Спесивцев Анатолий Фёдорович: другие произведения.

5. Настоящий потоп. Глава 1

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Создай свою аудиокнигу за 3 000 р и заработай на ней
Уровень Шума. Интервью
Peклaмa
 Ваша оценка:


1 глава.

Весна идёт, войне дорогу.

Евразия, весна 1639 года от Р. Х.

  
   Исторический процесс инерционен, и нелегко развернуть его в сторону от проторенного, наезженного пути. Аркадий читал об этом в хороших альтернативках и теперь мог убедиться, что любимые авторы не врали.
   Не потерявший Багдад и Междуречье, а наоборот, приобрётший немалый кусок Анатолии шах Сефи так же позорно, как и в реале, проигрывал войну Великому Моголу Шах-Джахану. Индус особыми талантами в воинском деле не отличался, но по бездарности Сефи его переплюнул. Блестящая и многочисленная тюркская конница, составлявшая основу армии Сефенидов, легко громила врагов в поле, но была бесполезна при штурме крепостей, а поход затеяли ведь ради отвоевания Кандагара. Воспользовавшись длительной войной персов с турками, индусы сумели вернуть его себе. До побед шаха Аббаса он принадлежал именно моголам.
   Заведенных в подражание янычарам гулямов, омусульманенных грузинских мальчиков, для этого не хватало. Османским янычарам они сильно проигрывали во многих отношениях. Недостаточно многочисленные, заметно уступавшие прототипам в выучке и вооружённости, они такую твердыню взять не могли. А собственно персы... о них и вспоминать не стоило. Да и приличной артиллерией, весьма развитой у осман, шахская армия похвастаться не могла. Поэтому планы Сефи дополнительно поживиться территорией от находящейся в смуте Османской империи накрылись медным тазом. Не до того ему стало. К потерям в Афганистане добавилась угроза от нашествия узбекских ханов, персы прочно увязли на востоке.
   Ещё восточнее, в Джунгарии наметили на следующий год встречу и монгольские тайши. Многочисленные победы маньчжуров их не на шутку встревожили, уже явственно проглядывал крах династии Мин и реальная опасность для кочевников. Маньчжурский вождь Абахай уже переименовал Позднюю Цзинь в Цин и покорил восточных монголов. Прихватив с собой старших сыновей для представления знати других племён и немалое войско, что потом спасло ему жизнь, туда отправился и калмыцкий предводитель Хо-Урлюк. Впрочем, большая часть подчинённых ему кочевников осталась в Приволжье и Прикубанье. И почти все они готовились к новому походу на Польшу.
   На крайнем западе Европы, в Англии случилось то, чего не могло не случиться. Шотландцы отказались подчиняться ещё недавно обожаемому королю из-за затеянной им реформы англиканской церкви. Войск у него не было, деньги, полученные на снаряжение эскадры, он успел потратить, пришлось снова собирать парламент, разогнанный недавно. Неблагодарные депутаты вместо финансирования армии для покорения одноплеменников короля взялись за антикоролевскую деятельность. Среди прочего ему в вину ставилось и зверское убийство некоего джентри-протестанта с семьёй, Кромвеля. Попытка разогнать непослушных болтунов Карлу не удалась, обе стороны начали собирать армии, в стране разразилась гражданская война.
  

Франция, Париж, Лувр.

