessary in these days to urge marriages on. I'm sure the country is over . . . Most marriages ought to be celebrated with the funeral knell!"

"I think so," said Clara.

"It will come to this, that marriages of consequence, and none but those, will be hailed with joyful peals."

"Do not say such things in public, Willoughby."

"Only to you, to you! Don't think me likely to expose myself to the world. Well, and I sounded Miss Dale, and there will be no violent obstacle. And now about Vernon?"

"I will speak to you, Willoughby, when I return from my walk with Miss Dale, soon after twelve."

"Twelve!" said he.
- Ну, расскажите же мне все по порядку! Ведь для нас, мой друг, как вы знаете, независимо от того, женится он или нет, главное удержать его где-нибудь поблизости - пусть даже не в Большом доме. В наше время не пристало навязывать человеку супружество. Страна и без того страдает от пере: Словом, большинство свадеб следовало бы справлять под погребальный звон!

- Я совершенно с вами согласна! - с живостью подхватила Клара.

- Дойдет до того, что только высшие классы будут венчаться под радостный перезвон колоколов.

- Пожалуйста, Уилоби, не произносите таких вещей во всеуслышание.

- Только с вами, только с вами! Неужели вы думаете, что я стану обнажать душу перед светом? Ну вот, я позондировал почву у мисс Дейл, и, насколько я понимаю, с ее стороны можно не опасаться сопротивления. Как же все-таки обстоит дело с Верноном?

- Уилоби, я вам все расскажу, когда вернусь с прогулки, - в двенадцать часов.

- В двенадцать?!
"I name an hour. It seems childish. I can explain it. But it is named, I cannot deny, because I am a rather childish person perhaps, and have it prescribed to me to delay my speaking for a certain length of time. I may tell you at once that Mr. Whitford is not to be persuaded by me, and the breaking of our engagement would not induce him to remain."

"Vernon used those words?"

"It was I."

"'The breaking of our engagement!' Come into the laboratory, my love."

"I shall not have time."
- Ах, я и сама понимаю, каким ребячеством это должно вам казаться - назначать час для нашей беседы. Но я вам все объясню. Да, да, я, верно, не совсем еще взрослый человек. Мне посоветовали отложить разговор с вами на определенный срок. Впрочем, я могу уже сейчас сказать вам, что даже расторжение нашей помолвки не побудило бы мистера Уитфорда здесь остаться.

- Вернон выразился именно так?

- Нет, слова мои.

- Расторжение помолвки! Друг мой, пойдемте в лабораторию!

- Ах, но ведь времени мало.
"Time shall stop rather than interfere with our conversation! 'The breaking . . .'! But it's a sort of sacrilege to speak of it."

"That I feel; yet it has to be spoken of"

"Sometimes? Why? I can't conceive the occasion. You know, to me, Clara, plighted faith, the affiancing of two lovers, is a piece of religion. I rank it as holy as marriage; nay, to me it is holier; I really cannot tell you how; I can only appeal to you in your bosom to understand me. We read of divorces with comparative indifference. They occur between couples who have rubbed off all romance."
- Скорее время остановится, нежели мы прервем наш разговор. Расторжение! Но ведь это же кощунство так говорить!

- Я и сама понимаю. Но рано или поздно сказать это необходимо.

- Необходимо? Рано или поздно? Но почему? Я не могу представить себе обстоятельств, при которых могла бы возникнуть такая необходимость. Вы меня знаете, Клара, знаете мое отношение к таким вещам: слово, данное друг другу двумя любящими сердцами, для меня святыня. Я чту его наравне с брачной клятвой, даже выше! Не знаю, право, как вам это объяснить, - попробуйте понять меня сердцем! Мы равнодушно читаем в газетах о том, что такой-то и такая-то разводятся; к тому времени, как дело доходит до развода, от романтики любви обычно ничего уже не остается.
She could have asked him in her fit of ironic iciness, on hearing him thus blindly challenge her to speak out, whether the romance might be his piece of religion.

He propitiated the more unwarlike sentiments in her by ejaculating, "Poor souls! let them go their several ways. Married people no longer lovers are in the category of the unnameable. But the hint of the breaking of an engagement--our engagement!--between us? Oh!"
Клара в своем нынешнем настроении холодной иронии была уже готова спросить в ответ на его неосторожный вызов, не считает ли он и романтику любви святыней.

Но следующая его реплика разбудила в ее груди менее воинственные эмоции.

- Несчастные! - сказал он. - Оставим их в покое. Супруги, переставшие любить друг друга, недостойны того, чтобы о них говорили! Но как могли вы - хотя бы на короткий миг! - представить себе расторгнутым наш договор? Ах!
"Oh!" Clara came out with a swan's note swelling over mechanical imitation of him to dolorousness illimitable. "Oh!" she breathed short, "let it be now. Do not speak till you have heard me. My head may not be clear by-and-by. And two scenes--twice will be beyond my endurance. I am penitent for the wrong I have done you. I grieve for you. All the blame is mine. Willoughby, you must release me. Do not let me hear a word of that word; jealousy is unknown to me . . . Happy if I could call you friend and see you with a worthier than I, who might by-and-by call me friend! You have my plighted troth . . . given in ignorance of my feelings. Reprobate a weak and foolish girl's ignorance. I have thought of it, and I cannot see wickedness, though the blame is great, shameful. You have none. You are without any blame. You will not suffer as I do. You will be generous to me? I have no respect for myself when I beg you to be generous and release me." То же самое междометие вырвалось из ее груди скорбным лебединым стоном.

- Ах! - выдохнула она. - Пусть же, пусть это будет сейчас! Только не перебивайте меня, дайте мне высказаться до конца. Иначе я могу сбиться и уже не скажу того, что нужно. Да и повторить подобную сцену мне будет не по силам. Я полна раскаяния за все то зло, что вам причинила. Мне самой за вас больно, и я знаю, как я перед вами виновата. Отпустите меня, Уилоби! И не произносите больше слова - "ревность"; мне это чувство незнакомо: О, как счастлива была бы я назвать вас своим другом, увидеть вас с той, что достойнее меня, и надеяться, что и она со временем научится смотреть на меня, как на друга! Да, я дала вам слово: в полном неведении собственного сердца. Вините в этом невежество слабодушной и глупой девчонки. Я все обдумала и вижу теперь, что хоть я поступила дурно и хоть вина моя велика, а все же ничего злонамеренного в моих поступках нет. Вы не виноваты ни в чем, и, следовательно, вам совсем не придется страдать от укоров совести. Но вы будете великодушны, я знаю. Я понимаю сама, как это недостойно - взывать к вашему великодушию и просить вас возвратить мне мое слово.
"But was this the . . ." Willoughby preserved his calmness, "this, then, the subject of your interview with Vernon?"

"I have spoken to him. I did my commission, and I spoke to him."

"Of me?"

"Of myself. I see how I hurt you; I could not avoid it. Yes, of you, as far as we are related. I said I believed you would release me. I said I could be true to my plighted word, but that you would not insist. Could a gentleman insist? But not a step beyond; not love; I have none. And, Willoughby, treat me as one perfectly worthless; I am. I should have known it a year back. I was deceived in myself. There should be love."

"Should be!" Willoughby's tone was a pungent comment on her.
- И об этом-то вы: - Сэр Уилоби пытался казаться невозмутимым. - Итак, это и было темой вашего разговора с Верноном?

- Да, я говорила с ним. Сперва я исполнила ваше поручение, а потом мы с ним говорили:

- Обо мне?

- Нет, обо мне. Я понимаю, как это должно быть вам неприятно, но иначе было нельзя, - да, мы говорили и о вас тоже, поскольку разговор касался моих отношений с вами. Я высказала уверенность в том, что вы освободите меня от моего обязательства. Разумеется, сказала я ему, если бы это потребовалось, я бы сдержала свое слово, но я убеждена, что вы не будете настаивать. Я не представляю себе джентльмена, который в подобных обстоятельствах продолжал бы настаивать на своих правах. Ведь он знал бы, что я выполняю свою часть обязательств без любви, единственно из чувства долга. Ах, Уилоби, я совершенное ничтожество! Год назад я должна была понять то, что поняла только теперь: без любви нельзя.

- Без любви?! - Тон сэра Уилоби достаточно выразительно говорил за себя.
"Love, then, I find I have not. I think I am antagonistic to it. What people say of it I have not experienced. I find I was mistaken. It is lightly said, but very painful. You understand me, that my prayer is for liberty, that I may not be tied. If you can release and pardon me, or promise ultimately to pardon me, or say some kind word, I shall know it is because I am beneath you utterly that I have been unable to give you the love you should have with a wife. Only say to me, go! It is you who break the match, discovering my want of a heart. What people think of me matters little. My anxiety will be to save you annoyance." - И вот я обнаружила, что любви-то у меня и нет. Должно быть, я вообще не способна любить. Ничего из того, что рассказывают, описывая это чувство, я не испытывала. Я совершила ошибку. Это легко сказать, но - как больно! Поймите меня правильно, я молю о свободе, о том, чтобы не быть больше связанной словом. Освободите меня и, если можете, простите или хоть обещайте, что простите меня со временем. Скажите мне одно доброе слово, и я пойму, что только оттого не могла отдать вам всю любовь, которую вы вправе ожидать от жены, что стою неизмеримо ниже вас. Отпустите меня! Не я, а вы расторгаете наши узы, обнаружив, что у меня нет сердца. Мне все равно, что подумают люди. Я хотела бы доставить вам как можно меньше неприятностей.
She waited for him; he seemed on the verge of speaking.

He perceived her expectation; he had nothing but clownish tumult within, and his dignity counselled him to disappoint her.

Swaying his head, like the oriental palm whose shade is a blessing to the perfervid wanderer below, smiling gravely, he was indirectly asking his dignity what he could say to maintain it and deal this mad young woman a bitterly compassionate rebuke. What to think, hung remoter. The thing to do struck him first.
Она остановилась: ей показалось, что он собирается что-то сказать.

Он видел, что она ждет, чтобы он заговорил, но в душе его царили смятение и хаос, и ради спасения собственного достоинства он решил обмануть ее ожидания.

Голова его покачивалась, как верхушка пальмы, которая дарует благодатную тень разгоряченному путнику пустыни, на лице блуждала сдержанная улыбка; он вопрошал себя, как, не уронив себя, высказать этой полубезумной молодой женщине в достаточно внушительной форме свой горестный укор. Он не ставил перед собою вопроса - что думать? Главным для него сейчас было - что делать?
He squeezed both her hands, threw the door wide open, and said, with countless blinkings: "In the laboratory we are uninterrupted. I was at a loss to guess where that most unpleasant effect on the senses came from. They are always 'guessing' through the nose. I mean, the remainder of breakfast here. Perhaps I satirized them too smartly--if you know the letters. When they are not 'calculating'. More offensive than debris of a midnight banquet! An American tour is instructive, though not so romantic. Not so romantic as Italy, I mean. Let us escape." Он стиснул обе ее руки в своих, затем раскрыл дверь настежь и, часто-часто мигая, сказал:

- Идемте в лабораторию. Там мы можем говорить без помех. Я полагаю, что это остатки завтрака так неприятно действуют на обоняние. Теперь я понимаю, отчего наши заокеанские кузены вечно "полагают" и говорят при этом в нос. Впрочем, я, вероятно, чрезмерно жестоко с ними обошелся - вы ведь знакомы с моими письмами? Они вечно либо "полагают", либо "считают". Слов нет, поездка в Америку поучительна, но не столь романтична. Не столь романтична, как поездка в Италию, хочу я сказать. Бежимте же от этих остатков лукуллова пира!
She held back from his arm. She had scattered his brains; it was pitiable: but she was in the torrent and could not suffer a pause or a change of place.

"It must be here; one minute more--I cannot go elsewhere to begin again. Speak to me here; answer my request. Once; one word. If you forgive me, it will be superhuman. But, release me."

"Seriously," he rejoined, "tea-cups and coffee-cups, breadcrumbs. egg-shells, caviare, butter, beef, bacon! Can we? The room reeks."

"Then I will go for my walk with Miss Dale. And you will speak to me when I return?"
Она уклонилась от подставленной руки. Несчастный, видно, он совсем лишился рассудка! Ей было искренне его жаль, но подхвативший ее бурный поток нес ее неудержимо вперед, и она не могла ни остановиться, ни изменить направления.

- Ах, нет, здесь, сию минуту! - сказала она. - Я никуда отсюда не пойду - там пришлось бы начинать все с начала. Отвечайте здесь: намерены вы исполнить мою просьбу? Одно слово! Если же вы найдете в себе силы также и простить меня, это будет верхом человечности. Во всяком случае - отпустите меня!

- Но, право же! - возразил он. - Все эти чашки, хлебные крошки, яичная скорлупа, остатки икры, масло, говядина, бекон! Разве можно? И этот ужасный воздух!

- Хорошо. Я покуда пройдусь с мисс Дейл. А когда я вернусь, мы еще поговорим, да?
"At all seasons. You shall go with Miss Dale. But, my dear! my love! Seriously, where are we? One hears of lover's quarrels. Now I never quarrel. It is a characteristic of mine. And you speak of me to my cousin Vernon! Seriously, plighted faith signifies plighted faith, as much as an iron-cable is iron to hold by. Some little twist of the mind? To Vernon, of all men! Tush! she has been dreaming of a hero of perfection, and the comparison is unfavourable to her Willoughby. But, my Clara, when I say to you, that bride is bride, and you are mine, mine!" - Я всегда к вашим услугам. Да, да, идите гулять с мисс Дейл. Но, дорогая моя! Моя радость! Что же это такое? Ссоры между влюбленными в порядке вещей, я знаю. Но дело в том, что я никогда не ссорюсь. Это моя особенность, И вдруг вы начинаете обсуждать меня с моим кузеном Верноном! Право же, слово есть слово, оно как стальной трос - его нельзя порвать! Здесь какой-то выверт ума! И изо всех людей - избрать в наперсники Вернона. Что за дичь! Моя милая намечтала себе идеального героя, и ее бедный Уилоби не выдержал сравнения с ним. Но, Клара, поймите - невеста есть невеста, и вы принадлежите мне, мне, мне!
"Willoughby, you mentioned them,--those separations of two married. You said, if they do not love . . . Oh! say, is it not better--instead of later?"

He took advantage of her modesty in speaking to exclaim. "Where are we now? Bride is bride, and wife is wife, and affianced is, in honour, wedded. You cannot be released. We are united. Recognize it; united. There is no possibility of releasing a wife!"
- Уилоби, вы упомянули тех: кто разводится. Вы сказали, если они не любят друг друга: Ах, ну скажите, разве не лучше так, чем: потом?

Он воспользовался ее застенчивостью, помешавшей ей назвать вещи своими именами.

- О чем мы с вами говорим? Разумеется, невеста есть невеста, жена - жена, но человек чести чувствует себя связанным после помолвки, как если бы брак его уже свершился. Я не могу вас отпустить. Мы с вами связаны вечными узами. Поймите: связаны! Как можно отпустить жену?

- А если она сбежит?..
"Not if she ran . . . ?"

This was too direct to be histrionically misunderstood. He had driven her to the extremity of more distinctly imagining the circumstance she had cited, and with that cleared view the desperate creature gloried in launching such a bolt at the man's real or assumed insensibility as must, by shivering it, waken him.

But in a moment she stood in burning rose, with dimmed eyesight. She saw his horror, and, seeing, shared it; shared just then only by seeing it; which led her to rejoice with the deepest of sighs that some shame was left in her.

"Ran? ran? ran?" he said as rapidly as he blinked. "How? where? what idea . . . ?"

Close was he upon an explosion that would have sullied his conception of the purity of the younger members of the sex hauntingly.
Это было сказано так прямолинейно, что ее собеседник не мог больше прикидываться непонимающим. Доведенная им до крайности, Клара впервые явственно представила себе то, о чем до сих пор говорила, не вникая как следует в смысл своих слов; теперь же, прозрев, она в азарте отчаяния выпустила этот могучий снаряд, который неминуемо должен был разбить броню непонимания - подлинного или напускного, защищавшую этого человека.

Но уже в следующую минуту она залилась краской. Неподдельный ужас, который она прочитала на лице сэра Уилоби, передался и ей. Но одновременно в ее душе поднялась и радость - она радовалась тому, что в ней еще не вовсе, оказывается, умер стыд.

- Сбежит? Сбежит? Сбежит? - произнес он скороговоркой и часто-часто заморгал в такт своим словам. - Как? Куда? Что за мысль!..

Он с трудом удержался от того, чтобы не выпалить такое, что навеки разрушило бы его собственное представление о девственном неведении, в коем, по его мнению, пребывали юные представительницы прекрасного пола.
That she, a young lady, maiden, of strictest education, should, and without his teaching, know that wives ran!--know that by running they compelled their husbands to abandon pursuit, surrender possession!--and that she should suggest it of herself as a wife!--that she should speak of running! Как могло случиться, что Клара, находясь еще в столь нежном возрасте и воспитанная в строжайших правилах, знала уже о том, что жены сбегают от мужей, и знала это не от него? А она, оказывается, понимала даже и то, что муж вынужден отказаться от погони и от всех своих притязаний на беглянку. И как могла она хоть на минуту представить себя на месте подобной жены? Как только у нее язык повернулся выговорить это слово: "Сбежит"!
His ideal, the common male Egoist ideal of a waxwork sex, would have been shocked to fragments had she spoken further to fill in the outlines of these awful interjections.

She was tempted: for during the last few minutes the fire of her situation had enlightened her understanding upon a subject far from her as the ice-fields of the North a short while before; and the prospect offered to her courage if she would only outstare shame and seem at home in the doings of wickedness, was his loathing and dreading so vile a young woman. She restrained herself; chiefly, after the first bridling of maidenly timidity, because she could not bear to lower the idea of her sex even in his esteem.

The door was open. She had thoughts of flying out to breathe in an interval of truce.

She reflected on her situation hurriedly askance:

"If one must go through this, to be disentangled from an engagement, what must it be to poor women seeking to be free of a marriage?"

Had she spoken it, Sir Willoughby might have learned that she was not so iniquitously wise of the things of this world as her mere sex's instinct, roused to the intemperateness of a creature struggling with fetters, had made her appear in her dash to seize a weapon, indicated moreover by him.
Подобно всякому мужчине-эгоисту, Уилоби представлял себе прекрасный пол в виде восковых обитательниц паноптикума. И если бы Клара развила мысль, прорвавшуюся в ее кратком возгласе, этот идеал рассыпался бы в прах.

Отчаяние открыло Кларе глаза на то, что еще минуту назад было для нее далеким и смутным, как льды Заполярья. Ведь если, собравшись с духом и преодолев стыд, она покажет, будто знакома с изнанкой жизни, он наверняка отвернется от столь развращенной особы! Соблазн был велик. И все же Клара удержалась: ей претило подобное унижение женского достоинства - даже перед ним!

Дверь была открыта - а что, если заключить короткое перемирие и выбежать на воздух?

Но беглым взглядом, как бы со стороны, окинув свое положение, она подумала: "Как, оказывается, мучительно расторгать помолвку, предварительный сговор! Каково же приходится бедняжкам, пытающимся выпутаться из брачных уз?"

Выскажи она эту мысль вслух, сэр Уилоби, быть может, убедился бы, что она менее искушена в житейских делах, чем это могло показаться. Он понял бы, что она действовала вслепую, инстинктивно, как зверек, что пытается перегрызть свои цепи; понял бы и то, что это он сам указал ей оружие, за которое она ухватилась.
Clara took up the old broken vow of women to vow it afresh: "Never to any man will I give my hand."

She replied to Sir Willoughby, "I have said all. I cannot explain what I have said."
Повторив про себя сакраментальную для всех женщин и постоянно ими нарушаемую клятву: "Все равно я не буду принадлежать никому", она произнесла вслух:

- Вот и все, что я имела вам сказать. Мне нечего к этому прибавить.
She had heard a step in the passage. Vernon entered.

Perceiving them, he stated his mission in apology: "Doctor Middleton left a book in this room. I see it; it's a Heinsius."

"Ha! by the way, a book; books would not be left here if they were not brought here, with my compliments to Doctor Middleton, who may do as he pleases, though, seriously, order is order," said Sir Willoughby. "Come away to the laboratory, Clara. It's a comment on human beings that wherever they have been there's a mess, and you admirers of them," he divided a sickly nod between Vernon and the stale breakfast-table, "must make what you can of it. Come, Clara."

Clara protested that she was engaged to walk with Miss Dale.

"Miss Dale is waiting in the hall," said Vernon.
В коридоре послышались шаги. Вошел Вернон. Он извинился и объяснил причину своего появления:

- Доктор Мидлтон оставил здесь книгу - томик Гензиуса{24}. Да вот она!

- Книгу? - повторил сэр Уилоби. - Ха! Засвидетельствуйте мое почтение доктору Мидлтону и передайте ему, что если бы люди не уносили книг из библиотеки, их бы не пришлось искать в столовой. Он волен поступать, как ему заблагорассудится, конечно, однако порядок есть порядок. Идемте же в лабораторию, Клара! Извольте полюбоваться, господа поклонники человечества, - где бы ни побывал человек, он неизменно оставляет за собою беспорядок! - Сэр Уилоби слегка кивнул то ли Вернону, то ли неубранному столу. - Клара, я вас жду!

Клара возразила, что она условилась идти гулять с мисс Дейл.

- Мисс Дейл ожидает вас в вестибюле, - сказал Вернон.
"Miss Dale is waiting?" said Clara.

"Walk with Miss Dale; walk with Miss Dale," Sir Willoughby remarked, pressingly. "I will beg her to wait another two minutes. You shall find her in the hall when you come down."

He rang the bell and went out.

"Take Miss Dale into your confidence; she is quite trustworthy," Vernon said to Clara.

"I have not advanced one step," she replied.
- Мисс Дейл меня ждет! - сказала Клара.

- Да, да, идите гулять с мисс Дейл, идите с мисс Дейл, - настойчиво сказал сэр Уилоби. - Я попрошу ее подождать вас еще две минуты. Вы найдете ее в вестибюле, она вас будет ожидать там.

Он позвонил в звоночек и вышел.

- Откройтесь во всем мисс Дейл; вы можете быть с нею откровенны, - сказал Вернон.

- Я не продвинулась ни на шаг, - пожаловалась Клара.
"Recollect that you are in a position of your own choosing; and if, after thinking over it, you mean to escape, you must make up your mind to pitched battles, and not be dejected if you are beaten in all of them; there is your only chance."

"Not my choosing; do not say choosing, Mr. Whitford. I did not choose. I was incapable of really choosing. I consented."

"It's the same in fact. But be sure of what you wish."

"Yes," she assented, taking it for her just punishment that she should be supposed not quite to know her wishes. "Your advice has helped me to-day."

"Did I advise?"
- Не забывайте, что вы сами избрали дли себя то положение, в котором находитесь сейчас, и что если вы хотите его изменить, вам предстоит борьба не на жизнь, а на смерть, В этой борьбе надо быть готовой и к поражениям, они не должны вас обескураживать.

- Не сама, не сама! Не говорите, что я сама избрала это положение, мистер Уитфорд! Я не выбирала. У меня не было выбора. Я просто дала согласие.

- В конечном счете это одно и то же. Главное - знать, чего вы хотите.

- Да, вы правы, - согласилась она, принимая как справедливое возмездие обвинение в том, что она якобы не знала, чего хочет. - Ваш совет мне сегодня помог.

- Разве я что-нибудь советовал?
"Do you regret advising?"

"I should certainly regret a word that intruded between you and him."

"But you will not leave the Hall yet? You will not leave me without a friend? If papa and I were to leave to-morrow, I foresee endless correspondence. I have to stay at least some days, and wear through it, and then, if I have to speak to my poor father, you can imagine the effect on him."

Sir Willoughby came striding in, to correct the error of his going out.
- А вы уже жалеете?

- Я был бы очень недоволен собою, если бы хоть единым словом вмешался в ваши отношения с сэром Уилоби.

- Но вы еще не покинете Паттерн-холл, правда? Вы не оставите меня одну, без дружеской поддержки? Если бы мы с отцом и съехали завтра, началась бы бесконечная переписка! Видно, надо будет задержаться здесь хотя бы на несколько дней. Это будет нелегко. К тому же вы можете себе представить, как все это отразится на моем бедном отце, которому мне еще предстоит объявить о своем решении.

Сэр Уилоби быстрыми шагами вернулся в комнату, как бы торопясь исправить ошибку, которую он допустил, покинув ее.
"Miss Dale awaits you, my dear. You have bonnet, hat?--No? Have you forgotten your appointment to walk with her?"

"I am ready," said Clara, departing.

The two gentlemen behind her separated in the passage. They had not spoken.

She had read of the reproach upon women, that they divide the friendships of men. She reproached herself but she was in action, driven by necessity, between sea and rock. Dreadful to think of! she was one of the creatures who are written about.
- Мисс Дейл вас ожидает, моя дорогая. Где ваша шляпа? Вы еще за ней не ходили? Но ведь вы уговорились гулять о мисс Дейл!

- Я готова, - сказала Клара, выходя.

Уилоби и Вернон вышли следом и тотчас, не проронив ни слова, разошлись в разные стороны.

Кларе случалось читать о том, как женщина становится причиной разрыва между старинными друзьями, и вот она неожиданно для себя оказалась в положении такой женщины. Но что ей было делать? Она вела борьбу не на живот, а на смерть и была вынуждена лавировать между скалой и открытым морем. Неужели, однако, она уподобилась тем, о ком пишут в романах? Это было ужасно!

CHAPTER XVI. CLARA AND LAETITIA/Глава шестнадцатая Клара и Летиция

In spite of his honourable caution, Vernon had said things to render Miss Middleton more angrily determined than she had been in the scene with Sir Willoughby. His counting on pitched battles and a defeat for her in all of them, made her previous feelings appear slack in comparison with the energy of combat now animating her. And she could vehemently declare that she had not chosen; she was too young, too ignorant to choose. He had wrongly used that word; it sounded malicious; and to call consenting the same in fact as choosing was wilfully unjust. Mr. Whitford meant well; he was conscientious, very conscientious. But he was not the hero descending from heaven bright-sworded to smite a woman's fetters of her limbs and deliver her from the yawning mouth-abyss. Слова Вернона, несмотря на всю их благородную сдержанность, исполнили мисс Мидлтон гневной решимости. Все ее прежние чувства казались ей дряблыми по сравнению с теми, что она испытывала сейчас. Да, она была права, когда яростно оспаривала его утверждение, будто выбор был сделан ею самой: ведь тогда, когда состоялась помолвка, она была слишком молода и несведуща, и грех ему говорить о свободе выбора - мистеру Уитфорду должно быть известно, что дать согласие - одно, а выбрать - совсем другое. О, paзумеется, он человек добросовестный, чрезвычайно добросовестный, им движут самые лучшие побуждения. Но разве таким представлялся ей герой, который в ее мечтах спускался с неба и одним взмахом своего сверкающего меча разрубал опутавшие женщину цепи?
His logical coolness of expostulation with her when she cast aside the silly mission entrusted to her by Sir Willoughby and wept for herself, was unheroic in proportion to its praiseworthiness. He had left it to her to do everything she wished done, stipulating simply that there should be a pause of four-and-twenty hours for her to consider of it before she proceeded in the attempt to extricate herself. Of consolation there had not been a word. Said he, "I am the last man to give advice in such a case". Yet she had by no means astonished him when her confession came out. It came out, she knew not how. It was led up to by his declining the idea of marriage, and her congratulating him on his exemption from the prospect of the yoke, but memory was too dull to revive the one or two fiery minutes of broken language when she had been guilty of her dire misconduct. Холодная логика, с какой он встретил ее слезы, когда, вместо того чтобы исполнить нелепое поручение сэра Уилоби, она неожиданно расплакалась, быть может, и достойна похвалы, но не таила в себе ничего романтического. Вернон предоставил ей поступать так, как она считает нужным, и настаивал только на одном: чтобы она дала себе двадцать четыре часа на размышление, прежде чем предпримет попытку высвободиться из своих пут. И - хоть бы словечко ободрения! "Я не гожусь в советчики по такого рода делам", - вот и все, что он ей сказал. Вместе с тем ее невольная исповедь, казалось, ничуть его не удивила. Она сама не знала, как это у нее получилось. Началось с того, что он категорически отклонил всякую мысль о собственном браке, и она поздравила его с его решимостью не надевать на себя это ярмо. Впрочем, разве вялая память в состоянии воспроизвести те огненные минуты, когда - с помощью двух-трех бессвязных фраз - Клара нарушила все правила благопристойного поведения?
This gentleman was no flatterer, scarcely a friend. He could look on her grief without soothing her. Supposing he had soothed her warmly? All her sentiments collected in her bosom to dash in reprobation of him at the thought. She nevertheless condemned him for his excessive coolness; his transparent anxiety not to be compromised by a syllable; his air of saying, "I guessed as much, but why plead your case to me?" And his recommendation to her to be quite sure she did know what she meant, was a little insulting. She exonerated him from the intention; he treated her as a girl. By what he said of Miss Dale, he proposed that lady for imitation.


