Солнечные зайчики плясали по стенам и черепичным крышам невысоких домов. Они тотчас раскрашивали яркими красками мягкие геометрические формы строений, едва касались их золотистым мехом. Лучи света, пробиваясь через тающую белую пелену неба, умело руководили пушистыми зверьками.

Дождь только что прошел, и улицы кукольного города самым очевидным образом нуждались в художественной реставрации. Уже вскоре ровная красная прическа строений приподнимала линию горизонта, за которой спешили укрыться последние облачка, уносимые тёплым летним ветром.

- Ты уверена, что хочешь этого? - спросила Фея, пристально глядя в мои глаза.
- Да. Мне очень скучно без суок, хотя я и потеряла её очень и очень давно. А так у меня останется небольшая частичка прошлого, а не только одни грустные воспоминания.
- Суок - её имя?
- Нет. Не думаю. Иначе бы она обязательно вернулась, когда я её звала...

Мы подошли к серому дому часовщика, расположенному в дальнем углу квартала. Фея достала маленькую перламутровую пудреницу, ловко перерезала острым краем мерцающую в воздухе нить и, выполнив акробатический этюд с двойным сальто-мортале, звонко захлопнула створки. Раковина мягко скользнула по алым изгибам шелкового горла небольшой черной сумочки. Плененный зайчик с минуту возмущался подобной бесцеремонности, затем затих, осознав бесплотность попыток взывать к совести моей подруги.

- Жмот... - Фея кивнула в сторону дома часовщика, единственного дома, который выглядел нелепым пятном птичьего помета на фоне веселого шутовского трико города. - Так ему и надо!

Тяжелая деревянная дверь нехотя отворилась под скрип старого сверчка, служившего хозяину для оповещения о незваных гостях, к числу которых относилась и моя подруга, а если уж быть до конца откровенной - самым бесстыдным образом возглавляла чёрный список.

- Дорогой, как я рада тебя видеть! - совершенно искренне воскликнула Фея, подбегая к крупному рыжеволосому мужчине в испачканном фартуке. Она изобразила поцелуй, сложив губки бантиком. "Ничего удивительного", - подумала я, - "раз уж делаешь людям пакости, то обязательно становишься такой обходительной и милой".

- Почти поверил, - ухмыльнулся мужчина, пытаясь отстранить Фею широкой, мозолистой ладонью настоящего часовых дел мастера.

Пока проходил ритуал встречи двух заклятых друзей, я успела исподволь оглядеть внутренности мрачноватого помещения. Дощатые некрашеные стены от пола до потолка покрывала невероятная коллекция самых разнообразных часовых механизмов, начиная от перегонного куба клепсидры* и заканчивая элегантными безделушками постмодерна. Вода капала, песок сыпался, маятники стучали, секунды прыгали маленькими блошками под запыленными стеклянными колпаками. В центре комнаты располагалась лавка мастера со всем набором необходимых инструментов: пила, пара топоров, разделочные ножи всех форм и размеров. Воздух дышал тяжелой прохладой и лавандовой вечностью.

- Дорогой, мне опять нужны... - защебетала Фея.
- Ты прекрасно знаешь, что твой кредит уже давно исчерпан, - прервал её часовщик, указывая хмурым взглядом на небольшие песочные часы инкрустированные слоновой костью и черненым серебром. Верхний конус был пуст. - Я не знаю, как однажды тебе удалось перевернуть их, но второй раз этот номер не пройдет.
- Как ты вообще можешь такое говорить про меня? - возмутилась плутовка, присев на краешек лавки и вновь пытаясь обнять рыжеволосого мастера; тот уклонился и достал из табакерки щепотку желтого нюхательного песка.
- У тебя ровно минута, чтобы убраться отсюда, если ты не хочешь больших неприятностей, - сказал он, наполняя склянку секундомера.

Фея, легко соскочив с разделочной плоскости, послала часовщику воздушный поцелуй и увлекла меня наружу. Сверчок, сняв небольшой черный котелок, сыграл на скрипке похоронный марш. Дверь захлопнулась и слилась со стеной.

- И... зачем ты это затеяла? - кисло спросила я, проводя пальцами по шершавой стене дома.
- По крайней мере, теперь не придется ломать ногти, - Фея хихикнула, извлекла большой проржавевший консервный нож из сумочки, обидно щёлкнув её по металлическим губам: "не жадничай!" Сумочка съежилась и тихонечко заскулила.
- Хоть что-то! - откликнулась я, хоть мне и претило мелкое воровство. Если уж воровать, то так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно растраченный талант.
- Ах-ха! А ещё и это! - рука Феи привычно потянулась к заплечным ножнам, но извлекла не ко-катану*, а достаточно массивный и длинный мясницкий нож. В солнечных лучах синеватая дымчатая сталь приобретала розовый оттенок, струящийся по острой кромке лезвия.

Около часа тому назад Фея устроила небольшой скандал на таможне, доказывая двум стервозного вида горгульям, что имеет право на ношение личного оружия. Зловредные создания пилили мою подругу. Я с интересом следила за представлением, не имея возможности ни вмешаться, ни наблюдать его во всей экзистенциальной красоте по причине весьма прозаической: я уже находилась по ту сторону пограничного полоза, крепко вцепившегося в подол моего платья. Казалось, таможенники вполне удовлетворились объяснениями Феи, пока та не извлекла "ко-катану" из ножен. Теперь то мне стал понятен очередной взрыв возмущения, разметавший обе стороны на исходные позиции. Во второй раз договорились они очень быстро: Фея, устав от визга пилы, провела широким росчерком по какой-то бумаге.

- Зая, я уже столько обязательств подписала своей кровью, что с большим трудом и не меньшей радостью представляю и то вавилонское столпотворение кредиторов, и ту вселенскую заварушку, которая непременно произойдет. Последние минуты несут в себе немало занятного. По крайней мере, представится хороший шанс ускользнуть под шумок, сохранив себе ещё одну жизнь и не заплатив по счетам, - пояснила Фея мои мысли, устало подняв изящную ладонь к черным волосам.


***

На центральной площади города, выложенной в шашечку ровными матовыми квадратами желтого и белого стекла, царило оживление, свойственное любой праздничной дате календаря. Однако я ни сколько не сомневалась, что иные даты местным календарём просто не предусмотрены. Дети играют в куклы, куклы играют временем, время превращает детей во взрослых: тогда и наступают ежедневные будни. Но это уже другой мир и другая игра. Менее радостная, но не менее жестокая.

Мою подругу также забавляла суета.

- Знаешь, - сказала она, чуть смутившись, - а у меня было не так много кукол. Я всегда хотела знать, как они устроены внутри, поэтому родители делали мне подарки с большой неохотой. И каждый раз я надеялась найти что-то необычное, когда... - щеки Феи порозовели, длинные шелковистые ресницы подняли маленький вихрь солнечных пылинок.

Высоко в изумрудном небе легкий ветер колыхал мозаику из разноцветных воздушных шариков; казалось, бескрайнее поле диких цветов - васильков, маков, ромашек - отражается в зеркальной линзе огромных часов, накрывшей город.

Спутница вздохнула, продолжила уже отвернувшись:
- ...теперь ты понимаешь, почему я так поступаю?
Честно говоря, меня не очень-то радовала перспектива ни проводить анатомические исследования ходячих манекенов, ни обсуждать эту тему заочно, а тем более что все они были слишком похожи на самых обыкновенных живых людей: ходили, разговаривали, шутили, даже смеялись.
- Мне здешние жители напоминают бабочек, - ответила я, решив сменить тему, - такие же яркие, красивые и бесполезные.
- Но зато в каждом можно найти сюрприз! - уже вполне беззаботно воскликнула подруга, подняв руку с элегантными часиками "Картье" из белого золота, корпус которых покрывала россыпь мелких блестящих слезинок. - Вот такое вот сердечко!

Я покривилась. Фея заметила змейку, которая юркнула в уголках моих губ, оставив несколько капелек прозрачного яда.

- Извини, я действительно захотела сделать тебе гадость, - честно призналась она. - Но ты же прекрасно знаешь о моём отношении к бабочкам!

Как я могла забыть...

- Да. Отлично помню, но не думала, что это настолько неприятное воспоминание; ты упомянула об этом случае один единственный раз, да и то вскользь, - соврала я почти в каждом слове.
- В общем-то, ничего неприятного. Так. Пустяки, - ответила Фея, чуть прищурившись. - Это достаточно забавная история. Рассказать?
- Да. Разумеется... - ответила я, будто у меня оставался выбор.