  
   - ...и волнения в Провансе быстро подавлены.
   - Мне донесли, что бунтовали там не только крестьяне, но и горожане.
   - О, сир, весьма незначительное число городского плебса из числа малоимущих. Большая часть горожан в бунтах не заинтересована и помогает нам наводить порядок.
   - Да? А мне говорили, что бунтовщиков поддерживало большинство горожан, и одним из главных их требований была ваша отставка.
   - Сир, я всего лишь ваш верный слуга, выступая против меня, они покушаются и на вас.
   - Мы ценим вашу преданность, кардинал, но если волнения перекинутся и на армию, не только нам обоим - всей прекрасной Франции придётся плохо.
   - Ваше величество, сейчас предпринимаются все мыслимые и немыслимые шаги для предотвращения такого поворота событий. Частично крестьянские бунты и волнения в городах связаны именно с этим. Мы беспощадно выколачиваем налоги из них, чтобы обеспечить безусловную победу Франции на полях сражений.
   - А как же вы объясните уход половины казаков?
   - Ушли дикари-схизматики, некоторое количество немцев-протестантов и самые недисциплинированные из поляков. Схизматиков, по моим сведениям, позвали с родины, немцы ушли за компанию. Донанятые в их отряды польские и немецкие католики остались здесь.
   - Хм... немцы-казаки?
   - Среди тех разбойников встречаются представители самых разных народов. Французы, говорят, тоже есть. Нанимали немцев из желания увеличить надёжность отрядов. Шпионы доносят, что казаки массово покидают и армии наших врагов.
   - Главное, чтобы волнения не перекинулись на других наёмников.
   - Как я уже докладывал, для этого предпринимается всё возможное и невозможное. Нам удалось обеспечить питанием и кормами все наши армии.
   - А герцог Саксен-Веймарский утверждает обратное.
   - Сир, его войска собраны и снабжаются за наши деньги, но я не уверен, что это наша армия. Мне кажется, он убеждён, что мы пошли на свержение герцога Гиза и войну с Испанией ради образования независимого герцогства с ним во главе.
   - Считаете, что его пора убирать?
   Ришелье, отвечавший до этого немедленно, не задумываясь, замешкался. И не счёл необходимым скрывать некоторую нерешительность.
   - Эээ... видите ли, сир, с одной стороны, у нас нет больше такого полководца, его блестящая кампания, в прошлом году закончившаяся взятием Брейзаха, серьёзно склонила течение войны в нашу пользу...
   - В отличие от вашей авантюры с походом на Фонтараби.
   - Сир, там войсками руководил совсем не я, вы же сами осудили герцога Лавалета за это поражение. А там, где армией командовал я, мы одержали блистательную победу. Ле-Катле взят, испанцы изгнаны из Пикардии.
   - Ладно, ладно, мы оба знаем, что не тот герцог был главным виновником разгрома наших войск. Но не судить же мне близкого родственника*. Продолжите лучше о герцоге Бернгарде.
   - Сир, он выдающийся полководец, но боюсь... меньше всего его волнуют интересы прекрасной Франции и, простите, Вашего Величества. Я начинаю опасаться, что он использует нас для завоевания для себя, как минимум, герцогства, которое мы уже объявили нашей провинцией, а как максимум...
   Кардинал опять взял паузу и показал смущение.
   - Говорите прямо, вы же знаете, моё к вам благоволение и уважение. Я умею выслушивать и неприятные вещи.
   - Сир... подозреваю, что он сам метит на престол императора. Причём императором он будет куда более сильным и опасным, чем нынешний Габсбург.
   - И что вы предлагаете делать?
   - Не знаю, сир... решения ТАКИХ вопросов - ваша прерогатива.
   Король откинулся на высокую спинку стула и весьма неприятным взглядом уставился на собеседника. В кабинете воцарилось тягостное молчание. Однако переиграть Ришелье в гляделки Людовику не удалось. Кардинал смотрел в ответ преданным взглядом, взглядом слуги, готового исполнить любое приказание господина. И, Бурбон об этом точно знал, здесь не было притворства.
   - Нет. Я запрещаю вам тайно убивать его. Положимся на волю Господа. ОН рассудит.
   - А создавать ему проблемы и ослаблять его?
   - Вот это, как я понимаю, ваш прямой долг. Судя по его письмам, вы уже этим занимаетесь.
   - Не совсем так, сир, - тяжело вздохнул министр-кардинал. - Денежные затруднения и нехватка продовольствия есть у всех наших генералов. Я докладывал уже Вашему Величеству, что хлеб уродился на полях Франции в прошлом году плохо, в некоторых провинциях - например, в Нормандии - просто голод, крестьянам самим есть нечего.
   - Так закупите за границей!
   - Увы, сир, негде. Видимо, Господь разгневался на творящиеся в Европе безобразия, и хлеба не хватает почти во всех цивилизованных странах. Ранее его закупали в трёх местах, Московии, Польше и Оттоманской империи. Но московиты теперь им торговать отказываются, говорят, что самим не хватает, у них тоже недород. У турок, сами знаете, сейчас три султана и полстраны в руинах. На вывоз хлеб был только в Египте, но его скупили англичане и голландцы. Польша разорена прошлогодними набегами дикарей. В начале осени они немного зерна продали, но потом Владислав, получив от нас заем, резко ограничил вывоз хлеба и ввёл налог на его экспорт.
   - А именно вы настаивали на выделении ему огромной субсидии. И вот вам благодарность.
   - Сир, его можно понять, полстраны разорено, там голод не в отдельных деревнях, а в половине провинций.
   - Голод? Да самый лёгкий из приезжавшей оттуда делегации весит больше нас с вами вместе взятых. А самый тяжёлый - так, наверное, в два раза! По-вашему, они от голода опухли?! И деньги они в Париже тратили так, будто боялись, что они скоро выйдут из моды. На модельеров, ювелиров и проституток пролился настоящий золотой дождь. Даже я не могу себе позволить тратить столько на нужды двора.
   - Ваше Величество, в делегацию входили магнаты, высшая их знать, они не привыкли отказывать себе ни в чём.
   - Раз их Польша в беде, пусть учатся. И вообще, не понимаю, почему мы должны оплачивать их настолько дорогие привычки. Подозреваю, что большая часть выделенного Польше займа перешла в руки парижских ремесленников и дам лёгкого поведения.
   - О, нет, сир...
   - Именно, нет! Запрещаю, вы слышите, категорически запрещаю выделять этим бездельником даже су. Мне доложили, что среди потраченных ими денег было немало наших золотых экю. Новеньких, подозрительно похожих на те, которые пропали где-то в их стране, так и не доехав до Трансильвании. Вы можете гарантировать, что никто из них не участвовал в уничтожении нашего посольства?
   Могущественный министр-кардинал, до этого бестрепетно смотревший в глаза повелителю, отвёл взгляд, закашлялся, легко поклонившись, отпил вина из стакана, стоявшего перед ним. У него подобных сведений было куда больше, как и доносов, что немалая часть потраченных магнатами экю оказалась фальшивыми. В свете чего он и сам резко пересмотрел своё отношение к Польше и очень сожалел о деньгах, там потраченных, судя по всему, впустую. Теперь приходилось бороться за собственный имидж в глазах повелителя.
   - Молчите?! - продолжил гневное выступление король. - И никаких следов денег, отправленных Ракоци, тоже, разумеется, не нашли?
   - Нашли, сир.
   - Где?!
   - В Литве, Ваше Величество. Есть серьёзные основания считать, что посольство было уничтожено отрядом какого-то магната из Литвы, а не из Польши. Именно туда ведут следы похитителей.
   - Вы связались с ними?
   - Конечно, сир. Но ни Великий гетман, ни их Великий канцлер внятно объяснить ничего не смогли. Категорически отказываются признавать участие литовцев в нападении на посольство.
   - Жаль, что они так далеко... Больше с этой страной, я имею в виду и Польшу, и Литву, дела не имейте. Армию на них, к сожалению, не пошлёшь.
   - Ваше Величество, надеюсь, уже весной польские войска, собранные не без нашей помощи, разобьют схизматиков-бунтовщиков и восстановят поставки хлеба в полном объёме. Мне сообщили, что они собираются двинуть на восток огромную, почти трёхсоттысячную, армию.
   - Сколько?
   - Да, сир, вы не ослышались, около трёхсот тысяч, в том числе многочисленную тяжёлую конницу и множество нанятых в Германии пехотинцев.
   - Хм... такое нашествие и нам не отразить, не то что диким казакам. Кстати, вы не забыли, что до всех этих событий поляки были нам скорее врагами, чем союзниками? А если после разгрома казаков они двинут войска в Германию? Кто тесть Владислава, помните?
   - Ваше Величество, на запад они такую армию двинуть не смогут. Эти магнаты и шляхта так своенравны... столько сил они смогли собрать только для отражения угрозы с востока. Это в основном шляхетское ополчение, за пределы страны они не пойдут. Поляки сильны только на своей территории.
   - Если смогли собрать один раз, смогут и второй. Раз разорены, могут захотеть пограбить. С казаков много не возьмёшь, Германия и Фландрия разграблены. И тогда мы получим вместо завоевания Германии вражескую армию под Парижем.
   Озвученная кардиналом цифра численности польской армии произвела на короля очень неприятное впечатление. Он уже доказал в тридцать шестом году, что не трус, однако пусть малая, но вероятность такого нашествия Людовика всерьёз встревожила.
   - Сир...
   - Вы говорили, что император искал пути к миру?
   - Да, Ваше Величество, но...
   - Пошлите надёжного человека - эх, как не вовремя умер отец Жозеф - узнать об условиях, на которые он согласен. Мы не будем спешить, но лучше вместе со шведами договориться о предварительных условиях. Настаивайте на границе по западному берегу Рейна, для начала. Что-то можно уступить, но Эльзас и Лотарингия наши навсегда.
   - Но как же договор со шведами?
   - Думаю, у них разведка тоже имеется. Появление в Германии польской армии, пусть хотя бы стотысячной, и для них будет катастрофой. Ведь после победы над казаками Владиславу наёмники и свои горячие головы станут не нужны. Угадайте, на помощь кому он их пошлёт?
  
   Ришелье был уверен, что никакой гигантской армии из Польши на запад выйти не может. Но и не выполнить приказ короля не мог. Впрочем, король ведь не приказал немедленно заключать мир, надо только подробнее узнать, чего император хочет и на что он согласен. Оксешерна не дурак, на выгодный временный мир тоже может согласиться. А когда Польша опять погрузится в привычную дремоту, можно и додавить Габсбургов. В союзе с турками, например.
  
   * - Вторжением в Басконию командовал молодой принц Конде, близкий родственник короля.
  

Германия и Чехия, Польша и Литва.