"I must be myself or I shall be playing hypocrite to dig my own pitfall," she said to herself, while taking counsel with Laetitia as to the route for their walk, and admiring a becoming curve in her companion's hat.
Мистер Уитфорд отнюдь не выказал себя льстецом - да и другом его вряд ли можно было назвать: он спокойно взирал на ее горе и даже не пытался ее утешить! А если бы попытался? При одной мысли о подобной возможности ее охватило негодование. И тем не менее она осуждала его за чрезмерную холодность, за слишком явную боязнь компрометировать себя неосторожным словом, за весь его тон, говорящий без слов: "Обо всем этом я догадывался и сам - но зачем вы обращаетесь ко мне? При чем здесь я?" И, наконец, было даже нечто оскорбительное в его совете - уяснить себе до конца, чего она хочет! О, она понимала, что он не имел намерения ее обидеть! Он просто-напросто обошелся с нею, как с девочкой. А из того, что он говорил о мисс Дейл, явствовало, что он ставит эту особу ей в пример.

"Я буду верна себе во что бы то ни стало, - твердила она в душе, обсуждая с Летицией маршрут предстоящей прогулки и восхищаясь изящным фасоном ее шляпы. - Если я изменю себе и примусь лицемерить, я погибла".
Sir Willoughby, with many protestations of regret that letters of business debarred him from the pleasure of accompanying them, remarked upon the path proposed by Miss Dale, "In that case you must have a footman."

"Then we adopt the other," said Clara, and they set forth.

"Sir Willoughby," Miss Dale said to her, "is always in alarm about our unprotectedness."
Сэр Уилоби рассыпался в сожалениях по поводу того, что деловая переписка лишает его удовольствия сопровождать дам. Услыхав, какой дорогой они вознамерились пойти, он сказал:

- В таком случае вам придется взять с собой лакея.

- В таком случае мы пойдем другой дорогой, - сказала Клара, и девушки отправились в путь.

- Сэра Уилоби всегда тревожит мысль о нашей беззащитности, - заметила мисс Дейл.
Clara glanced up at the clouds and closed her parasol. She replied, "It inspires timidity."

There was that in the accent and character of the answer which warned Laetitia to expect the reverse of a quiet chatter with Miss Middleton.

"You are fond of walking?" She chose a peaceful topic.

"Walking or riding; yes, of walking," said Clara. "The difficulty is to find companions."

"We shall lose Mr. Whitford next week."

"He goes?"

"He will be a great loss to me, for I do not ride," Laetitia replied to the off-hand inquiry.

"Ah!"

Miss Middleton did not fan conversation when she simply breathed her voice.
Клара взглянула на небо, по которому проплывали редкие тучи, и закрыла зонт.

- И тем самым он вселяет в нас робость, - сказала она.

Летиция насторожилась - тон, которым ее спутница произнесла последнюю реплику, отнюдь не предвещал уютной беседы о пустяках.

- Вы любите ходить пешком? - спросила она. Казалось, ей удалось набрести на безобидную тему.

- Люблю, - ответила Клара. - И пешком, и верхом ездить. Впрочем, я, пожалуй, предпочитаю ходить пешком. Только не всегда удается найти спутника.

- Через неделю мы потеряем мистера Уитфорда.

- А он уезжает? - небрежно отозвалась Клара.

- Да, и для меня это будет большой потерей, я ведь совсем не езжу верхом.

- А-а:

Нельзя сказать, чтобы реплики мисс Мидлтон оживляли беседу.
Laetitia tried another neutral theme.

"The weather to-day suits our country," she said.

"England, or Patterne Park? I am so devoted to mountains that I have no enthusiasm for flat land."

"Do you call our country flat, Miss Middleton? We have undulations, hills, and we have sufficient diversity, meadows, rivers, copses, brooks, and good roads, and pretty by-paths."
Летиция решила попытать какую-нибудь другую нейтральную тему.

- Вы не находите, что наша природа особенно выигрывает в такие дни, как сегодняшний? - спросила она.

- Вы имеете в виду английскую природу вообще или природу Паттерн-холла? Признаться, сама я так люблю горы, что плоские равнины меня мало трогают.

- Неужели вы назвали бы нашу местность плоской, мисс Мидлтон? Ведь здесь кругом холмы и пригорки и сколько угодно разнообразия: тут вам и лужайка, и речка, и рощица, удобные проезжие дороги и живописные проселки.
"The prettiness is overwhelming. It is very pretty to see; but to live with, I think I prefer ugliness. I can imagine learning to love ugliness. It's honest. However young you are, you cannot be deceived by it. These parks of rich people are a part of the prettiness. I would rather have fields, commons."

"The parks give us delightful green walks, paths through beautiful woods."

"If there is a right-of-way for the public."
- Уж слишком все это живописно, на мой вкус. Конечно, смотреть на все это приятно, но жить я предпочла бы в более суровом краю. Я представляю себе, что можно очень даже привязаться к местности, лишенной красот, в ней есть что-то честное, и, как бы молоды вы ни были, она вас не обманет. А эти усадьбы и парки: Нет, мне больше по душе поля и луга.

- Да, но где еще можно совершать такие восхитительные прогулки? Эти зеленые тропинки, эти могучие деревья:
"There should be," said Miss Dale, wondering; and Clara cried: "I chafe at restraint: hedges and palings everywhere! I should have to travel ten years to sit down contented among these fortifications. Of course I can read of this rich kind of English country with pleasure in poetry. But it seems to me to require poetry. What would you say of human beings requiring it?"

"That they are not so companionable but that the haze of distance improves the view."

"Then you do know that you are the wisest?"
- Да, кабы в парки был открыт доступ всем!

- Разумеется, - произнесла мисс Дейл с некоторым удивлением в голосе.

- Всякие ограничения меня выводят из себя. Здесь, куда ни пойдешь, - заборы, ограды, изгороди. Мне пришлось бы лет десять попутешествовать по свету, прежде чем успокоиться и осесть в подобной крепости. Разумеется, я с удовольствием читаю поэтов, воспевающих роскошную английскую природу. Но я не уверена, что можно полюбить эту природу, не прибегая к помощи поэзии. Что бы вы сказали о человеке, если бы его нельзя было полюбить иначе, как вдохновившись поэтическим описанием его качеств?

- Сказала бы, что такой человек, как ни приятен он в близком общении, должно быть, выигрывает на расстоянии.

- Вот видите - вы сами знаете, насколько вы мудрее нас всех! Я так и думала.
Laetitia raised her dark eyelashes; she sought to understand. She could only fancy she did; and if she did, it meant that Miss Middleton thought her wise in remaining single.

Clara was full of a sombre preconception that her "jealousy" had been hinted to Miss Dale.
Темные ресницы Летиции дрогнули - что хотела Клара этим сказать? Насколько она понимала, мисс Мидлтон усматривает ее мудрость в том, что она не выходит замуж.

У Клары между тем шевельнулось мрачное подозрение: должно быть, мисс Дейл был сделан соответствующий намек о ее, Клариной, "ревности".
"You knew Miss Durham?" she said.

"Not intimately."

"As well as you know me?"

"Not so well."

"But you saw more of her?"

"She was more reserved with me."

"Oh! Miss Dale, I would not be reserved with you."
- Вы знали мисс Дарэм? - спросила она:

- Не очень коротко, но знала.

- Как меня?

- Нет, меньше.

- Но вы с ней больше встречались, чем со мной.

- Да, но она держалась скрытно и замкнуто.

- Ах, мисс Дейл, мне так не хочется скрытничать с вами!
The thrill of the voice caused Laetitia to steal a look. Clara's eyes were bright, and she had the readiness to run to volubility of the fever-stricken; otherwise she did not betray excitement.

"You will never allow any of these noble trees to be felled, Miss Middleton?"

"The axe is better than decay, do you not think?"

"I think your influence will be great and always used to good purpose."

"My influence, Miss Dale? I have begged a favour this morning and can not obtain the grant."
Легкая дрожь в голосе, которым Клара произнесла эти слова, заставила Летицию взглянуть на нее украдкой. По блеску ее глаз чувствовалось, что ей хочется выговориться до конца.

- Мисс Мидлтон, надеюсь, вы не дадите срубить хоть одно из этих благородных деревьев.

- А вы не считаете, что иной раз лучше прибегнуть к топору лесника, чем терпеть сухостой?

- Я не сомневаюсь, что ваше влияние будет огромно и что вы всегда будете его употреблять во благо.

- Мое влияние? Ах, мисс Дейл, не далее как сегодня я обратилась с просьбой, в которой мне отказали.
It was lightly said, but Clara's face was more significant, and "What?" leaped from Laetitia's lips.

Before she could excuse herself, Clara had answered: "My liberty."

In another and higher tone Laetitia said, "What?" and she looked round on her companion; she looked in the doubt that is open to conviction by a narrow aperture, and slowly and painfully yields access. Clara saw the vacancy of her expression gradually filling with woefulness.

"I have begged him to release me from my engagement, Miss Dale."

"Sir Willoughby?"

"It is incredible to you. He refuses. You see I have no influence."
Выражение Клариного лица противоречило небрежному тону, каким она произнесла эти слова.

- С какой просьбой? - невольно вылетело у Летиции. И, прежде чем она успела извиниться за свой вопрос, Клара на него ответила:

- С просьбой о свободе.

- О чем?! - повторила Летиция, тоном выше и уже совсем с другим выражением. Она смотрела в упор на Клару, и та видела, как недоумение в ее глазах постепенно уступило место печальной уверенности и как ее лицо, на миг лишившись всякого выражения, вдруг как бы до краев переполнилось грустью.

- Да, мисс Дейл, я просила его освободить меня от моего слова.

- Вы?.. Сэра Уилоби?!

- Да, да, вам это кажется невероятным? Он мне отказал! Как видите, мое влияние равно нулю.
"Miss Middleton, it is terrible!"

"To be dragged to the marriage service against one's will? Yes."

"Oh! Miss Middleton!"

"Do you not think so?"

"That cannot be your meaning."

"You do not suspect me of trifling? You know I would not. I am as much in earnest as a mouse in a trap."
- Ах, мисс Мидлтон, это ужасно!

- Разумеется, ужасно, - когда тебя тащат и алтарю против воли!

- Ах, мисс Мидлтон!

- Что? Вы не согласны?

- Мне просто не верится, что вы это говорите всерьез.

- Неужели вы считаете меня способной шутить такими вещами? Для меня это не менее серьезно, чем для мыши, попавшей в мышеловку: я должна выбраться из нее во что бы то ни стало.
"No, you will not misunderstand me! Miss Middleton, such a blow to Sir Willoughby would be shocking, most cruel! He is devoted to you."

"He was devoted to Miss Durham."

"Not so deeply: differently."

"Was he not very much courted at that time? He is now; not so much: he is not so young. But my reason for speaking of Miss Durham was to exclaim at the strangeness of a girl winning her freedom to plunge into wedlock. Is it comprehensible to you? She flies from one dungeon into another. These are the acts which astonish men at our conduct, and cause them to ridicule and, I dare say, despise us."
- Мы, очевидно, говорим о разных вещах, мисс Мидлтон. Я хочу сказать, что это был бы слишком чудовищный, слишком жестокий удар для сэра Уилоби. Ведь он вам предан всей душой.

- Он и мисс Дарэм был предан всей душой.

- То было другое: не так глубоко, и вообще совсем иначе.

- Да, я понимаю. В ту пору за ним все охотились. Впрочем, и сейчас за ним усиленно ухаживают - разве что чуть поменьше; он уже не так молод. Но я не потому вспомнила о мисс Дарэм. В этой истории меня удивляет то, что, раз вырвавшись на свободу, она очертя голову бросилась в другой брак! Вы способны это понять? Из тюрьмы - в тюрьму! Недаром мужчины удивляются нам, смеются над нами и даже, я бы сказала, нас презирают.
"But, Miss Middleton, for Sir Willoughby to grant such a request, if it was made . . ."

"It was made, and by me, and will be made again. I throw it all on my unworthiness, Miss Dale. So the county will think of me, and quite justly. I would rather defend him than myself. He requires a different wife from anything I can be. That is my discovery; unhappily a late one. The blame is all mine. The world cannot be too hard on me. But I must be free if I am to be kind in my judgements even of the gentleman I have injured."

"So noble a gentleman!" Laetitia sighed.
- Но, мисс Мидлтон, как это можно? Чтобы сэр Уилоби согласился на такую просьбу - да неужели вы в самом деле к нему обратились с такой просьбой?

- О да! Обратилась и еще раз обращусь! Я беру вину на себя, я просто его не стою, мисс Дейл. Так все и скажут, я знаю, и будут совершенно правы. Я и сама целиком на его стороне. Ему нужна совсем не такая жена, как я. Я в этом убедилась - к сожалению, слишком поздно. Следовательно, я и виновата во всем. И все, что обо мне станут говорить, будет истинной правдой. Но чтобы сохранить доброжелательный и непредубежденный взгляд на людей, а тем более на человека, которому я причинила столько горя, мне необходимо быть свободной.

- Покинуть человека такого благородства, - вздохнула Летиция.
"I will subscribe to any eulogy of him," said Clara, with a penetrating thought as to the possibility of a lady experienced in him like Laetitia taking him for noble. "He has a noble air. I say it sincerely, that your appreciation of him proves his nobility." Her feeling of opposition to Sir Willoughby pushed her to this extravagance, gravely perplexing Laetitia. "And it is," added Clara, as if to support what she had said, "a withering rebuke to me; I know him less, at least have not had so long an experience of him."

Laetitia pondered on an obscurity in these words which would have accused her thick intelligence but for a glimmer it threw on another most obscure communication. She feared it might be, strange though it seemed, jealousy, a shade of jealousy affecting Miss Middleton, as had been vaguely intimated by Sir Willoughby when they were waiting in the hall. "A little feminine ailment, a want of comprehension of a perfect friendship;" those were his words to her: and he suggested vaguely that care must be taken in the eulogy of her friend.
- О, я готова подписаться под любым похвальным словом ему, - сказала Клара, в душе дивясь тому, как можно, зная сэра Уилоби так близко, как знала его Летиция, считать его благородным человеком. - Да, да, он держится с редким благородством, а ваше высокое мнение о нем - поверьте, я это говорю со всей искренностью и серьезностью, - доказывает, что он и в самом деле благородный человек.

Странная тирада эта, немало озадачившая Летицию, была вызвана все тем же духом противоречия, который возбуждал в Кларе сэр Уилоби.

- Ваше мнение должно служить мне укором, - продолжала она, развивая свою мысль, - но ведь я знаю его не так хорошо, как вы, - во всяком случае, не так давно.

Летиция ломала голову, пытаясь разгадать темный смысл Клариных слов и кляня свою тупость, как вдруг она вспомнила еще более загадочную реплику сэра Уилоби, оброненную им незадолго до прогулки. Должно быть, все дело и в самом деле в: - она с трудом решилась признаться в этом самой себе, - в ревности! В ничтожной дозе ревности, на что, как она теперь поняла, и намекал сэр Уилоби, когда они дожидались Клары в вестибюле. "Совершенный пустяк - душевный недуг, свойственный нежному полу, непонимание, что представляет собой идеальная дружба:" - в таких выражениях обрисовал положение дел сэр Уилоби. И тут же намекнул, чтобы Летиция, говоря о нем с его невестой, несколько умерила свою восторженность.
She resolved to be explicit.

"I have not said that I think him beyond criticism, Miss Middleton."

"Noble?"

"He has faults. When we have known a person for years the faults come out, but custom makes light of them; and I suppose we feel flattered by seeing what it would be difficult to be blind to! A very little flatters us! Now, do you not admire that view? It is my favourite."

Clara gazed over rolling richness of foliage, wood and water, and a church-spire, a town and horizon hills. There sung a sky-lark.

"Not even the bird that does not fly away!" she said; meaning, she had no heart for the bird satisfied to rise and descend in this place.
Летиция решила объясниться.

- Не подумайте, мисс Мидлтон, будто я считаю его выше критики, - сказала она.

- Но все же он вам кажется благородным человеком, не так ли?

- У него есть недостатки. Но когда знаешь человека давно, долголетняя привычка как бы сглаживает их, хоть, казалось бы, с годами они должны проступать все явственнее. Впрочем, всякая малость тешит самолюбие, и, быть может, нам даже лестно чувствовать, что мы видим то, что, по правде говоря, не заметил бы разве слепой! Но взгляните туда: вот самый мой любимый вид - неужели вас не трогает эта картина?

Клара окинула взглядом пышные кущи деревьев, лес, реку, церковный шпиль, городок вдали, холмы на горизонте и парящего над ними с громкою песнею жаворонка.

- Ничуть. Ни даже эта птица, что не желает отсюда улетать, - ответила она. Клара хотела сказать, что не может сочувствовать птице, которая довольствуется жизнью в этих краях.
Laetitia travelled to some notion, dim and immense, of Miss Middleton's fever of distaste. She shrunk from it in a kind of dread lest it might be contagious and rob her of her one ever-fresh possession of the homely picturesque; but Clara melted her by saying, "For your sake I could love it . . . in time; or some dear old English scene. Since . . . since this . . . this change in me, I find I cannot separate landscape from associations. Now I learn how youth goes. I have grown years older in a week.--Miss Dale, if he were to give me my freedom? if he were to cast me off? if he stood alone?" Медленно, постепенно Летиция начала постигать размеры и глубину почти болезненного отвращения, испытываемого мисс Мидлтон. Но она всеми силами души сопротивлялась открывшейся ей истине из боязни потерять то единственное, что у нее оставалось, - свою неувядающую любовь к родным местам. Впрочем, Клара тотчас растопила ее сердце, сказав:

- Мне кажется, я полюблю этот ландшафт: ради вас: со временем, как полюблю вообще нашу милую английскую природу. Но с той поры, как я: как во мне совершилась эта перемена, я не в силах отделить место, где мне довелось пережить так много неприятного, от самих переживаний. Теперь я знаю, как человек стареет. За последнюю неделю я состарилась на несколько лет. Ах, мисс Дейл, что бы вы сказали, если бы он вернул мне свободу, отказался от меня?
"I should pity him."

"Him--not me! Oh! right! I hoped you would; I knew you would."

Laetitia's attempt to shift with Miss Middleton's shiftiness was vain; for now she seemed really listening to the language of Jealousy:--jealous of the ancient Letty Dale--and immediately before the tone was quite void of it.
- Мне было бы его очень жаль.

- Его, вы сказали? Стало быть, не меня, а его! Так. Я надеялась, что вы именно это скажете. Я была уверена.

Разговор мисс Мидлтон растекался на множество ручьев, и Летиции никак не удавалось направить его в одно русло. Подчас ей и в самом деле казалось, будто она улавливает струйку ревности в словах своей собеседницы. Подумать только - ревновать к ней, к старенькой Летти Дейл! А за минуту до того она была бы готова поклясться, что в тоне мисс Мидлтон нет и оттенка этого чувства.
"Yes," she said, "but you make me feel myself in the dark, and when I do I have the habit of throwing myself for guidance upon such light as I have within. You shall know me, if you will, as well as I know myself. And do not think me far from the point when I say I have a feeble health. I am what the doctors call anaemic; a rather bloodless creature. The blood is life, so I have not much life. Ten years back--eleven, if I must be precise, I thought of conquering the world with a pen! The result is that I am glad of a fireside, and not sure of always having one: and that is my achievement. My days are monotonous, but if I have a dread, it is that there will be an alteration in them. My father has very little money. We subsist on what private income he has, and his pension: he was an army doctor. I may by-and-by have to live in a town for pupils. I could be grateful to any one who would save me from that. I should be astonished at his choosing to have me burden his household as well.--Have I now explained the nature of my pity? It would be the pity of common sympathy, pure lymph of pity, as nearly disembodied as can be. Last year's sheddings from the tree do not form an attractive garland. Their merit is, that they have not the ambition. I am like them. Now, Miss Middleton, I cannot make myself more bare to you. I hope you see my sincerity." - Разумеется, его, - сказала она. - Но я все еще блуждаю в потемках, а в таких случаях я привыкла прибегать к тому слабому источнику света, каким располагаю. Позвольте же мне рассказать о себе, как я себя понимаю. Прежде всего - и не думайте, что я отклоняюсь от темы нашего разговора, - здоровье мое ненадежно. Врачи находят у меня малокровие. А так как кровь есть жизнь, то следовательно, во мне и жизни не очень много. Лет десять назад или, если уж быть точной, одиннадцать я рассчитывала покорить свет своим пером! А теперь радуюсь тому, что у меня есть крыша над головой, и забочусь лишь о том, чтобы ее сохранить. Вот и все мои достижения! Дни мои проходят однообразно, и, однако, единственное, чего я опасаюсь, это как бы их течение не было нарушено. Денег у моего отца мало. Живем мы на его пенсию (он армейский лекарь в отставке) да на небольшой годовой доход. Быть может, со временем я буду вынуждена переехать в город, чтобы давать уроки. Всякий, кто пожелал бы избавить меня от этой участи, мог бы рассчитывать на мою признательность. Но если бы этот человек захотел обременить себя в придачу моей особой, я была бы самым искренним образом удивлена. Все это я вам рассказываю, чтобы помочь вам понять характер жалости, которую я только что высказала по отношению к сэру Уилоби. Жалость эта основана на человеческом сочувствии, а оно анемично и почти бесплотно, как я сама! Нельзя сплести красивую гирлянду из прошлогодних листьев. Они на это не претендуют - и в этом их единственное достоинство. Я подобна им, этим опавшим листьям. Ну вот, мисс Мидлтон, я вам и открылась, как могла. Надеюсь, вы не сомневаетесь в моей искренности.
"I do see it," Clara said.

With the second heaving of her heart, she cried: "See it, and envy you that humility! proud if I could ape it! Oh, how proud if I could speak so truthfully true!--You would not have spoken so to me without some good feeling out of which friends are made. That I am sure of. To be very truthful to a person, one must have a liking. So I judge by myself. Do I presume too much?"

Kindness was on Laetitia's face.
- Ни на минуту! - сказала Клара.

И от всей души прибавила:

- Не сомневаюсь и завидую вашему смирению! Как бы я хотела быть такой, как вы! Как бы хотела обладать вашим искусством говорить правду с такой правдивостью! Но вы бы не заговорили со мною так, я знаю, если бы в груди у вас не шевелилось доброе чувство ко мне, чувство, которое может служить основой для настоящей дружбы. Только питая к человеку симпатию, можно быть с ним по-настоящему откровенной. Я сужу по себе. Или это с моей стороны самонадеянность?

На лице мисс Дейл и в самом деле было написано сердечное расположение.
"But now," said Clara, swimming on the wave in her bosom, "I tax you with the silliest suspicion ever entertained by one of your rank. Lady, you have deemed me capable of the meanest of our vices!--Hold this hand, Laetitia; my friend, will you? Something is going on in me."

Laetitia took her hand, and saw and felt that something was going on.

Clara said, "You are a woman."

It was her effort to account for the something.

She swam for a brilliant instant on tears, and yielded to the overflow.

When they had fallen, she remarked upon her first long breath quite coolly: "An encouraging picture of a rebel, is it not?"
- А сейчас, - продолжала Клара, на гребне все той же волны, - сейчас позвольте мне уличить вас в нелепейшем подозрении, какое когда-либо закрадывалось в такую душу, как ваша! Признайтесь, сударыня, вы сочли меня способной питать самое низменное из чувств, на какие только способна наша сестра! Возьмите мою руку, друг мой, Летиция, - со мною что-то происходит!

Летиция взяла ее руку в свою и убедилась, что с Кларой и в самом деле "что-то происходит".

- Я женщина, - сказала Клара, как бы оправдываясь. На какой-то сверкающий миг глаза ее переполнились слезами, в следующую минуту она дала им волю, и они хлынули по ее щекам.

Как только ливень прекратился и она могла наконец вздохнуть, она произнесла довольно хладнокровно:

- Хорош бунтарь, нечего сказать!
Her companion murmured to soothe her.

"It's little, it's nothing," said Clara, pained to keep her lips in line.

They walked forward, holding hands, deep-hearted to one another.

"I like this country better now," the shaken girl resumed. "I could lie down in it and ask only for sleep. I should like to think of you here. How nobly self-respecting you must be, to speak as you did! Our dreams of heroes and heroines are cold glitter beside the reality. I have been lately thinking of myself as an outcast of my sex, and to have a good woman liking me a little . . . loving? Oh, Laetitia, my friend, I should have kissed you, and not made this exhibition of myself--and if you call it hysterics, woe to you! for I bit my tongue to keep it off when I had hardly strength to bring my teeth together--if that idea of jealousy had not been in your head. You had it from him."
Ее спутница пролепетала что-то утешительное.

- Это пустяки, это пройдет, - сказала Клара, силясь унять подергивание рта.

Они шли, держась за руки, и души их были открыты друг другу.

- Кажется, я уже начинаю любить эти края, - продолжала Клара, справившись наконец с собой. - Я хотела бы растянуться на этой земле с одним-единственным желанием: уснуть. И как приятно мне было бы думать, что вы здесь! Каким, однако, огромным чувством собственного достоинства надо обладать, чтобы так рассказать о себе, как рассказали вы! По сравнению с действительностью наши представления о героях и героинях - холодный блеск мишуры. Я уже привыкла ощущать себя отверженной, недостойной звания женщины, и вдруг оказывается, что женщина вашего благородства способна так хорошо ко мне отнестись и, как знать, быть может, даже полюбить меня? Ах, Летиция, друг мой, вместо этой сцены я должна бы просто-напросто вас расцеловать! И не вздумайте, пожалуйста, принять все это за истерику. Уверяю вас, это не так. Правда, была минута, когда мне казалось, я вот-вот ей поддамся, но я взяла себя в руки. И если бы вы не вообразили, будто я ревную, я бы всего этого вам не наговорила. Не сомневаюсь, впрочем, что это он подкинул вам такую мысль.
"I have not alluded to it in any word that I can recollect."