- Достаточно давно, когда я впервые посетила сказочный город и ещё относилась к его обитателям как к живым созданиям, то мне очень быстро надоели детские игры, - Фея вздохнула. - Тогда-то я впервые и познакомилась с часовщиком, которому нужны были яркие краски для украшения наручных часов. Он подарил мне сачок, научил ловить и усыплять бабочек, впрочем, как научил этому и многих других детей.
Мы все очень хотели помочь часовщику, он обещал лучшим из нас подарить самые красивые из собранных им часов. Беда заключалось в том, что крылья мертвых бабочек теряли цвет. Стоило мне только вытащить бабочку из банки с эфиром, насадить тельце на булавку, разгладить крылышки и... спустя несколько минут крылышки становились чешуйками дымчатой слюды. Я уже отчаялась, но всё равно продолжала бегать за бабочками как и остальные дети. Думаю, все к тому времени уже отчаялись... Однажды я обрызгала крылья лаком для волос - не знаю, как до этого додумалась, - и о чудо, они сохранили цвет! Не было пределов ликованию, однако мастер отказался от моей помощи: такие краски оказались ему не нужны... Да... бабочки засыпали, но под блестящим тонким слоем мерцали забытые искорки. А бабочек я отпустила; они сохранили возможность летать, но не могли вернуться обратно; ветер унёс их...
Иногда мне кажется, что бабочки - души созданий... их сны, мечты и фантазии, а мастер обманул нас.

Фея помолчала, затем, вздохнув, продолжила с грустью в голосе:
- Знаешь, здесь больше нет бабочек. Вообще нет. Поэтому ты и видишь в небе воздушные шарики. Никогда не думала, что куклы настолько романтичны...


***

Судя по вывескам и транспарантам, украшавшим разрисованную цветами полукруглую раковину сцены, сегодня проходил финал чемпионата города по пряничным домикам. Мы выбрались из толпы, отошли в сторону от центральной площади к кустам сирени, за которыми скрывался небольшой аквамариновый фонтан в форме цапли глотающей лягушку. В воздухе звенела маленькая радуга.

- Ты хотя бы помнишь, как она выглядит? - спросила Фея, присев на манящий изгиб синей скамьи, вцепившейся когтями четырёх львиных лап в мокрое покрытие.
- Иногда я не могла отличить суок от себя: у неё были такие человеческие руки...
- Хорошо, по крайней мере, фарфоровые и деревянные куклы отпадают... а с ними столько возни! - Фея поморщилась.
- Тряпичные тоже, - добавила я, припоминая объятия суок. С суок всегда было так хорошо...

- Ладно. Тогда идём! - подруга взяла меня под локоть и привстала со скамьи.
- Уже... - я чувствовала себя явно не в своей тарелке: моя была сделана из японского фарфора сэтомоно, расписана ветвями сакуры, а эта - металлический пенал с какими-то бурыми пятнами. - Но как мы будем...

- Ах, ну да! Я совсем забыла! - Фея, покопавшись в сумочке, извлекла наружу небольшой серебристый пульт дистанционного управления. - Надо всего лишь найти нужный канал и нажать "стопкадр" - у каждой куклы есть выключатель.
- А остальные? - поинтересовалась я, глядя на толпу.
- Вот. Надень, - ответила Фея, доставая из сумочки пару розовых очков. - Куклы не видят в инфракрасном диапазоне. А чтобы найти то, чего нет, сначала надо потерять себя.
- Знаешь, найти суок - это все что я сейчас хочу. У меня больше нет никаких других желаний. Вообще никаких.

Перед нами опять стояла пестрая стена беззаботных манекенов, чьи платья и шляпки играли легким ветром, шаловливо загоняя его в легкие складки вздымаемой ткани, которая, опадая, вновь плотно облегала стройные фигуры. Море тел колыхалось волнами, тихо шелестело беззаботным смехом, чайками ныряли дамские солнечные зонтики.

Спокойная идиллия кукольного мира наполняла решимостью действовать; мы одновременно протянули друг другу руки, крепко сжали ладони, сделали шаг вперед, словно готовясь прыгнуть с обрыва в манящую стихию. В серых глазах Феи, пронзая розовые стекла очков, отразились мерцающие угольки моих глаз, вспыхнули маленькими огоньками, разбежались юркими ящерками по жилам, согревая вновь обретенным желанием, странной музыкой.


***

Мы оттащили ещё одно тело за кусты сирени.

- Как мало они отличаются от людей! - Фея, ловко орудуя консервным ножом, с презрением кивнула в сторону по-кроличьи замерших на площади спин.
- Дай! Я сама! - без малейших колебаний я отобрала инструмент у подруги, с его помощью подцепила и извлекла на свет маленькие часики в пластиковом корпусе с электронным циферблатом. - Нет. Опять не она. Это должно быть что-то особенное... впрочем, ты и сама знаешь...

- Странная игра, странные роли... - задумчиво произнесла Фея, глядя на растерзанные тела. - "Весь мир - театр, все женщины, мужчины в нем - актеры... И каждый не одну играет роль".
- Не правда. Я не играю. Я всегда такая, какая есть на самом деле!
- Все люди без исключения играют в одну большую игру - слова. Слова окружают нас. Слова создают желания, отношения и привязанности, заставляют действовать. Даже когда ты видишь это, то всё равно слова продолжают играть тобой.
- К чему этот бессмысленный разговор, если такова жизнь?
- Жизнь? Разве? Театр марионеток. А на самом деле все должно происходить без причин...

Фея пристально посмотрела в мои глаза; огоньки в наших зрачках продолжали свой танец, но дрожь предельно натянутых в груди струн больше не беспокоила пальцы, а лишь продолжала ткать тонкую фиолетовую ауру звуков, вплетая в неё и тающие нити силы. Достаточно только начать, а дальше... но усталость, не обращая внимания на нервный азарт, уже укутывала плотным коконом; движения становились замедленно-рваными, неверными.

- Пойдём. Всё. Больше не могу, - я встала и протянула руку Фее, которая чувствовала себя не лучше.
- Пойдем... - согласно кивнула она.

Мы пересекли почти всю желто-белую шахматную доску, своими квадратами стягивающую сказочные домики к центру города. Я шла впереди, Фея отставала. Теплый ветерок струился по лицу, пряно-карамельное дыхание расположенной поблизости кондитерской лавки создавало безмятежную атмосферу далекого детства.


***

Невысокая легкая фигурка стояла у белого куба маленького передвижного прилавка с навесом из голубой ткани, раздавая гуляющим сибаритам воздушные шарики. Время от времени и сама продавщица отпускала разноцветные сферы и эллипсоиды, любуясь, как они пополняют хрупкую мозаику небесного купола.

И вдруг мне безумно захотелось совершить нечто странное, забытое, наивное.
Шарик!
Выпустить шарик!

Я подошла к прилавку. Девушка, улыбнувшись, протянула связку воздушных шариков.
Наши руки соприкоснулись... И время остановилось. Обернулось, потекло вспять, замелькало. Больше я не могла думать. Ни о чём. Я видела хоровод бабочек перед глазами, полевые цветы, улыбку суок. Слышала смех. Чувствовала струящуюся теплоту её рук. Вдыхала ванильный аромат её волос. Наши руки соприкоснулись... Но изломы холодных белых костяшек сомкнулись наручниками на запястьях суок, щелкнув алыми ногтями: "всё уже решено". Суок смотрела с легким укором.

Одно мгновение. Она не сопротивлялась. Она ничего не сказала. Я толкнула. Сильнее. Колени суок подогнулись. Девушка словно не упала, а легла. Ладони разжались, освобождая нити. Суок смотрела в небо молча; спектральный веер улетающих шариков отражался в её голубых глазах.

Одно мгновение. Разрез на платье. Ребра поддались легко. Мягкая плоть разъехалась в стороны, обнажая блестящий рубиновый циферблат. Ресницы суок вспорхнули, сложились и замерли: глаза закрылись. Циферблат? Моя рука дрожала - в клетке пальцев билось маленькое живое сердечко. Странная тишина вокруг. Странные звуки в груди.
Моей груди.

Одно мгновение. Одна вечность: тик-так, тик-так... тик-так...