  
   Резкое сокращение хлебных поставок извне на войсках обеих воюющих сторон сказалось очень сильно. Они и в нашей истории терпели сильную нужду в продовольствии, из имперской армии Галласа даже было массовое дезертирство из-за этого. Теперь же к грозным воякам и ни в чём не виноватым мирным жителям наведался северный пушной зверёк. В сфере досягаемости войск крестьянство уничтожалось под корень. Даже если селянам удавалось где-нибудь укрыться, без подчистую выгребаемого солдатами зерна у них не было шанса дожить до весны.
   Шведский полководец Баннер, получив четырнадцатитысячное подкрепление из Лифляндии и Скандинавии, успешно вытеснял голодающих врагов из менее пострадавшей, чем другие германские провинции, Саксонии и ворвался в Чехию. Рыцарский кодекс поведения, которого шведы придерживались при Густаве Адольфе, давно канул в лету. Теперь они вели себя так же беспощадно жестоко и грабительски по отношению к мирному населению, как и остальные участники конфликта. Всё, что можно было забрать и вывезти, вывозилось, что прихватить с собой было невозможно, уничтожалось. Особенное внимание шведы уделяли уничтожению домниц как конкурентов их собственной металлургической промышленности.
   Но и в Австрии или Баварии, пострадавших от войны не так уж сильно, цены на хлеб поднялись весьма заметно. Теперь закупить что-либо на юге, в охваченной войной за султанский трон Оттоманской империи, австрийцы не могли. Именно дороговизна хлеба провоцировала горожан на волнения. Очень плохо пришлось местным евреям, их немецкие бюргеры ненавидели искренне и сильно. Заметно ухудшал ситуацию и непрерывный поток беженцев с юга Балкан. Им тоже ежедневно хотелось кушать, на ценах это сказывалось отнюдь не в сторону их уменьшения. Фердинанд испытывал серьёзные трудности с организацией армии для изгнания Баннера из Чехии.
   Именно катастрофическая нехватка продовольствия у воюющих сторон позволила Малой Руси, Польше и Литве нанять или привлечь большие воинские контингенты. К Хмельницкому по его зову прибыли многочисленные наёмники из Малой Руси, до этого участвовавшие в тридцатилетней войне, в основном на стороне империи. Не столько из патриотического желания помочь в трудную годину родине, сколько из-за голода. Заодно удалось нанять несколько интернациональных отрядов пехоты.
   В Польшу вернулись поляки-лисовчики, в придачу к ним Владислав нанял много тысяч пехотинцев самых разных национальностей. К тридцать девятому году наёмники не считались с вероисповедованием и готовы были служить любому, кто заплатит. Платить польский король мог - принудительно выкупленное на складах Гданьска зерно на прокорм армии у него имелось.
   В разных районах Польши положение отличалось чрезвычайно. Люблинское воеводство лежало в руинах, в нём не были ограблены только хорошо укреплённые местечки и замки, но сельскую местность орды налётчиков опустошили полностью, хлеба здесь было даже меньше, чем в Германии. Малая Польша и юг Великой Польши потерпели сильно, но не в такой степени. Немалая часть селян успела спрятаться в замках и городах, а потом, выйдя из них, собрать урожай. Скудный по сравнению с обычными годами, но позволявший им надеяться пережить зиму. Север Великой Польши пострадал от нашествий намного меньше, а Поморье так и вовсе выиграло за счёт резкого повышения цен на зерно.
   Считавшая себя солью земли шляхта проявляла патриотизм в зависимости от степени разорения. На юге и в центре Посполитое рушение собрало десятки тысяч воинов, а на севере гордые владетели поместий не видели причины ехать куда-то воевать. Им и так хорошо было.
   Также несколько тысяч воинов наняли и Радзивиллы, встревоженные до крайности происходящими у границ Литвы событиями. Срочно ремонтировались укрепления на востоке и юге литовских владений, стягивались туда военные припасы и продовольствие. Именно как идущих в Литву пропускали поляки казаков и наёмников, направлявшихся в Малую Русь из Германии и Чехии. Нетрудно было догадаться, что недолго оставалось этому региону быть островком стабильности и мира, кстати, очень относительных - селянские бунты не прекращались, хоть и зимой стали более редкими. В Великих Луках, Брянске, других приграничных русских городах накапливались припасы для войны. Ни для кого в Литве не было секретом желание царя вернуть себе Смоленск.
   Заметно осложнилось и положение крестьян в Швеции. Собственно в метрополии они бунтовали почти непрерывно, а из Эстляндии и Финляндии началось их повальное бегство в Московию, охотно принимавшую беглецов и выделявшую им землю за Белгородской засечной чертой. В связи с прекращением бегства из Малой Руси заселять плодороднейшие чернозёмы было просто некем. Так что даже часть новгородских помещиков переселили вместе с их крестьянами на юг, благо опасности татарских набегов уже не было.
   И совершенный бардак воцарился в Румелии. В связи с выводом османских войск Еэном для завоевания султанского трона турки полностью потеряли контроль над большей частью вилайета. Ракоци после договорённости в Чигирине не стал дожидаться весны и вторгся в османскую часть Венгрии. За короткое время он легко завоевал всю её территорию, споткнувшись только об мощные укрепления Буды, где османский гарнизон остался. Не решаясь на штурм, он обложил город, не без оснований рассчитывая, что долгой осады османам не выдержать.
  

Эскишехир, Анатолия, 19 шавваля 1048 года Хиджры.

(23 февраля 1639 года от Р. Х.)

  
  