"He can imagine no other cause for my wish to be released. I have noticed, it is his instinct to reckon on women as constant by their nature. They are the needles, and he the magnet. Jealousy of you, Miss Dale! Laetitia, may I speak?"

"Say everything you please."

"I could wish:--Do you know my baptismal name?"
- Я, кажется, ни разу не помянула ревность.

- Ну, конечно, он. Ведь только этим он и может объяснить себе мою просьбу. Я заметила, что он инстинктивно рассчитывает на постоянство женской натуры. Женщина в его представлении - стрелка компаса, меж тем как сам он - магнит. Ревновать к вам, мисс Дейл! Можно сказать вам одну вещь, Летиция?

- Говорите все, что хотите!

- Больше всего на свете мне бы хотелось: Вы знаете, как меня зовут по имени?
"Clara."

"At last! I could wish . . . that is, if it were your wish. Yes, I could wish that. Next to independence, my wish would be that. I risk offending you. Do not let your delicacy take arms against me. I wish him happy in the only way that he can be made happy. There is my jealousy."

"Was it what you were going to say just now?"

"No."

"I thought not."

"I was going to say--and I believe the rack would not make me truthful like you, Laetitia--well, has it ever struck you: remember, I do see his merits; I speak to his faithfullest friend, and I acknowledge he is attractive, he has manly tastes and habits; but has it never struck you . . . I have no right to ask; I know that men must have faults, I do not expect them to be saints; I am not one; I wish I were."
- Клара.

- Наконец-то! Так вот, больше всего на свете мне бы хотелось: Разумеется, если бы это отвечало вашим мечтам: Да, да, я радовалась бы этому больше всего на свете - кроме собственной свободы: Но я боюсь, что вы оскорбитесь: Я знаю вашу скромность - да не восстанет же она против меня! Я хотела бы видеть его счастливым тем единственным счастьем, которое для него возможно. Вот вам и вся моя ревность!

- Это вы и собирались мне сказать?

- Н-нет.

- Я так и подумала.

- Я собиралась сказать вам: Но только боюсь, что и на дыбе я не могла бы говорить с вашей откровенностью! Ну, да ладно. Скажите, вам никогда не казалось, что: только не подумайте, что я не ценю его достоинств, я знаю, что говорю с самым его верным другом, я признаю обаяние его личности, он настоящий мужчина во всех своих вкусах и привычках: но вам никогда не казалось: впрочем, какое право имею я задавать вам такой вопрос? Разумеется, у всякого человека есть недостатки, и я не требую от людей, чтобы они были святыми, я и сама далеко не праведница: увы!
"Has it never struck me . . . ?" Laetitia prompted her.

"That very few women are able to be straightforwardly sincere in their speech, however much they may desire to be?"

"They are differently educated. Great misfortune brings it to them."

"I am sure your answer is correct. Have you ever known a woman who was entirely an Egoist?"

"Personally known one? We are not better than men."
- Итак, не казалось ли мне:? - напомнила Летиция.

- :что лишь очень немногим женщинам дано говорить с той совершенной искренностью и откровенностью, с какой бы им хотелось?

- Нас не так воспитывают. Откровенность дается нам ценою страдания.

- Должно быть, вы правы. Встречалась ли вам когда-нибудь женщина, которая была бы совершенной эгоисткой, до конца?

- Встречалась ли мне такая женщина? Мы нисколько не лучше мужчин.
"I do not pretend that we are. I have latterly become an Egoist, thinking of no one but myself, scheming to make use of every soul I meet. But then, women are in the position of inferiors. They are hardly out of the nursery when a lasso is round their necks; and if they have beauty, no wonder they turn it to a weapon and make as many captives as they can. I do not wonder! My sense of shame at my natural weakness and the arrogance of men would urge me to make hundreds captive, if that is being a coquette. I should not have compassion for those lofty birds, the hawks. To see them with their wings clipped would amuse me. Is there any other way of punishing them?"

"Consider what you lose in punishing them."

"I consider what they gain if we do not."
- Я и не говорю, что лучше. Я сама сделалась эгоисткой, я думаю только о себе и каждую живую душу, какая попадается на моем пути, стремлюсь использовать себе во благо. Но ведь женщина - существо подчиненное. Едва успеет она выйти из детской, как над ее головой раздается свист закинутого лассо. Не удивительно, что она использует свою красоту как оружие и с помощью этого оружия стремится взять в плен как можно больше противников. Еще бы! Да я сама, чтобы отомстить за свою постыдную слабость и наказать мужчин за их самоуверенность, была бы готова брать пленников сотнями - и пусть меня обвиняет в кокетстве кто хочет! О, я не стала бы щадить этих гордых соколов! Как забавно выглядели бы они с ощипанными перышками! А иначе как их накажешь?

- Но вы не думаете об уроне, который нанесли бы себе самой.

- Я думаю об их торжестве, когда они остаются безнаказанными.
Laetitia supposed she was listening to discursive observations upon the inequality in the relations of the sexes. A suspicion of a drift to a closer meaning had been lulled, and the colour flooded her swiftly when Clara said: "Here is the difference I see; I see it; I am certain of it: women who are called coquettes make their conquests not of the best of men; but men who are Egoists have good women for their victims; women on whose devoted constancy they feed; they drink it like blood. I am sure I am not taking the merely feminine view. They punish themselves too by passing over the one suitable to them, who could really give them what they crave to have, and they go where they . . ." Clara stopped. "I have not your power to express ideas," she said.

"Miss Middleton, you have a dreadful power," said Laetitia.
Летиции начало уже казаться, будто ей предлагается отвлеченное рассуждение на тему о неравенстве в отношениях между полами. Промелькнувшее было вначале подозрение, что разговор их имеет какую-то более конкретную основу, совершенно рассеялось. Зато следующая Кларина тирада заставила кровь прилить к ее щекам.

- Наконец-то я поняла, в чем разница! - воскликнула Клара. - Да, да, все дело именно в этом, я ни на минуту не сомневаюсь! Женщины, которых именуют кокетками, покоряют отнюдь не лучших представителей мужского пола, зато мужчина-эгоист непременно вербует свою жертву из числа лучших - утром, днем и вечером питается он ее преданностью и, как кровь, пьет ее верность. Я сейчас говорю не с позиций женской выгоды. Ведь, проходя мимо единственной женщины, которая для него создана, пренебрегая единственной женщиной, которая могла бы дать ему то, чего жаждет его душа, эгоист в первую очередь наказывает самого себя. Он ищет ее там, где: - Клара запнулась и прибавила: - К сожалению, я не обладаю вашим даром слова.

- Напротив, мисс Мидлтон, у вас могучий и опасный дар, - возразила Летиция.
Clara smiled affectionately. "I am not aware of any. Whose cottage is this?"

"My father's. Will you not come in? into the garden?"

Clara took note of ivied windows and roses in the porch. She thanked Laetitia and said: "I will call for you in an hour."
Клара ласково ей улыбнулась.

- Вы находите? Чей это коттедж?

- Моего отца. Может быть, зайдете? Хотя бы в сад.

Клара оглядела заросшее плющом крылечко и растущие возле кусты роз и сказала:

- Я приду за вами через час.
"Are you walking on the road alone?" said Laetitia, incredulously, with an eye to Sir Willoughby's dismay.

"I put my trust in the high-road," Clara replied, and turned away, but turned back to Laetitia and offered her face to be kissed.

The "dreadful power" of this young lady had fervently impressed Laetitia, and in kissing her she marvelled at her gentleness and girlishness.

Clara walked on, unconscious of her possession of power of any kind.
- Неужели вы пойдете по дороге одна? - спросила Летиция с изумлением, ибо ей живо представилось недовольство сэра Уилоби.

- Я доверюсь большой дороге, - ответила Клара и уже повернулась, чтобы идти, но спохватилась, подошла к Летиции и подставила ей щеку для поцелуя.

Летиция, только что испытавшая на себе воздействие "могучего и опасного дара" этой девушки, подивилась, как с этим даром уживается столько нежности и детского простодушия.

Клара меж тем шагала по дороге, меньше всего ощущая в себе какое бы то ни было могущество.

CHAPTER XVII. THE PORCELAIN VASE/Глава семнадцатая Фарфоровая ваза

During the term of Clara's walk with Laetitia, Sir Willoughby's shrunken self-esteem, like a garment hung to the fire after exposure to tempestuous weather, recovered some of the sleekness of its velvet pile in the society of Mrs. Mountstuart Jenkinson, who represented to him the world he feared and tried to keep sunny for himself by all the arts he could exercise. She expected him to be the gay Sir Willoughby, and her look being as good as an incantation summons, he produced the accustomed sprite, giving her sally for sally. Queens govern the polite. Popularity with men, serviceable as it is for winning favouritism with women, is of poor value to a sensitive gentleman, anxious even to prognostic apprehension on behalf of his pride, his comfort and his prevalence. Пока Клара гуляла с Летицией, сэр Уилоби развесил свое самолюбие сушиться; оно, как это случается с иной материей в непогоду, немного село. Вскоре, однако, в обществе миссис Маунтстюарт-Дженкинсон, представительницы того самого света, которого он так страшился и который вместе с тем так стремился покорить с помощью всех имевшихся в его распоряжении средств, бархатистый ворс его самолюбия вновь обрел свойственную ему мягкость и блеск. Взгляд миссис Маунтстюарт-Дженкинсон действовал на него одновременно как заклинание и приказ, моментально преображая его в того самого повесу, какого ей угодно было в нем видеть, - в веселого, беспечного сэра Уилоби, остротой парирующего остроту. Учтивый джентльмен признает королеву своим единственным законодателем. Мужское одобрение, хоть оно и помогает завоевать благосклонность дам, все же не так высоко расценивается джентльменом с болезненно развитой мнительностью, готовым всюду видеть афронт своему самолюбию, ущерб своему благополучию и угрозу своему владычеству.
And men are grossly purchasable; good wines have them, good cigars, a goodfellow air: they are never quite worth their salt even then; you can make head against their ill looks. But the looks of women will at one blow work on you the downright difference which is between the cock of lordly plume and the moulting. Happily they may be gained: a clever tongue will gain them, a leg. They are with you to a certainty if Nature is with you; if you are elegant and discreet: if the sun is on you, and they see you shining in it; or if they have seen you well-stationed and handsome in the sun. And once gained they are your mirrors for life, and far more constant than the glass. Мужчины к тому же продажны в самом элементарном смысле этого слова: их можно купить хорошим вином, задобрить дорогими сигарами, пленить непринужденной фамильярностью обращения. А впрочем, их особенно и покупать не стоит. Ведь оттого, что на вас косо посмотрит мужчина, вы не умрете. Зато один взгляд женщины способен превратить вас из гордого своим опереньем петуха в жалкого, облезлого цыпленка. К счастью, для того чтобы заручиться благосклонностью дам, тоже существуют средства. Достаточно обладать острым языком или - еще проще - стройной ногой. Если на вашей стороне окажется сама природа, если вы изящны и к тому же скромны, если вы прочно заняли свое место на солнечной стороне бытия, то и женщины будут поддерживать вас. А заручившись их благосклонностью, вы можете быть спокойны: вы обретете в каждой из них зеркало, которое до конца дней ваших будет отражать ваш облик.
That tale of their caprice is absurd. Hit their imaginations once, they are your slaves, only demanding common courtier service of you. They will deny that you are ageing, they will cover you from scandal, they will refuse to see you ridiculous. Sir Willoughby's instinct, or skin, or outfloating feelers, told him of these mysteries of the influence of the sex; he had as little need to study them as a lady breathed on. Все, что говорится о женском непостоянстве, вздор. Затроньте ее воображение однажды, и она ваша пожизненная раба. От вас ничего не потребуется взамен, ничего, кроме самой обычной любезности придворного кавалера. Она будет отрицать, что вы стареете, будет ограждать вас от сплетен, откажется видеть вас в смешном свете. Инстинктом ли, кожею или невидимыми щупальцами сэр Уилоби, не хуже записной кокетки, ощущал таинственную силу женского могущества.
He had some need to know them in fact; and with him the need of a protection for himself called it forth; he was intuitively a conjurer in self-defence, long-sighted, wanting no directions to the herb he was to suck at when fighting a serpent. His dulness of vision into the heart of his enemy was compensated by the agile sensitiveness obscuring but rendering him miraculously active, and, without supposing his need immediate, he deemed it politic to fascinate Mrs. Mountstuart and anticipate ghastly possibilities in the future by dropping a hint; not of Clara's fickleness, you may be sure; of his own, rather; or, more justly, of an altered view of Clara's character. He touched on the rogue in porcelain. Без этого знания ему бы несдобровать. Нужда, необходимость защищать свою персону заставляла его находить и средства для защиты. По части самосохранения это был сущий маг и волшебник, чуткий, дальновидный, знающий точно, без указки, какой именно травой лечиться от укуса змеи. Болезненное самолюбие мешало ему подчас разглядеть, что делается в душе у противника, но оно же и побуждало его к безостановочной деятельности. Вот и теперь, еще не догадываясь о размерах грозящей ему опасности, он решил, по стратегическим соображениям, обольстить миссис Маунтстюарт и, прибегнув к тактике тонких намеков, предвосхитить чудовищную случайность, которая, быть может, его подстерегает. Разумеется, он не стал намекать на Кларино непостоянство. Нет, он всего лишь посетовал на собственную переменчивость, точнее, на некоторые перемены, происшедшие в его восприятии Клары.
Set gently laughing by his relishing humour. "I get nearer to it," he said.


"Remember I'm in love with her," said Mrs. Mountstuart.

"That is our penalty."

"A pleasant one for you."
Легко, тоном человека, умеющего оценить шутку, он снова затронул тему фарфоровой плутовки.

- Я, кажется, начинаю постигать смысл вашего определения, - сказал он.

- Только не забывайте, пожалуйста, что я в нее влюблена, - сказала миссис Маунтстюарт.

- Разумеется. Это наша общая участь.

- Которою, я полагаю, вы довольны.
He assented. "Is the 'rogue' to be eliminated?"

"Ask when she's a mother, my dear Sir Willoughby."

"This is how I read you:--"

"I shall accept any interpretation that is complimentary."

"Not one will satisfy me of being sufficiently so, and so I leave it to the character to fill out the epigram."

"Do. What hurry is there? And don't be misled by your objection to rogue; which would be reasonable if you had not secured her."
Этого сэр Уилоби не отрицал.

- Как вам кажется - можно ли будет со временем отбросить вторую часть вашего определения?

- Спросите после того, как она станет матерью, мой дорогой сэр Уилоби!

- Ваши слова я понимаю в том смысле, что:

- Понимайте их как хотите - лишь бы ваше толкование воздавало должное той, о ком мы толкуем.

- О, в этом смысле ни одно из моих толкований не может удовлетворить меня до конца. Предоставлю заполнить недостающие штрихи оригиналу.

- Вот и хорошо. К чему спешить? И пусть вас не тревожит слово "плутовка". Ваше беспокойство было бы понятно, если б вы, скажем, еще не связали ее с собою окончательно.
The door of a hollow chamber of horrible reverberation was opened within him by this remark. Это замечание внезапно распахнуло дверь в гулкую пустоту, зиявшую в его душе.
He tried to say in jest, that it was not always a passionate admiration that held the rogue fast; but he muddled it in the thick of his conscious thunder, and Mrs. Mountstuart smiled to see him shot from the smooth-flowing dialogue into the cataracts by one simple reminder to the lover of his luck. Necessarily, after a fall, the pitch of their conversation relaxed.

"Miss Dale is looking well," he said.

"Fairly: she ought to marry," said Mrs. Mountstuart.
Он пытался отшутиться, говоря, что пылкое восхищение, быть может, не наилучший способ привязать к себе "плутовку", но, оглушенный громовыми раскатами, к которым втайне прислушивался, смешался и умолк. Миссис Маунтстюарт улыбнулась при виде того, как одно упоминание об огромном счастье, выпавшем на долю влюбленного, совершенно его сбило, выбросив из плавного течения диалога и ввергнув в бурную стремнину. Оборвавшись, разговор, как это обычно бывает, возобновился уже на более легкой ноте.

- Как хорошо выглядит мисс Дейл!

- Да, неплохо. Ей пора замуж, - сказала миссис Маунтстюарт.
He shook his head. "Persuade her."

She nodded. "Example may have some effect."

He looked extremely abstracted. "Yes, it is time. Where is the man you could recommend for her complement? She has now what was missing before, a ripe intelligence in addition to her happy disposition--romantic, you would say. I can't think women the worse for that."

"A dash of it."

"She calls it 'leafage'."

"Very pretty. And have you relented about your horse Achmet?"

"I don't sell him under four hundred."
Сэр Уилоби покачал головой.

- Если б ее можно было уговорить! - сказал он.

Она сочувственно кивнула.

- Быть может, чужой пример на нее подействует?

Он изобразил на своем лице крайнюю рассеянность.

- Да, конечно, пора. Но где найти партнера, который был бы ее достоин? За последние годы она приобрела еще одно качество: зрелость ума, и оно прекрасно гармонирует с великолепными свойствами ее характера, быть может, несколько романтичного. Впрочем, небольшая доля романтики, на мой взгляд, женщине не вредит.

- Совсем небольшая - пожалуй.

- Она называет ее своей листвой.

- Очень мило. Ну так как же вы решили относительно Ахмета? Вы его не уступите?

- Меньше, чем за четыреста, - никогда!
"Poor Johnny Busshe! You forget that his wife doles him out his money. You're a hard bargainer, Sir Willoughby."

"I mean the price to be prohibitive."

"Very well; and 'leafage' is good for hide-and-seek; especially when there is no rogue in ambush. And that's the worst I can say of Laetitia Dale. An exaggerated devotion is the scandal of our sex. They say you're the hardest man of business in the county too, and I can believe it; for at home and abroad your aim is to get the best of everybody. You see I've no leafage, I am perfectly matter-of-fact, bald."
- Бедный Джонни Буш! Вы забываете, что жена выдает ему деньги на карманные расходы. Вы бессердечный делец, сэр Уилоби!

- Нет. Я просто не хочу расставаться с конем.

- Ну и прекрасно. "Листва" - это прелестно, в особенности для игры в прятки: тем более что в этой листве не таится никаких плутовок. Это единственное, что я имею против Летиции Дейл. Чрезмерная преданность бросает тень на весь наш пол. Видно, не зря вас считают деловым человеком: в каждой сделке вы стремитесь извлечь максимальную выгоду для себя. Как видите, у меня никакой "листвы" нет, я изъясняюсь самым обнаженным, прозаическим языком.
"Nevertheless, my dear Mrs. Mountstuart, I can assure you that conversing with you has much the same exhilarating effect on me as conversing with Miss Dale."

"But, leafage! leafage! You hard bargainers have no compassion for devoted spinsters."

"I tell you my sentiments absolutely."

"And you have mine moderately expressed."

She recollected the purpose of her morning's visit, which was to engage Dr. Middleton to dine with her, and Sir Willoughby conducted her to the library-door. "Insist," he said.
- И тем не менее, дорогая миссис Маунтстюарт, смею вас уверить, разговор с вами оказывает на меня не менее окрыляющее действие, нежели беседа с мисс Дейл.

- Ах, но листва, листва! Где уж вашему брату сжалиться над бедной, одинокой и беззаветно преданной женщиной!

- Но ведь я высказал вам свое восхищение без утайки!

- А я в большой степени утаила свое.

Тут миссис Маунтстюарт вспомнила о цели своего утреннего визита, которая заключалась в том, чтобы пригласить доктора Мидлтона к себе обедать. Сэр Уилоби довел ее до дверей библиотеки. "Будьте настойчивы!" - напутствовал он ее.

Разговор с миссис Маунтстюарт, который, как ему казалось, достиг цели, не только восстановил душевные силы сэра Уилоби, но и помог ему увидеть вину своей невесты во всей ее чудовищной наготе.
Awaiting her reappearance, the refreshment of the talk he had sustained, not without point, assisted him to distinguish in its complete abhorrent orb the offence committed against him by his bride. And this he did through projecting it more and more away from him, so that in the outer distance it involved his personal emotions less, while observation was enabled to compass its vastness, and, as it were, perceive the whole spherical mass of the wretched girl's guilt impudently turning on its axis. Дожидаясь выхода миссис Маунтстюарт из библиотеки, он представил себе эту вину в виде сферического тела, дерзновенно вращающегося вокруг собственной оси. Для того чтобы всесторонне охватить эту шарообразную массу и при этом испытывать меньше боли, он постарался отвлечься от образа Клары, отодвигая его от себя все дальше и дальше.
Thus to detach an injury done to us, and plant it in space, for mathematical measurement of its weight and bulk, is an art; it may also be an instinct of self-preservation; otherwise, as when mountains crumble adjacent villages are crushed, men of feeling may at any moment be killed outright by the iniquitous and the callous. But, as an art, it should be known to those who are for practising an art so beneficent, that circumstances must lend their aid. Подобное умение абстрагировать боль, вынести ее за пределы собственной личности, измерить ее и взвесить с точностью математика, дается не каждому. Это настоящее искусство. А быть может, одна из форм, в какую облекается инстинкт самосохранения: человек с душой легкоранимой непременно должен обладать этим инстинктом, иначе он, подобно деревушке у подножья скалы, что грозит обвалиться всякую минуту, подвергается постоянному риску быть раздавленным людской несправедливостью и жестокостью. Если же смотреть на это умение абстрагироваться как на искусство, то - да будет известно всем, кто желает в нем преуспеть - необходимо, чтобы оно имело также поддержку извне.
Sir Willoughby's instinct even had sat dull and crushed before his conversation with Mrs. Mountstuart. She lifted him to one of his ideals of himself. Among gentlemen he was the English gentleman; with ladies his aim was the Gallican courtier of any period from Louis Treize to Louis Quinze. He could doat on those who led him to talk in that character--backed by English solidity, you understand. Roast beef stood eminent behind the souffle and champagne. An English squire excelling his fellows at hazardous leaps in public, he was additionally a polished whisperer, a lively dialoguer, one for witty bouts, with something in him--capacity for a drive and dig or two--beyond mere wit, as they soon learned who called up his reserves, and had a bosom for pinking. Даже у сэра Уилоби этот его инстинкт самосохранения несколько померк и поувял и ожил только под влиянием беседы с миссис Маунтстюарт. Это она помогла ему воспарить и приблизиться к одному из идеальных образов сэра Уилоби Паттерна, какие лелеяло его воображение. С джентльменами он был заправским британским джентльменом, с дамами - культивировал в себе галльский дух кавалера при дворе одного из Людовиков, начиная с Тринадцатого и кончая Пятнадцатым, и всей душой привязывался к тем, кто поощрял его выступать в этом обличье. Разумеется, галльский дух сдабривался британской степенностью: за суфле и шампанским ощущался солидный английский ростбиф. Как истый британский джентльмен, гарцевал он на своем резвом скакуне, изящный и неустрашимый. А в гостиных умел нашептывать любезные пустячки не хуже любого француза и поддерживать оживленный диалог, доводя его до сущей оргии остроумия. Дерзость, впрочем, он парировал не одними остротами - его рапира всегда была к услугам того, кто дозволял себе перейти границы.
So much for his ideal of himself. Now, Clara not only never evoked, never responded to it, she repelled it; there was no flourishing of it near her. He considerately overlooked these facts in his ordinary calculations; he was a man of honour and she was a girl of beauty; but the accidental blooming of his ideal, with Mrs. Mountstuart, on the very heels of Clara's offence, restored him to full command of his art of detachment, and he thrust her out, quite apart from himself, to contemplate her disgraceful revolutions. Таков был идеальный образ сэра Уилоби Паттерна, созданный им самим. Клара же нисколько не способствовала выявлению этого образа и выказывала полнейшее к нему равнодушие; мало того, в ее присутствии образ этот как бы съеживался и увядал. В обычных своих размышлениях сэр Уилоби великодушно закрывал на это глаза: он - воплощение мужского благородства, она - женской красоты. Но когда беседа с миссис Маунтстюарт неожиданно воскресила этот идеальный образ, засиявший тем ярче, что сэр Уилоби еще не оправился от обиды, причиненной ему Кларой, он вырвал ее из сердца и предался созерцанию медленно вращающейся перед его взором сферической проекции ее вины перед ним.
Deeply read in the Book of Egoism that he was, he knew the wisdom of the sentence: An injured pride that strikes not out will strike home. What was he to strike with? Ten years younger, Laetitia might have been the instrument. To think of her now was preposterous. Beside Clara she had the hue of Winter under the springing bough. He tossed her away, vexed to the very soul by an ostentatious decay that shrank from comparison with the blooming creature he had to scourge in self-defence, by some agency or other. Прилежный читатель Книги Эгоизма, он полностью оценил мудрость почерпнутого в ней изречения: "Если раненое самолюбие не ответит ударом обидчику, оно неизменно нанесет удар самому себе". Но как здесь ответишь? Будь Летиция лет на десять моложе, можно было бы избрать ее орудием мести. Сейчас такая мысль представлялась нелепой. Летиция рядом с Кларой казалась олицетворением зимы. В целях самозащиты он должен покарать Клару, это верно. Но сопоставить это цветущее существо с такой картиной увядания было слишком оскорбительно, и он с негодованием отверг мысль о Летиции.
Mrs. Mountstuart was on the step of her carriage when the silken parasols of the young ladies were descried on a slope of the park, where the yellow green of May-clothed beeches flowed over the brown ground of last year's leaves.

"Who's the cavalier?" she inquired.
Миссис Маунтстюарт уже занесла ногу на подножку своей кареты, когда в нижней части парка, там, где майская, еще желтоватая зелень буков светлела на фоне бурого покрова прошлогодней листвы, показались шелковые зонтики мисс Дейл и мисс Мидлтон.

- А что за кавалер с ними? - спросила миссис Маунтстюарт.
A gentleman escorted them.

"Vernon? No! he's pegging at Crossjay," quoth Willoughby.

Vernon and Crossjay came out for the boy's half-hour's run before his dinner. Crossjay spied Miss Middleton and was off to meet her at a bound. Vernon followed him leisurely.

"The rogue has no cousin, has she?" said Mrs. Mountstuart.

"It's a family of one son or one daughter for generations," replied Willoughby.

"And Letty Dale?"
В самом деле, рядом с дамами шел какой-то господин.

- Неужели Вернон? - удивился Уилоби. - Навряд ли. Он сейчас терзает Кросджея.

В ту же минуту Вернон вышел с Кросджеем - дать ему размяться перед обедом. Увидев мисс Мидлтон, Кросджей понесся ей навстречу. Вернон спокойно зашагал ему вслед.

- У нашей плутовки, случайно, нет кузена? - спросила миссис Маунтстюарт.

- Нет, у них в роду бывало только по одному ребенку в каждом поколении.

- А у Летти Дейл?
"Cousin!" he exclaimed, as if wealth had been imputed to Miss Dale; adding: "No male cousin."

A railway station fly drove out of the avenue on the circle to the hall-entrance. Flitch was driver. He had no right to be there, he was doing wrong, but he was doing it under cover of an office, to support his wife and young ones, and his deprecating touches of the hat spoke of these apologies to his former master with dog-like pathos.

Sir Willoughby beckoned to him to approach.

"So you are here," he said. "You have luggage."

Flitch jumped from the box and read one of the labels aloud: "Lieutenant-Colonel H. De Craye."

"And the colonel met the ladies? Overtook them?"

Here seemed to come dismal matter for Flitch to relate.
- Кузен?! - воскликнул он таким тоном, словно мисс Дейл приписали огромное состояние. И прибавил: - По мужской линии - никого.