*клепсидры(а) - водяные часы
*ко-катана - короткая катана, самурайский меч


Авг. 2007




Даже на родине Бориса Виана во Франции не опубликованы все его работы. Наиболее интересным является шестнадцатитомный (!) проект издательства "Файар" ("Oeuvres", Fayard), начавшего в 1999 году выпускать тексты Виана, аннотированные ведущими исследователями жизни и творчества писателя: Ноэлем Арно, Жильбером Пестюро, Марком Лаппраном. Волею судеб моя лучшая подруга и худшая любовница Франсуаза Перес, редактор Франс Пресс, передала мне полный текст одного из рассказов "Северный ветер" ("Vent du Nord"), отрывки из которого впервые были опубликованы в "Obliques", Boris Vian de A a Z; дополнительный выпуск к специальному журналу N9, 1976 от Огюстье Пежо. Мой французский не очень хорош, однако я взвалила на свои хрупкие плечи труд по переводу этого рассказа, дабы осчастливить русскоязычных поклонников творчества великого писателя. В процессе перевода столкнулась с необходимостью некоторой его адаптации. Разумеется, я не пойду по пути Волкова создавшего "Волшебника изумрудного города", но окончательный вариант текста будет в значительной мере авторским переводом, связанным с особенностями моего личного творчества.



ТРАМОНТАНА

"Жизнь ползёт, как змея в траве, пока мы водим хоровод у фонтана..." (C) Б.Г.


В полдень резко похолодало. Поль Клошардье засунул в рот указательный палец, покрытый тонкой корочкой оранжевого инея с подветренной стороны, и, почувствовав резкий металлический привкус, вздохнул: северный ветер всегда приносил одни только неприятности. Вскоре на горизонте всплыла массивная ржавая туча, громыхающая подобно рождественскому оркестру из одних тарелок, литавр и барабанов лихо наяривавшему в саду Тюльери. Но в этих краях подобные звуки сопровождали появление перепончатокрылых булавок - редких негодяек, уничтожавших посадки любой культурной флоры.

Поль убрал маникюрные ножницы в заплечный чехол из роскошной кожи домашних мокасин-альбиносов. Затем он присел на корточки посреди густых зарослей аденоидов со спелыми плодами, чуть порченными беловатым налётом полипов, и принялся ощупывать землю в поисках Жюльен. Трещины презрительно расползались под его пытливыми пальцами, и молодой человек, тяжело вздохнув, снял старые, побитые молью и судьбой резиновые перчатки с тонкой сеткой пульсирующих варикозных вен.

Издав тонкий комариный свист сложенными в трубочку губами, Поль вскоре услышал лёгкие "па" на три такта, производимые изящными ножками Жюльен под аккомпанемент призывных шлепков упругих ягодиц. Он машинально опустил правую руку в бездонный карман мешковатого оранжевого комбинезона, ощутив лишь прохладу слизи, склизкую пустоту и пустую грусть: Поль всегда носил Жюльен в нагрудном кармане, чтобы его сердце билось в унисон с сердцем дорогого ему существа. "Дюймовочка," - так Клошардье ласково называл Жюльен.

Ловко истребив спрятавшееся между большим и указательным пальцами влажное пятнышко, Поль широко распростёр крылья чувствительного носа и аккуратно втянул тонкий запах селёдочного рассола, коим его потчевали в дни ранней юности щедрые марсельские проститутки. Внезапно нервное лицо молодого человека передёрнулось от боли; он встал, плечи его безвольно опустились, а ноги сами понеслись по направлению к мастерской, следуя за движениями стоптанных коричневых ботинок. Ствол опрыскивателя, переделанного из ранцевого пехотного огнемёта Ганса, висел на боку, словно гусарская сабля и, подгоняя, зло бил по заплетающимся ногам.

Когда первые булавки коснулись земли, шаги молодого человека приобрели уверенность: шелест тысяч крыльев перекрыл все остальные звуки. "Нет худа без добра", - подумал Клошардье. Он шёл, не оборачиваясь, пока дверь не ударила его в спину, а шершавый язык пола не вылизал влажные дорожки, протянувшиеся от уголков наивно-голубых глаз до мягкого детского подбородка; вскоре свежая стружка, снятая фарфоровыми зубами Поля, переплелась с пшеничными кудрями его испуганных волос.


***

Накануне очередного раунда по усмирению шкворчащих яиц пустынного пегаса, во что бы то ни стало пытавшихся избежать пытки раскаленной сковородой, Жан Майораль выглянул в узкую амбразуру кухонного оконца. На дворе наблюдалась типичная для двора картина: налитый горячей кровью глаз солнца, опасаясь связываться с редкими бельмами облаков, силился поскорее укрыться за голым бруствером горизонта. Там вдалеке, где дрожащие потоки расплавленного воздуха стирали границу земли и неба, посреди кактусов, охотясь за дикими кардиостимуляторами, гарцевал вооружённый сачком и опытом Поль.

Жан, подцепив вилкой лучшее яйцо, покрытое корочкой ровного загара, сплюнул желчь обратно на сковороду - в глубине души он презирал Поля, считая его бездельником и неудачником. Веснушчатое лицо Жана возмущённо побагровело, кнопка носа утонула в надутых щеках, а рыжеватые брови, взлетев, смахнули капельки пота с жирного лба. Чего только стоила эта идиотская затея собрать автомобиль-мечту и вместе с Жюльен наконец-то покинуть предместье гостеприимного Акапукко! А охота за дикими кардиостимуляторами, которые не поддавались дрессировке, расползались по всем щелям и нещадно истребляли запасы яиц пегаса? Впрочем, Поль обронил в разговоре, что стимулятор - единственная деталь, которой недостаёт его авто.

Каблук с наслаждением размазал хрупкий корпус зазевавшегося кардиостимулятора, затем Жан сплюнул ещё раз: "И чего ему здесь не хватает?" Бензоколонка, мастерская и ресторанчик Жана и Поля служили своеобразным аванпостом Акапукко, располагаясь на перекрёстке дорог, одна из которых и вела в дебри провинциального городка. Всё хозяйство было создано за несколько лет своими собственными руками, благодаря природной смекалке и находчивости Жана, который при побеге захватил с собой рассаду аденоидов и семена полыни. Майораль гнал первоклассный абсент, вскоре заменивший друзьям твёрдую валюту, женщин и ядохимикаты.

До вынужденной иммиграции Поль и Жан работали в ветеринарной лечебнице: Поль - объезжал кареты скорой помощи, Жан варганил конфеты из сахарных косточек диабетиков. В лечебницу со всей округи свозили немецких овчарок, а весь медперсонал находился под пристальным оком фельдфебеля Ганса Штурмбрехера, относящегося ко всем как к собакам. После того, как несколько псов издохли в страшных муках, Жана и Поля бросились разыскивать всем скопом. Фельдфебель метал проклятия, гремел наручниками и шмалял из шмайсера в воздух, пообещав лишить преступников мужского достоинства с помощью огня, воды и медных труб парового отопления. Лишь на третий день безуспешных розысков, сравнимых с поисками заколки в волосах больного сыпным тифом, коллеги по работе ткнули наших героев носом в развешенные на стенах лечебницы портреты - повара-саботажника и механика-убийцы. Некоторое время Полю и Жану пришлось прятаться в подполье, но вскоре приступы острой клаустрофобии и стенной лихорадки вынудили друзей бежать в Акапукко. Спустя некоторое время бежал и Ганс, сменив паспорт, пол и причёску - национальное санитарное общество закрыло лечебницу, депортировало всех немецких овчарок и предьявило бывшему фельдфебелю обвинение в постыдном пристрастии к гаубицам.

Но - чёрт возьми! - при всем желании Жан не смог бы увидеть сейчас танец Поля на опалённой солнцем равнине - правому глазу Жана не хватало пары нужных диоптрий, а на месте левого неумело красовалась раскрашенная деревяшка округлой формы. Да и Поль уже задал стрекоча в известном направлении. Поэтому Майоралю пришлось наслаждаться видом задрипанной мастерской со страницами интимного дневника Поля, расклеенными на стенах не иначе как пьяными матросами; янки не забыли снабдить откровения Поля похабными картинками.

Матросы - первая злая шутка, сыгранная северным ветром...


***

За окнами скрежетало и громыхало, словно в преисподней. Но даже когда на живописные пустыри предместья Аккапукко полетели иглокожие мины и торпеды морских огурцов, Поль всего лишь задумался о смене обивки сидений своего авто, а Жан только записал новый рецепт овощного супа. Впрочем, дождь из оплавленных булавок всё-таки вынудил друзей подраскинуть разок-другой мозгами, натолкнул на мысль, что на улице творится нечто из ряда вон выходящее.