   Уже осенью Еэн осознал, нет, прочувствовал до самых глубин своих кишок и печёнки, ошибочность решения ввязаться в борьбу за титул султана. И дальнейшее развитие событий только подтверждало этот вывод. Чем дальше, тем более зримо. Во снах он теперь видел не торжественное опоясание себя саблей Османа, а приближение эшафота, к которому его влекут для сдирания кожи с живого. У него даже мелькнула мысль, что надо бы втихую удавить всех палачей, умеющих совершать эту казнь, но потом, следом, пришла вторая - о том, что такие специалисты есть у всех претендентов на трон султана. Да и заняты были палачи в Истамбуле даже куда более сильно, чем во времена бешеного Мурада. Плохо было в столице великого халифата, охваченного смутой.
   Они не говорили на эту тему, но у Великого визиря создалось впечатление, что и сердара войска Муссу, визиря Кенана, остальных членов дивана преследуют схожие предчувствия. Оставалось молиться Аллаху, чтоб никто из них не оказался настолько глуп и не совершил предательства. Им всем, в отличие от простых воинов и офицеров, пути назад не было. Вперёд, только вперёд, где их ждала победа. Или смерть. Но не прощение от бывших товарищей. И не переиграешь то роковое решение... Однако воину капыкуллу унывать не пристало, какие бы опасности его ни подстерегали, бежать от них он не будет. Вперёд, так вперёд, и пусть будет, что предначертано Аллахом.
   Ещё летом из города началось массовое бегство жителей. Сначала иноверцев, первыми потянулись в Палестину евреи, Еэн тогда ещё радовался, что Ахмаду резкое увеличение иноверцев в Палестине выйдет боком, однако хитрющие иудеи каким-то образом смогли прижиться на новом месте. Потом тронулись из Константинополя греки, большинство на острова Эгейского моря, остальные в захваченный казаками Крым. Туда же двинулись и армяне, болгары, сербы... даже те, кто недавно прибежал в столицу из пострадавшей от переселения татар Румелии.
   Поэтому, когда в середине осени начались погромы иноверческих кварталов, добыча озверевших от бедности и голода погромщиков оказалась куда меньшей, чем они ожидали. Зато сопротивление неверные оказали неожиданно сильное. В результате боёв многие кварталы, уцелевшие во время набега казаков, сгорели, от города, недавно ещё прекрасного, остались жалкие остатки. Покрытые копотью, грязные, они сейчас глаза радовать никак не могли.
   Уводя войска из города, Еэн знал, именно не предполагал, а точно знал, что голодная беднота набросится на живущих неподалёку иноверцев. Но кормить огромный город было нечем, необходимо было разгрузить его от избыточного населения. Любой ценой. Выплеснув ярость на христиан, люди на некоторое время успокоятся, решил тогда он, и диван поддержал его тогда полностью.
   И подстрекаемые фанатичными муллами одни стамбульцы ринулись убивать, грабить, насиловать других стамбульцев. Мусульмане христиан. Вопреки сложившемуся у нас мнению, Османская империя тех лет в сравнении с другими государствами Европы была весьма терпимым к иноверцам государством, уступая в этом разве что Речи Посполитой и России. Кстати, несравненно превосходя любое западноевропейское государство. Однако в трудные годы власти умело направляли недовольство мусульман на иноверцев. И горели тогда у "неверных" дома и храмы, и гибли страшной смертью тысячи, порой десятки тысяч ни в чём не виновных людей.
   Христиане конкретных религиозных течений и национальностей обычно селились вместе, в одном квартале. Подготовку к погрому они заметили. Самые умные немедленно попытались бежать, бросив всё нажитое имущество, и многим это удалось. Другие понадеялись, что беда пройдёт мимо, и остались. К тому времени христиане составляли более трети населения города, многие надеялись отбиться. Вот они то ошиблись.
   Разгромив все иноверческие, кроме одного еврейского, кварталы в южной части города, погромщики двинулись в Галату, где христиане составляли большинство населения. В городе разгорелись настоящие уличные бои, поначалу грекам, армянам и болгарам удавалось не только отбивать атаки озверевших земляков, но и контратаковать, в эти дни горели не только христианские дома и храмы. В другое время им таки удалось бы отбиться, но на помощь жаждавшим крови фанатикам, уверенным, что все их беды идут от соседей, поклоняющихся Иссе, пришли янычары, жители пригородов и недалёких селений. Двойное-тройное численное преимущество и активное использование огнестрела склонили колебавшуюся чашу весов в сторону мусульман. Раз за разом они прорывали, пусть и неся немалые потери, оборону христианских кварталов и в них воцарялся ад на Земле. Почему-то его людям удаётся воссоздавать куда чаще, чем рай.
   Умные матери сами убивали своих детей, зная, что иначе им предстоит скорая и мучительна смерть, погромщики насиловали даже совсем юных девочек и мальчиков. Те, кого просто убивали, могли считать себя счастливчиками, разъяренные ожесточённым сопротивлением мусульмане проявляли в убийствах незаурядную фантазию. Вакханалия насилия и смерти воцарилась в прекрасном некогда городе.
   Уничтожение или изгнание трети, если не больше, населения продовольственной проблемы не решило. Уже через несколько недель она обострилась ещё сильнее. Из рациона горожан почти исчезла рыба, которую раньше ловили греки из пригородных посёлков и деревень. Они большей частью успели погрузить на свои рыбацкие лодки семьи и даже некоторую часть немудрящего скарба и уйти в море. Лодок, пригодных для рыбной ловли, осталось мало, да и море в сезон осенних штормов мало подходит для обучения такому ремеслу. Слишком часто смельчаки не возвращались обратно. А вполне правоверные селяне из пригородов стали придерживать продукты, надеясь получить за них зимой намного больше.
   К этому времени и многие состоятельные мусульмане уехали прочь, в Египет, Алжир, даже к франкам. Но и оставшихся в городе, нерасторопных и несообразительных, а также просто нищих, не имеющих возможности уехать, было слишком много. Поспешный вывод войск из Румелии стал роковой ошибкой.
   Взбаламученные голодом и ненавистью гяуры устроили там настоящую охоту за правоверными, убивая их вне зависимости от пола и возраста. Еэн, когда понял, что выяснение отношений с Гиреем и оджаком переносится на весну, перебросил часть войск обратно, однако слишком поздно. К весне ему удалось восстановить уверенный контроль только над материковой Грецией, Южной Болгарией, Добруджей и большей частью Албании. Македония, Северная Болгария, опустошённые произошедшими событиями, стали ареной борьбы с расплодившимися гайдуками. Сравнив потери своих войск там и мизерность поступлений оттуда, он оставил за собой только прибрежную полосу, отдав непокорные вилайеты на кормление татарам. Попытка вернуться в не разорённую Сербию обернулась разгромом посланного туда войска черногорцами. Вследствие чего, и контроль над Северной Албанией, населённой преимущественно христианами, Еэн потерял. Поклявшись жестоко отомстить, он вынужден был отложить мщение на потом.
   Естественно, теперь ждать поступлений продовольствия из Румелии, способных прокормить огромный город, не приходилось. О крымском или египетском хлебе можно было только мечтать, треть же Анатолии, им контролируемая, прокормить сотни тысяч стамбульцев не могла. То немногое, что удавалось собрать, диван распределял между войском и жившими в Истамбуле янычарами-ветеранами. Именно эти уже не ходящие в походы воины и поддерживали хотя бы видимость порядка в умирающем городе.
   Цены на хлеб и любую еду взлетели до небес, и базары, куда пригородные селяне привозили свои немудрёные урожаи, пришлось охранять целыми ортами. Немного погодя их вообще довелось вывести за пределы городских стен, слишком часто арбы, везущие еду, подвергались налётам, желанной добычей для грабителей были и ишаки или старые лошади запряжённые в них. Торговля собственными детьми стала обыденным явлением, их продавали, чтобы спасти. Но покупателей было несравненно меньше, чем продавцов. Ослабевшие от недоедания жители мёрли от любых, даже не очень опасных в другое время болезней, землекопы не успевали отрывать могилы для умерших.
   Голод стал тяжёлым испытанием для горожан. Надо заметить, что благодаря шариату в мирные годы жизнь в мусульманском обществе куда менее криминализирована. Там совершается намного меньше краж и других подобных преступлений. Причём, меньше как бы не на порядок, чем в равном по величине христианском городе. Но срывается в разбойный беспредел исламское общество несравненно легче и с более тяжёлыми для его членов последствиями. Недовольство стамбульской бедноты было умело направлено на сохранявшиеся иноверческие общины. Из них к весне в городе осталась одна - ставшая совсем малочисленной еврейская, тщательно охраняемая проживавшими в Истамбуле янычарами. Даже патриарх и его окружение убыли на один из островов Эгейского моря. От всеобщего городского восстания Еэна спасала регулярная мобилизация желающих в армию, куда охотно записывались все сохранившие силы и имевшие здоровье.
   Евреи-ростовщики продолжали свои дела, собирали выкупленные налоги, от них тёк, пусть ставший совсем тоненьким, денежный ручеёк, поэтому все попытки голытьбы пограбить и этот квартал пресекались самым жестоким образом.