В это время из аллеи, ведущей к круглой площадке перед порталом Большого дома, вынырнула станционная коляска. На козлах сидел Флитч. Он не должен был здесь быть, он нарушил запрет, он это знал, но оправданием ему служило то, что он трудится ради поддержания жизни семьи. Жалкое, почти собачье выражение, с каким он то и дело подносил руку к шляпе, как бы умоляя о снисхождении, было поистине трогательно.

Сэр Уилоби сделал рукой знак, чтобы он приблизился.

- Итак, вы здесь, - сказал он. - И даже с багажом.

Флитч соскочил с козел и прочитал вслух то, что было написано на одном из ярлычков: "Полковник де Крей".

- Полковник повстречался с дамами? Или он обогнал их на дороге?

Но повесть, которую Флитчу предстояло поведать, была весьма печального свойства.
He began upon the abstract origin of it: he had lost his place in Sir Willoughby's establishment, and was obliged to look about for work where it was to be got, and though he knew he had no right to be where he was, he hoped to be forgiven because of the mouths he had to feed as a flyman attached to the railway station, where this gentleman, the colonel, hired him, and he believed Sir Willoughby would excuse him for driving a friend, which the colonel was, he recollected well, and the colonel recollected him, and he said, not noticing how he was rigged: "What! Flitch! back in your old place? Am I expected?" and he told the colonel his unfortunate situation. "Not back, colonel; no such luck for me" and Colonel De Craye was a very kind-hearted gentleman, as he always had been, and asked kindly after his family. And it might be that such poor work as he was doing now he might be deprived of, such is misfortune when it once harpoons a man; you may dive, and you may fly, but it sticks in you, once do a foolish thing. "May I humbly beg of you, if you'll be so good, Sir Willoughby," said Flitch, passing to evidence of the sad mishap. He opened the door of the fly, displaying fragments of broken porcelain. Он начал издалека: после того как он потерял место у сэра Уилоби, он был вынужден брать всякую работу, какая подвернется, и хоть знал, что не имеет права появляться здесь, надеялся, что его простят, приняв во внимание рты, которые он кормит, работая кучером при железнодорожной станции, где его и нанял господин полковник, и он надеется, что сэр Уилоби простит, что он доставил сюда его друга, а он, Флитч, прекрасно помнил, что господин полковник - друг сэра Уилоби, и господин полковник тотчас его, Флитча, узнал и сразу его приветствовал, не заметив, что на нем не было паттерновской ливреи. "Э, да это Флитч, - сказал господин полковник. - Опять на старом месте. И тебя за мной прислали?" И тогда он, Флитч, рассказал господину полковнику о своем плачевном положении. "Увы, сэр, - сказал он, - нет, я не на старом месте: куда мне!" А полковник - все такой же добрый и сердечный, как всегда, - с участием расспросил Флитча о его семействе. А теперь может случиться, что он и этого жалкого места лишится, ибо если уж прилепится к человеку беда, то не отстанет, - хоть ты в воду ныряй, хоть по воздуху лети - она все равно с тобой! Раз в жизни допусти глупость - и все: ты конченый человек.

- А теперь, сэр Уилоби, я покорно прошу вашего снисхождепия. - И с этими словами Флитч перешел к вещественным доказательствам последней стрясшейся с ним беды. Он открыл дверцу коляски, на дне которой лежала груда осколков.
"But, what, what! what's the story of this?" cried Sir Willoughby.

"What is it?" said Mrs. Mountstuart, pricking up her ears.

"It was a vaws," Flitch replied in elegy.
- Как, как, как?! - вскричал сэр Уилоби. - Что такое? Как это случилось?

- Что это у вас? - спросила миссис Маунтстюарт, насторожив ушки.
"A porcelain vase!" interpreted Sir Willoughby.

"China!" Mrs. Mountstuart faintly shrieked.

One of the pieces was handed to her inspection.

She held it close, she held it distant. She sighed horribly.

"The man had better have hanged himself," said she.
- Это была ва-аза, - элегически протянул Флитч.

- Фарфоровая ваза! - поправил сэр Уилоби.

- Китайский фарфор! - чуть не закричала миссис Маунтстюарт.

Сэр Уилоби протянул ей осколок для обозрения.

Она поднесла его к самым глазам, потом отставила руку и осмотрела его на расстоянии. Из груди ее вырвался душераздирающий вздох.

- Уж лучше бы бедняга повесился, - сказала она.
Flitch bestirred his misfortune-sodden features and members for a continuation of the doleful narrative.

"How did this occur?" Sir Willoughby peremptorily asked him.

Flitch appealed to his former master for testimony that he was a good and a careful driver.

Sir Willoughby thundered: "I tell you to tell me how this occurred."

"Not a drop, my lady! not since my supper last night, if there's any truth in me!" Flitch implored succour of Mrs Mountstuart.

"Drive straight," she said, and braced him.

His narrative was then direct.
Скорбное лицо Флитча снова задергалось, он судорожно задвигал руками, знаменуя этим намерение продолжать свою печальную повесть.

- Как же это случилось? - властно вопросил сэр Уилоби.

Флитч в ответ призвал своего бывшего хозяина в свидетели того, что он всегда был осторожным и искусным кулером.

- Я приказываю вам сейчас же рассказать, как это случилось! - прогремел сэр Уилоби.

- Ни капли, сударыня! Со вчерашнего ужина ни одного глотка - истинная правда! - обратился Флитч за поддержкой к миссис Маунтстюарт.

- Не сворачивайте в сторону, - подбодрила она его.

И он повел свой дальнейший рассказ по прямой.
Near Piper's mill, where the Wicker brook crossed the Rebdon road, one of Hoppner's wagons, overloaded as usual, was forcing the horses uphill, when Flitch drove down at an easy pace, and saw himself between Hoppner's cart come to a stand and a young lady advancing: and just then the carter smacks his whip, the horses pull half mad. The young lady starts behind the cart, and up jumps the colonel, and, to save the young lady, Flitch dashed ahead and did save her, he thanked Heaven for it, and more when he came to see who the young lady was.

"She was alone?" said Sir Willoughby in tragic amazement, staring at Flitch.

"Very well, you saved her, and you upset the fly," Mountstuart jogged him on.
Флитч не спеша спускался под гору и, не доезжая мельницы Пайпера, там, где река Уикер пересекает дорогу на Рэбдон, увидел, как навстречу ему поднимается воз. Воз принадлежал Хоппнеру и был, как всегда, перегружен, так что лошади с трудом тащились в гору. В том же направлении в гору шагала какая-то молодая дама. Воз застрял, и Хоппнер со всей мочи хлестнул по лошадям. Лошади понесли как безумные, молодая дама отскочила в сторону. Полковник выпрыгнул из коляски, а Флитч - чтобы не задавить даму - свернул на обочину, и дама, благодарение богу, была спасена, а когда он узнал, кто была эта дама, он еще раз вознес хвалу небесам.

- Она была одна? - спросил сэр Уилоби, уставившись на Флитча с трагическим изумлением во взоре.

- Итак, - вставила миссис Маунтстюарт, побуждая Флитча продолжать свой рассказ, - спасая даму, вы опрокинули экипаж.
"Bardett, our old head-keeper, was a witness, my lady, had to drive half up the bank, and it's true--over the fly did go; and the vaws it shoots out against the twelfth mile-stone, just as though there was the chance for it! for nobody else was injured, and knocked against anything else, it never would have flown all to pieces, so that it took Bardett and me ten minutes to collect every one, down to the smallest piece there was; and he said, and I can't help thinking myself, there was a Providence in it, for we all come together so as you might say we was made to do as we did." - Спросите Бартлета, сударыня, нашего бывшего лесничего; он свидетель, мне пришлось въехать на обочину, и: коляска, разумеется, перевернулась. А ваза, она - бац об столб, как раз на двенадцатой миле, словно только и ждала случая! Потому что ведь никто другой не пострадал, а если бы ваза эта не ударилась, она бы не разлетелась на мелкие кусочки, мы с Бартлетом собирали их целых десять минут и собрали-то все - до мельчайшего осколка! И Бартлет сказал, да и я так думаю, сэр, что во всем этом чувствуется рука провидения - потому что в самом деле, сэр, все мы очутились там разом, словно так было кем-то задумано.
"So then Horace adopted the prudent course of walking on with the ladies instead of trusting his limbs again to this capsizing fly," Sir Willoughby said to Mrs. Mountstuart; and she rejoined: "Lucky that no one was hurt."

Both of them eyed the nose of poor Flitch, and simultaneously they delivered a verdict in "Humph!"
- После чего Гораций, благоразумно решив не доверять больше свои драгоценные члены этой неустойчивой колымаге, присоединился к дамам и совершал свой дальнейший путь пешком, - сказал сэр Уилоби, обращаясь к миссис Маунтстюарт.

- И все, слава богу, целы и невредимы, - заключила та.

Собеседники, не сговариваясь, взглянули на нос бедняги Флитча и многозначительно хмыкнули.
Mrs. Mountstuart handed the wretch a half-crown from her purse. Sir Willoughby directed the footman in attendance to unload the fly and gather up the fragments of porcelain carefully, bidding Flitch be quick in his departing.

"The colonel's wedding-present! I shall call to-morrow." Mrs. Mountstuart waved her adieu.

"Come every day!--Yes, I suppose we may guess the destination of the vase." He bowed her off, and she cried:

"Well, now, the gift can be shared, if you're either of you for a division." In the crash of the carriage-wheels he heard, "At any rate there was a rogue in that porcelain."
Миссис Маунтстюарт протянула несчастному полкроны, а сэр Уилоби, приказав лакею взять вещи из коляски и осторожно собрать осколки, велел Флитчу убираться как можно скорее.

- Вот вам и свадебный подарок полковника! - сказала миссис Маунтстюарт, уже сидя в карете. - Я навещу вас завтра.

- Милости просим, сударыня, - каждый день! Да, вы, пожалуй, угадали назначение бывшей вазы, - сказал сэр Уилоби и отвесил гостье прощальный поклон.

- Ну что ж, теперь вам будет легче поделить подарок, если вздумате расходиться! - крикнула миссис Маунтстюарт и сделала прощальный знак рукой. Стук колес удаляющегося экипажа не заглушил последнюю ее реплику. - Как хотите, а в этот фарфор наверняка вселилась какая-нибудь плутовка, - донеслось до ушей сэра Уилоби.
These are the slaps we get from a heedless world.

As for the vase, it was Horace De Craye's loss. Wedding-present he would have to produce, and decidedly not in chips. It had the look of a costly vase, but that was no question for the moment:--What was meant by Clara being seen walking on the high-road alone?--What snare, traceable ad inferas, had ever induced Willoughby Patterne to make her the repository and fortress of his honour!
Беспечный и равнодушный свет отвешивает нам время от времени подобные оплеухи.

Бог с ней, с вазой. Горацию придется раскошелиться на другой свадебный подарок, вот и все - не дарить же осколки! Судя по ним, ваза была драгоценной, - ну, да сейчас не до этого. Но что означала одинокая прогулка Клары по проселочной дороге? И как сэра Уилоби Паттерна угораздило попасть в эту бесовскую западню, вверив свою честь такой особе, как Клара Мидлтон!

CHAPTER XVIII. COLONEL DE CRAYE/Глава восемнадцатая Полковник де Крей

Clara came along chatting and laughing with Colonel De Craye, young Crossjay's hand under one of her arms, and her parasol flashing; a dazzling offender; as if she wished to compel the spectator to recognize the dainty rogue in porcelain; really insufferably fair: perfect in height and grace of movement; exquisitely tressed; red-lipped, the colour striking out to a distance from her ivory skin; a sight to set the woodland dancing, and turn the heads of the town; though beautiful, a jury of art critics might pronounce her not to be. Irregular features are condemned in beauty. Beautiful figure, they could say. Клара шла, оживленно смеясь и болтая с полковником де Креем; ее зонтик сверкал на солнце, а юный Кросджей вис у нее на руке. Преступница была ослепительно хороша! Грациозная, великолепно сложенная, с пышными волнистыми волосами, с яркими устами и белоснежной кожей, она, казалось, задалась целью заставить всякого, кто на нее взглянет, узнать в ней изящную фарфоровую плутовку. От одного ее вида, казалось, леса и долы должны были пуститься в пляс, а городские улицы и площади - потерять голову. Строгий критик, быть может, назвал бы ее черты неправильными, зато к сложению Клары он бы никак не мог придраться.
A description of her figure and her walking would have won her any praises: and she wore a dress cunning to embrace the shape and flutter loose about it, in the spirit of a Summer's day. Calypso-clad, Dr. Middleton would have called her. See the silver birch in a breeze: here it swells, there it scatters, and it is puffed to a round and it streams like a pennon, and now gives the glimpse and shine of the white stem's line within, now hurries over it, denying that it was visible, with a chatter along the sweeping folds, while still the white peeps through. She had the wonderful art of dressing to suit the season and the sky. To-day the art was ravishingly companionable with her sweet-lighted face: too sweet, too vividly meaningful for pretty, if not of the strict severity for beautiful. Фигура и походка ее вызвали бы восхищение каждого. Платье сидело на ней с необыкновенной ловкостью, то облегая стан и подчеркивая формы, то виясь и волнуясь вокруг нее трепетными, как летний ветерок, складками. "Каллипсоподобно"{25}, как не преминул бы сказать доктор Мидлтон. Взгляните на серебристую березку на ветру: она то надуется, как парус, то рассыплется, то округлится шаром, то взовьется, как вымпел; мгновенье - и мы видим белую сверкающую полоску ствола, но нет, это нам показалось, этого не могло быть, как бы стремятся нас уверить хлопотливые волнистые складки, сквозь которые - все-таки! - нет-нет да просвечивает его изумительная белизна. Мисс Мидлтон обладала редким даром одеваться в соответствии с природой, ее окружающей, и с простертым над ней небом. В этот день платье ее необыкновенно гармонировало с одухотворенной прелестью лица, слишком прелестного, слишком выразительного, чтобы заслужить название "хорошенького", и, быть может, недостаточно строгого, чтобы называться "красивым".
Millinery would tell us that she wore a fichu of thin white muslin crossed in front on a dress of the same light stuff, trimmed with deep rose. She carried a grey-silk parasol, traced at the borders with green creepers, and across the arm devoted to Crossjay a length of trailing ivy, and in that hand a bunch of the first long grasses. These hues of red rose and pale green ruffled and pouted in the billowy white of the dress ballooning and valleying softly, like a yacht before the sail bends low; but she walked not like one blown against; resembling rather the day of the South-west driving the clouds, gallantly firm in commotion; interfusing colour and varying in her features from laugh to smile and look of settled pleasure, like the heavens above the breeze. Модистка объяснила бы нам, что на ней была косынка белого муслина, накинутая на платье с темно-розовой отделкой, из этой же воздушной материи. В руке она держала зонтик из серебристого шелка, с зеленым бордюром; через другую ее руку - ту, которою завладел Кросджей, - была перекинута ветка вьющегося плюща, а в пальцах - зажат букетик первой майской зелени. Все эти оттенки - темно-розового, зеленого и светло-оливкового - проходили легкой зыбью по белым волнам ее платья, которое вздувалось и опадало, как яхта, перед тем как уберут паруса. Но нет, она не походила на гонимую ветром яхту - она напоминала скорее день, когда послушные юго-западному ветру облака в самом движении своем сохраняют невозмутимость; и, как в ясном небе, что высится над облаками и ветром, краски в ее лице плавно переходили одна в другую, а черты складывались то в смех, то в улыбку, то в безмятежную радость.
Sir Willoughby, as he frequently had occasion to protest to Clara, was no poet: he was a more than commonly candid English gentleman in his avowed dislike of the poet's nonsense, verbiage, verse; not one of those latterly terrorized by the noise made about the fellow into silent contempt; a sentiment that may sleep, and has not to be defended. He loathed the fellow, fought the fellow. But he was one with the poet upon that prevailing theme of verse, the charms of women. He was, to his ill-luck, intensely susceptible, and where he led men after him to admire, his admiration became a fury. He could see at a glance that Horace De Craye admired Miss Middleton. Horace was a man of taste, could hardly, could not, do other than admire; but how curious that in the setting forth of Clara and Miss Dale, to his own contemplation and comparison of them, Sir Willoughby had given but a nodding approbation of his bride's appearance! He had not attached weight to it recently. Сэр Уилоби не был поэтом, о чем неоднократно докладывал Кларе. В откровенности, с какой он высказывал свое отвращение к вздорной болтовне и пустословию виршекропателей, он превосходил большую часть своих соотечественников и, несмотря на свистопляску, которую нынче подняли вокруг этой братии, не пожелал малодушно хранить свое презрение про себя. Сэр Уилоби ненавидел поэтов открыто и открыто с ними боролся. Но там, где дело касалось женской красоты и очарования - этого извечного предмета поэзии, - сэр Уилоби был с поэтами заодно. На свою беду, он был до крайности впечатлителен, и, когда видел, что женщина, которая нравится ему, вызывает также восхищение других, его чувство разрасталось в безудержную страсть. Он сразу заметил, что де Крей очарован Кларой. Разумеется, иначе и быть не могло. Такой тонкий ценитель женской красоты, как Гораций, не мог не плениться Кларой. Удивительно было не это, а то, что Уилоби, когда мысленно сравнивал Клару и мисс Дейл, так небрежно, вскользь, останавливался на внешности своей невесты. С недавних пор эта сторона почти перестала для него существовать.
Her conduct, and foremost, if not chiefly, her having been discovered, positively met by his friend Horace, walking on the high-road without companion or attendant, increased a sense of pain so very unusual with him that he had cause to be indignant. Coming on this condition, his admiration of the girl who wounded him was as bitter a thing as a man could feel. Resentment, fed from the main springs of his nature, turned it to wormwood, and not a whit the less was it admiration when he resolved to chastise her with a formal indication of his disdain. Her present gaiety sounded to him like laughter heard in the shadow of the pulpit.


"You have escaped!" he said to her, while shaking the hand of his friend Horace and cordially welcoming him. "My dear fellow! and, by the way, you had a squeak for it, I hear from Flitch."
Ее поведение - особенно ее последний проступок, заключавшийся в том, что она дерзнула одна, без прислуги или какой-либо другой спутницы, выйти на проезжую дорогу, а главное - то, что ее там обнаружил его друг Гораций, - причинило ему такую сильную и непривычную боль, что он имел все основания чувствовать себя оскорбленным. И при этом - испытывать прилив страсти к той, что его так глубоко уязвила! Что может быть горше подобной участи? Досада, которую он, в силу своего характера, не мог в себе подавить, придавала его чувству горечь полыни. Страсть его ничуть не утихла и тогда, когда он решил покарать Клару изъявлением своего недовольства. Ее веселость казалась ему неуместной, как смех в церкви.

- Итак, вы целы и невредимы! - воскликнул он, обращаясь к ней и одновременно подавая руку своему другу Горацию.

- Дорогой мой дружище! - радушно приветствовал он его. - Вы тоже, как я слышал от Флитча, были на волосок от гибели?
"I, Willoughby? not a bit," said the colonel; "we get into a fly to get, out of it; and Flitch helped me out as well as in, good fellow; just dusting my coat as he did it. The only bit of bad management was that Miss Middleton had to step aside a trifle hurriedly."

"You knew Miss Middleton at once?"

"Flitch did me the favour to introduce me. He first precipitated me at Miss Middleton's feet, and then he introduced me, in old oriental fashion, to my sovereign."
- Что вы, Уилоби! Ничуть не бывало, - ответил полковник. - Всякий, кто сел в коляску, должен как-то из нее выбраться. Флитч - добрая душа! - помог мне и в том и в другом! Ну, а при этом слегка припорошил мне пылью пальто. Единственно, что было не совсем удачно во всей процедуре, это то, что мисс Мидлтон пришлось сделать поспешный прыжок в сторону.

- И вы сразу догадались, что это мисс Мидлтон?

- Флитч любезно нас познакомил. Только, следуя восточному обычаю, прежде чем представить меня моей владычице, он поверг меня к ее стопам.
Sir Willoughby's countenance was enough for his friend Horace. Quarter-wheeling to Clara, he said: "'Tis the place I'm to occupy for life, Miss Middleton, though one is not always fortunate to have a bright excuse for taking it at the commencement."

Clara said: "Happily you were not hurt, Colonel De Craye."

"I was in the hands of the Loves. Not the Graces, I'm afraid; I've an image of myself. Dear, no! My dear Willoughby, you never made such a headlong declaration as that. It would have looked like a magnificent impulse, if the posture had only been choicer. And Miss Middleton didn't laugh. At least I saw nothing but pity."

"You did not write," said Willoughby.

"Because it was a toss-up of a run to Ireland or here, and I came here not to go there; and, by the way, fetched a jug with me to offer up to the gods of ill-luck; and they accepted the propitiation."

"Wasn't it packed in a box?"
Не задерживаясь взглядом на пасмурном лице своего друга, Гораций повернулся к Кларе и сказал:

- Мисс Мидлтон, я намерен весь остаток дней моих провести у ваших ног; согласитесь, не всякому выдается такой счастливый удел - занять это место с самой первой минуты знакомства.

- К счастью, вы, кажется, не ушиблись, полковник де Крей, - сказала Клара.

- Меня, должно быть, хранил гений любви. Я бы сослался на покровительство граций, если бы не представлял себе так явственно свою фигуру при падении. Бьюсь об заклад, дружище Уилоби, что вам в жизни не доводилось с такой стремительностью изъясняться в своих чувствах! Все это можно было бы представить как безудержный порыв влюбленного сердца, если бы поза была немного поизящней. Впрочем, мисс Мидлтон не смеялась, - во всяком случае, я в ее взгляде уловил одно лишь участие.

- Что же вы не известили нас о своем приезде? - спросил Уилоби.

- Да я и сам до последней минуты не мог толком решить, куда я еду - к вам или в Ирландию, и приехал к вам затем, чтобы не ехать туда; кстати, я прихватил с собой урну, чтобы принести ее в жертву богам злоключений, и жертва моя была принята.

- Как? Вы даже не потрудились упаковать ее в ящик?
"No, it was wrapped in paper, to show its elegant form. I caught sight of it in the shop yesterday and carried it off this morning, and presented it to Miss Middleton at noon, without any form at all."

Willoughby knew his friend Horace's mood when the Irish tongue in him threatened to wag.

"You see what may happen," he said to Clara.

"As far as I am in fault I regret it," she answered.

"Flitch says the accident occurred through his driving up the bank to save you from the wheels."
- Нет, просто обернул бумагой, - я хотел, чтобы ее изящество сразу бросалось в глаза. Я проходил вчера мимо лавки, увидел эту посудину, а сегодня утром поволок ее с собою и преподнес мисс Мидлтон уже без всякого изящества.

Уилоби знал, чего можно ждать от его друга Горация, когда на того находил его "ирландский" стих.

- Видите, к чему приводят такие вещи? - сказал он Кларе.

- Да, я чрезвычайно сожалею о своей доле вины, - ответила она.

- Флитч утверждает, что несчастье произошло из-за того, что ради вашего спасения ему пришлось въехать на обочину.
"Flitch may go and whisper that down the neck of his empty whisky-flask," said Horace De Craye. "And then let him cork it."

"The consequence is that we have a porcelain vase broken. You should not walk on the road alone, Clara. You ought to have a companion, always. It is the rule here."

"I had left Miss Dale at the cottage."

"You ought to have had the dogs."

"Would they have been any protection to the vase?"

Horace De Craye crowed cordially.
- Пусть Флитч говорит это в горлышко своей пустой фляжки, - сказал Гораций де Крей, - и потом хорошенько заткнет ее пробкой.

- А в результате разбита фарфоровая ваза. Вам нельзя ходить одной по проезжей дороге, Клара. Вы всегда должны иметь с собою спутника. Здесь так принято.

- Я оставила мисс Дейл в коттедже.

- Вам следовало взять с собою собак.

- И тогда ваза была бы в сохранности?

Гораций де Крей радостно хмыкнул.
"I'm afraid not, Miss Middleton. One must go to the witches for protection to vases; and they're all in the air now, having their own way with us, which accounts for the confusion in politics and society, and the rise in the price of broomsticks, to prove it true, as they tell us, that every nook and corner wants a mighty sweeping. Miss Dale looks beaming," said De Craye, wishing to divert Willoughby from his anger with sense as well as nonsense.

"You have not been visiting Ireland recently?" said Sir Willoughby.
- Боюсь, что нет, мисс Мидлтон, - сказал он. - Спасением ваз ведают ведьмы, а они сейчас все взлетели в воздух и делают с нами, что хотят, чем и объясняется нынешний хаос в общественной жизни и политике, а также повышение цен на метлы. Последнее, впрочем, лишь доказывает, что каждый уголок и закоулок нашей жизни нуждается в очищении от мусора. Однако как похорошела мисс Дейл! - оборвал он сам себя, отчаявшись с помощью болтовни рассеять скверное расположение духа своего приятеля.

- Вы ведь давно уже не были в Ирландии? - сказал сэр Уилоби.
"No, nor making acquaintance with an actor in an Irish part in a drama cast in the Green Island. 'Tis Flitch, my dear Willoughby, has been and stirred the native in me, and we'll present him to you for the like good office when we hear after a number of years that you've not wrinkled your forehead once at your liege lady. Take the poor old dog back home, will you? He's crazed to be at the Hall. I say, Willoughby, it would be a good bit of work to take him back. Think of it; you'll do the popular thing, I'm sure. I've a superstition that Flitch ought to drive you from the church-door. If I were in luck, I'd have him drive me."

"The man's a drunkard, Horace."

"He fuddles his poor nose. 'Tis merely unction to the exile. Sober struggles below. He drinks to rock his heart, because he has one. Now let me intercede for poor Flitch."

"Not a word of him. He threw up his place."
- Давно, и даже не встречался ни с одним лицедеем, играющим ирландца в пьесе, действие которой происходит на этом зеленом островке. Нет, мой милый Уилоби, это Флитч вызвал во мне игривый дух моих предков: И знаете что? Примите беднягу назад в свое лоно! Он бредит Большим домом. Нет, правда, Уилоби, что бы вам взять его к себе на службу! Только подумайте, вы сразу завоюете себе популярность таким поступком, вот увидите! У меня какое-то суеверное чувство, что именно Флитчу следует везти вас из церкви. Если бы ваше счастье выпало на мою долю, я бы непременно ехал только с ним.

- Но ведь он - пьяница, Гораций.

- Пустяки! Несчастный изгнанник прибегает к алкоголю, как к целительному бальзаму. В глубине души он совершеннейший трезвенник. Он пьет лишь затем, чтобы отвести душу, а следовательно, у него таковая имеется. Позвольте же мне быть ходатаем за беднягу Флитча!
"To try his fortune in the world, as the best of us do, though livery runs after us to tell us there's no being an independent gentleman, and comes a cold day we haul on the metal-button coat again, with a good ha! of satisfaction. You'll do the popular thing. Miss Middleton joins in the pleading."

"No pleading!"

"When I've vowed upon my eloquence, Willoughby, I'd bring you to pardon the poor dog?"

"Not a word of him!"

"Just one!"
- Я не желаю больше слышать его имени. Я его не гнал, он ушел своей волей.

- Да, чтобы попытать счастья, как то делают лучшие из нас. Но наша ливрея все равно следует за нами по пятам, напоминая, что нам никогда не избавиться от своей зависимости. И впрямь, при первом дуновении зимнего ветра мы, покряхтывая, снова облачаемся в курточку с металлическими пуговицами. Простите его, Уилоби, и народ на вас будет молиться! Вот и мисс Мидлтон присоединяется к моей просьбе!