Поль и Жан выглянули наружу. Вот тут их изумлённым взорам открылся побитый штилем борт огромного корабля, местами тронутого гнёздами аистов и летучих рыб: американский эсминец, франтовски растопырив зенитные орудия, плыл в лягушачьем стиле по безлюдному дымчатому небу, скручиваемому чёрными вихрями.

За ним по пятам гналась стрекочущая туча перепончатокрылых булавок. Кормовые 75-мм орудия обозленного эскадренного миноносца повернулись к негодяйкам, злобно рявкнули, в тот же час напомнили о себе непрерывно жарящие беглым огнём 30-мм шестиствольные гатлинги. Туча быстро таяла. Многочисленные бездельники-матросы бесстыдно развешивали на палубе шмотки, мечтая получить свою порцию порохового загара. Однако самые проворные, оторвавшиеся от пелотона булавки, проскольнув сквозь заградительный огонь, уже нещадно жалили служивых в рельефные спины и кубические животы.

Осипший капитан стоял на мостике, бешено жестикулируя сигнальными флажками. Матросы лениво отмахивались, но каждый раз кричали: Ye-ye, sir!
Разбушевавшийся северный ветер посадил-таки эскадренный миноносец на воздушную мель, завалил на бок, а потом и вовсе перевернул его вверх лапами; и только после этого внезапно затих, навеки загнав впечатляющую артиллерию и капитана, не пожелавшего оставить свой боевой пост, в песчаную почву.

- SOS! SOS! - орали матросы, и друзья тотчас кинулись откапывать несчастных, понятия не имея, какие несчастья принесут всему Акапукко сто шестьдесят три бравых матросов и один карлик.

Уже к вечеру наглые янки все как один были под мухой. Мушек хватало на каждого - над некоторыми кружились мушиные нимбы, кому-то насекомые закрывали лысины и тензуры, кое-кому вообще заменяли шевелюру. Мухи ползали по раскатанным влажным губам, лазили в пещеру ноздрей за смешными чихами, забирались в уши, которые в столь поздний час были отнюдь не на макушке. Мухи шарили по порожним пыльным карманам, часто бывали за пазухой и за шиворотом, выползая из самых неожиданных мест. Например, из кастрюли мокасинового супа, куда Майораль надумал погрузить половник.

Жан неистово верещал до тех пор, пока на кухне не появлялся Клошарьде, обязательно с задрипанным видом, прирученным мазутом и полугодичным постом на ягодицах. Лицо же Поля, напротив, так пылало счастьем, что впору было тянуться за огнетушителем.
- Пьяны? - трепеща от восторга, спрашивал Поль и тыкал черными маслянистыми пальцами в сторону зала с находящимися на грани сна и яви матросами и не на шутку разжужжавшимися мухами. - Пьяны! - на радостях вскрикивал он и несся ловить насекомых заранее сплетенной паутиной лживых слов.

Скромно присев рядом с каким-нибудь отключившимся служивым, Клошардье распускал нити разговора, что-то жужжал себе под нос, что-то нашептывал облепившим его мухам, а потом - бац! Поль резко падал на пол, умудряясь удариться своим телом и членами таким образом, что укокошивал большую половину находящихся на нем насекомых.

От страшного удара подскакивали столы, а дрыхнущие янки, тупо мотая головами, возвращались в реальность, где тотчас принимались за старое, сиречь требовали ещё абсента. Странное дело, когда самый хлипкий матрос приходил в себя, исчезала последняя муха, обиженная на механика за убиенных товарищей. Поль же, не обращая внимания на незамысловатые американские поддевки, наполнял карманы мушиными трупиками, говорил всем "гуд бай" и возвращался на кухню, где, пользуясь остолбенелостью Жана, вылавливал насекомых из супа, а затем делал ноги. Всё ради ненаглядной Жульен, страх как любившей мушек.

Матросы - единственная причина, по которой Поль и Жан терпели присутствие Ганса.


***

Шум, гам, а с ними и пьяный смех внезапно утихли, и испуганный Жан протиснул свои габариты в узкую щель чуть приоткрытой двери. Толпа матросов громоздилась на дворе, замерев в немом восхищении. Скрутив ладонь подзорной трубой, Жан единственным глзом пригляделся в направлении, куда по ветру навострились сизоватые опухшие носы янки.

Вскоре главный цербер ветеринарной лечебницы Ганс Штурмбрехер, как ни в чем не бывало, ступил на порог ресторанчика с невинным лицом примадонны китайской оперы и свертком пускай и ароматно надушенного, но неизменно грязного белья, прижатого к пышной груди. - Ганс? - вопросительно произнес Жан, и его голос, а затем и седалищная мышца дрогнули, точно струны подорванной мандолины.

Вперив орлиный взор в глубины декольте Ганса, Поль не проронил и слова - он подравнивал маникюрными ножницами сорную растительность благородного носа, создавая очередное произведение садово-паркового искусства. Красотами этого сада Клошардье завлекал легкомысленных дамочек и многочисленных мух.

Разом выйдя из состояния алкогольного оцепенения, матросы принялись феерически свистеть, а женоподобное создание, отзывающееся на имя Ганс, неожиданно ответило на их свист улыбкой, над которой явно работала не одна команда боксеров из Сен-Дени.

Вдобавок ко всему Ганс внезапно оступился, зацепившись за порог армейскими ботинками, закаблученными по последней моде, и сквозь смелый разрез юбки выскочили до синевы выбритые коленные чашечки. В тот же миг Жан взвизгнул, будто укушенный бешеной булавкой, Поль привычно протянул руку за подаянием, а разбитые сердца матросов успели облиться из кровавого дуршлага.

- Ганс? - Жан первым пришёл в себя, с хрустом припечатав каблуками большие пальцы рук. - Фашисткий ублюдок! Всё из-за тебя...

За секунду до этого, приподняв подол камуфляжной юбки, Ганс томно покачивался в такт дробному перестуку тел, падающих в обморок матросов. Когда Штурмбрехер добрался до украшенных розовой свастикой сероватых подвязок, венчающих костлявые шарниры тазобедренных суставов, грохот достиг неслыханных раскатов.

- О Святая Антуанетта, только не это! - взвизгнул Жан в ответ на финальные антраша жилистых бульонок Ганса. Убитый прелестями изысканного супового набора, несчастный повар спешно ретировался на кухню.

Друзья не прогадали - с той поры, как Ганс Штурмбрехер обосновался в подвальчике мастерской, жизнь в Акапукко пошла на лад. Бездетные отцы семейств больше не беспокоились о своих девочках, маленьких мотыльках, летящих исключительно на свет ночных фонарей ресторанчика Жана. Трудолюбивые сиротки теперь не жаловались своим матушкам на нетрезвых мародеров, рыщущих по округе без гроша в кармане. Да и сами матросы, вместо того чтобы буянить и хлестать абсент ночи напролет, стали больше времени проводить на свежем воздухе, играя с Гансом в чехарду на раздевание.

Дела Жана пошли в гору - абсент снова потёк на продажу - да и на необитаемую доселе заправку с мастерской Поля вновь стали заезжать сбившиеся с пути истинного автомобили, снабжая его деталями.


***

Заметив хвост пыли, тянувшийся по дороге за большим розовым крокодиллаком, Поль немедленно прекратил свои воинственные манипуляции с сачком и припустил во всю прыть по направлению к заправке. Стимуляторы затравленно прыгали в разные стороны, но намётанный взгляд Поля вёл его к заветной цели: ради своей мечты Поль не гнушался ни попрошайничества, ни даже мелкого воровства.

Однако глухонемой хозяин жестами потребовал заправить крокодиллак и прочистить глушитель, не желая слушать причитания Поля, который даже у проезжавшего мимо раввина умудрился выклянчить Тору и полный комплект колёс для своего детища.

Опытная рука Клошардье немедленно скользнула по округлому боку крокодиллака, который отозвался жестяным стоном и выхлопными газами. "Роскошный образец! - Зоб ликующего Поля спёрло от восторга. - То, что надо!" Скинув со спины ранец опрыскивателя, он одним лёгким движением протиснулся мимо передних колёс, лёг под капот автомобиля и... улыбка поспешно покинула лицо молодого человека: обрюзгшая печень автомобиля страдала от прогрессирующего свинцоза; подрагивающие в судорогах почки, изуродованные камнями, болтались чуть ли не в пыли дорожного покрытия. За роскошной внешностью крокодиллака, под лакированным и начищенным металлом рёбер скрывалась жуткая проза самого обыкновенного уродства. Охваченный жалостью Поль, ласково погладив прямую кишку, подкрутил гайку штуцера между дряблым желудком и выделительной системой. "Безнадёжно, всё опять впустую!" - И тут его взгляд упал на сердце автомобиля, скрытое проржавевшей диафрагмой, из-за которой торчали серебристые усики молоденького кардиостимулятора.