   К концу зимы в городе осталось очень мало детей и стариков, они оказались особенно уязвимыми. Многие пожилые люди сами уходили из семей, чтоб дать шанс на выживание собственному потомству. В исламе существует культ не детей, а подчинения старшим, ранее такого обычая, в отличие от Японии, здесь не было. Но в сложившихся обстоятельствах бабушки или мамы, видя угасание внуков или детей, добровольно покидали семью в надежде, что их малыши благодаря этому смогут выжить. Других, "недогадливых", не очень высокоморальные взрослые потомки изгоняли или просто убивали сами.
   Неслыханное дело, но даже прелестями своих жён и дочерей некоторые стали торговать в открытую. Коммерция в городе почти умерла, и почтенные, уважаемые ранее люди, стали зазывать мужчин к своим ближайшим родственницам для удовлетворения похоти. Кстати, далеко не все посетители выходили из импровизированных публичных домов живыми. Убийство, ранее редкое в огромном городе, в эти страшные времена стало ежедневной обыденностью. Каждое утро стража собирала на улицах раздетые догола трупы.
   Да что там проституция! Еэну пришлось принимать меры против каннибализма. Исчезновения людей теперь нередко было вызваны не тем, что они ушли или их насильственно увезли. Часто выяснялось, что бедолаг убили для съедения родственники. Были случаи, когда мужчины начинали убивать собственных детей, одного за другим, себе на еду. Некоторые даже пытались начинать торговлю человеческим мясом под видом козлятины или конины. По Истамбулу пошли шутки наподобие:
   - А мясо в пирожке точно свежее? Этот ишак точно не сдох неделю назад?
   - Что вы! Он ещё сегодня утренний намаз совершал!
   Великий визирь приказал всех торговцев, не могущих предъявить доказательство халяльного происхождения пищи, казнить самым лютым образом, однако их число не уменьшалось. Дешевизна продуктов манила истощённых людей, не желавших задумываться о её причинах. Многие просто спешили воспользоваться случаем кинуть хоть что-то съедобное в вечно голодное брюхо, пытались накормить, спасти от смерти угасающих от голода родных. Население в столице сокращалось, но всё равно было слишком большим для территории, которую он реально контролировал.
   Такое положение с продовольствием не могло не выйти боком властям. Еэну пришлось несколько раз за зиму бросать войска на подавление бунтов среди голодающих стамбульцев. От голода люди теряли страх смерти, и их приходилось убивать, чтобы остановить. Бунтовщиков беспощадно рубили, недобитых вешали, превращая целые улицы в лобное место, но самые жестокие кары наводили страх ненадолго. Пришлось даже прибегнуть к сожжению нескольких бедняцких кварталов вместе со всеми жителями, чтобы навести порядок. К счастью, самые крепкие и активные всё же охотнее вербовались в армию, так что недостатка в добровольцах у него не было. Оружейники в мастерских на всей подвластной территории работали не покладая рук, чтобы обеспечить новобранцев ружьями и саблями.
   Официально это не признавалось, но последний месяц он смог избежать больших потерь в армии только благодаря поставкам зерна из Крыма. Смешно было думать, что приезжавшие торговать им крымские татары действовали сами по себе, без позволения и поощрения хозяйничавших у них казаков. Оценивали они хлеб очень, просто невиданно дорого, но и запрашивали не золото или серебро, а медь. Точнее, бронзу стамбульских пушек. Её торговцы с северного побережья Чёрного моря оценивали как раз весьма дёшево, ввиду плохого качества. Ещё в середине осени такое предложение стало бы поводом для медленной казни наглецов, однако зима расставила свои приоритеты. Кардинально отличные от прежних.
   Срочно собранный Еэном диван единодушно поддержал идею о продаже купцам старых пушек из крепостей пролива и всех тонкостенных монстров из крепостей собственно Истамбула. Ничем они не помогли во время налёта шайтановых вылупков весной, а весили много. Обмен этих бесполезных чудовищ на зерно просто спас его армию в январе и начале февраля. Правда, только одних гигантских пушек не хватило, пришлось отдать и часть средних орудий, однако для борьбы за престол (и собственную жизнь членов дивана султана Мустафы Первого) они были бесполезны, в полевых сражениях османы использовать артиллерию толком не умели. Помимо пушек на север поехали колокола из пригородных греческих монастырей, иконы оттуда же, старые доисламские книги. За книги давали совсем немного, но давали, а каждая лепёшка здесь была сейчас на вес золота.
   Мореплавание этой зимой в Чёрном море было как никогда активным. Правда, плавали там теперь не османские, а казацкие корабли, но нападать на греков, везущих на юг, в Палестину, евреев, означало лишиться последнего стабильного источника средств. Корабли проплывали мимо города, не задерживаясь возле него, попытки перехватить и ограбить их для самостийных разбойничьих банд на лодках закончились весьма печально. Незадачливых пиратов просто расстреляли. Ожесточённый пушечно-ружейный огонь не дал им и малейшего шанса ворваться на палубы.
   Сожалея о необходимости оставить в Румелии часть пехоты в крепостях, прежде всего в прибрежных, и конницу буджаков, завязшую в борьбе с гайдуками, Еэн двинулся на врагов сразу же, как только позволила погода. В поход на Гирея шли восемьдесят пять тысяч пехотинцев, пятьдесят тысяч конников, в основном - ногаев и татар. Выступили поначалу и полтысячи топчи с сотней небольших орудий, но из-за нехватки тяглового скота большую часть пушек пришлось оставить в Бурсе, так что топчи шли налегке, с расчётом на использование орудий из крепостей и трофейных. Быков нашли для перевозки всего полутора десятков небольших орудий. Именно отсутствие достаточного количества животных, способных тащить арбы с порохом и едой, стало третьей по значимости проблемой Еэна. На много переходов вокруг Стамбула скот был съеден зимой. Это коснулось даже ишаков и лошадей. Из-за чего пришлось брать с собой только самое необходимое.
   Второй стала недостаточность продовольствия, его удалось собрать всего на одну неделю пути. Немалая часть конницы была послана вперёд для изъятия зерна у райя в части страны, до которой его отряды зимой не добирались. Такое мероприятие было фактическим смертным приговором для семей этих бедолаг-турок, но другого способа сохранить войско найти не удалось. Причём уверенности, что посланным удастся собрать достаточное количество хоть какой-то еды, не имелось. Они были вынуждены действовать большими отрядами в несколько сот всадников, а это отсекало из зоны патрулирования малые поселения в стороне от дорог. Взбешённые нестерпимыми повинностями и поборами турки устраивали настоящую охоту за небольшими османскими отрядами, уже в первом месяце зимы посланные куда-либо группы меньше трёх, а лучше пяти сот человек исчезали бесследно или возвращались сильно потрёпанными и без еды. На дорогах свирепствовали разбойники, собираясь порой в небольшие орды и делая передвижение по дорогам Анатолии возможным только для значительных воинских формирований. Даже курьеров приходилось посылать в сопровождении сотни, а то и двух-трёх сотен всадников, иначе они заведомо никуда бы не доехали.
   Главной же опасностью сам Великий визирь считал резкое ухудшение отношения к себе в собственной армии. Татары и не очень скрывали своей ненависти, смотрели по-волчьи, им-то наверняка был бы по сердцу султан Гирей, а не безумный Мустафа. Привычно склоняли головы, но бросали далеко не дружеские взгляды сзади янычары. Порой у него спина начинала чесаться от этого, а чувство опасности криком кричало о смерти, грозящей отовсюду. Если весной и летом воины оджака Истамбула дружно его поддерживали в возведении на трон последнего Османа, то осенью нравственный климат в войске стал стремительно ухудшаться. Он благоразумно нигде не показывался без большой охраны, но чем дальше, тем больше сомневался в её надёжности. Всех заподозренных в сношениях с Ислам-Гиреем подвергали допросам под пыткой, оговоренных подозреваемыми казнили, но любви такие действия к нему не прибавляли. Приходилось делать ставку на страх, в конце концов, покойника Мурада тоже никто не любил, а правил страной он весьма успешно. Посомневавшись, Еэн полностью сменил личную охрану. Доверил её сипахам, воинам-помещикам, отправив янычар в свои орты. Донесения шпионов об активном участии анатолийских сипахов в разбойничьих шайках стали наводить его на нехорошие мысли, Еэн даже стал присматриваться к войнукам, всадникам-мусульманам из Румелии, они стали казаться ему более надёжными.
   Армию охотно сопровождали несколько десятков тысяч добровольцев-райя из стамбульской голытьбы. Здесь их кормили, а значит, был шанс выжить. Обычно в походах полководцы на них обращали внимания не больше, чем на пыль, осевшую на обуви. Но обстоятельства требовали сейчас заботы и об этой малопригодной для боя, но необходимой части войска. К ужасу и отвращению дивана уже на третий день похода среди райя обнаружили случай людоедства. Хотя всех этих взятых для тяжёлых работ стамбульских бездельников кормили, пусть не слишком сытно, нашёлся среди них воистину отродье шайтана пристрастившийся к человечине, и не желавший отказываться от приобретённой в последние месяцы привычки. Его повесили, и, проходя мимо виселицы, каждый в войске мог услышать из уст глашатая о причинах казни, обрекающей на адские муки.
  