- Никаких просьб!

- Но, Уилоби, я поклялся своим красноречием, что добьюсь у вас прощения для бедняги!

- Ни слова больше!

- Только одно!
Sir Willoughby battled with himself to repress a state of temper that put him to marked disadvantage beside his friend Horace in high spirits. Ordinarily he enjoyed these fits of Irish of him, which were Horace's fun and play, at times involuntary, and then they indicated a recklessness that might embrace mischief. De Craye, as Willoughby had often reminded him, was properly Norman. The blood of two or three Irish mothers in his line, however, was enough to dance him, and if his fine profile spoke of the stiffer race, his eyes and the quick run of the lip in the cheek, and a number of his qualities, were evidence of the maternal legacy. Сэр Уилоби не мог справиться со своим раздражением, хоть и понимал, что оно выставляет его в невыгодном свете рядом с его другом Горацием, который, как нарочно, был в ударе. Обычно он любил в Горации эти взрывы ирландского темперамента, делавшие его таким забавным, когда его не слишком заносило. Собственно говоря, де Крей, как ему о том не раз напоминал сэр Уилоби, был происхождения норманского, и в жилах его струилось не так уж много ирландской крови. Надо полагать, однако, что и этих скудных капель было довольно, и пусть тонкий профиль де Крея свидетельствовал о более суровой расе, глаза, подвижный рот, да и весь его душевный склад не давали забыть о бабках и прабабках, вывезенных его предками из Ирландии.
"My word has been said about the man," Willoughby replied.

"But I've wagered on your heart against your word, and cant afford to lose; and there's a double reason for revoking for you!"

"I don't see either of them. Here are the ladies."

"You'll think of the poor beast, Willoughby."

"I hope for better occupation."

"If he drives a wheelbarrow at the Hall he'll be happier than on board a chariot at large. He's broken-hearted."

"He's too much in the way of breakages, my dear Horace."

"Oh, the vase! the bit of porcelain!" sung De Craye. "Well, we'll talk him over by and by."

"If it pleases you; but my rules are never amended."
- Я сказал о нем свое последнее слово, - ответил Уилоби.

- Ах, но ведь я ставил на доброту вашего сердца, и если ваше слово окажется сильнее доброты, я проиграл! А мне это совсем не по карману. Вот вам целых две причины отступиться от вашего слова.

- И обе равно неосновательны. А вот и дамы!

- Но вы еще подумаете о бедняге, Уилоби?

- Надеюсь, у меня найдется занятие поинтересней.

- Дайте ему катать тачку в Паттерн-холле, и он будет счастливее, чем на козлах самого пышного экипажа. У него сердце разбито.

- У него много чего перебито, мой дорогой Гораций!

- Ах, вы о вазе! О фарфоровой безделке! - протянул де Крей. - Ну, ничего, мы еще о нем поговорим.

- Сколько вам угодно, но только мои правила нерушимы.
"Inalterable, are they?--like those of an ancient people, who might as well have worn a jacket of lead for the comfort they had of their boast. The beauty of laws for human creatures is their adaptability to new stitchings."

Colonel De Craye walked at the heels of his leader to make his bow to the ladies Eleanor and Isabel.
- Нерушимы? Как у некоего древнего народа, который хвастал тем же, - что ж, много радостей дала им их непреклонность! Это все равно что ходить облаченным в железные доспехи. Ведь вся прелесть человеческих законов в их гибкости, в том, что их можно перекраивать применительно к новым нравам.

Полковник де Крей последовал за Уилоби, чтобы засвидетельствовать свое почтение дамам - мисс Эленор и мисс Изабел.
Sir Willoughby had guessed the person who inspired his friend Horace to plead so pertinaciously and inopportunely for the man Flitch: and it had not improved his temper or the pose of his rejoinders; he had winced under the contrast of his friend Horace's easy, laughing, sparkling, musical air and manner with his own stiffness; and he had seen Clara's face, too, scanning the contrast--he was fatally driven to exaggerate his discontentment, which did not restore him to serenity. He would have learned more from what his abrupt swing round of the shoulder precluded his beholding. There was an interchange between Colonel De Craye and Miss Middleton; spontaneous on both sides. His was a look that said: "You were right"; hers: "I knew it". Her look was calmer, and after the first instant clouded as by wearifulness of sameness; his was brilliant, astonished, speculative, and admiring, pitiful: a look that poised over a revelation, called up the hosts of wonder to question strange fact. Сэр Уилоби прекрасно понимал, кто вдохновил его друга Горация так настойчиво и даже назойливо просить за Флитча, и эта догадка отнюдь не способствовала ни улучшению его настроения, ни изяществу его ответов. Он мучительно сознавал контраст, который его чопорность составляла с легкой, исполненной грации манерой де Крея; к тому же по Клариному лицу он видел, что контраст этот не ускользнул и от нее; а между тем какой-то рок заставлял его все сильнее растравлять свою досаду, что, в свою очередь, не помогало восстановлению душевного равновесия. Он бы понял и еще кое-что, если бы в эту минуту не отвернулся от обоих ходатаев за Флитча: он бы увидел, как, повинуясь необъяснимому инстинкту, мисс Мидлтон и де Крей обменялись взглядом. Его взгляд сказал: "Вы были правы", ее - ответил: "Я говорила!" Ее глаза были спокойны, но как бы затуманены облачком привычной усталости. В сверкающих глазах Горация де Крея сэр Уилоби прочитал бы изумление, задумчивость, восторг и, наконец, жалость. Взгляд их словно парил над внезапно разверзшейся бездной, дивясь и отказываясь верить.
It had passed unseen by Sir Willoughby. The observer was the one who could also supply the key of the secret. Miss Dale had found Colonel De Craye in company with Miss Middleton at her gateway. They were laughing and talking together like friends of old standing, De Craye as Irish as he could be: and the Irish tongue and gentlemanly manner are an irresistible challenge to the opening steps of familiarity when accident has broken the ice. Flitch was their theme; and: "Oh, but if we go tip to Willoughby hand in hand; and bob a courtesy to him and beg his pardon for Mister Flitch, won't he melt to such a pair of suppliants? of course he will!" Miss Middleton said he would not. Colonel De Craye wagered he would; he knew Willoughby best. Miss Middleton looked simply grave; a way of asserting the contrary opinion that tells of rueful experience. Но сэр Уилоби ничего не видел. Зато этот таинственный немой разговор не ускользнул от внимания той, что владела ключом к нему. Полчаса назад мисс Дейл застала полковника де Крея с мисс Мидлтон у ворот своего дома. Они болтали и смеялись, как давние знакомцы. Де Крей выступал во всем блеске своего ирландского красноречия. В сочетании с изысканными манерами оно, как известно, неотразимо и сразу погружает собеседника в атмосферу непринуждснности - а тут еще случай помог разбить лед в самом начале. Темой разговора служил Флитч.

- А если мы, взявшись за руки, предстанем пред светлые очи Уилоби, низко ему поклонимся и будем молить о помиловании - неужели при виде таких заступников сердце его не смягчится?

Мисс Мидлтон выразила сомнение. Полковник де Крей был готов побиться об заклад: кто-кто, а уж он-то Уилоби знает!

Мисс Мидлтон взглянула на него без улыбки, как бы давая понять, что ее особое мнение есть результат печального опыта.
"We'll see," said the colonel. They chatted like a couple unexpectedly discovering in one another a common dialect among strangers. Can there be an end to it when those two meet? They prattle, they fill the minutes, as though they were violently to be torn asunder at a coming signal, and must have it out while they can; it is a meeting of mountain brooks; not a colloquy, but a chasing, impossible to say which flies, which follows, or what the topic, so interlinguistic are they and rapidly counterchanging. After their conversation of an hour before, Laetitia watched Miss Middleton in surprise at her lightness of mind. Clara bathed in mirth. A boy in a summer stream shows not heartier refreshment of his whole being. Laetitia could now understand Vernon's idea of her wit. And it seemed that she also had Irish blood. Speaking of Ireland, Miss Middleton said she had cousins there, her only relatives.

"The laugh told me that," said Colonel De Craye.
- Вот увидите, - сказал полковник.

Они болтали, как люди, которым неожиданно открылось, что они говорят на одном наречии среди толпы чужаков. Когда такая парочка повстречается, разговор не умолкает ни на минуту, собеседники словно боятся, что их вот-вот разведут и они не успеют выговориться; это встреча двух горных ручьев, игра в пятнашки, при которой не скажешь, кто кого стремится догнать, не поймешь, о чем идет речь, даже не различишь, кто что сказал, - так переплетаются реплики говорящих. Летиция не могла надивиться душевной легкости мисс Мидлтон - ведь после их объяснения не прошло и часу, а Клара уже купалась в безмятежном веселье, блаженствуя, словно мальчишка, дорвавшийся до речки в знойный летний день. Летиция начинала понимать, что имел в виду Уитфорд, когда превозносил остроумие мисс Мидлтон.

Когда разговор зашел об Ирландии, оказалось, что в жилах мисс Мидлтон тоже течет ирландская кровь и что у нее даже имеются там двоюродные братья и сестры.

- Я это понял по вашему смеху, - сказал де Крей.
Laetitia and Vernon paced up and down the lawn. Colonel De Craye was talking with English sedateness to the ladies Eleanor and Isabel. Clara and young Crossjay strayed.

"If I might advise, I would say, do not leave the Hall immediately, not yet," Laetitia said to Vernon.

"You know, then?"

"I cannot understand why it was that I was taken into her confidence."

"I counselled it."
Сейчас, однако, полковник беседовал с мисс Эленор и мисс Изабел с солидностью истого англичанина. Клара побрела куда-то с юным Кросджеем, а Летиция и Вернон прохаживались вдоль газона.

- Если бы я смела давать вам советы, - говорила Летиция, - я бы сказала: не покидайте Паттерн-холла, повремените немного.

- Следовательно, вам уже известно?..

- Да, но я не могу понять, зачем она избрала своей наперсницей меня?

- Это я ей посоветовал.
"But it was done without an object that I can see."

"The speaking did her good."

"But how capricious! how changeful!"

"Better now than later."

"Surely she has only to ask to be released?--to ask earnestly: if it is her wish."
- Но я не понимаю цели.

- Ей было необходимо выговориться.

- Она так капризна, так переменчива!

- Лучше теперь, покуда не поздно.

- Достаточно попросить, и ее освободят от слова! Попросить всерьез - если она в самом деле этого хочет.
"You are mistaken."

"Why does she not make a confidant of her father?"

"That she will have to do. She wished to spare him."

"He cannot be spared if she is to break the engagement."

She thought of sparing him the annoyance. "Now there's to be a tussle, he must share in it."

"Or she thought he might not side with her?"
- Вы ошибаетесь.

- Почему же она не поговорит с отцом?

- Видно, придется. До сих пор она его щадила.

- Если она в самом деле намерена рвать с женихом, ей не удастся пощадить отца.

- Она рассчитывала избавить его от излишних неприятностей. Но поскольку предстоит борьба, ему придется принять в ней участие.

- А может, она просто боялась, что он не поддержит ее в этой борьбе?
"She has not a single instinct of cunning. You judge her harshly."

"She moved me on the walk out. Coming home I felt differently."

Vernon glanced at Colonel De Craye.

"She wants good guidance," continued Laetitia.

"She has not an idea of treachery."
- Нет, нет, она ничуть не хитрит. Вы судите о ней слишком сурово.

- По дороге туда ей удалось тронуть мое сердце. На обратном пути она вызвала у меня несколько иное чувство.

Вернон взглянул на полковника де Крея.

- Ей нужна твердая рука, - продолжала Летиция.

- В ней нет ни капли лукавства.
"You think so? It may be true. But she seems one born devoid of patience, easily made reckless. There is a wildness . . . I judge by her way of speaking; that at least appeared sincere. She does not practise concealment. He will naturally find it almost incredible. The change in her, so sudden, so wayward, is unintelligible to me. To me it is the conduct of a creature untamed. He may hold her to her word and be justified."

"Let him look out if he does!"

"Is not that harsher than anything I have said of her?"
- Вы так думаете? Возможно, вы и правы. Но мне она представляется опрометчивой и нетерпеливой по натуре.

- В ней есть что-то необузданное: Я сужу по ее манере говорить, заставляющей верить в ее искренность. Трудно заподозрить ее в скрытности. Он, разумеется, ушам своим не поверит. Эта перемена в ней так внезапна, так своевольна, что я просто отказываюсь ее понять. Ее поведение необъяснимо, и он имел бы все основания настаивать на том, чтобы она сдержала слово.

- Не завидую ему, если он в этом преуспеет!

- Вы не находите, что в вашем замечании гораздо больше осуждения, чем во всем, что говорила я?
"I'm not appointed to praise her. I fancy I read the case; and it's a case of opposition of temperaments. We never can tell the person quite suited to us; it strikes us in a flash."

"That they are not suited to us? Oh, no; that comes by degrees."

"Yes, but the accumulation of evidence, or sentience, if you like, is combustible; we don't command the spark; it may be late in falling. And you argue in her favour. Consider her as a generous and impulsive girl, outwearied at last."
- А я и не собираюсь ее хвалить. Но мне кажется, что я понимаю, в чем дело. Здесь просто-напросто несоответствие темпераментов. Заранее не скажешь, подходит тебе человек или нет. Это осеняет вдруг, вот и все.

- По-вашему, вдруг? О нет, по-моему это постигается постепенно.

- Да, но когда мы накопим достаточно впечатлений или, если угодно, ощущений, возникает опасность взрыва; когда именно вспыхнет искра, зависит не от нас: она может и запоздать. Ваша мысль - аргумент в ее пользу. Это натура благородная, порывистая, она просто в конце концов не выдержала.
"By what?"

"By anything; by his loftiness, if you like. He flies too high for her, we will say."

"Sir Willoughby an eagle?"

"She may be tired of his eyrie."

The sound of the word in Vernon's mouth smote on a consciousness she had of his full grasp of Sir Willoughby and her own timid knowledge, though he was not a man who played on words.
If he had eased his heart in stressing the first syllable, it was only temporary relief. He was heavy-browed enough.
- Не выдержала чего?

- Да всего. Хотя бы его величия. Скажем так: он слишком высоко для нее летает.

- Сэр Уилоби - орел?

- Да, и быть может, ей неуютно в его высоком гнездовье.

Нечто в тоне Вернона разбудило дотоле смутно дремавшее в ней подозрение, что он полностью раскусил сэра Уилоби, а заодно и ее собственные робкие догадки о нем.
"But I cannot conceive what she expects me to do by confiding her sense of her position to me," said Laetitia.

"We none of us know what will be done. We hang on Willoughby, who hangs on whatever it is that supports him: and there we are in a swarm."

"You see the wisdom of staying, Mr. Whitford."

"It must be over in a day or two. Yes, I stay."

"She inclines to obey you."
- Но я не понимаю, - продолжала Летиция, - чего она ждет от меня? Зачем ей понадобилось делиться своими соображениями со мной?

- Никто из нас не знает, чем все это кончится. Мы зависим от Уилоби, который, в свою очередь, зависит от каких-то нам неведомых сил. Вот мы и варимся все в одном котле.

- Итак, вы сами видите, мистер Уитфорд, что вам лучше повременить с отъездом.

- Все это должно разрешиться в течение ближайших двух-трех дней. Да, я подожду.

- Она склонна слушаться вас.
"I should be sorry to stake my authority on her obedience. We must decide something about Crossjay, and get the money for his crammer, if it is to be got. If not, I may get a man to trust me. I mean to drag the boy away. Willoughby has been at him with the tune of gentleman, and has laid hold of him by one ear. When I say 'her obedience,' she is not in a situation, nor in a condition to be led blindly by anybody. She must rely on herself, do everything herself. It's a knot that won't bear touching by any hand save hers." - Я бы не стал слишком полагаться на ее покорность. Пора, однако, решать с Кросджеем: если нам в самом деле собираются дать деньги на репетитора, надо их скорее брать. Если нет, я постараюсь их раздобыть взаймы. Так или иначе, мальчишку я отсюда увезу. Уилоби уже прожужжал ему все уши своими планами сделать из него джентльмена, и Кросджей начинает к ним прислушиваться. Говоря о ее "покорности", я хотел сказать, что она не только не может, но и не должна слепо следовать чьим бы то ни было советам. Она должна полагаться на одну себя. Этот узел может разрубить только она сама, и никто другой.
"I fear . . ." said Laetitia.

"Have no such fear."

"If it should come to his positively refusing."

"He faces the consequences."

"You do not think of her."

Vernon looked at his companion.
- Боюсь, что:

- И совершенно напрасно боитесь.

- Но если он откажется наотрез?

- Тогда ему самому придется все расхлебывать.

- Но вы не думаете о ней!

В ответ Вернон молча взглянул на свою собеседницу.

CHAPTER XIX. COLONEL DE CRAYE AND CLARA MIDDLETON/Глава девятнадцатая Полковник де Крей и Клара Мидлтон

MISS MIDDLETON finished her stroll with Crossjay by winding her trailer of ivy in a wreath round his hat and sticking her bunch of grasses in the wreath. She then commanded him to sit on the ground beside a big rhododendron, there to await her return. Crossjay had informed her of a design he entertained to be off with a horde of boys nesting in high trees, and marking spots where wasps and hornets were to be attacked in Autumn: she thought it a dangerous business, and as the boy's dinner-bell had very little restraint over him when he was in the flush of a scheme of this description, she wished to make tolerably sure of him through the charm she not unreadily believed she could fling on lads of his age. "Promise me you will not move from here until I come back, and when I come I will give you a kiss." Crossjay promised. She left him and forgot him. Мисс Мидлтон обвила шляпу Кросджея побегом плюща и воткнула в этот венок свой букетик из диких трав. Затем, оставив его подле большой клумбы рододендронов, велела ему никуда не уходить, пока она не вернется. Она слышала, что Кросджей собирался отправиться с ватагой мальчишек в поход за птичьими гнездами и заодно произвести рекогносцировку осиных и пчелиных гнезд, каковые предстояло атаковать в конце лета. Не сомневаясь в том, что они полезут непременно на самые высокие деревья, она считала это предприятие рискованным. А потому, зная, что Кросджей в пылу азарта обычно глух к призыву обеденного колокольчика, она хотела удержать его с помощью власти, которую - плутовка знала и это! - она имела над юношескими сердцами.


- Обещай, что не сдвинешься с места, пока я не вернусь, - сказала она, - и тогда я тебя поцелую.

Кросджей обещал, Клара оставила его и тотчас о нем забыла.
Seeing by her watch fifteen minutes to the ringing of the bell, a sudden resolve that she would speak to her father without another minute's delay had prompted her like a superstitious impulse to abandon her aimless course and be direct. She knew what was good for her; she knew it now more clearly than in the morning. To be taken away instantly! was her cry. There could be no further doubt. Had there been any before? But she would not in the morning have suspected herself of a capacity for evil, and of a pressing need to be saved from herself. She was not pure of nature: it may be that we breed saintly souls which are: she was pure of will: fire rather than ice. Увидев по часам, что до обеда оставалось еще пятнадцать минут, и подчиняясь какой-то неведомой силе, толкавшей ее на решительные действия, вместо бесцельного следования по течению, она устремилась вдруг к отцу. Ей необходимо с ним поговорить - сей же час, немедленно! Она знала, чего хочет, знала отчетливее, чем утром: уехать отсюда как можно скорее! С сомнениями было покончено. Но разве она сомневалась раньше? Разумеется, нет. Правда, утром она еще не подозревала в себе тех дурных склонностей, какие обнаружились сегодня, не знала о необходимости спасаться от самой себя. Итак, естественной, врожденной добродетелью она не обладает, - быть может, в природе и встречаются святые души, которые такими и родились, но она не из их числа: ее добродетель - порождение пламенной воли, а не ледяной невозмутимости.
And in beginning to see the elements she was made of she did not shuffle them to a heap with her sweet looks to front her. She put to her account some strength, much weakness; she almost dared to gaze unblinking at a perilous evil tendency. The glimpse of it drove her to her father.

"He must take me away at once; to-morrow!"
Взором беспощадным и пытливым заглянула она в свою душу, в каждый ее закоулок. Признавая за собой известную силу, она видела, что слабости в ней было еще больше. На какое-то мгновение она осмелилась заглянуть в самую бездну своей души, и то, что она там увидела, заставило ее ринуться к отцу.
She wished to spare her father. So unsparing of herself was she, that, in her hesitation to speak to him of her change of feeling for Sir Willoughby, she would not suffer it to be attributed in her own mind to a daughter's anxious consideration about her father's loneliness; an idea she had indulged formerly. Acknowledging that it was imperative she should speak, she understood that she had refrained, even to the inflicting upon herself of such humiliation as to run dilating on her woes to others, because of the silliest of human desires to preserve her reputation for consistency. She had heard women abused for shallowness and flightiness: she had heard her father denounce them as veering weather-vanes, and his oft-repeated quid femina possit: for her sex's sake, and also to appear an exception to her sex, this reasoning creature desired to be thought consistent. Как бы ни хотелось ей щадить его, она не могла больше себя обманывать. И, как ни тяжело ей было признаться отцу в том, что ее чувства по отношению к сэру Уилоби претерпели изменения, даже наедине с собой она не позволяла себе лукавить и приписывать свое охлаждение к жениху дочерней привязанности. Какое-то время она тешила себя этим самообманом. Теперь же, когда ей стало ясно, что откладывать разговор больше нельзя, она поняла, что ее удерживало до сих пор нелепое желание сохранить за собой репутацию последовательного человека. Поддавшись ему, она дошла до того, что сетовала на свою судьбу перед посторонними. При ней так часто упрекали женщин в легкомыслии, в отсутствии глубины, отец так часто сравнивал их с флюгером, послушным воле ветра, так часто повторял свое quid femina possit,[6] что этой умнице хотелось - ради поддержания чести всего женского сословия, а также чтобы показаться среди него исключением, - заявить себя человеком последовательным.
Just on the instant of her addressing him, saying: "Father," a note of seriousness in his ear, it struck her that the occasion for saying all had not yet arrived, and she quickly interposed: "Papa"; and helped him to look lighter. The petition to be taken away was uttered.

"To London?" said Dr. Middleton. "I don't know who'll take us in."

"To France, papa?"

"That means hotel-life."

"Only for two or three weeks."
Она уже открыла было рот, чтобы произнести: "Отец", но тут же спохватилась - такое торжественное обращение заставило бы его насторожиться, меж тем как время высказаться до конца еще не наступило.

- Папа, увези меня отсюда, - сказала она.

- Куда? - спросил доктор Мидлтон. - В Лондон? Но у кого же мы остановимся?

- А если во Францию, папа?

- Мотаться по отелям!
"Weeks! I am under an engagement to dine with Mrs Mountstuart Jenkinson five days hence: that is, on Thursday."

"Could we not find an excuse?"

"Break an engagement? No, my dear, not even to escape drinking a widow's wine."

"Does a word bind us?"

"Why, what else should?"

"I think I am not very well."
- Всего две-три недели!

- Две-три недели?! Но ведь на той неделе - а именно в четверг - я приглашен к миссис Маунтстюарт-Дженкинсон на обед.

- А нельзя найти какой-нибудь предлог и извиниться?

- Нарушить слово?! Нет, милая, этого я себе позволить не могу, хоть мне самому не улыбается перспектива пить вино, подаваемое к столу у вдовы.

- Неужели слово так связывает человека?

- А что же еще его связывает, если не слово?

- Видишь ли, папа, мне немного нездоровится.
"We'll call in that man we met at dinner here: Corney: a capital doctor; an old-fashioned anecdotal doctor. How is it you are not well, my love? You look well. I cannot conceive your not being well."

"It is only that I want change of air, papa."

"There we are--a change! semper eadem! Women will be wanting a change of air in Paradise; a change of angels too, I might surmise. A change from quarters like these to a French hotel would be a descent!--'this the seat, this mournful gloom for that celestial light.' I am perfectly at home in the library here. That excellent fellow Whitford and I have real days: and I like him for showing fight to his elder and better."
- В таком случае надо позвать того человека, который здесь обедал, помнишь? Как его? Корни. Он превосходный врач, настоящий старомодный врач с анекдотами. Но отчего же тебе нездоровится, дружок? Выглядишь ты прелестно, и мне даже трудно поверить, что ты нездорова.

- Я думаю, мне будет полезна перемена обстановки.

- Так вот оно что! Жажда перемен! Semper eadem![7] Женщины и в раю захотят перемены обстановки. И чтобы ангелов тоже непременно заменили другими. Предпочесть этому дому французскую гостиницу! С неба - на землю! "Ужели эта область, мрак плачевный заменит нам сияние небес?"{26} Я пользуюсь здешней библиотекой, как своею собственной. Потом этот славный малый Уитфорд - с ним можно говорить. И мне нравится, что он не дает потачки своему кузену и шефу.
"He is going to leave."

"I know nothing of it, and I shall append no credit to the tale until I do know. He is headstrong, but he answers to a rap."

Clara's bosom heaved. The speechless insurrection threatened her eyes.
- Уитфорд скоро уедет.

- Мне об этом ничего не известно, и покуда мне самому не скажут наверное, я не поверю слухам. Он упрям, я знаю. Но его всегда можно образумить.

Грудь у Клары высоко вздымалась, и невысказанный мятеж грозил вылиться слезами.
A South-west shower lashed the window-panes and suggested to Dr. Middleton shuddering visions of the Channel passage on board a steamer.

"Corney shall see you: he is a sparkling draught in person; probably illiterate, if I may judge from one interruption of my discourse when he sat opposite me, but lettered enough to respect Learning and write out his prescription: I do not ask more of men or of physicians." Dr. Middleton said this rising, glancing at the clock and at the back of his hands.
По окнам вдруг захлестал косой дождь, принесенный юго-западным ветром, и перед духовным взором доктора Мидлтона возникла безрадостная картина морского путешествия.

- Нет, нет, мы тебя покажем доктору Корни. Он не очень приятен, не спорю, и, вероятно, не обременен знаниями, если судить по реплике, которой он прервал меня в самой середине моего рассуждения. Впрочем, он, верно, грамотен ровно настолько, чтобы уважать Ученость и выписывать свои рецепты. Большего я не требую ни от лекарей, ни от простых смертных.

Мистер Мидлтон поднялся с кресла и взглянул на стенные часы.
"'Quod autem secundum litteras difficillimum esse artificium?' But what after letters is the more difficult practice? 'Ego puto medicum.' The medicus next to the scholar: though I have not to my recollection required him next me, nor ever expected child of mine to be crying for that milk. Daughter she is--of the unexplained sex: we will send a messenger for Corney. Change, my dear, you will speedily have, to satisfy the most craving of women, if Willoughby, as I suppose, is in the neoteric fashion of spending a honeymoon on a railway: apt image, exposition and perpetuation of the state of mania conducting to the institution! In my time we lay by to brood on happiness; we had no thought of chasing it over a continent, mistaking hurly-burly clothed in dust for the divinity we sought. A smaller generation sacrifices to excitement. Dust and hurly-burly must perforce be the issue. And that is your modern world. Now, my dear, let us go and wash our hands. Midday-bells expect immediate attention. They know of no anteroom of assembly." - Quod autem secundum litteras difficillimum esse artificium? - продолжал он. - Какое искусство следует за искусством писателя по трудности? Ego puto medicum. Я полагаю, что искусство врачевания. Медика сажайте рядом с ученым. Впрочем, насколько помнится, мне ни разу не доводилось просить о подобном соседстве, и уж никак я не ожидал, что моей родной дочери потребуется общество лекаря. Впрочем, дочь есть дочь, существо, принадлежащее к загадочному полу. Итак, мы пошлем за Корни. А что до перемены мест, моя дорогая, то и этого в самое ближайшее время будет довольно даже для ненасытнейшей из женщин, ибо Уилоби, я полагаю, разделяет новомодное увлечение проводить медовый месяц на железной дороге. В мое время мы сидели на месте, боясь спугнуть наше счастье: нам и в голову не приходило гонять по всей Европе, принимая всю эту суету и клубы дорожной пыли за райские кущи. Нынче человеческая порода измельчала и жертвует всем ради шумных утех, получая в награду - пыль и суету. Это и есть сегодняшний мир. А засим, моя дорогая, пойдем мыть руки. Обеденным колокольчиком манкировать нельзя. Он требует беспрекословного повиновения.
Clara stood gathered up, despairing at opportunity lost. He had noticed her contracted shape and her eyes, and had talked magisterially to smother and overbear the something disagreeable prefigured in her appearance.