Стараясь не потревожить стимулятор, Поль осторожно отогнул защитную пластину и достал из кармана жестяную коробку, в которой он, словно ребёнок, носил самые дорогие вещи: маленькие кружевные трусики Жульен; потерянный Жаном глаз из разноцветного стекляруса; бутылочку с концентрированным абсентом; старые резиновые перчатки, некогда подаренные ему любимой девушкой, работавшей в салоне мадам Бондаж, и другие милые безделушки.

Стимулятор был прилеплен к сердцу горчичным пластырем - крест-накрест. Поль натянул на правую руку перчатку, резким движение оторвал деталь и сунул в заезженный носовой платок, обильно смоченный абсентом. Стимулятор возмущенно зашипел, пытаясь вывернуться и укусить Поля за палец, задергал ножками, но вскоре затих, погрузившись в безрадостный сон.

Сердце крокодилакка вздрогнуло, выпустив в лицо Поля тонкую струйку красноватой жидкости, корпус его зашёлся мелкой дрожью, и автомеханик поспешил заклеить образовавшееся отверстие кусками пластыря. "Ну, ну, милый, потерпи. - Он лаково потрепал крокодиллак по боку, наконец выбравшись из-под капота. - Ты вполне сможешь добраться до следующей мастерской". Да, Поль всегда умел находить язык в нужном месте.

"Жюльен! Жюльен! Жюльен!" - пело тело Клошардье - только одна деталь отделяла его от настоящего счастья. Глаза Поля засияли, и он прошёлся по клавишам рёбер, вспоминая резонанс камертона Жюльен, звучащего на две октавы выше. - "Жюльен... Жюльен... Жюльен..."


***

Вездесущая толпа пьяных матросов стояла у стены мастерской, попивая абсент и разглядывая картинки из интимной жизни Поля. Некоторые из них упражнялись в стрельбе по движущейся мишени, издавая весьма непристойные звуки. Выдержавшему серию тумаков и ругательств, Полю наконец-то удалось протиснуться через частокол широких спин: вот так он впервые и увидел Жюльен. "Это судьба", - подумал Клошардье, щеки которого внезапно заполыхали, а охваченное кипятком сердце бешено задергалось, словно распутная куропатка на вертеле.

- What do you want? God damn frog!* - неслось ему вслед вместе с камнями, но Поль уже бежал прочь, подхватив Жульен за хрупкую талию.

Он омыл слезами прекрасное тельце, выходил и полюбил Жюльен самой нежной, преданной и беззаветной любовью... а Жюльен любила только себя и мух. Вот тогда-то между Полем и Жаном впервые пробежала чёрная кошка, неуловимо похожая на большую крысу, покинувшую утопающий в песках американский корабль. Повар завидовал своему другу, исходя плотоядной слюной каждый раз, когда тот трепетными пальцами ласкал нежную, шелковистую кожу Жульен.

А счастливый Поль соорудил из белых камешков, покрышек и деталей двигателя фонтан замечательной инженерной конструкции для своей любимой.

В фонтан Поль запустил золотистых и бледных сарком. Дивные создания плескались в изумрудной воде, для натурализма заботливо ароматизированной нашатырём и сероводородом, а для обоняния - Шанель N5. Замечая Поля издалка благодаря длинным зрительным стебелькам, саркомы выбирались на бортик, цепляясь за камни многочисленными отростками; они приветливо щебетали Клошардье свои милые незатейливые песенки. В клумбах вокруг фонтана расцвели голубые анютины глазки и заблестели алые ноготки. Даже матросы стали детьми и некоторое время, резвясь, порхали среди струй и цветов, словно гигантские амазонские бабочки.

Сарком Поль задарма подцепил в кармане бродячего аптекаря, совершенно случайно заглянувшего в ресторанчик Жана. Откуда взялись анютины глазки и ноготки - Поль молчал сквозь зубы так, что не признался бы даже под зверскими ласками Ганса Штурмбрехера.

Но Жюльен, окинув панораму... и фыркнув на прохладную воду и раздражавшую её зрение красочную мозаику природы, предпочла этому райскому уголку пыльное местечко в душной мастерской, у окна, где наблюдала за брачными танцами мух. Жюльен выглядела вполне самостоятельной девушкой яйцекладущего возраста и того типа, что по осени становится особенно интересным для любителей настенной живописи.

*Какого чёрта? Проклятый лягушатник! (англ.) Лягушатник - оскорбительное наименование французов (прим. переводчика)


***

Часы лениво отстучали полдень. Матросы дохли со скуки. Сегодня был Шабат, и Ганс ошивался в подвальчике мастерской, изредка поплёвывая в потолок. О Шабате экс-фельдфебель узнал из Торы, спертой у Поля по большой нужде. Однако, не успев освоить и страницы, Ганс осознал, что религиозные мотивы являются чертовски веским аргументом для выходного дня и переплёл свои жидкие косы на пейсы.

Штурмбрехер выполз из подвала, наигрывая на губах Adlerflug**, когда Жюльен только открывала прекрасные глазки. Маленькая прелестница, потягиваясь, лежала на розовой подушечке, расположенной посредине небоьшого столика, вплотную придвинутого к окну мастерской.

- Gottedoch!*** - удивился Ганс, увидав это чудо.

Жюльен презрительно взглянула на Ганса, потом повернулась к окошку и длинным розовым язычком ловко слизнула со стекла жирную сонную муху. Тотчас Ганс, выпучив глаза, повторил этот маневр, приведя Жюльен в неописуемый восторг. И понеслось. Чуть позже очарованная красавица уже аккуратно слизывала всё новых насекомых с языка Ганса. В какой-то момент влажная плоть в экстазе переплелась и худенькие бедрышки Жюльен задрожали от наслаждения...

Ритмично позвякивал стандартный набор разводных ключей от 19 и до 46, подаренный Полем на совершеннолетие самому себе. А на стекле распласталась тень, отбрасываемая не менее возбужденной фигурой исходящего слюной повара, который облизывался, разглядывая ножки Жюльен.

В самый кульминационный момент на пороге нарисовался Поль. Издав отчаянный вопль, он схватил Ганса за язык, мастерски завязал его галстуком и пришпилил к огромному разделочному крюку, вбитому в стену. Вообще-то крюк предназначался для осмотра резонаторов несовершеннолетних мотоциклеток, и Поль автоматически отметил, что язык Ганса - мечта любого автомеханика, подсевшего на выхлопные газы.

- Но как же так, милая моя? - жалобно простонал Поль.
- Но ведь я когда-нибудь сброшу шкурку и стану принцессой, правда?
- Обязательно, милая... - ответил Поль, читавший об этом в книге.
- Тогда-то я и буду вести себя как принцесса! А сейчас я имею право на личную жизнь, гррр... - Жюльен закатила глазки. - Между прочим, у него такой липкий и мужественный язык! А какие мухи, ах! - Её капризный голосок резал уши, и Поль стал придерживать их за мочки.
- Милая...
- Ой, не хочу тебя больше видеть! С тобой я совсем одна. - Жюльен обиженно всхлипнула, на мгновение отвернулась, затем улеглась на спинку и, жеманно поведя глазками в сторону, потянулась всеми четырьмя лапками к Полю. - А теперь отнеси меня на прогулку...

Ганс глухо хрипел. На мотив похоронного марша еврея Мендельсона его высокие каблуки азбукой Морзе отбивали: "Он был хороший парень". В таком незавидном положении каблуки порядочно перевирали слова и безбожно фальшивили. Под заключительные аккорды матросы, вкушающие горькие плоды одиночества, отдали друг другу последнюю честь и прыгнули в фонтан.

Тем временем Поль, бережно прижимая розовую подушку к груди, брел к зарослям аденоидов. Выпустив Жюльен, он ринулся было обратно в тщетной попытке спасти обезвоженные организмы утопающих в слезах матросов. Но воды уже сомкнулись над их головами; на волнах бумажными корабликами печально качались только одинокие белые шапочки.

Начинал дуть северный ветер.