С холодом в душе.

  
   Селим мысленно много раз возвращался в тот мартовский день прошлого года, но так и не смог окончательно определиться с мотивами своего поступка. Ну не было у него видимых причин оставаться в оджаке, люто ненавидимом и презираемом. Тем более что уже больше трёх лет он вёл тайную войну с государством, главной военной силой которого и были янычары. После просветления, которое посетило его при встрече с казацким подсылом, все вокруг были теперь не товарищами и соратниками, а врагами.
   Да и невозможно было просчитать, как отнесутся к участию в удушении наследника другие янычары. Гибель всех Османов сразу ставила под вопрос смысл существования этого корпуса воинов-рабов. В нём вполне могли найтись люди, способные усомниться в правильности фирмана на казнь наследника, которую он осуществил. И тогда он наверняка пожалел бы, что родился, быстро и безболезненно убийце Османа умереть дать не могли.
   После казни Ибрагима, отправив воинов своего отряда в казармы на отдых, пошёл на встречу с казацким связным в полной уверенности, что пребывает в Стамбуле последний день. Не стал и одежду менять, запылившуюся и загрязнившуюся во время безумной скачки к Стамбулу. Только покрепче подтянул пояс белого шёлка, на который у бостанджи имели право только офицеры, достигшие шестого ранга. По предварительной договорённости его должны были забрать и вывезти в Азов. Всё, что у него было накоплено, он превратил в золото и зашил в одежду, сожалея о незначительности припрятанного. Один Аллах... то есть Бог знает, как там новая жизнь сложится. Ведь о жизни вне оджака он знал, в сущности, мало. О Родине, крепких руках отца, ласковых прикосновениях матери помнил смутно и немного. О жизни же казаков наводивших ужас даже на храбрейших из храбрых, представления не имел. Получалось, что ему придётся начинать жизнь заново. Это тревожило не меньше, чем ожидание большой битвы.
   Знакомый уже ему казак, выглядевший и вёдший себя совершенно неотличимо от сидевших неподалёку греков, представившийся ему как Александрос, ждал его в греческой же забегаловке. Среднего роста, не слишком широкоплечей, он весь будто состоял из тугих мышц и прочных сухожилий, а загар на лице имел, чуть ли не мавританский. Появление в месте распития спиртных напитков янычарского аги никого вокруг не встревожило. Уж если сам султан официально разрешил продажу спиртного, которое, впрочем, и до указа было легкодоступным, то чего бояться? Если нельзя, но хочется, человек всегда найдёт оправдание нарушению законов. Безразлично, божеских или человеческих. Воины ислама не были исключением из этого правила. Вопреки запрету Пророка пьющих среди них было немало.
   В таверне специализировавшейся на вине и рыбных блюдах народу было много, на вошедшего присутствующие не обратили внимания. Все обсуждали свои дела, о смерти Мурада и Ибрагима здесь естественно ещё не знали. Поморщившись от чрезмерно сильного и непривычного запаха рыбы направился к столику за которым сидел Александрос.
   Заказав маленький кувшинчик белого вина и миску рыбы, Селим присел возле связника, делая вид, что с ним незнаком. Они изредка встречались именно так, всегда в разных околопортовых заведениях. Подождав пока служка принесёт заказ, янычар, не глядя на соседа, тихонько доложил:
   - Ибрагим мёртв. Мурад, я уверен в этом, тоже. Из Османов остался в живых только Мустафа.
   Казак размашисто перекрестился, что, вообще-то, в таком соседстве для грека, каковым он старался казаться, выглядело весьма смелым поступком, выпил одним махом всё вино из кружки. И так же, не глядя на собеседника, ответил.
   - Фелюка тебя ждёт, можем идти прямо сейчас. Если, конечно, ты не посчитаешь нужным задержаться здесь.
   Селим тогда повернулся и спросил: - А надо оставаться?
   Александрос тоже повернул голову к нему, почтительно кивнул и, немного помявшись, ответил: - Опасно это. Ведь и, не усомнившись в приказе, тебя могут казнить. А уж если усомнятся...
   - Ты не отвечаешь на заданный вопрос.
   Связник внимательно посмотрел ему в глаза.
   - Да, надо. Нет у нас в оджаке никого, кто был бы на таком высоком посту. Нет сомнения, что рано или поздно, но воевать с турками придётся, тогда сведения об их планах будут на вес золота.
   Неожиданно для себя самого Селим вдруг произнёс: - Я остаюсь.
   Внезапно настолько, что сам удивился, услышав то, что сказал. Будто со стороны раздались эти слова. Уж очень велик был риск, что человека, прервавшего династию Османов, пусть и по приказу покойного султана, могут предать лютой казни. Да и оставаться среди людей, которых возненавидел... отказаться от ухода к врагам этого проклятого государства... странно. Для него самого непонятно, ведь шёл на встречу с твёрдым намерением уплыть прочь из проклятого города. И вдруг почти сам вызвался остаться.
   Разлад в себе самом так и не позволил выяснить, почему же он остался? Не было у него соответствующих навыков. А может, не хотелось признаваться даже самому себе, что просто побоялся этого шага, последнего в прощании с привычной, пусть и ненавистной жизнью. По большому счёту, другой он и не знал. Возможно, впрочем, что испугался бесстрашный янычар не расставания со старой жизнью, а побоялся разочароваться в новой, ради которой рисковал. "Темна вода в облацех...", а уж душа человеческая, да настолько взбаламученная прозрачна разве что для великих её знатоков.
   Его не казнили, хотя кое-кто порывался. Нашлись друзья, защитили. Отправили на опаснейшее задание - казнить бейлербея Коньи, отказавшегося присоединять подчинённые войска к армии султана Гирея.
   - Раз уж успел так не вовремя наследника казнить, может, и от этого продажного ишака избавишь? - предложил-приказал ему новый Великий визирь Зуграджи.
   Естественно, с несколькими помощниками и шёлковым шнурком к переметнувшемуся бейлербею теперь заявиться было уже невозможно. Самого на том же шнурке подвесили бы палачи управителя вилайета. Пришлось выслеживать пашу, как редкого и опасного зверя. Как раз на охоте, которой тот увлекался, и настигла его стрела. Вот голову снять с казнимого не удалось, свои довелось спасать от преследования охраны убитого. К счастью для убийц, погоня оказалось не слишком настойчивой. Потерявшие хозяина псы не стали рвать жилы для отмщения.
   Неканоническое устранение вельможи Гирей и Зуграджи посчитали оправданным. В Конье наступила смута, и небольшой отряд сувалери, прибывший вскоре к его воротам, легко установил там власть султана Ислама Гирея. Ахмад остался с носом.
   Так и попал Селим в число доверенных лиц нового султана, исполняющих для него грязные, не терпящие огласки делишки. Даже удостоился права носить чёрный пояс из чёрной материи, признак 7 ранга, выше у бостанджи были только носители поясов из чёрного шёлка. Основным делом последующих месяцев для него стала работа с подчинёнными лжесултана Мустафы I. Поначалу налаживать контакты было очень трудно и опасно. Несколько лазутчиков от Гирея и оджака попались в лапы охранки Еэна, Великого визиря сумасшедшего султана, и завидовать им не приходилось. Казнили их и тех, на кого они указали, самым лютым образом. Подвергнув предварительно жесточайшим пыткам.
   Селиму повезло, один раз он уцелел воистину милостью Аллаха (или уже милостью Исы?). Перед поездкой на важную встречу с одним из согласившихся работать на оджак Омаром-агой, янычаром из приближённых Еэна, у него жуткой болью скрутило брюхо, тело запылало жаром, повсюду стал выступать пот. Посчитав, что от такого посланника толку не будет, Селима заменили, послали другого агу из "садовников", вот он и попался ловчим стамбульского Великого визиря.
   Дело, каким занимался Селим, оказалось настолько важным, что он не участвовал даже в битве под Анкарой. С полгода, правда, пользы от лазутчиков в османский лагерь было немного, большинство в войске Мустафы твёрдо стояли за природного Османа, невзирая на его сумасшествие и бесплодие. Однако зимой всё резко изменилось.
   Гиреевская армия пережила зиму пусть с большим трудом и немалыми потерями, но почти не потеряв боевого настроя. Анкарскую битву здесь считали своей победой, сожалели только о том, что вражеская армия смогла уйти. С едой проблемы у них и окружающего населения были, но не фатальные, как в Истамбуле. У солдат Мустафы были совсем другие настроения. Голод и эпидемии, косившие ослабевших, поражения в Румелии и вынужденное бегство из её большей части здорово подкосили веру в правильность выбора. На веру в правоту своего дела катастрофически повлияло угасание столицы и массовая гибель людей в ней.
   В войске Мустафы стали зреть заговоры с целью его свержения и признания султаном Гирея. К весне Еэн потерял реальный контроль над ситуацией, и самая свирепая охранка его спасти уже не могла. Под подозрения и пытки стали всё чаще попадать невиновные, не выдерживая мучений, они оговаривали кого придётся, вызывая в армии растущую ненависть к своим руководителям.
   Именно Селиму повезло договориться с несколькими сипахами из личной охраны Еэна. Они провели лазутчиков к шатру Великого визиря и сами убрали оставшихся верными ему товарищей. Румелийские сипахи попали в число наиболее потерпевших от событий последнего года, большинство лишилось имений, у остальных они пострадали от прохода кочевников, приглашённых Еэном, и гайдукских набегов. Многие потеряли и семьи, их гайдуки вырезали с особой беспощадностью.
   Еэн и сердар Мусса нападения не ждали, иначе его не допустили бы. Нет, точнее, они ждали предательского удара, но не знали, от кого и когда он последует, поэтому-то заговор получился удачным. Созданная новым Великим визирем охранка во главе с бостанджи Баширом работала не покладая рук, но уж очень много потенциальных предателей оказалось в войске. И аресты по наветам - недоброжелатели у каждого найдутся - только ухудшали обстановку.
   Великого визиря надеялись застать врасплох, подкрадываясь к его шатру, заговорщики слышали плач и стоны наложницы, одной из доставшихся ему при разделе султанского гарема, многие из обитательниц котрого так и не удостоились за несколько лет внимания повелителя. Еэн вдруг почувствовал вкус к садистскому сексу, и бедняжкам, удостоившимся его ласк, приходилось несладко.
   Однако сипахов и Селима он встретил стоя с саблей в руке. А под одеждой у него тут же обнаружилась кольчуга, что затрудняло нанесение лёгкой раны. Первыми попытавшихся его схватить двух румелийских помещиков Великий визирь Мустафы сумел зарубить. Теснота шатра и нежелание заговорщиков убивать Еэна дали ему возможность помахать немного клинком и ранить ещё одного из нападавших. Однако удар саблей плашмя сзади стал концом схватки. На упавшего вельможу навалились, обезоружили и связали.
   Румелийские сипахи никогда не ходили в походы в Анатолии, поэтому автоматически попали в армию Мустафы. Поначалу, как все, они активно поддержали провозглашение султаном последнего Османа, но после всех бедствий, обрушившихся на них, их семьи и поместья, новую румелийскую верхушку люто возненавидели. Аллах один знает, что нашло на Еэна, когда он заменил ими янычар. Теперь все здесь спешили выслужиться перед султаном Исламом и не боялись рисковать при этом жизнью. Как известно, "Всё в руках Аллаха и ничего не происходит вопреки его воле". Благодаря такому фатализму и взяли главу враждебной Исламу партии живым.
   С сердаром Муссой такой номер не прошёл. Охраняли его янычары-отураки, ветераны, заслужившие право не ходить в походы, но пошедшие добровольно в охрану каймакама, стамбульского градоначальника. Добрая половина из них имела челенки, плюмажи на шапках, даровавшиеся за совершение подвига. Благодаря поддержке Муссы в их семьях никто не умер этой зимой, и они не задумываясь готовы были положить за него головы. Что и совершили этой ночью. В недолгом, но ожесточённом бою Мусса и вся его охрана были вырублены. Сердара живым захватить не удалось, а его стражей брать в плен никто и не пытался.
   Постигло заговорщиков этой ночью и ещё одно разочарование. Наиболее ненавидимый начальник охранки Башир-ага исчез в неизвестном направлении. Вроде бы был в лагере, а когда кинулись ловить, то не нашли. Будто сам шайтан сделал негодяя невидимым и унёс по воздуху на совиных крыльях. А добраться до его шкуры мечтали очень многие. Да и еэновских шпионов в армии Ислама знали только он с ближайшими помощниками, исчезнувшими вместе с ним. Мечта о мести, буквально преследовавшая огромное количество людей, так и осталась неосуществлённой. Медленно замучить виновника гибели их родных, наблюдать за его мучениями, не получилось.
  