"You do not despise your girl, father?"

"I do not; I could not; I love her; I love my girl. But you need not sing to me like a gnat to propound that question, my dear."
Клара была в отчаянии от упущенной возможности. Ее удрученная поза и выражение глаз с самого начала насторожили доктора Мидлтона; поняв, что эти симптомы таят в себе смутную угрозу его спокойствию, он пустил в ход все свое красноречие, чтобы тут же, на корню, задушить готовящуюся неприятность.

- Ты не презираешь свою девочку, отец?

- Что за вопрос! Я ведь люблю свою девочку. Но, милая, зачем же зудить над ухом, как комар, и задавать подобные вопросы?
"Then, father, tell Willoughby to-day we have to leave tomorrow. You shall return in time for Mrs. Mountstuart's dinner. Friends will take us in, the Darletons, the Erpinghams. We can go to Oxford, where you are sure of welcome. A little will recover me. Do not mention doctors. But you see I am nervous. I am quite ashamed of it; I am well enough to laugh at it, only I cannot overcome it; and I feel that a day or two will restore me. Say you will. Say it in First-Lesson-Book language; anything above a primer splits my foolish head to-day."

Dr Middleton shrugged, spreading out his arms.

"The office of ambassador from you to Willoughby, Clara? You decree me to the part of ball between two bats. The Play being assured, the prologue is a bladder of wind. I seem to be instructed in one of the mysteries of erotic esotery, yet on my word I am no wiser. If Willoughby is to hear anything from you, he will hear it from your lips."

"Yes, father, yes. We have differences. I am not fit for contests at present; my head is giddy. I wish to avoid an illness. He and I . . . I accuse myself."

"There is the bell!" ejaculated Dr. Middleton. "I'll debate on it with Willoughby."
- Хорошо, отец. В таком случае объяви Уилоби, что мы завтра уезжаем. Ты успеешь вернуться к обеду у миссис Маунтстюарт. Почему бы нам не остановиться у друзей, у Дарлтонов или Эрпингэмов, например? Или, наконец, поехать в Оксфорд, где ты можешь всегда рассчитывать на радушный прием. У меня, понимаешь, разыгрались нервы. Мне самой стыдно. Я достаточно здорова, чтобы смеяться над своей болезнью, но не настолько, чтобы ее превозмочь. День-два - и я поправлюсь. Ну, скажи, что ты согласен! Только скажи просто-просто, как в хрестоматиях для первого класса, потому что всякое выражение, которое хоть сколько-нибудь сложнее школьного учебника, заставляет мою бедную голову раскалываться на части.

Доктор Мидлтон развел руками.

- Ты аккредитуешь меня послом к Уилоби, Клара? Предназначаешь мне роль мячика меж двух ракеток? Ну, да ладно. Была бы пьеса, пролог - дело второстепенное. Насколько я понимаю, меня посвящают в одну из многочисленных тайн любви, но, честное слово, я так ничего и не понял. Если у тебя есть что-то такое, что нужно сообщить Уилоби, пусть он это услышит из твоих уст.

- Да, да, отец. Мы с ним кое в чем расходимся, а я сейчас не в состоянии вести споры. У меня головокружения, и я боюсь, как вы совсем не расхвораться. Мы с ним: это я виновата, я!

- А вот и звонок! - воскликнул доктор Мидлтон. - Я поговорю с Уилоби.
"This afternoon?"

"Somewhen, before the dinner-bell. I cannot tie myself to the minute-hand of the clock, my dear child. And let me direct you, for the next occasion when you shall bring the vowels I and A, in verbally detached letters, into collision, that you do not fill the hiatus with so pronounced a Y. It is the vulgarization of our tongue of which I accuse you. I do not like my girl to be guilty of it."

He smiled to moderate the severity of the correction, and kissed her forehead.

She declared her inability to sit and eat; she went to her room, after begging him very earnestly to send her the assurance that he had spoken. She had not shed a tear, and she rejoiced in her self-control; it whispered to her of true courage when she had given herself such evidence of the reverse.
- Прямо сейчас?

- Ну, не знаю точно. Во всяком случае, до обеда. Я не могу привязать себя к часовой стрелке. И позволь мне тебе сказать, что я не ожидал от своей дочери такого вульгаризма. "Прямо сейчас!" Нет, моя девочка должна следить за своей речью. - И чтобы смягчить суровость своих слов, доктор Мидлтон улыбнулся и поцеловал Клару в лоб.

Она объявила, что не в состоянии есть, и поднялась к себе, заклиная отца послать ей весточку тотчас после того, как у него состоится беседа с Уилоби. Гордая своим самообладанием - она ведь не пролила ни единой слезинки, говоря с отцом, - Клара начинала верить в собственное мужество наперекор всем прежним свидетельствам ее малодушия.
Shower and sunshine alternated through the half-hours of the afternoon, like a procession of dark and fair holding hands and passing. The shadow came, and she was chill; the light yellow in moisture, and she buried her face not to be caught up by cheerfulness. Believing that her head ached, she afflicted herself with all the heavy symptoms, and oppressed her mind so thoroughly that its occupation was to speculate on Laetitia Dale's modest enthusiasm for rural pleasures, for this place especially, with its rich foliage and peeps of scenic peace. Погода менялась каждые полчаса: ливни чередовались с яркими проблесками солнца, и казалось, будто это проходят, взявшись за руки, прелестные девушки, то темноволосые, то русые. Вот тучи обложили небо, и Клара ежится от холода; но стоит солнцу пробиться сквозь капли дождя, и она прячет лицо в ладони, чтобы не поддаться радостному чувству. Решив, что у нее мигрень, она и в самом деле начала ощущать симптомы этого тягостного состояния и совсем пала духом. Она растравляла себя, вспоминая скромную восторженность, с какой Летиция говорила о радостях сельского житья и, главное, о здешних местах с их роскошными лесами и живописными лужайками, где все дышит миром и покоем.
The prospect of an escape from it inspired thoughts of a loveable round of life where the sun was not a naked ball of fire, but a friend clothed in woodland; where park and meadow swept to well-known features East and West; and distantly circling hills, and the hearts of poor cottagers too--sympathy with whom assured her of goodness--were familiar, homely to the dweller in the place, morning and night. Как только у Клары появился проблеск надежды вырваться из предуготовленного ей будущего, ее воображение принялось рисовать его в самых заманчивых красках. Ей представилась жизнь, какую бы она вела в этом краю, где солнце не раскаленный огненный шар, а друг, улыбающийся сквозь лесную листву, где всюду, куда ни кинешь взор, виднеются привычные очертания парка и лугов, где все такое знакомое и такое родное - и холмы, амфитеатром раскинувшиеся в отдалении, и сердца бедных поселян: (Ведь вот же - сочувствует она этим бедным поселянам всей душой, следовательно, не такой уж она испорченный человек!) Как все это должно стать близко и мило тому, кто проводит здесь каждый день своей жизни, с утра до ночи и с ночи до утра!
And she had the love of wild flowers, the watchful happiness in the seasons; poets thrilled her, books absorbed. She dwelt strongly on that sincerity of feeling; it gave her root in our earth; she needed it as she pressed a hand on her eyeballs, conscious of acting the invalid, though the reasons she had for languishing under headache were so convincing that her brain refused to disbelieve in it and went some way to produce positive throbs. А Клара к тому же любит цветы, душа ее живо отзывается на радости, которые приносит с собой каждая смена года, умеет наслаждаться стихами, погружаться с головой в книгу. Глубоко заглянув в себя, она убедилась в искренности всех этих чувств: они коренились в почве, ее взрастившей. Эта вера была особенно нужна Кларе сейчас, когда, прикрыв ладонью глаза, она сознавала, что болезнь ее - в некотором роде симуляция, несмотря на то что причины, которые могли бы вызвать у нее мигрень, были настолько основательными, что ее собственный мозг отказывался уличить ее в обмане и даже наградил ее некоторым подобием боли.
Otherwise she had no excuse for shutting herself in her room. Vernon Whitford would be sceptical. Headache or none, Colonel De Craye must be thinking strangely of her; she had not shown him any sign of illness. His laughter and his talk sung about her and dispersed the fiction; he was the very sea-wind for bracing unstrung nerves. Her ideas reverted to Sir Willoughby, and at once they had no more cohesion than the foam on a torrent-water. Иначе - как бы она посмела запереться у себя в комнате? Вернон Уитфорд, разумеется, примет весть о ее нездоровье скептически. А что подумает полковник де Крей, независимо от того - настоящая у нее мигрень или выдуманная? Ведь до этой минуты она не проявляла ни малейших признаков недомогания. Клара вспомнила смех и беспечную болтовню де Крея, и мигрень, которую она так старательно себе внушала, как рукой сняло; полковник действовал на расстроенные нервы подобно освежающему морскому ветерку. Она принялась было думать о сэре Уилоби, но тут мысли ее смешались, в них было не больше логики, чем в пенящемся водопаде.
But soon she was undergoing a variation of sentiment. Her maid Barclay brought her this pencilled line from her father:

"Factum est; laetus est; amantium irae, etc."
Вскоре, однако, чувства ее устремились по новому руслу. Ее камеристка Баркли принесла ей записку от отца, на которой карандашом было начертано: "Factum est; beatus est; amantium irae, etc."[8]{27}.
That it was done, that Willoughby had put on an air of glad acquiescence, and that her father assumed the existence of a lovers' quarrel, was wonderful to her at first sight, simple the succeeding minute. Willoughby indeed must be tired of her, glad of her going. He would know that it was not to return. She was grateful to him for perhaps hinting at the amantium irae, though she rejected the folly of the verse. And she gazed over dear homely country through her windows now. Happy the lady of the place, if happy she can be in her choice! Clara Middleton envied her the double-blossom wild cherry-tree, nothing else. One sprig of it, if it had not faded and gone to dust-colour like crusty Alpine snow in the lower hollows, and then she could depart, bearing away a memory of the best here! В первую минуту ей показалось удивительным все: и что отец поговорил с Уилоби, и что тот изъявил готовность пойти навстречу ее желанию, и что отец ее подумал, будто между ними произошло то, что принято называть "милые бранятся". Но уже в следующую минуту она решила, что иначе и быть не могло. Ну, конечно же, Уилоби и сам ею тяготится и рад разрыву. Он-то понимает, что она уезжает навсегда. И Клара в душе поблагодарила его за намек на "amantium irae", который - теперь она в этом не сомневалась - исходил именно от него, хоть самый смысл стиха она и отвергала применительно к их положению. Она снова загляделась в окно на эту милую скромную природу. Как счастлива будет хозяйка Паттерн-холла, если только ей удастся быть счастливой с его хозяином! Клара Мидлтон завидовала ей лишь в одном: она будет обладательницей махровой вишни. Если бы можно было увезти с собой цветущую веточку этого дерева, она бы рассталась с этими краями, унося в памяти одно только хорошее. Но увы, цветы увянут и сделаются седыми, как пыль, как снежная корка в альпийских ущельях.
Her fiction of the headache pained her no longer. She changed her muslin dress for silk; she was contented with the first bonnet Barclay presented. Amicable toward every one in the house, Willoughby included, she threw up her window, breathed, blessed mankind; and she thought: "If Willoughby would open his heart to nature, he would be relieved of his wretched opinion of the world." Nature was then sparkling refreshed in the last drops of a sweeping rain-curtain, favourably disposed for a background to her joyful optimism. A little nibble of hunger within, real hunger, unknown to her of late, added to this healthy view, without precipitating her to appease it; she was more inclined to foster it, for the sake of the sinewy activity of mind and limb it gave her; and in the style of young ladies very light of heart, she went downstairs like a cascade, and like the meteor observed in its vanishing trace she alighted close to Colonel De Craye and entered one of the rooms off the hall. Призрак мигрени отступил. Клара сняла кисейное платье и переоделась в шелковое, схватила, не выбирая, первую же шляпку, которую подала ей Баркли, и с душой, открытой всем и каждому, не исключая Уилоби, подошла к окну, растворила его, вдохнула воздух всей грудью и благословила весь мир. "Если бы Уилоби только захотел раскрыть душу природе, он бы избавился от своего ужасного мнения о мире, его окружающем!.." А природа и в самом деле благоприятствовала новоявленному оптимизму Клары - кругом все сияло и искрилось после только что отшуршавшей завесы ливня. Клара даже испытывала нечто вроде голода, - да, да, настоящего голода! Ощущение это давно уже ее не посещало, и ей стало еще радостнее. Впрочем, она не стремилась тут же его утолить. Напротив, ей захотелось дать своему аппетиту разыграться как следует, ибо она чувствовала, как под его воздействием в ней оживает каждая мышца. Со свойственной только очень безмятежным женщинам стремительностью Клара метеором спустилась с лестницы, промчалась по вестибюлю мимо полковника де Крея и исчезла в дверях одной из комнат.
He cocked an eye at the half-shut door.

Now you have only to be reminded that it is the habit of the sportive gentleman of easy life, bewildered as he would otherwise be by the tricks, twists, and windings of the hunted sex, to parcel out fair women into classes; and some are flyers and some are runners; these birds are wild on the wing, those exposed their bosoms to the shot. For him there is no individual woman. He grants her a characteristic only to enroll her in a class. He is our immortal dunce at learning to distinguish her as a personal variety, of a separate growth.
Полковник де Крей глядел, прищурясь, на полуотворенную дверь. Не следует забывать, что де Крей принадлежал к беспечному племени светских охотников и в качестве такового - чтобы не дать прекрасному, но лукавому полу с помощью всех имеющихся в его распоряжении ухищрений и тонкостей сбить себя со следа - стремился всякий раз определить заранее, с каким видом дичи ему приходится иметь дело: принадлежит ли птица, на которую он охотится, к разряду летающих или бегающих по земле? Одна вспорхнет, - только ее и видели! - другая сама подставляет грудь меткому стрелку. Для охотника не существует индивидуальной женщины. Ее характер интересует его лишь постольку, поскольку он позволяет отнести ее к тому или иному виду. Что касается умения отличать ее, как индивидуальную особь, как организм, наделенный одному ему присущими свойствами, то здесь наш охотник пасует, как последний тупица.
Colonel De Craye's cock of the eye at the door said that he had seen a rageing coquette go behind it. He had his excuse for forming the judgement. She had spoken strangely of the fall of his wedding-present, strangely of Willoughby; or there was a sound of strangeness in an allusion to her appointed husband: and she had treated Willoughby strangely when they met. Above all, her word about Flitch was curious. And then that look of hers! And subsequently she transferred her polite attentions to Willoughby's friend. After a charming colloquy, the sweetest give and take rattle he had ever enjoyed with a girl, she developed headache to avoid him; and next she developed blindness, for the same purpose. Прищуренный глаз де Крея, глядящий на полупритворенную дверь, говорил о том, что за этой дверью скрылась отъявленная кокетка. Для такого суждения у него было достаточно оснований. Она как-то странно высказалась по поводу разбитого свадебного подарка, странно говорила об Уилоби, - во всяком случае, тон, каким она о нем говорила, звучал по меньшей мере странно. Странно приветствовала она своего жениха при встрече с ним. А как она отозвалась обо всей этой истории с Флитчем! Как поглядела при этом! И как тотчас сделалась любезна и внимательна к другу своего жениха! И, наконец, после очаровательного разговора, такого сверкающего и легкого, - полковнику в жизни еще не доводилось так упиваться непринужденной беседой с девушкой! - у нее ни с того ни с сего объявляется мигрень! Ясно, вся эта мигрень ей понадобилась для того, чтобы высказать ему свое пренебрежение, равно как и ее внезапная слепота: она его, видите ли, не заметила.
He was feeling hurt, but considered it preferable to feel challenged.

Miss Middleton came out of another door. She had seen him when she had passed him and when it was too late to convey her recognition; and now she addressed him with an air of having bowed as she went by.

"No one?" she said. "Am I alone in the house?"

"There is a figure naught," said he, "but it's as good as annihilated, and no figure at all, if you put yourself on the wrong side of it, and wish to be alone in the house."

"Where is Willoughby?"

"Away on business."

"Riding?"
Он чувствовал себя обиженным, однако предпочел приписать ее поведение женскому кокетству.

Мисс Мидлтон вышла из других дверей. Проходя мимо него в первый раз, она просто не успела приветствовать его и теперь обратилась к нему без церемоний, как будто они уже обменялись поклонами.

- Никого нет? - спросила она. - И я одна во всем доме?

- Есть некий нуль, - отвечал полковник. - А впрочем, от вас зависит придать ему значение или оставить прозябать в ничтожестве. Все зависит от того, с какой стороны вам будет угодно к нему подойти.

- А где Уилоби?

- Уехал по делам.

- Верхом?
"Achmet is the horse, and pray don't let him be sold, Miss Middleton. I am deputed to attend on you."

"I should like a stroll."

"Are you perfectly restored?"

"Perfectly."

"Strong?"

"I was never better."
- Да, и притом на Ахмете. Умоляю вас, мисс Мидлтон, не допустите продажи Ахмета! Мне поручено составить вам компанию.

- Я бы не прочь прогуляться.

- Вы вполне оправились?

- Вполне.

- И чувствуете в себе силы?

- Никогда не чувствовала себя лучше.
"It was the answer of the ghost of the wicked old man's wife when she came to persuade him he had one chance remaining. Then, says he, I'll believe in heaven if ye'll stop that bottle, and hurls it; and the bottle broke and he committed suicide, not without suspicion of her laying a trap for him. These showers curling away and leaving sweet scents are divine, Miss Middleton. I have the privilege of the Christian name on the nuptial-day. This park of Willoughby's is one of the best things in England. There's a glimpse over the lake that smokes of a corner of Killarney; tempts the eye to dream, I mean." De Craye wound his finger spirally upward, like a smoke-wreath. "Are you for Irish scenery?" - Как ответила тень жены старого безбожника, - подхватил де Крей, - явившись ему, чтобы убедить его в существовании бога. "Ну, хорошо, - сказал он, - я поверю в небесные силы, если попаду в тебя вот этой бутылкой", - и со всей мочи запустил ею в жену. Бутылка разбилась о привидение, и старик повесился. Впрочем, он до последней минуты пребывал в убеждении, что жена устроила ему какой-то подвох: Ах, мисс Мидлтон, как хороши эти короткие ливни, которые тут же проходят, оставлял после себя дивное благоухание! Смотрите, в день свадьбы я воспользуюсь своим правом и назову вас по имени. Этот парк, принадлежащий Уилоби, - едва ли не лучшее, чем может похвастать Англия. А пруд в конце парка совсем как наше Килерни. Я хочу сказать, там так же хорошо мечтается. - Де Крей неопределенно помахал рукой в воздухе. - Вы любите ирландскую природу?
"Irish, English, Scottish."

"All's one so long as it's beautiful: yes, you speak for me. Cosmopolitanism of races is a different affair. I beg leave to doubt the true union of some; Irish and Saxon, for example, let Cupid be master of the ceremonies and the dwelling-place of the happy couple at the mouth of a Cornucopia. Yet I have seen a flower of Erin worn by a Saxon gentleman proudly; and the Hibernian courting a Rowena! So we'll undo what I said, and consider it cancelled."

"Are you of the rebel party, Colonel De Craye?"
- Ирландскую, английскую, шотландскую - всякую.

- Красота всюду одна, вы правы. Я сам точно такого же мнения. Иное дело - космополитизм в отношении людской породы. Я позволю себе усомниться в возможности удачного союза между представителями некоторых рас, например, ирландской и саксонской, пусть церемониймейстером будет сам Эрот, а счастливая пара поселится у самого раструба рога изобилия. Впрочем, мне довелось видеть саксонского джентльмена, женатого на ирландской красавице, - он гордился ею, словно цветком в петлице. Видел также ирландского джентльмена, успешно ухаживающего за Ровеной{28}! Нет, нет, беру свои слова назад! Считайте, что я их не произносил.

- Вы принадлежите к партии мятежников, полковник?
"I am Protestant and Conservative, Miss Middleton."

"I have not a head for politics."

"The political heads I have seen would tempt me to that opinion."

"Did Willoughby say when he would be back?"

"He named no particular time. Doctor Middleton and Mr. Whitford are in the library upon a battle of the books."

"Happy battle!"
- Я протестант и консерватор, мисс Мидлтон.

- Я ничего не смыслю в политике.

- Оно и лучше. Я насмотрелся на тех, кто в ней смыслит.

- Уилоби не говорил, когда вернется?

- Нет, он не назначил определенного часа. Доктор Мидлтон и мистер Уитфорд в библиотеке; у них идет битва книг{29}.

- Такой битве можно только позавидовать.
"You are accustomed to scholars. They are rather intolerant of us poor fellows."

"Of ignorance perhaps; not of persons."

"Your father educated you himself, I presume?"

"He gave me as much Latin as I could take. The fault is mine that it is little."

"Greek?"

"A little Greek."

"Ah! And you carry it like a feather."

"Because it is so light."
- Ну да, вы привыкли к обществу ученых. Они довольно нетерпимы к нашему брату - невеждам.

- К невежеству, может быть, но не к самим невеждам.

- Насколько я понимаю, образование вам дал ваш собственный отец?

- Он снабдил меня кое-какими познаниями в латыни, и не его вина, если познания эти невелики.

- Вы и греческий знаете?

- Немножко.

- И вы несете весь этот груз, как перышко.

- Он и в самом деле почти невесом.
"Miss Middleton, I could sit down to be instructed, old as I am. When women beat us, I verily believe we are the most beaten dogs in existence. You like the theatre?"

"Ours?"

"Acting, then."

"Good acting, of course."

"May I venture to say you would act admirably?"

"The venture is bold, for I have never tried."
- Мисс Мидлтон, несмотря на мои преклонный возраст, я готов хоть сейчас усесться за учебники! Когда нас побивают женщины, мы самые битые собаки на свете. Вы любите театр?

- Наш театр?

- Ну хорошо, игру.

- Хорошую игру - конечно.

- Позвольте вам сообщить, что, по моему мнению, из вас получилась бы превосходная актриса.

- Предположение несколько рискованное, ибо я ни разу не пробовала свои силы на сцене.
"Let me see; there is Miss Dale and Mr. Whitford; you and I; sufficient for a two-act piece. THE IRISHMAN IN SPAIN would do." He bent to touch the grass as she stepped on it. "The lawn is wet."

She signified that she had no dread of wet, and said: "English women afraid of the weather might as well be shut up."

De Craye proceeded: "Patrick O'Neill passes over from Hibernia to Iberia, a disinherited son of a father in the claws of the lawyers, with a letter of introduction to Don Beltran d'Arragon, a Grandee of the First Class, who has a daughter Dona Seraphina (Miss Middleton), the proudest beauty of her day, in the custody of a duenna (Miss Dale), and plighted to Don Fernan, of the Guzman family (Mr. Whitford). There you have our dramatis personae."
- Постойте - у нас имеются мисс Дейл, мистер Уитфорд, вы и я. Достаточно для пьесы в двух действиях. Можно сыграть "Ирландца в Испании".

Клара занесла ногу на газон. Де Крей пощупал траву рукой.

- Трава сырая, - сказал он.

- Если англичанки начнут бояться сырости, - сказала Клара, - им лучше носа не показывать на улицу.

- Итак, - продолжал де Крей, - некий Патрик О'Нил попадает из Ирландии в Испанию. Отец Патрика угодил в лапы к стряпчим и под их нажимом лишил сына наследства. Патрик вооружен рекомендательным письмом к славному испанскому гранду дону Белтрану Арагонскому, отцу первой красавицы Испании, доньи Серафимы, сиречь мисс Мидлтон. Донья Серафима помолвлена с доном Фернандо из рода Гонсалесов (мистер Уитфорд). К ней приставлена дуэнья, она же мисс Дейл. Вот вам и все действующие лица.
"You are Patrick?"

"Patrick himself. And I lose my letter, and I stand on the Prado of Madrid with the last portrait of Britannia in the palm of my hand, and crying in the purest brogue of my native land: 'It's all through dropping a letter I'm here in Iberia instead of Hibernia, worse luck to the spelling!'"

"But Patrick will be sure to aspirate the initial letter of Hibernia."

"That is clever criticism, upon my word, Miss Middleton! So he would. And there we have two letters dropped. But he'd do it in a groan, so that it wouldn't count for more than a ghost of one; and everything goes on the stage, since it's only the laugh we want on the brink of the action. Besides you are to suppose the performance before a London audience, who have a native opposite to the aspirate and wouldn't bear to hear him spoil a joke, as if he were a lord or a constable. It's an instinct of the English democracy. So with my bit of coin turning over and over in an undecided way, whether it shall commit suicide to supply me a supper, I behold a pair of Spanish eyes like violet lightning in the black heavens of that favoured clime. Won't you have violet?"

"Violet forbids my impersonation."

"But the lustre on black is dark violet blue."

"You remind me that I have no pretension to black."
- Патрик, конечно, - вы?

- Разумеется. Я теряю письмо и стою один на Прадо, зажав в ладони последнее изображение Британии, выгравированное на меди, и на чистейшем наречии моей родины проклинаю свою участь. Подбрасывая в руке эту свою последнюю монетку, я никак не могу решиться позволить ей совершить самоубийство ради того, чтобы накормить меня ужином. И в эту самую минуту я вдруг вижу пару испанских глаз, похожих на две фиолетовые молнии, что перерезают черные небеса этого благодатного края. Вы согласны, что глаза должны быть фиолетовыми?

- Пожалуй, но в таком случае эта роль мне не подходит.

- Отчего же? Черное всегда имеет темно-сиреневый отблеск.

- Да, но нет никаких оснований считать мои глаза черными.
Colonel De Craye permitted himself to take a flitting gaze at Miss Middleton's eyes. "Chestnut," he said. "Well, and Spain is the land of chestnuts."

"Then it follows that I am a daughter of Spain."

"Clearly."

"Logically?"

"By positive deduction."

"And do I behold Patrick?"

"As one looks upon a beast of burden."

"Oh!"
Полковник де Крей позволил себе бегло взглянуть Кларе в глаза.

- Цвета каштана, - заключил он. - Ну что ж, ведь Испания - страна каштанов.

- Из чего следует, что я дочь Испании?

- Разумеется.

- Как логично!

- Дедуктивный метод.

- Понятно. А как следует мне смотреть на Патрика?

- Так, словно перед вами осел.

- Ах!
Miss Middleton's exclamation was louder than the matter of the dialogue seemed to require. She caught her hands up.