**Adlerflug - орлиный полёт (немецк.) - военный марш.
***Вот те на! (вольный перевод с немецк.)

***

Гроза отгремела, и Поль, заполнив ёмкости опрыскивателя свежим абсентом, вышел из мастерской. Ноги и руки по-прежнему существовали в ином мире. Бледное лицо Поля выражало невыносимую скорбь и тоску, когда он, словно призрачный жук-богомол, маршировал мимо мутных узких окон кухни. Поняв всё с одного взгляда, Жан удовлетворённо выпятил мясистые губы и метнул Полю большой разделочный нож. Автомеханик поймал его на лету всеми свободными зубами.

Набрав воздуха в лёгкие и стремительно передёргивая затвор, Поль ворвался в заросли аденоидов, эпидермис которых уже успел подвергнуться надругательству гнусных тварей. Булавки стрекотали и метались под струями, бьющими из опрыскивателя, их лёгкие крылья из фольги и проволочные лапки мгновенно покрывались ржавчиной, сковывая движения. Победа была у Поля практически в кармане, когда уцелевший батальон булавок, сообразив, что дело швах, предпринял прорыв к запасам машинного масла, хранившегося в автомастерской Поля. Но поздно: песчаная дорожка впитала в себя точно кровь, бурые следы последних героев.

Устало вздохнув, Поль вытер лоб и принял мужественное решение. Он подавил подступающий страх, сориентировался на местности и уже начал движение по азимуту в направлении того места, где в последний раз слышал шаги Жюльен. Но сейчас его чуткие музыкальные уши улавливали только тонкий скрежет останков булавок, шелест аденоидов на ветру и звон стекающих с растений капель абсента.

Азимут упрямо извивался под ногами Поля, мешая поискам, и молодой человек, улучив момент, схватил мерзавца за хвост и несколько раз вытянул ремнём. Оглушенный азимут затих, и Поль сложил его под нужным углом. Затем Клошардье оторвал глаза от земли, поднял лицо, приладил на место... и замер...

Он зажмурил глаза, и долго не хотел открывать их: казалось, что сетчатка навсегда запечатлела ужасное зрелище. На серой земле среди мятых сорванных листьев лежало распростёртое тельце Жюльен, покрытое кровоточащими точками. Лапки всё ещё подрагивали в агонии, а от удара одного острого хоботка кожа на животе треснула, словно на барабане, и по изящной ножке стекала тонкая струйка жёлтых икринок.


***

Шипящая сковорода Жана приняла в своё жаркое лоно деликатес, к которому так долго стремился плотоядный повар. В его голове звенели фанфары наконец-то сбывшейся мечты, поэтому он даже не услышал прощального скрипа ворот мастерской Поля.

Поль легко перепрыгнул через бортик автомобиля - больше ничто не удерживало молодого человека в Акапукко. Сердце его детища билось спокойно и ровно, и вскоре автомобиль-мечта уже летел по выжженной равнине, подминая широкими протекторами чахлые растения, уверенно минуя мелкие бугорки и рытвины, навстречу далёкой гряде чёрных скал, из-за которой и приходил северный ветер. Внезапно почувствовав тесноту в груди, Поль достал из бездонного кармана старую жестяную коробку с некогда столь дорогими ему вещами. Одно мгновение он колебался - чуть смущённая улыбка застыла на его красивых губах - затем, широко размахнувшись, Поль навсегда оставил прошлое за бортом своей мечты, как старый, ненужный хлам. Совершив вращательное движение по дуге, коробка глухо стукнулась о сухую почву, подняла мутный фонтанчик, раскрылась, теряя внутренности. Теперь по реактивным шлейфам пыли можно было отследить, как прожорливые кардиостимуляторы несутся со всех сторон к месту её падения.

Холодало. Потоки встречного воздуха стирали слои краски с разгорячённого лица Поля; его портрет постепенно таял на ветру, пока руль автомобиля не остались держать только пустые, старые перчатки, подёрнутые под резиной тонкой сеточкой синеватых вен...

Джонни Уолкер,
или
Гнездовье брадобрея

Джонни Уолкер поднёс правую руку к глазу, плотно прикрыл его, и мир в тот же миг окрасился в нежно-розовый цвет далёкого детства, цвет сахарной ваты, напоминавшей взлохмаченную копну волос сказочного существа, цвет старой копилки - трёх танцующих поросят - которую Джонни время от времени подкармливал рыжими пятаками. Стало тепло и как-то по домашнему уютно на душе, если она, душа, ещё не истлела за то время, что Джонни находился в пути.

Путь - единственный способ существования доступный потомственному ходоку. Почему? Так уж повелось, так было всегда и никто, никогда не задавался глупыми вопросами: почему небо роняет звёздчатые кристаллики воды, или почему лопоухий подсолнух преследует ползущего по орбите жёлтого карлика?

А жизнь в розовых тонах порой позволяет совершать странные, наивные глупости, но которые, словно подчиняясь невидимому провидению, укладывают камнем дорогу, перекидывают мосты через реки и овраги, стелют гать через такую непролазную топь, куда никогда не полезешь, будучи в здравом рассудке.

Джонни ценил свой рассудок, как впрочем, ценил и все остальные функционально-полезные элементы своей структурно расчленённой целостности. Он ценил даже небольшой паровой котёл, доставшийся ему в наследство от... впрочем, этого "от" Джонни уже не помнил, да и не столь существенной была информация о некоем древнем прототипе, чтобы храниться в базе данных ходока. Кто-то может посчитать, что в подобном архаичном приспособлении нет никакой необходимости, тем более Джонни был оснащён универсальными аккумуляторами и солнечными батареями новейшей конструкции. Да. Всё правильно. Но паровой котёл служил не для ностальгических воспоминаний, и даже не как артефакт, имевший культурно-историческое значение. Интегрированный в черепную коробку паровой котёл позволял Джонни объясняться прекрасным верлибром - единственным языком доступным крепостным крестьянам.

Эти простые люди, зарабатывавшие на мозоли и подагру, вечно грязные и голодные не особенно жаловали ходока, но и не избегали его, будто прокажённого, подобно остальным жителям по обеим окраинам Пути. Именно через крестьян получал Джонни доступ к самым разнообразным навыкам и умениям, впитывал их словно жемчужница грязь, и подвергая критическому осмыслению, выделял - нет, не органогенные известковые конкреции, а дистиллят чистого знания.

Зачем? Кому это всё нужно? В чем цель столь странного путешествия? Возможно, Джонни потерял этот ответ в детстве, а возможно и не знал его никогда. Быть может, он найдёт его на другом конце, но путешествовал Джонни уже целую вечность. Да и было ли начало? - один из тех вопросов, что не имеют ответа, да и, пожалуй, просто не существуют в мире Пути.

***

Джонни отнял руку, размял пальцы, перебирая аккорды на невидимой мандолине, и так же плотно приложил шершавую кожу ладони ко второму глазу. Мир стал голубым. Ходок часто прибегал к этому нехитрому приему контрастной стимуляции. Сетчатка глаз по-разному воспринимала визуальную информацию либо в силу неких отличий в строении на физическом уровне, либо в силу того, что в процессе обработки изображения включались процессы восприятия и рассуждения. Как и у каждого нормального человека, левый глаз Джонни был коммутирован на правое полушарие, отвечающее за эмоциональное восприятие; правый - на левое, интеллектуальное. В этом ли дело? Возможно.

Быстрое переключение между цветами-антагонистами - тёплым и холодным - породило в теле ходока энергетические вихревые потоки, и вскоре организм Джонни, выйдя на расчётную мощность, перемещался по Пути на первой крейсерской скорости.

Этот участок был Джонни хорошо известен - элементы Пути сливались в однообразную глинистую массу неопределённого цвета и состава - не за что зацепиться. И Джонни то ли парил в невесомости, то ли скользил по гладкому льду, то ли падал в глубокий колодец. Состояние неопределённости раздражало, и ходок решил уделять чуть более внимания мельчайшим пикселям окружения - тем самым, которые и лежали в основе темпорально-вероятностного различения "до", "после" и "если". Путь изменился, точнее Путь стал совершенно другим, пестрящим новыми сверкающими знаками, словно танцующая твист кимберлитовая трубка или сошедший с ума детский калейдоскоп. Теперь можно было замедлить ход. Картины приобрели плавное движение, и Джонни в полной мере начал наслаждаться своим путешествием.

Ухоженные поля по правую окраину Пути с яркими вспышками желтоватых снопов, разбросанных в строгом геометрическом порядке, являлись первым признаком наличия в этой местности гнездовья Брадобрея. Крепостные крестьяне, ещё издали увидев антенны и солнечные батареи ходока, попрятались в соломенные укрытия. Да. Джонни не ошибался - это были хорошо натренированные, опытные крестьяне, в чьё предписание входило избегать любых контактов с ходоком.