* * *

  
   Потом самому Еэну это вышло боком, палачи в оджаке очень интересовались конкретными именами подсылов, однако трудно назвать то, чего не знаешь. Впрочем, в беседе с опытным палачом и такое возможно. Великий визирь Мустафы I лично прекрасно знал всю верхушку корпуса капыкуллу и имена якобы связанных с ним людей назвал. И смог твёрдо стоять на своём при дальнейших пытках.
   Да... назвал, так назвал. Двух человек из дивана Ислама, трёх глав орт, одного из Гиреев, двоюродного брата султана, да ещё и предупредил, что шпионскую мелочь просто не знает и назвать не сможет, как его ни пытай. После долгих споров, несколько раз приводивших к выхватыванию оружия, глубокой ночью диван постановил, что Еэн оговорил честных и верных новому повелителю людей. Сведения эти посчитали ложным доносом, противника Ислама и нескольких его помощников, визиря Кенан-пашу, вали Румелии Мустафа-пашу, Дефтердар-заде Мехмед-пашу, также нескольких вельмож поменьше, приговорили к смерти.
   Приговор привели в исполнение на следующий же день, на глазах обеих объединившихся в одну армий. К разочарованию большинства главный из казнимых, Еэн-паша, умер быстро. Не выдержало сердце воина, остановилось в самом начале сдирания с него кожи. Видно, треволнения последних месяцев и мучения при допросах сказались на здоровье.
   Пришлось отдуваться за легко умершего его помощникам. Тут уж палачи промашки не допустили, развлекали всех три дня и две ночи. Возможно, смогли бы и ещё не один день протянуть муки посаженых на кол, но Великий визирь Зуграджи приказал удавить сидельцев. Огромная армия потребляла много продовольствия, а брать его уже почти негде было, следовало спешить с завоеванием хлебного Египта. Ислам Гирей двинулся на армию Ахмеда Халебского, собиравшуюся возле Мараша, на самом юго-востоке Анатолии.
  