In the line of the outer extremity of the rhododendron, screened from the house windows, young Crossjay lay at his length, with his head resting on a doubled arm, and his ivy-wreathed hat on his cheek, just where she had left him, commanding him to stay. Half-way toward him up the lawn, she saw the poor boy, and the spur of that pitiful sight set her gliding swiftly. Colonel De Craye followed, pulling an end of his moustache.

Crossjay jumped to his feet.

"My dear, dear Crossjay!" she addressed him and reproached him. "And how hungry you must be! And you must be drenched! This is really too had."
Восклицание мисс Мидлтон казалось неоправданно громким. Она всплеснула руками.

На траве, скрытый от дома клумбой рододендронов, на том самом месте, где ему велено было ее дожидаться, спал юный Кросджей, положив голову на согнутую руку. Щеку его прикрывала шляпа, увенчанная плющом. Клара устремилась к нему. Полковник де Крей шел за нею вслед, теребя кончик уса.

Кросджей вскочил на ноги.

- Милый, милый Кросджей! - воскликнула она с нежным укором. - Как же так можно? Ты, должно быть, голоден и промок до нитки!
"You told me to wait here," said Crossjay, in shy self-defence.

"I did, and you should not have done it, foolish boy! I told him to wait for me here before luncheon, Colonel De Craye, and the foolish, foolish boy!--he has had nothing to eat, and he must have been wet through two or three times:--because I did not come to him!"

"Quite right. And the lava might overflow him and take the mould of him, like the sentinel at Pompeii, if he's of the true stuff."

"He may have caught cold, he may have a fever."

"He was under your orders to stay."
- Вы ведь сказали мне ждать, - застенчиво оправдывался Кросджей.

- Да, да, но ты не должен был меня слушать, глупенький! Ах, полковник, я велела ему ждать меня здесь еще до завтрака, а он, - глупый мальчик! - он ничего не ел и, должно быть, промок насквозь - и все из-за меня!

- Правильно! Он, видно, из того же теста, что и помпейский часовой, который не захотел покинуть свой пост во время извержения вулкана и навеки запечатлелся в лаве.

- Но он же мог простудиться, заболеть!

- Приказ есть приказ.
"I know, and I cannot forgive myself. Run in, Crossjay, and change your clothes. Oh, run, run to Mrs. Montague, and get her to give you a warm bath, and tell her from me to prepare some dinner for you. And change every garment you have. This is unpardonable of me. I said--'not for politics!'--I begin to think I have not a head for anything. But could it be imagined that Crossjay would not move for the dinner-bell! through all that rain! I forgot you, Crossjay. I am so sorry; so sorry! You shall make me pay any forfeit you like. Remember, I am deep, deep in your debt. And now let me see you run fast. You shall come in to dessert this evening." - Я никогда себе этого не прощу. Беги же в дом, Кросджей, и перемени одежду! Беги скорее к миссис Монтегю, пусть она посадит тебя в теплую ванну, и скажи, что я прошу ее накормить тебя обедом. Да смотри же, сними с себя все до последней нитки. Ах, это непростительно с моей стороны! Я сказала, что у меня голова не годится для политики. Теперь я вижу, что она вообще никуда не годится. Но кто бы мог подумать, что призывный звон обеденного колокольчика не соблазнит Кросджея. Да еще под проливным дождем! Я совсем о тебе позабыла, Кросджей. Прости меня, пожалуйста, прости! Ты можешь потребовать у меня любой штраф. Помни, что я - твоя должница. А теперь беги как можно скорее. Сегодня тебе разрешат спуститься вниз к десерту.
Crossjay did not run. He touched her hand.

"You said something?"

"What did I say, Crossjay?"

"You promised."

"What did I promise?"

"Something."

"Name it, my dear boy."

He mumbled, ". . . kiss me."

Clara plumped down on him, enveloped him and kissed him.
Кросджей, однако, не двигался.

- А то, что вы тогда сказали? - спросил он, робко притронувшись к ее руке.

- Я? Что такое?

- Вы обещали.

- Что я обещала?

- Одну вещь.

- Ну, скажи же, что?

- Поцелуй, - пробормотал он еле внятно.

Клара подхватила его в свои объятия, прижала к груди и поцеловала.
The affectionately remorseful impulse was too quick for a conventional note of admonition to arrest her from paying that portion of her debt. When she had sped him off to Mrs Montague, she was in a blush.

"Dear, dear Crossjay!" she said, sighing.

"Yes, he's a good lad," remarked the colonel. "The fellow may well be a faithful soldier and stick to his post, if he receives promise of such a solde. He is a great favourite with you."

"He is. You will do him a service by persuading Willoughby to send him to one of those men who get boys through their naval examination. And, Colonel De Craye, will you be kind enough to ask at the dinner-table that Crossjay may come in to dessert?"
В порыве нежности и раскаяния она забыла о правилах приличия и тут же, при постороннем, заплатила свой долг. Мальчик понесся со всех ног к миссис Монтегю, а Клара выпрямилась, розовая от смущения.

- Милый, милый Кросджей! - произнесла она со вздохом.

- Да, славный паренек, - заметил полковник. - Впрочем, нетрудно быть верным солдатом и оставаться на посту, если знаешь, какая тебя ждет награда. Он, я вижу, ваш любимец.

- О да. И вы оказали бы Кросджею большую услугу, если бы уговорили Уилоби поместить его к репетитору, который готовит к экзаменам мальчиков, желающих поступить во флот. И еще, полковник, если вам нетрудно, замолвите за него словечко, чтобы ему позволили спуститься к гостям во время десерта.
"Certainly," said he, wondering.

"And will you look after him while you are here? See that no one spoils him. If you could get him away before you leave, it would he much to his advantage. He is born for the navy and should be preparing to enter it now."

"Certainly, certainly," said De Craye, wondering more.

"I thank you in advance."

"Shall I not be usurping . . ."

"No, we leave to-morrow."

"For a day?"

"For longer."
- Почту за счастье, - сказал несколько озадаченный полковник.

- И еще просьба: пока вы здесь, присмотрите немного за мальчиком. Чтобы его не слишком баловали. А если вы добьетесь, чтобы его отправили еще при вас, вы окажете ему большую услугу. Ои рожден для флота, и ему пора начать готовиться к этому поприщу.

- Разумеется, - повторил де Крей, дивясь еще больше прежнего.

- Позвольте вас поблагодарить вперед.

- Но разве вы?..

- Дело в том, что мы завтра уезжаем.

- На целый день?

- На дольше.
"Two?"

"It will be longer."

"A week? I shall not see you again?"

"I fear not."

Colonel De Craye controlled his astonishment; he smothered a sensation of veritable pain, and amiably said: "I feel a blow, but I am sure you would not willingly strike. We are all involved in the regrets."
- На два дня?

- Подольше.

- Неужто на неделю? И я вас больше не увижу?

- Боюсь, что нет.

Полковник де Крей не выдал своего изумления и, подавив в себе чувство, похожее на подлинную боль, галантно произнес:

- Это настоящий удар, но, разумеется, не преднамеренный. Вы нас всех чрезвычайно огорчите.
Miss Middleton spoke of having to see Mrs. Montague, the housekeeper, with reference to the bath for Crossjay, and stepped off the grass. He bowed, watched her a moment, and for parallel reasons, running close enough to hit one mark, he commiserated his friend Willoughby. The winning or the losing of that young lady struck him as equally lamentable for Willoughby. Сославшись на необходимость тотчас переговорить с миссис Монтегю относительно ванны для Кросджея, мисс Мидлтон покинула полковника. Тот поклонился и, глядя ей вслед, подумал с сочувствием о своем друге Уилоби. Его сочувствие направилось по двум различным траекториям, устремленным, однако, на одну и ту же мишень. Потеряет ли Уилоби эту девицу, или ему удастся ее удержать, в обоих случаях, решил полковник, он достоин сожаления.

CHAPTER XX. AN AGED AND A GREAT WINE/Глава двадцатая Выдержанное вино великолепной марки

THE leisurely promenade up and down the lawn with ladies and deferential gentlemen, in anticipation of the dinner-bell, was Dr. Middleton's evening pleasure. He walked as one who had formerly danced (in Apollo's time and the young god Cupid's), elastic on the muscles of the calf and foot, bearing his broad iron-grey head in grand elevation. The hard labour of the day approved the cooling exercise and the crowning refreshments of French cookery and wines of known vintages. He was happy at that hour in dispensing wisdom or nugae to his hearers, like the Western sun whose habit it is, when he is fairly treated, to break out in quiet splendours, which by no means exhaust his treasury. Неспешная вечерняя прогулка вдоль газона с дамами и почтительно слушавшими его джентльменами в ожидании призывного звука колокольчика, возвещающего об обеде, составляла одну из отрад доктора Мидлтона. Его походка выдавала человека, который некогда (во дни Аполлона и юного Эрота) был не прочь потанцевать: мышцы его ног и доныне сохранили упругость, и он величаво нес свое высокое, осененное стальной сединою чело. После дневных трудов он с наслаждением предавался освежающему моциону, которому предстояло увенчаться чарами французской кухни, призванной, так же как и вина известных марок, подкрепить его силы. В этот час он охотно дарил собеседников разменной монетой своей мудрости, подобно тому как солнце, склоняясь в погожий вечер к закату, щедро разливает кругом свое тихое великолепие, не опасаясь истощить основной сокровищницы.
Blessed indeed above his fellows, by the height of the bow-winged bird in a fair weather sunset sky above the pecking sparrow, is he that ever in the recurrent evening of his day sees the best of it ahead and soon to come. He has the rich reward of a youth and manhood of virtuous living. Dr. Middleton misdoubted the future as well as the past of the man who did not, in becoming gravity, exult to dine. That man he deemed unfit for this world and the next. Ибо поистине блажен тот, кто может сказать себе под вечер, что лучшая часть дня еще впереди и что она скоро наступит. Такой человек выше обыкновенных смертных настолько, насколько парящий в предзакатном небе орел выше воробья, поклевывающего что-то на земле. Подобное состояние - достойная награда человеку, чья юность и зрелые годы были проведены в трудах праведных. Доктор Мидлтон ставил под сомнение не только прошлое, но и будущее человека, который не испытывал восторга - сдерживаемого, разумеется, рамками воспитания - при мысли о предстоящем обеде. Такому человеку, по мнению доктора, нечего делать ни на этом свете, ни на том.
An example of the good fruit of temperance, he had a comfortable pride in his digestion, and his political sentiments were attuned by his veneration of the Powers rewarding virtue. We must have a stable world where this is to be done. Наглядный пример благотворного влияния воздержности, он имел все основания гордиться своим пищеварением; свою веру в торжество добродетели он переносил также и в область политики, склоняясь к консерваторам: ведь только в устойчивом обществе можно рассчитывать, что добродетель увенчается наградой.
The Rev. Doctor was a fine old picture; a specimen of art peculiarly English; combining in himself piety and epicurism, learning and gentlemanliness, with good room for each and a seat at one another's table: for the rest, a strong man, an athlete in his youth, a keen reader of facts and no reader of persons, genial, a giant at a task, a steady worker besides, but easily discomposed. He loved his daughter and he feared her. However much he liked her character, the dread of her sex and age was constantly present to warn him that he was not tied to perfect sanity while the damsel Clara remained unmarried. Достопочтенный доктор богословия являл собой великолепный портрет кисти старого мастера, разумеется, английской школы. В своем характере он сочетал благочестие с эпикурейством, ученость с хорошим тоном, и эти свойства прекрасно уживались в его душе, непринужденно общаясь друг с другом, как люди, знакомые домами. Он был крепкого сложения, в юности даже - атлет; прекрасно разбирался в фактах и прескверно - в людях; человек благодушный от природы, неутомимый и прилежный труженик, он тем не менее легко падал духом и выбивался из колеи. Дочь свою он и любил и боялся. Как бы он ни восхищался ею, страх, который ему внушали ее возраст и пол, ни на минуту его не покидал, не давая забыть, что, покуда мисс Клара не замужем, он связан с существом не вполне вменяемым.
Her mother had been an amiable woman, of the poetical temperament nevertheless, too enthusiastic, imaginative, impulsive, for the repose of a sober scholar; an admirable woman, still, as you see, a woman, a fire-work. The girl resembled her. Why should she wish to run away from Patterne Hall for a single hour? Simply because she was of the sex born mutable and explosive. A husband was her proper custodian, justly relieving a father. With demagogues abroad and daughters at home, philosophy is needed for us to keep erect. Let the girl be Cicero's Tullia: well, she dies! The choicest of them will furnish us examples of a strange perversity. Покойная матушка ее была прекрасной женщиной, но обладала темпераментом поэтическим, несколько экзальтированным и порывистым, и для степенного ученого была наделена излишней долей воображения. Достойная женщина, но все-таки женщина, иначе говоря - фейерверк. Клара походила на мать. Ну к чему ей, скажите на милость, покидать Паттерн-холл хотя бы на час? Очевидно, затем лишь, что она принадлежит к переменчивому и легковоспламеняющемуся женскому сословию. Муж - вот самый подходящий для нее опекун, ему, по всей справедливости, и следует освободить от этой обязанности отца. В самом деле, когда на свете торжествуют демагоги, а дома у вас на руках дочь, только и спасения что в философии! Сам Цицерон не был застрахован от подобных капризов: казалось бы, свет не знал более примерной дочери, чем его Туллия. И вот, подите же, взяла и умерла! Нет, от этого народа можно ожидать чего угодно!
Miss Dale was beside Dr. Middleton. Clara came to them and took the other side.


"I was telling Miss Dale that the signal for your subjection is my enfranchisement," he said to her, sighing and smiling. "We know the date. The date of an event to come certifies to it as a fact to be counted on."

"Are you anxious to lose me?" Clara faltered.

"My dear, you have planted me on a field where I am to expect the trumpet, and when it blows I shall be quit of my nerves, no more."

Clara found nothing to seize on for a reply in these words. She thought upon the silence of Laetitia.
Доктор Мидлтон прохаживался с мисс Дейл. Клара присоединилась к ним и взяла отца под руку.

- А я только что говорил мисс Дейл, что день твоего закрепощения знаменует для меня свободу, - произнес доктор Мидлтон, комически вздыхая. - Главное - число назначено. А если точно известно, когда должно произойти определенное событие, начинаешь думать о нем уже с уверенностью, как о факте, на который можно полностью рассчитывать.

- Тебе так не терпится со мной расстаться? - пролепетала Клара.

- Да нет же, дитя мое, просто я, по твоей милости, пребываю в состоянии человека, ожидающего трубного гласа, - и только когда я его наконец услышу, я обрету покой.

Клара не знала, к чему придраться в этих словах и как на них ответить. Молчание Летиции ее озадачивало.
Sir Willoughby advanced, appearing in a cordial mood.

"I need not ask you whether you are better," he said to Clara, sparkled to Laetitia, and raised a key to the level of Dr. Middleton's breast, remarking, "I am going down to my inner cellar."

"An inner cellar!" exclaimed the doctor.

"Sacred from the butler. It is interdicted to Stoneman. Shall I offer myself as guide to you? My cellars are worth a visit."
Подошел сэр Уилоби. Он, казалось, был в духе.

- Можно не спрашивать, как вы себя чувствуете, - сказал он Кларе. Затем, озарив взглядом Летицию, помахал перед доктором Мидлтоном каким-то ключом и сказал: - Я сейчас спущусь во внутренний подвальчик.

- Внутренний подвальчик! - воскликнул доктор.

- Святыня, куда сам дворецкий не имеет доступа. Не хотите ли мне сопутствовать? Мои погреба стоит посмотреть.
"Cellars are not catacombs. They are, if rightly constructed, rightly considered, cloisters, where the bottle meditates on joys to bestow, not on dust misused! Have you anything great?"

"A wine aged ninety."

"Is it associated with your pedigree that you pronounce the age with such assurance?"

"My grandfather inherited it."

"Your grandfather, Sir Willoughby, had meritorious offspring, not to speak of generous progenitors. What would have happened had it fallen into the female line! I shall be glad to accompany you. Port? Hermitage?"
- Погреб ведь это не катакомбы. Это, скорее, нечто вроде монастырских келий, но только вместо скорби о грешной плоти отшельницы-бутылки могут сосредоточить свои мысли на радости, коей им предстоит одарить смертного. У вас там есть что-нибудь незаурядное?

- Есть вино, которому девяносто лет.

- Оно, видно, связано с историей вашего рода, коль скоро вы так уверенно объявляете его возраст?

- Мой дед получил его в наследство.

- Вашему деду повезло, сэр Уилоби, не только с предками, но и с потомками. Страшно подумать, что было бы, если бы вино попало в руки наследниц, а не наследников! Я с радостью буду вам сопутствовать. Что же у вас там? Портвейн? Или эрмитаж?
"Port."

"Ah! We are in England!"

"There will just be time," said Sir Willoughby, inducing Dr. Middleton to step out.
- Портвейн.

- А! Мы поистине в Англии.

- Мы как раз успеем до обеда, - сказал сэр Уилоби, приглашая доктора Мидлтона следовать за собой.
A chirrup was in the reverend doctor's tone: "Hocks, too, have compassed age. I have tasted senior Hocks. Their flavours are as a brook of many voices; they have depth also. Senatorial Port! we say. We cannot say that of any other wine. Port is deep-sea deep. It is in its flavour deep; mark the difference. It is like a classic tragedy, organic in conception. An ancient Hermitage has the light of the antique; the merit that it can grow to an extreme old age; a merit. Neither of Hermitage nor of Hock can you say that it is the blood of those long years, retaining the strength of youth with the wisdom of age. To Port for that! Port is our noblest legacy! Observe, I do not compare the wines; I distinguish the qualities. Let them live together for our enrichment; they are not rivals like the Idaean Three. Were they rivals, a fourth would challenge them. Burgundy has great genius. It does wonders within its period; it does all except to keep up in the race; it is short-lived. An aged Burgundy runs with a beardless Port. I cherish the fancy that Port speaks the sentences of wisdom, Burgundy sings the inspired Ode. Or put it, that Port is the Homeric hexameter, Burgundy the pindaric dithyramb. What do you say?" - Рейнские вина тоже достигают подчас порядочного возраста, - защебетал доктор. - Мне доводилось отведывать старинного рейнвейна. Его букет разнообразен, в нем разноголосица горных ручьев, ему нельзя отказать и в глубине. Но портвейн - настоящий сановник среди вин. Сенатор! Этим словом не назовешь ни одно другое вино. Портвейн обладает океанской глубиной. Самый его букет - глубина. В этом его основное отличие. Он, подобно классической трагедии, органичен в самом своем замысле. Старинный эрмитаж озарен светом античности, его заслуга в том, что он сохраняется долгие годы. Заслуга немалая, не спорю. Но ни эрмитаж, ни рейнское не уподобишь живительной крови, что, приобретая с годами мудрость патриарха, сохраняет вместе с тем юношескую силу. Нет, для этого подавай портвейн! Он - наше благороднейшее наследие. Заметьте, я не сравниваю вина между собою. Я лишь определяю их различные свойства. Пусть они живут бок о бок друг с другом, на благо человечества. Они не соперничают, как те трое, на горе Иде{30}. Если бы они соперничали, то нашлось бы и четвертое, чтобы вступить в спор. Разве я умаляю величие бургонского? Оно творит чудеса - но лишь в пределах известного срока. Оно может все, кроме одного: оно не способно на длительное состязание. Увы, оно недолговечно! Многолетнее бургонское стоит не больше, чем безусый портвейн. Я бы сказал, что портвейн изрекает мудрые истины, в то время как бургонское поет вдохновенные оды. Или, если угодно: портвейн - гомеровский гекзаметр, бургонское - дифирамбы Пиндара. Что вы скажете, а?
"The comparison is excellent, sir."

"The distinction, you would remark. Pindar astounds. But his elder brings us the more sustaining cup. One is a fountain of prodigious ascent. One is the unsounded purple sea of marching billows."

"A very fine distinction."
- Отличное сравнение, сэр.

- Вы хотите сказать, определение. Пиндар нас поражает. Но влага, которую нам предлагает его предшественник, живительнее. Первый - бьющий ввысь фонтан. Второй - пурпурное море, полное волнения и неизведанной глубины.

- Отличное определение.
"I conceive you to be now commending the similes. They pertain to the time of the first critics of those poets. Touch the Greeks, and you can nothing new; all has been said: 'Graiis . . . praeter, laudem nullius avaris.' Genius dedicated to Fame is immortal. We, sir, dedicate genius to the cloacaline floods. We do not address the unforgetting gods, but the popular stomach." - На этот раз вы, по всей вероятности, имели намерение похвалить мое сравнение. Оно принадлежит ранним критикам, изучавшим этих поэтов. Приобщитесь к грекам, и вы увидите, что ничего нового после них не возможно. Все сказано: "Graiis: praefer landem, nullius avaris"[9]{31} Гений, когда он посвящает себя Славе, бессмертен. Наш современный гений посвящает себя клоаке и взывает не к богам с их бессмертной памятью, а к желудку толпы.
Sir Willoughby was patient. He was about as accordantly coupled with Dr. Middleton in discourse as a drum duetting with a bass-viol; and when he struck in he received correction from the paedagogue-instrument. If he thumped affirmative or negative, he was wrong. However, he knew scholars to be an unmannered species; and the doctor's learnedness would be a subject to dilate on. Сэр Уилоби проявил неистощимое терпение. Его дуэт с доктором Мидлтоном был дуэтом барабана с виолончелью. Всякий раз, как он вступал со своей партией, его поправлял дидактический смычок доктора. Его удары всегда оказывались невпопад: он выбивал "да", когда надо было ударить "нет", и "нет" вместо "да". Впрочем, он и раньше знал, что люди ученые не отличаются изысканными манерами, и утешался тем, что ученость доктора будет впоследствии хорошей темой для застольного разговора.
In the cellar, it was the turn for the drum. Dr. Middleton was tongue-tied there. Sir Willoughby gave the history of his wine in heads of chapters; whence it came to the family originally, and how it had come down to him in the quantity to be seen. "Curiously, my grandfather, who inherited it, was a water-drinker. My father died early."

"Indeed! Dear me!" the doctor ejaculated in astonishment and condolence. The former glanced at the contrariety of man, the latter embraced his melancholy destiny.
В погребе роли переменились. Началась сольная партия барабана. Здесь доктору Мидлтону пришлось умолкнуть. Сэр Уилоби преподал ему краткую историю вин по рубрикам: каким образом каждое попало в фамильный погреб Паттернов и как сохранилось до сей поры.

- Любопытно, что дед мой, получивший этот погреб в наследство, сам в рот не брал вина, - заметил сэр Уилоби. - А отец умер молодым.

- Что вы говорите! Какая жалость! - воскликнул доктор, выражая одновременно изумление и скорбь: изумление относилось к причудливости человеческих вкусов, скорбь - к печальному уделу всех смертных.
He was impressed with respect for the family. This cool vaulted cellar, and the central square block, or enceinte, where the thick darkness was not penetrated by the intruding lamp, but rather took it as an eye, bore witness to forethoughtful practical solidity in the man who had built the house on such foundations. A house having a great wine stored below lives in our imaginations as a joyful house, fast and splendidly rooted in the soil. And imagination has a place for the heir of the house. His grandfather a water-drinker, his father dying early, present circumstances to us arguing predestination to an illustrious heirship and career. Dr Middleton's musings were coloured by the friendly vision of glasses of the great wine; his mind was festive; it pleased him, and he chose to indulge in his whimsical, robustious, grandiose-airy style of thinking: from which the festive mind will sometimes take a certain print that we cannot obliterate immediately. Expectation is grateful, you know; in the mood of gratitude we are waxen. And he was a self-humouring gentleman. Он проникся глубоким уважением к роду Паттернов. Этот прохладный подвал со сводами и с центральным квадратным отсеком - таким темным, что фонарь не мог осветить его своим лучом, а, подобно глазу, выхватывал в нем то одну, то другую деталь, - говорил о дальновидной практичности и основательности человека, воздвигнувшего свой дом на столь солидном фундаменте. Дом, где подвалы изобилуют вином, рисуется нашему воображению счастливым домом, пустившим в землю глубокие и крепкие корни. В воображении нашем есть место также и для счастливца, унаследовавшего этот дом. Дед - трезвенник, отец - жертва преждевременной могилы, - как не уверовать в блестящую будущность их потомка, нынешнего владельца Паттерн-холла? Мысли доктора Мидлтона были окрашены радужным видением бокалов, наполненных великолепным вином, и он с удовольствием предался прихотливо сверкающему, празднично-торжественному течению своих мыслей. А в праздничном состоянии духа человек склонен к некоторой игривости ума. Предвкушение, как известно, вызывает благодарность, и тот, кто подпадает под влияние этого чувства, становится мягким как воск. Доктор Мидлтон был из тех джентльменов, что любят потакать своим склонностям.
He liked Sir Willoughby's tone in ordering the servant at his heels to take up "those two bottles": it prescribed, without overdoing it, a proper amount of caution, and it named an agreeable number.

Watching the man's hand keenly, he said:

"But here is the misfortune of a thing super-excellent:--not more than one in twenty will do it justice."
Ему понравился тон, каким сэр Уилоби приказал лакею, следовавшему за ним по пятам, взять "вот те две бутылки". Это был тон в меру бережливого хозяина, да и число "два" было вполне утешительно.

Не в силах оторвать взгляда от бутылок, которые держал слуга, доктор сказал:

- Одна беда с предметами столь высокого качества: лишь один человек из двадцати способен оценить их превосходство.
Sir Willoughby replied: "Very true, sir; and I think we may pass over the nineteen."

"Women, for example; and most men."

"This wine would be a scaled book to them."

"I believe it would. It would be a grievous waste."
- Верно, сэр, - ответил сэр Уилоби. - И поэтому остальных девятнадцать можно будет обнести!

- Женщин, например. Да и большую часть мужчин.

- Да, для них это вино - книга за семью печатями.

- Боюсь, что так. Не следует разбазаривать драгоценную влагу попусту.
"Vernon is a claret man; and so is Horace De Craye. They are both below the mark of this wine. They will join the ladies. Perhaps you and I, sir, might remain together."

"With the utmost good-will on my part."

"I am anxious for your verdict, sir."

"You shall have it, sir, and not out of harmony with the chorus preceding me, I can predict. Cool, not frigid." Dr. Middleton summed the attributes of the cellar on quitting it. "North side and South. No musty damp. A pure air. Everything requisite. One might lie down one's self and keep sweet here."
- Вернон, тот привык к кларету. Гораций де Крей тоже. Ни тот, ни другой не достойны такого вина. Они сразу же после обеда присоединятся к дамам. А вы, сэр, быть может, составите мне компанию.

- С превеликим удовольствием!

- Мне хочется знать ваше мнение.