Джонни достал старый обшарпанный генератор нарушений логики и застегнул опустевшую кобуру абсолютно чёрного, маскировочного цвета, плотно сидевшую на широком ремне. Ребристая рукоять нырнула в ладонь, и прибор почти полностью утонул среди волнообразных пальцев. Только стальной вороненый клюв пустым оком настороженно наблюдал за короткими перебежками крестьян. Нет, разумеется, они не могли причинить никакого вреда ходоку, ровным счётом никакого, да и Джонни преследовал совсем иную задачу - рассчитывал по траекториям броуновского движения крестьян координаты близлежащего гнездовья. Эвристические соображения превращались в математические формулы.

Задачка была не из лёгких - конспирация крестьян превосходила все немыслимые пределы, а использование генератора... Нет, Джонни не опасался последствий, которые он не мог контролировать, ведь именно в этом и заключался принцип действия генератора - безопаснее всего то, что находится вне твоего контроля, поскольку все печальные события происходят только тогда, когда "джинн" вырывается на свободу из давно опостылевшей ему бутылки, даже если это бездонная бутылка Клейна.

***

Самый простой путь - решать проблему в лоб. Однако обычные герои предпочитают идти в обход, плести хитрую паутину слов, выискивать потайные ходы. Подобной хитроумной чепухой занимаются люди, не верящие в собственные силы, или тщеславные глупцы - любители рассказывать о своих "подвигах", а точнее о том, как ловко они водят за нос свою собственную жизнь.

Но Джонни был прост, совершенно прост, то есть, прост в совершенстве. Он перешёл с гусеничного хода на лёгкую рысь, легко перемахнул через неглубокую канаву, заполненную стоячей водой. На одно мгновение между зелёными оспинками ряски мелькнуло отражение, напоминавшее не то летящего самурая в раскрашенных доспехах, не то гигантского майского жука.

Движения ходока походили на танец удава в логовище бандерлогов: иногда он застывал на одно мгновение, лишь покачивая рогами антенн, затем снова стремительно перемещался из одной реперной точки в другую. Но его перемещения не носили дискретный характер - он перетекал, оставляя тающий след в пространстве, туманную дымку множества отражений, гармошку теневых маятников. Ходок отдавал дань старинной боевой традиции.

Завороженные крестьяне покидали свои убежища, выползая стайкой крабов, бочком, к центру поля, неуклюже и не очень уверенно. И Джонни, не дожидаясь логического завершения действия, увековечил зрительные образы и своё желание в вербальной форме, адекватно воспринимаемой крепостными крестьянами:

"Неуклюжей стайкой крабов,
Выползая к центру поля,
Вы должны мне дать ответ -
Где гнездовье брадобрея".

За краткий временной период, необходимый для налаживания диалога, Джонни самым тщательным образом изучил внешний вид и оборудование крестьян. Наиболее примечательным открытием, несомненно, являлись верхние рабочие конечности. Руки мужчин оканчивались серповидными клешнями с острой костяной каймой, способной перерезать не только стебли травы, но и толстые сучья; женщин - специальным устройством для перевязки снопов, напоминавшим вязальные крючья. Они являли собой не грубые биологические поделки свойственные сельским жителям иных областей, а в определённой степени выглядели даже элегантно. Возможно, это были имплантаты ракообразных класса воздух-воздух, но Джонни не исключал и направленную генетическую мутацию, сопровождаемую корректирующим мутагенезом.

В последнем мнении его укрепила и достаточно добротная одежда крестьян: длинные рубахи и платья свободного покроя, достаточно чистые, с сиротливыми заплатами, плавно переходили в кожные покровы на уровне плеч.

Услышав голос Джонни, крестьяне стали недоумённо пожимать плечами и разводить клешни в стороны. Тут уж пришла очередь ходока удивляться: редко кому из простолюдинов удавалась избежать ответа на столь прямолинейный вопрос. Джонни вызвал в памяти панель лингвоанализатора, выругался цензурированным словом и, повысив давление парового котла, отключил режим обработки сигналов в шестнадцатиричной системе счисления. Затем он снова повторил незабываемые строки.

То, что последовало за этим, могло пережечь диодные лампы кому угодно...

***

Плотная коричневая завеса мгновенно укутала поле, скрыла солнце, проткнув небо растущими вверх протуберанцами: на плечах крестьян вместо голов, подвергшихся цепной генетической мутации, красовались перезрелые дождевые грибы; их чёрные, лоснящиеся бока трескались, выпуская струи едкого дыма, состоящего из мельчайших эндогенных спор.

Дыхательные фильтры работали на пределе, зараза проникла в кровеносную систему - отдельные споры уже выпустили щупальца грибницы в голове ходока, затронув гипоталамус. Уровень окситоцина резко снизился, Джонни почувствовал приближение приступа аутизма. Но ходок попадал и не в такие передряги. Системы безопасности и жизнеобеспечения сработали безотказно и в этот раз - миллионы ферромагнитных микророботов, достигнув зон поражения, уже принялись за привычную работу. Джонни запустил гироскоп, выровнял своё положение в пространстве и, включив инфракрасные датчики, занял оборонительную позицию.

Ненужная предосторожность. Поле было покрыто неподвижными телами крестьян, и только в одном из них едва пульсировала жизнь, которую надлежало сохранить. Нет, Джонни не страдал излишней гуманностью - выдумкой развращённых демократов - им двигало только одно желание - найти брадобрея.

Коричневая завеса скоро таяла под порывами северного ветра. Открытые визуальному обнаружению белёсые трупы крестьян внешне походили на коконы тутового шелкопряда или на египетские мумии. Мертвы ли они? Зреют ли под оболочкой новые головы? Что это? - технология самоликвидации, ловушка? Ответа Джонни не знал...

"Что же, одной причиной больше", - подумал ходок, приближаясь к единственному крестьянину, сохранившему некое подобие прежнего обличья; его голова частично трансформировалась в не успевший полностью вызреть гриб. Один глаз, поддерживаемый лишь центральной артерией сетчатки, болтался на уровне рта; светопреломляющий аппарат второго представлял собой большое бельмо. Джонни, вытянув уцелевший глаз крестьянина, поднёс его к своему лицу. На глазное яблоко налип кусок эпидермиса надбровной дуги, и тут ходок обратил внимание на крохотную стеклянную капсулу, содержащую телепатического клеща.

Появилась некоторая ясность: подчиняясь направленному ментальному воздействию, клещ вводил канцерогенную смесь в организм крестьянина. Но кто источник сигнала - сам ли крестьянин, услышавший приказ ходока? - или невидимый хозяин, почувствовавший опасность?

Джонни продолжил своё исследование. Казалось, нижняя часть лица крестьянина прикрыта половиной красного мотоциклетного шлема. Широкие, серповидные жвала слабо подрагивали, иногда расходились в стороны, приоткрывая две пары максилл и многочисленные цепкие щупики, заменявшие руки. Джонни в очередной раз отметил высокий уровень генной инженерии и биотехнологии, позволивших создать столь совершенную особь. Кончики ряда щупиков покрывала желтоватая смола. "Кураре. Он курил кураре", - зафиксировал ходок. - "Вещества из группы миорелаксантов могли послужить ингибиторами цепной генетической мутации. Так. Но это редкий контрабандный препарат доступный не каждому брадобрею".

Правая клешня крестьянина дернулась в направлении другой окраины Пути, а горло издало стрёкот, однозначно указывающий на конечный объект поиска ходока. Крестьянин затих, и Джонни, потеряв к нему интерес, погрузился в расчёты для наиболее оптимальной смены дислокации.

***

Гильдия брадобреев являлась не самой многочисленной, но наиболее могущественной организацией феодалов, открыто бросившей вызов Империи биомехов. Хотя, справедлива ли дефиниция "био" по отношению к большинству имперских солдат, а тем более инквизиторов, с той поры, когда Император RD-22/1577 заменил свой последний синапс нанопроцессором? Странно, но Джонни всё ещё волновала эта вполне человеческая мысль.

"Слишком много неожиданностей, слишком много странностей", - думал Джонни. - "Даже если оценить все возможные условия, то вероятность появления целого ряда подобных событий непрерывно стремится к нулю". Логические цепи рвались прямо на глазах, по грани сознания пробежал кот Шредингера, громыхая пустыми банками из-под "Вискаса", привязанными к хвосту, и Джонни, тяжело вздохнув, снова извлёк из кобуры генератор нарушений логики. Крутанув невероятностный барабан, ходок поднёс генератор к височной доле головного мозга и нажал спусковой крючок. Последней мыслью промелькнуло: " Опять писать детальный отчёт об операции..."