- Я его непременно вам сообщу. Не думаю, чтобы оно оказалось в разладе с хором голосов моих предшественников. Прохладно, но не холодно, - прибавил доктор Мидлтон, подытоживая все достоинства погреба, перед тем как его покинуть. - Стены выходят и на север и на юг. Ни сырости, ни плесени. Чистый, сухой воздух! Все необходимое. Тут и человека положи - он сохранит свою свежесть.
Of all our venerable British of the two Isles professing a suckling attachment to an ancient port-wine, lawyer, doctor, squire, rosy admiral, city merchant, the classic scholar is he whose blood is most nuptial to the webbed bottle. The reason must be, that he is full of the old poets. He has their spirit to sing with, and the best that Time has done on earth to feed it. He may also perceive a resemblance in the wine to the studious mind, which is the obverse of our mortality, and throws off acids and crusty particles in the piling of the years, until it is fulgent by clarity. Port hymns to his conservatism. It is magical: at one sip he is off swimming in the purple flood of the ever-youthful antique. Никто - ни адвокат, ни врач, ни помещик, ни розовощекий адмирал, ни даже негоциант из Сити - ни один из этих почтенных британцев, населяющих оба острова, как бы громко ни заявляли они о своей любви к выдержанному портвейну, - никто из них не может равняться с ученым филологом в страсти к бутылке, опутанной паутиной. Происходит это, должно быть, оттого, что голова его начинена древними поэтами. Он проникся их духом и поэтому воспевает вино; а дух их за все века, отделяющие древних поэтов от филолога нашего времени, не только не выветрился, но и укрепился. Быть может, его прельщает сходство между вином и собственным мозгом, который, вопреки общим законам тления, очищается с годами от кислот и осадков и достигает к старости сверкающей ясности кристалла. Портвейн - это гимн консерватизму филолога-классика. Он обладает магическим свойством: одного глотка его довольно, чтобы поплыть по пурпурным водам вечно юной античности.
By comparison, then, the enjoyment of others is brutish; they have not the soul for it; but he is worthy of the wine, as are poets of Beauty. In truth, these should be severally apportioned to them, scholar and poet, as his own good thing. Let it be so.

Meanwhile Dr. Middleton sipped.
Наслаждение, которое вкушают прочие смертные, - всего лишь животные радости по сравнению с тем душевным трепетом, что ощущает филолог. Он, и он один, достоин этого превосходного вина, подобно тому как Красоты достойны одни лишь поэты. Собственно, следовало бы все вино мира отдать ученым, а всю красоту - поэтам. Да будет так!
After the departure of the ladies, Sir Willoughby had practised a studied curtness upon Vernon and Horace.

"You drink claret," he remarked to them, passing it round. "Port, I think, Doctor Middleton? The wine before you may serve for a preface. We shall have your wine in five minutes."

The claret jug empty, Sir Willoughby offered to send for more. De Craye was languid over the question. Vernon rose from the table.

"We have a bottle of Doctor Middleton's port coming in," Willoughby said to him.
Сэр Уилоби, едва удалились дамы, пододвинул Вернону и Горацию графин.

- Вы, я знаю, пьете кларет, - сказал он, обращаясь к ним нарочито бесцеремонным и фамильярным тоном. - А вам, доктор Мидлтон, как будто портвейн? Пусть это вино послужит вам предисловием. Ваше будет доставлено через пять минут.

Когда графин с кларетом был выпит, сэр Уилоби предложил послать за следующим. Де Крей, однако, не изъявил большой радости, а Вернон встал из-за стола.

- Куда же вы? - сказал сэр Уилоби, обращаясь к Вернону. - Сейчас принесут портвейн доктора Мидлтона.
"Mine, you call it?" cried the doctor.

"It's a royal wine, that won't suffer sharing," said Vernon.

"We'll be with you, if you go into the billiard-room, Vernon."

"I shall hurry my drinking of good wine for no man," said the Rev. Doctor.
- Мой портвейн?! - вскричал доктор.

- Это королевское вино, его нельзя делить с недостойными, - сказал Вернон.

- Мы скоро к вам присоединимся, Вернон, - вы будете в бильярдной?

- Что касается меня, то нет такого человека, ради которого я поспешил бы разлучиться с бутылкой хорошего вина, - объявил достопочтенный доктор.
"Horace?"

"I'm beneath it, ephemeral, Willoughby. I am going to the ladies."

Vernon and De Craye retired upon the arrival of the wine; and Dr. Middleton sipped. He sipped and looked at the owner of it.

"Some thirty dozen?" he said.

"Fifty."
- А вы, Гораций?

- О, я его не достоин, Уилоби. Я недостаточно серьезен для такого вина. Я лучше присоединюсь к дамам.

Итак, вино прибыло. Вернон и де Крей ретировались, а доктор Мидлтон сделал первый глоток. Глотнул и посмотрел на своего радушного хозяина.

- Дюжин тридцать? - спросил он.

- Пятьдесят.
The doctor nodded humbly.

"I shall remember, sir," his host addressed him, "whenever I have the honour of entertaining you, I am cellarer of that wine."

The Rev. Doctor set down his glass. "You have, sir, in some sense, an enviable post. It is a responsible one, if that be a blessing. On you it devolves to retard the day of the last dozen."

"Your opinion of the wine is favourable, sir?"
Доктор смиренно склонил голову.

- Считайте меня сторожем погреба, где хранится ваше вино, сэр, - обратился к нему хозяин. - Всякий раз, что вы почтите меня своим присутствием, оно будет подано к столу.

Достопочтенный доктор поставил свой бокал.

- Вы занимаете в некотором смысле завидный пост, сэр. К тому же ответственный. Ведь на вас лежит священная обязанность задержать день, когда наступит очередь последней дюжины.

- Итак, сэр, вы одобряете это вино?
"I will say this:--shallow souls run to rhapsody:--I will say, that I am consoled for not having lived ninety years back, or at any period but the present, by this one glass of your ancestral wine."

"I am careful of it," Sir Willoughby said, modestly; "still its natural destination is to those who can appreciate it. You do, sir."

"Still my good friend, still! It is a charge; it is a possession, but part in trusteeship. Though we cannot declare it an entailed estate, our consciences are in some sort pledged that it shall be a succession not too considerably diminished."
- Вот что, сэр: предоставим заниматься славословием мелким душонкам. Я же скажу только то, что этот единый бокал вашего фамильного вина мирит меня с тем, что я не родился на девяносто лет раньше или в еще более отдаленную эпоху.

- Я обращаюсь с ним бережно, - скромно заметил сэр Уилоби. - Но, конечно же, его прямое назначение достаться тому, кто способен оценить его по достоинству. В вас, сэр, я вижу такого ценителя.

- И все-таки, мой друг, и все-таки! На вас большая ответственность: спору нет, это ваша собственность, но это также и вверенная вам драгоценность. И долг повелевает вам вручить этот клад вашим наследникам не слишком ощипанным.
"You will not object to drink it, sir, to the health of your grandchildren. And may you live to toast them in it on their marriage-day!"

"You colour the idea of a prolonged existence in seductive hues. Ha! It is a wine for Tithonus. This wine would speed him to the rosy Morning--aha!"

"I will undertake to sit you through it up to morning," said Sir Willoughby, innocent of the Bacchic nuptiality of the allusion.
- Надеюсь, сэр, вы не откажетесь выпить немного этого портвейна за здоровье ваших будущих внуков! И дай вам бог отпраздновать их свадьбу этим же вином!

- Как соблазнительно звучит в ваших устах долголетие! От такого вина сам дряхлый Титон поспешил бы в объятия розоперстой зари{32}.

- Я готов просидеть с вами за этой бутылкой до самой зари, - простодушно ответил сэр Уилоби, не слишком осведомленный в любовных интригах древних небожителей.
Dr Middleton eyed the decanter. There is a grief in gladness, for a premonition of our mortal state. The amount of wine in the decanter did not promise to sustain the starry roof of night and greet the dawn. "Old wine, my friend, denies us the full bottle!"

"Another bottle is to follow."

"No!"

"It is ordered."

"I protest."

"It is uncorked."

"I entreat."

"It is decanted."
Доктор Мидлтон взглянул на графин. Всякая радость таит в себе печаль, как напоминание о бренности всего земного. С тем количеством вина, которое содержалось в графине, нельзя было надеяться проводить звезды и встретить зарю.

- Увы, мой друг, бутылка старого вина никогда не бывает полной!

- За ней последует другая.

- Не может быть!

- Она уже заказана.

- Нет, я не могу этого допустить.

- Она уже раскупорена.

- Умоляю вас!

- Вино уже перелито в графин.
"I submit. But, mark, it must be honest partnership. You are my worthy host, sir, on that stipulation. Note the superiority of wine over Venus!--I may say, the magnanimity of wine; our jealousy turns on him that will not share! But the corks, Willoughby. The corks excite my amazement."

"The corking is examined at regular intervals. I remember the occurrence in my father's time. I have seen to it once."

"It must be perilous as an operation for tracheotomy; which I should assume it to resemble in surgical skill and firmness of hand, not to mention the imminent gasp of the patient."

A fresh decanter was placed before the doctor.

He said: "I have but a girl to give!" He was melted.
- В таком случае сдаюсь. Смотрите же, я настаиваю на вашем честном сотрудничестве. Только с этим условием соглашусь я воспользоваться вашей щедростью. Однако вот наглядное доказательство превосходства Бахуса над Афродитой. Насколько первый великодушнее! Поклоняясь ему, мы не ведаем ревности - пусть, кто хочет, делит с нами наслаждение. Но пробки, пробки, Уилоби! Это поразительно!

- Их состояние время от времени проверяется. Я помню такую проверку еще при отце. А однажды, уже после его смерти, я сам за этим проследил.

- Это, должно быть, не менее рискованная операция, чем трахеотомия. Я полагаю, здесь требуется не меньше хирургического искусства и такая же твердая рука. Да и пациенты, я думаю, в обоих случаях вздыхают одинаковым образом.

Перед носом у гостя снова возник полный графин. Доктор совершенно растаял.
Sir Willoughby replied: "I take her for the highest prize this world affords."

"I have beaten some small stock of Latin into her head, and a note of Greek. She contains a savour of the classics. I hoped once . . . But she is a girl. The nymph of the woods is in her. Still she will bring you her flower-cup of Hippocrene. She has that aristocracy--the noblest. She is fair; a Beauty, some have said, who judge not by lines. Fair to me, Willoughby! She is my sky. There were applicants. In Italy she was besought of me. She has no history. You are the first heading of the chapter. With you she will have her one tale, as it should be. 'Mulier tum bene olet', you know. Most fragrant she that smells of naught. She goes to you from me, from me alone, from her father to her husband. 'Ut flos in septis secretus nascitur hortis.'" He murmured on the lines to, "'Sic virgo, dum . . .' I shall feel the parting. She goes to one who will have my pride in her, and more. I will add, who will be envied. Mr. Whitford must write you a Carmen Nuptiale."
- Дочь - вот все, что я могу вам предложить, - сказал он.

- И я принимаю ее, как самое большое сокровище, какое можно найти на этом свете.

- Мне удалось заронить в ее головку немного латыни и начатки древнегреческого. Так что она имеет некоторое представление о классиках. Одно время я строил кое-какие надежды: впрочем, она всего лишь девушка. В ней есть что-то от лесной нимфы. И все же вы найдете в чашечке этого цветка капли священной влаги Иппокрены{33}. Она обладает аристократизмом духа - единственным видом аристократизма, который чего-то стоит. Она хороша - иные, те, кто не придает значения правильности черт, называют ее даже красавицей. Для меня, Уилоби, она прекрасна. Она - мое небо! Ее руки домогались многие. Но просители - это было в Италии - обращались всегда ко мне. У нее нет собственной истории. Вами начинается первая глава ее книги. И с вами она напишет эту свою единственную повесть. Так тому и следует быть. Mulier tum bene olet, - помните? "Отсутствие аромата у женщины - вот лучший аромат"{34}. Она переходит к вам от меня, от одного меня, от отца к мужу. Ut flos in septis secretus nascitur hortis, - пробормотал он, доведя цитату до слов: Sic virgo, dum:[10]{35} - Мне нелегко с нею расстаться. Но она попадает к тому, кто будет гордиться ею, как я, и даже больше: ему будут завидовать. Надо, чтобы мистер Уитфорд написал для вас свой Carmen Nuptiale.[11]
The heart of the unfortunate gentleman listening to Dr. Middleton set in for irregular leaps. His offended temper broke away from the image of Clara, revealing her as he had seen her in the morning beside Horace De Craye, distressingly sweet; sweet with the breezy radiance of an English soft-breathing day; sweet with sharpness of young sap. Her eyes, her lips, her fluttering dress that played happy mother across her bosom, giving peeps of the veiled twins; and her laughter, her slim figure, peerless carriage, all her terrible sweetness touched his wound to the smarting quick. Бедный жених слушал излияния доктора Мидлтона, и сердце его то замирало, то стучало вовсю. Забыв свою досаду, он снова увидел Клару такой, какой она появилась утром, рядом с де Креем. Она была нестерпимо хороша! Обаяние английского летнего дня, пронизанного солнцем и ветром, сочеталось в ней с острой прелестью наливающейся соком молодой веточки. Ее глаза, рот, ее платье, с материнской нежностью обнимающее грудь и с материнской гордостью на короткий миг показывающее сквозь кисею своих близнецов, ее смех, ее стройный стан, бесподобная осанка - все ее несказанное очарование полоснуло его, словно ножом по открытой ране.
Her wish to be free of him was his anguish. In his pain he thought sincerely. When the pain was easier he muffled himself in the idea of her jealousy of Laetitia Dale, and deemed the wish a fiction. But she had expressed it. That was the wound he sought to comfort; for the double reason, that he could love her better after punishing her, and that to meditate on doing so masked the fear of losing her--the dread abyss she had succeeded in forcing his nature to shudder at as a giddy edge possibly near, in spite of his arts of self-defence. Ее желание расстаться с ним было для него сущей пыткой. Острая боль вынуждала его быть искренним с самим собой. Но стоило боли этой отпустить на минуту, как он начинал, точно в плащ, кутаться в собственную выдумку о Клариной ревности к Летиции Дейл и уверять себя, что ее желание порвать с ним не больше как блажь. И тем не менее такое желание было ею высказано. Вот эту-то рану он и пытался залечить, придумывая наказание для Клары. Его мечты несли двойную службу: во-первых, наказав ее должным образом, он мог позволить себе полюбить ее сильнее прежнего, и во-вторых, сосредоточившись на мысли о наказании, отодвигал от себя страх ее потерять. Страх этот разверзся перед ним бездной, Клара подвела его к самому ее краю и, несмотря на его высокоразвитый инстинкт самосохранения, заставила туда заглянуть.
"What I shall do to-morrow evening!" he exclaimed. "I do not care to fling a bottle to Colonel De Craye and Vernon. I cannot open one for myself. To sit with the ladies will be sitting in the cold for me. When do you bring me back my bride, sir?" - Что я буду делать завтра? - воскликнул он. - Мне не хочется выбрасывать бутылку полковнику де Крею и Вернону. Я не могу выпить целую бутылку один. Сидеть с дамами в гостиной - занятие для меня не столь увлекательное. Когда вы привезете мне обратно мою невесту, сэр?
"My dear Willoughby!" The Rev. Doctor puffed, composed himself, and sipped. "The expedition is an absurdity. I am unable to see the aim of it. She had a headache, vapours. They are over, and she will show a return of good sense. I have ever maintained that nonsense is not to be encouraged in girls. I can put my foot on it. My arrangements are for staying here a further ten days, in the terms of your hospitable invitation. And I stay." - Дражайший Уилоби!

Достопочтенный доктор с шумом выдохнул воздух, затем, отпив глоток вина, несколько успокоился и продолжал:

- Вся эта поездка - сущий вздор. Я не вижу в ней никакого смысла. У Клары была мигрень, приступ ипохондрии. Теперь все это прошло, и она, верно, уже образумилась. Я всегда держался того мнения, что не следует потакать девицам в их капризах. Я могу запретить, и все. Я настроился погостить у вас еще десять дней, согласно вашему любезному приглашению. И посему я остаюсь.
"I applaud your resolution, sir. Will you prove firm?"

"I am never false to my engagement, Willoughby."

"Not under pressure?"

"Under no pressure."

"Persuasion, I should have said."

"Certainly not. The weakness is in the yielding, either to persuasion or to pressure. The latter brings weight to bear on us; the former blows at our want of it."

"You gratify me, Doctor Middleton, and relieve me."
- Похвальная решимость, сэр. Вы будете тверды до конца?

- Сэр Уилоби, я человек слова.

- А если будет оказано давление?

- Никакого давления!

- Я хотел сказать, уговоры:

- Нет, нет и нет! Всякий, кто поддается давлению или уговорам, проявляет слабость. В первом случае нас пытаются подавить своим весом, во втором - воспользоваться нашей легковесностью.

- Вы доставляете мне большую радость, доктор Мидлтон. Радость и облегчение.
"I cordially dislike a breach in good habits, Willoughby. But I do remember--was I wrong?--informing Clara that you appeared light-hearted in regard to a departure, or gap in a visit, that was not, I must confess, to my liking."

"Simply, my dear doctor, your pleasure was my pleasure; but make my pleasure yours, and you remain to crack many a bottle with your son-in-law."
- Мне ненавистно всяческое нарушение хороших привычек, Уилоби. Однако я, помнится, - или это мне показалось? - извещал Клару о том, что вы без особого сожаления восприняли наше намерение прервать визит; признаться, я даже был несколько огорчен этим.

- Ну что вы, дорогой доктор, просто всякое ваше желание тотчас же становится моим. Но если вы захотите сделать мои желания вашими, то оставайтесь с вашим зятем, и мы с вами разопьем еще не одну бутылочку.
"Excellently said. You have a courtly speech, Willoughby. I can imagine you to conduct a lovers' quarrel with a politeness to read a lesson to well-bred damsels. Aha?"

"Spare me the futility of the quarrel."

"All's well?"

"Clara," replied Sir Willoughby, in dramatic epigram, "is perfection."

"I rejoice," the Rev. Doctor responded; taught thus to understand that the lovers' quarrel between his daughter and his host was at an end.
- Прекрасно выраженная мысль. Вы говорите как придворный вельможа, Уилоби. Представляю себе, как вы держитесь во время любовной ссоры, - должно быть, с вежливостью профессора, готовящегося прочитать лекцию благовоспитанным барышням. Что, не угадал?

- Ах, я предпочел бы обойтись без этих ненужных ссор!

- Ну а теперь все хорошо?

- Клара, - ответил сэр Уилоби, по-театральному отчеканивая каждый слог, - совершенство.

- И прекрасно, - сказал достопочтенный доктор, которому таким образом дали понять, что ссора между его дочерью и их гостеприимным хозяином пришла к концу.
He left the table a little after eleven o'clock. A short dialogue ensued upon the subject of the ladies. They must have gone to bed? Why, yes; of course they must. It is good that they should go to bed early to preserve their complexions for us. Ladies are creation's glory, but they are anti-climax, following a wine of a century old. They are anti-climax, recoil, cross-current; morally, they are repentance, penance; imagerially, the frozen North on the young brown buds bursting to green. What know they of a critic in the palate, and a frame all revelry! And mark you, revelry in sobriety, containment in exultation; classic revelry. Доктор Мидлтон встал из-за стола в двенадцатом часу. Последовал короткий диалог о дамах. Они, верно, уже отправились спать? Ну, конечно же. Им следует рано ложиться, чтобы радовать нас своим цветом лица. Спору нет, женщина - венец творения. Но после часа, посвященного старому, выдержанному вину, ее общество совершенно некстати. Некстати, неуместно и не гармонирует с душевным состоянием человека. В такую минуту дамы вызывают в нашей душе раскаяние, желание загладить свою вину, они как мороз, охватывающий бурые почки, которые вот-вот готовы раскрыться во всей своей зелени.
Can they, dear though they be to us, light up candelabras in the brain, to illuminate all history and solve the secret of the destiny of man? They cannot; they cannot sympathize with them that can. So therefore this division is between us; yet are we not turbaned Orientals, nor are they inmates of the harem. We are not Moslem. Be assured of it in the contemplation of the table's decanter.

Dr Middleton said: "Then I go straight to bed."

"I will conduct you to your door, sir," said his host.
Разве способны они оценить чуткость дегустатора, трезвый разгул чувств, сдержанную экзальтацию - словом, опьянение в том смысле, в каком его понимали древние? И способны ли они, наши очаровательные, наши милые дамы, зажечь в нашем мозгу те многочисленные люстры, что озаряют для нас историю человечества и помогают проникнуть в таинственное предназначение человека? Разумеется, нет. Они даже не способны понять тех, кто на это способен. И посему, хоть мы и не носим тюрбанов и не запираем их в гаремах, нам приходится часть нашего послеобеденного досуга проводить раздельно. Нет, нет, мы не мусульмане. Взгляните на графинчик на столе, и вы в этом убедитесь.

- А раз так, - заключил доктор Мидлтон, - я отправляюсь спать.

- Я провожу вас до дверей спальни, сэр, - сказал любезный хозяин.
The piano was heard. Dr. Middleton laid his hand on the banisters, and remarked: "The ladies must have gone to bed?"

Vernon came out of the library and was hailed, "Fellow-student!"

He waved a good-night to the Doctor, and said to Willoughby: "The ladies are in the drawing-room."

"I am on my way upstairs," was the reply.

"Solitude and sleep, after such a wine as that; and forefend us human society!" the Doctor shouted. "But, Willoughby!"
Послышались звуки рояля. Доктор Мидлтон, положив одну руку на перила лестницы, пролепетал:

- Я думал, что дамы отправились спать.

Из двери в библиотеку вышел Вернон.

- Коллега! - приветствовал его доктор.

Вернон жестом ответил на приветствие и обратился к Уилоби.

- Дамы в гостиной, - сказал он.

- Я иду наверх, - послышалось в ответ.

- Одиночество и сон после такого вина, и да хранят нас боги от общества смертных! - вскричал доктор. - Э-э, Уилоби, послушайте!
"Sir."

"One to-morrow."

"You dispose of the cellar, sir."

"I am fitter to drive the horses of the sun. I would rigidly counsel, one, and no more. We have made a breach in the fiftieth dozen. Daily one will preserve us from having to name the fortieth quite so unseasonably. The couple of bottles per diem prognosticates disintegration, with its accompanying recklessness. Constitutionally, let me add, I bear three. I speak for posterity."
- Да, сэр?

- Завтра только одну!

- Вы распоряжаетесь погребом, сэр.

- Лучше бы мне доверили править солнечной колесницей! Я решительно настаиваю на том, чтобы была одна, не больше! Мы уже раскупорили одну из пятидесяти дюжин. Если распивать по бутылке в день, мы не так катастрофически быстро доберемся до остальных сорока. Две бутылки per diem[12] сулят полнейший распад и безответственность. Что касается моего собственного организма, да будет вам известно, я легко переношу три бутылки зараз. Однако я блюду интересы грядущих поколений.
During Dr. Middleton's allocution the ladies issued from the drawing-room, Clara foremost, for she had heard her father's voice, and desired to ask him this in reference to their departure: "Papa, will you tell me the hour to-morrow?"

She ran up the stairs to kiss him, saying again: "When will you be ready to-morrow morning?"
Во время монолога доктора Мидлтона дамы одна за другой выплыли из гостиной. Услышав голос отца, Клара вышла первой - ей не терпелось справиться у него относительно предстоящего отъезда.

- Папа, во сколько мы завтра уезжаем? - крикнула она и, взбежав на лестницу, чтобы его поцеловать на ночь, повторила вопрос: - Когда ты будешь завтра готов?
Dr Middleton announced a stoutly deliberative mind in the bugle-notes of a repeated ahem. He bethought him of replying in his doctorial tongue. Clara's eager face admonished him to brevity: it began to look starved. Intruding on his vision of the houris couched in the inner cellar to be the reward of valiant men, it annoyed him. His brows joined. He said: "I shall not be ready to-morrow morning."

"In the afternoon?"

"Nor in the afternoon."

"When?"
Доктор Мидлтон несколько раз звонко откашлялся в знак своей неуклонной решимости. Затем он вздумал пуститься в ученые разглагольствования. Но полное нетерпеливого ожидания лицо Клары взывало к краткости; осунувшееся и как-то вдруг потускневшее, оно так не вязалось с теснившимися в голове доктора видениями гурий, ожидавших в своем заветном подвале отважных рыцарей, что он почувствовал прилив досады. Брови его соединились над переносицей, и он произнес:

- Завтра утром я ехать не могу.

- А днем?

- И днем не могу.

- Когда же?
"My dear, I am ready for bed at this moment, and know of no other readiness. Ladies," he bowed to the group in the hall below him, "may fair dreams pay court to you this night!"

Sir Willoughby had hastily descended and shaken the hands of the ladies, directed Horace De Craye to the laboratory for a smoking-room, and returned to Dr. Middleton. Vexed by the scene, uncertain of his temper if he stayed with Clara, for whom he had arranged that her disappointment should take place on the morrow, in his absence, he said: "Good-night, good-night," to her, with due fervour, bending over her flaccid finger-tips; then offered his arm to the Rev. Doctor.
- Дорогая моя, единственное, на что я сейчас способен, - это лечь в постель. Все остальное выше моих возможностей. Любезные дамы, - поклонился он группе, стоявшей внизу, в холле, - да будут сладостны ваши сновидения!

Сэр Уилоби поспешно спустился, пожал руки дамам, направил де Крея в лабораторию курить и снова присоединился к доктору Мидлтону. Он был раздосадован происшедшей сценой и не хотел оставаться с Кларой в том душевном расположении, в каком пребывал сейчас, предпочитая, чтобы она узнала об ожидавшем ее разочаровании на следующий день, когда его не будет дома.

- Покойной ночи, покойной ночи, - сказал он ей с подобающей нежностью и на мгновение склонился над ее безжизненной рукой. Затем подставил доктору свою.
"Ay, son Willoughby, in friendliness, if you will, though I am a man to bear my load," the father of the stupefied girl addressed him. "Candles, I believe, are on the first landing. Good-night, my love. Clara!"

"Papa!"

"Good-night."
- Хорошо, сынок Уилоби, я принимаю вашу дружескую поддержку, хоть и в состоянии справиться сам, - произнес отец ошеломленной девушки. - Свечи, насколько я помню, на первой площадке. Покойной ночи, Клара, покойной ночи, дружок!

- Папа!

- Покойной ночи!
"Oh!" she lifted her breast with the interjection, standing in shame of the curtained conspiracy and herself, "good night".

Her father wound up the stairs. She stepped down.

"There was an understanding that papa and I should go to London to-morrow early," she said, unconcernedly, to the ladies, and her voice was clear, but her face too legible. De Craye was heartily unhappy at the sight.
- Ах! - Кларина грудь высоко вздымалась. Ей было стыдно всей этой закулисной интриги, стыдно жалкой роли, которую ей приходилось играть. - Покойной ночи.

Отец ее стал подниматься по лестнице. Она спустилась вниз, к дамам.

- Мы с отцом собирались завтра с утра поехать в Лондон, - сказала она. В голосе ее не слышно было ни малейшей дрожи, но выражение лица не оставляло места для сомнений. Де Крея оно огорчило весьма и весьма.

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Калинин "Игры Воды"(Киберпанк) Э.Черс "Идеальная пара"(Антиутопия) С.Юлия "Иллюзия жизни или последняя надежда Альдазара"(Научная фантастика) А.Лоев "Игра на Земле. Книга 2."(Научная фантастика) В.Старский ""Темная Академия" Трансформация 4"(ЛитРПГ) L.Wonder "Ветер свободы"(Антиутопия) В.Казначеев "Искин. Игрушка"(Киберпанк) У.Михаил "Знак Харона"(ЛитРПГ) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) Д.Винтер "Постфинем: Жатва"(Постапокалипсис)
Хиты на ProdaMan.ru ��ЛЮБОВЬ ПО ОШИБКЕ ()(завершено). Любовь ВакинаКнига 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная КатеринаМалышка. Варвара ФедченкоПодари мне чешуйку. Гаврилова АннаВолчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия РоссиЛили. Сезон первый. Анна ОрловаПеснь Кобальта. Маргарита ДюжеваНевеста двух господ. Дарья ВеснаОфсайд. Часть 2. Алекс ДВерь только мне. Елена Рейн
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"