Время рвалось и сплеталось в серые мглистые кольца, то ускоряясь, то замерев на месте. Кольца пульсировали вокруг ходока, иногда захватывали его и сжимали своими периметрами до размера математической точки, затем снова растягивали в бесконечности. Хотя, что значит "затем"? Слово, лишённое смысла, как и любое другое описывающее некую последовательность состояний. Последовательности не существовало, как не существовало и причинно-следственных связей. Можно ли было говорить о единовременности всего происходящего? Или что следствие существовало до причины? Нет. Поскольку ровным счётом ничего не происходило, да и не могло ничего происходить в отсутствии самого времени. Да и о какой единоВРЕМЕННОСТИ в этом случае могла идти речь?

Внезапно всё кончилось, не успев ещё и начаться. Джонни переместился, его бил сильный тремор. Разумеется, всё вокруг стало другим, но никакие изменения на материальном уровне не могли повлиять на бесперебойное функционирование систем ходока. Однако Джонни терзало чувство безысходности, чувство по своей природе трансцендентное и непостижимое. Подобное чувство возникает словно озарение, вспышка, яркое и внезапное осознание катастрофичности вполне закономерного финала, но в который не веришь, даже переступив последнюю черту, находясь уже по ту сторону... Синдром гильотины.

Тонкий хруст перерезаемых костей и жил, внезапная теплота, разлившаяся по всему телу, удар, прыжок, ещё, затухающая серия, мир крутится вокруг тебя, легкое головокружение... Головокружение? Нет! Не может быть! Вот он - я! Со всеми моими чувствами, мечтами и желаниями! Фонтан крови, тело словно марионетка, которую лихорадочно дергают за все нити сразу. А ты? Сам ты? Всего лишь сторонний наблюдатель, обыкновенный зритель, сидящий в зале театра абсурда. Этого не может быть! Никогда! Никогда... Вот в этот самый миг и приходит озарение - нож гильотины падает второй раз, но уже в незримом мире, отсекая не голову, а одну единственную жизнь от всей её полноты... Падение в бесконечность. Затем приходит словно облегчение самая обыкновенная физическая боль... и наконец-то смеживает твои веки.

Джонни не собирался умирать, да и от синдрома гильотины умирали, а, по правде говоря, гораздо чаще сходили с ума только неполноценные особи низших сословий; несчастных подвергали немедленной и полной утилизации.

***

Диагностика организма прошла успешно, Джонни даже не пришлось запускать процедуру стабилизации и контроля. Многочисленные датчики, действуя по аварийным инструкциям, посылали данные в головной мозг, получали команды, совершали алогичные операции - все работы производились в фоновом режиме, поскольку не требовали увеличенного энергопотребления, дополнительной памяти или иных ресурсов.

Джонни обладал способностью к предельной концентрации, поэтому со стороны иногда выглядел рассеянным, но ни на одно мгновение он не отвлекался от основной задачи. Так и сейчас ходок самым тщательным образом изучал близлежащую местность.

Генератор его не подвёл. По всем известным признакам, хитроумно скрытым от органов чувств обыкновенного человека, поблизости располагалось гнездовье брадобрея. Джонни зафиксировал мысль, в очередной раз оказавшуюся в верхнем регистре динамической памяти - о странном характере предстоящей встрече, который можно было рассчитать исходя из необычных параметров поведения феодала.

Итак. Технология адаптации крестьян под трудовые повинности и в целях обеспечения безопасности находилась не на самом высоком уровне, и не просто превышала его - она лежала, если так можно сказать, в инородном ментальном пространстве. Далее. Гнездовье, в нарушение всех обычаев, располагалось не под землёй, ниже уровня сельскохозяйственных угодий, на которых трудились ленные крестьяне, - а по другую окраину Пути.

Да, Джонни, как и любой иной биомех, номинально относился к юрисдикции Империи и подчинялся её правилам, но кроме этого Джонни был ходоком, существование которого немыслимо вне Пути. Джонни не испытывал ненависти к феодалам, не служил Империи, он просто делал то, что должен был делать, не задумываясь о мотивах и последствиях.

Ходок бесшумно двинулся в направлении густых зарослей вечнозелёного плюща, которые не то образовывали, не то покрывали небольшой холм. До холма оставалось не более пяти с половиной метров, и тут Джонни услышал звонкое чириканье и топот босых ног. Он едва успел накинуть маскировочную сетку и трансформировать антенны в идеальное подобие ветвей, когда заросли выпустили из своих объятий стайку крестьян верхом на гигантских мыльных пузырях. Мужчины были одеты в разноцветные трико, а женщины носили коротенькие юбки и майки с глубоким вырезом - все они блестели свежевыбритыми фрагментами, как и полагалось цирковым крестьянам.

Бока пузырей лоснились и переливались, словно радуга в глазах наркомана; их плёнка, созданная силой поверхностного натяжения, покоилась в металлическом решётчатом каркасе, с внутренней стороны выстланным не иначе как шерстью шанхайского брамина. Соприкасаясь, металл и шерсть образовывали поверхностные электрические слои с противоположными знаками зарядов; созданный из насыщенного катионами раствора, пузырь отталкивался от шерсти, но притягивался металлом, что и обеспечивало метастабильное состояние системы. Кожаные сёдла с бубенцами венчали странную конструкцию, велосипедные педали передавали крутящий момент с помощью ременной передачи на большой деревянный винт, расположенный над килем, который также выполнял функцию руля и электрогенератора.

Нечто кошачье и змеиное проявлялось в движениях крестьян ловко управлявших воздушными транспортными средствами. Вскоре шары превратились в едва заметные чёрные точки.

***

Гнездовье брадобрея пестрело всей цветовой гаммой волос, когда-либо украшавших головы крестьян и лобки крестьянок. Это было настоящее произведение искусства и казалось, что посреди зарослей разложено полотно одного из великих мастеров Ренессанса.

Золотистая аура, созданная интерференцией световых волн на тончайших биологических нитях, задавала позитивное настроение. Джонни Уолкер ласково провёл когтями по ажурной паутине, ловя её вибрации, которые позволяли отследить любое движение в радиусе ста метров, и двинулся навстречу пришельцу. Его многочисленные лапы ловко скользили по прочному фибриону каркасных нитей избегая попадания в капельки клейкого секрета ловчей конструкции.

Пока всё происходило именно так, как Джонни задумал. Вскоре восемь фасетчатых глаз ДжонниУолкера встретились взглядом с инфракрасными датчиками и камерами Джонни Уолкера. Одновременно запустился и корректирующий генетический процесс, и программа синхронизации. Но Путь нельзя описать, иначе он лишится постоянства.

***

Джонни огляделся по сторонам. Паутина была пуста и, казалось, заброшена уже очень давно - местами зияла дырами, на нити налип старый пыльный мусор состоящий из сухих ветвей с пожухлыми листьями грязных оттенков зелёного цвета.

Индикатор указывал на завершение процедуры синхронизации. Всё. Задача выполнена. Джонни переместился. Среди жёлтых снопов застенчиво маячили неуклюжие фигурки крестьян. Джонни приветливо помахал им антеннами, и, выпустив шасси, растаял в серой, густой пыли дорожного покрытия.

Ведь не важно, кто ты такой, чем занят, на чьей стороне находишься. Главное, когда ты движешься по Пути - всегда оставаться самим собой.

Не так ли?



Март 2008



"В моей альтернативе есть логический блок,
Спасающий меня от ненужных ходов,
Некий переносной five o'clock,
Моя уверенность в том, что я не готов.

И когда я думал, что был начеку,
Сигнал был подан, и выстрел был дан,
И меня спасло только то,
Что я в тот момент был слегка пьян.

В моей альтернативе ни покрышки, ни дна,
Я, правда, стою, но непонятно, на чем.
Все уже забыли, в чем наша вина,
А я до сих пор уверен, что мы не при чем..."

Б.Г.

---

Комментарии: 88, последний от 28/06/2008. © Copyright Даймар Сонни (Daymara-S@yandex.ru) Размещен: 24/12/2007, изменен: 13/02/2009. 74k. Статистика. Рассказ: Фантастика

Ваша оценка: не читать очень плохо плохо посредственно терпимо не читал нормально хорошая книга отличная книга великолепно шедевр

---

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"