* * *

  
   Дойдя до северных берегов, сведения об этих событиях весьма огорчили казацкую верхушку. Старшина поставляла хлеб Еэну совсем не для того, чтоб существенно усилить армию Гирея. Конечно, по дешёвке купить столько меди в другом месте не удалось бы, но надежда-то была на то, что две армии сцепятся и хорошенько проредят ряды друг друга. А произошло нечто обратное. Подкормленная русским хлебом румелийская армия перебежала на службу Гирею, злейшему казацкому врагу. Оставалось делать хорошую мину при плохой игре и радоваться существенному прибавлению в артиллерии. И надеяться, что войско Ахмед-паши Халебского без боя сдаваться не будет и турки хорошо поколотят турок.
  

* * *

  
   Не тепло и не весело встретила евреев Палестина. Пусть климат здесь был куда менее холодный, чем в Восточной или Центральной Европе, вынужденные переселенцы хлебали лихо полной ложкой. Во всех смыслах тяжело доставалось. Материально община вынуждена была платить немалые деньги за покровительство главе друзов шейху Мельхему Маану. Расставаться с такими деньгами обидно, а без крышевания их ждала печальная участь рабов. Пришлось устроить несчастный случай, смерть от переедания и местному санджак-бею, возжаждавшему обложить приехавших непосильными налогами, а нового и назначить некоторое время было некому. Ещё трудней приходилось в чисто физическом плане. Большинство приехавших было торговцами, финансистами, трактирщиками, содержателями гостиниц, ремесленниками. Здесь всем довелось браться за лопаты и носилки, добычу камня и строительство. Срочно понадобилось обеспечить всех хоть каким-то жильём, а жилища обнести пусть примитивными, но укреплениями. Для живших неподалёку бедуинов прибывшие были соблазнительной добычей.
   К великой удаче общины первыми прибыли евреи из Малой Руси, многие из которых привыкли обращаться с оружием и привезли его с собой. Для налётчиков это оказалось очень неприятным сюрпризом, с потерями, но на короткое время им отбили желание поживиться за счёт переселенцев. Приезжавшие из Польши или Германии большей частью таких навыков не имели, но жизнь - суровая учительница, быстро выучились. Теперь даже молодым женщинам, помимо обычных женских дел, приходилось осваивать стрельбу из ружей.
   А корабли всё привозили и привозили новых переселенцев. Из Польши, Германии, Австрии, а также из других вилайетов Османского султаната. Люди спешили на родину предков в подавляющем большинстве не по идеологическим причинам, а спасая свои жизни или надеясь избавиться от преследований за веру. Нигде в мире евреи не были своими, а здесь у них был шанс. И им не оставалось ничего другого, как попытаться его использовать.
   Не все корабли доплывали до цели, часть тонула или налетала на скалы. Кроме того, поначалу несколько налётов не удалось отразить, часть из новых поселений таки разгромили арабы. Кого-то потом удалось выкупить, кого-то нет, немало новых палестинцев, израильтян, погибло, умерло от болезней, не вынесло непривычного и тяжёлого труда... в отличие от героев библии, никакого подобия рая они здесь не нашли. Арабы успели здорово засрать населяемую ими сотни лет землю. По психологии они так и остались кочевниками, а разводимые ими козы уничтожали растительность на корню. Оставалось засучить рукава и работать, работать... до седьмого пота и потом, сколько сможешь. Не расставаясь с оружием и не забывая поглядывать по сторонам. Разрушенные селения восстанавливались, жизнь постепенно налаживалась. Ежемесячно прибывали тысячи новых переселенцев из Европы, тридцатилетняя война, бушевавшая там, весьма способствовала тяге к перемене мест. Вскоре из Германии стали приезжать и бывшие наёмники-евреи, а потом и нанятые для охраны неевреи.
   Оценив поток эмигрантов, зашевелились мамелюки в Египте, им тоже захотелось урвать свой кусочек от средств прибывших. К счастью для еврейской общины, в Сирию отошёл после битвы под Анкарой Ахмед Халебский, один из претендентов на титул султана. Вот его и припрягли для ликвидации мамелюкской угрозы. Для возобновления борьбы за трон он нуждался в деньгах и воинах. Ему подкинули небольшую сумму и указали, где найти пополнение в свою армию, обеспечили помощь главных левантийских торговцев - Голландии, Англии и Венеции. Мамелюки, вообще-то способные в тот момент затеять борьбу за независимость, так и не смогли объединиться. Как и у их черкесских родственников, их внутренние противоречия оказались сильнее страха перед внешней угрозой. Перед опасностью нашествия они без энтузиазма, но пошли в войско Ахмеда. Естественно, им при этом стало не до евреев.
   Попутно были мобилизованы и бедуинские всадники. Договорившись с голландцами, англичанами и венецианцами, бейлербей Халеба существенно пополнил и свою казну, левантийская торговля от войны в Румелии и Анатолии пока не пострадала. Его армия единственная из боровшихся за престол не имела проблем с деньгами и продовольствием. Это позволило ему не только восполнить потери, понесённые под Анкарой, но и увеличить своё войско. Зима в Египте или Сирии существенно отличается от европейской, поэтому и переброску своих сил в Анатолию Ахмед смог начать намного раньше, чем соперники.
   Иноверцы - евреи, марониты, друзы - мобилизации в армию не подлежали, поэтому после ухода халебской армии на север остались на Ближнем Востоке единственной реальной силой. Срочно налаживались отношения с Ватиканом, Мадридом, Венецией и Амстердамом. Мельхем Маан, помня о трагической судьбе дяди, казнённого Мурадом, пока не пытался объявлять себя независимым от Стамбула, хотя фактически уже таковым был. Копил силы, наращивал армию, обзаводился пушками и ружьями, которых дяде в свое время так не хватало.
   Ну, странно было бы, при нахождении в зоне левантийской торговли, если бы евреи не попытались к ней пристроиться. Осторожненько, чтоб не разозлить главных игроков, они начали подбираться к огромным гешефтам, которые здесь наваривались.
  

Москва, Великий пост 7147 года от с.м.

(1639 год от Р. Х.)

  
   У Михаила Романова масленица выдалась невесёлой. 9 (19) января умер пятилетний сын, царевич Иван. Его торжественно захоронили в соборе и сорок дней высшие должностные лица и знать несли возле гроба дежурство, сменяя один другого. Попасть в их число было великой честью. Поэтому ни о каких широких гуляниях не могло быть и речи. Пост и молитва для царя начались до Великого поста и продолжились естественным образом во время него.
   В эти тяжёлые дни Михаил не раз и не два вспоминал свои беседы во время октябрьского паломничества по монастырям Москвы и Подмосковья. Монахи и представители православного духовенства искренне его благодарили за появившиеся у них мощи святых, спасённые православными воинами из турецкого полона. Хвалили государя за поддержку борьбы с агарянами и, будто сговорились, намекали на необходимость вызволения из плена папистского православных мирян Литвы и Польши.
   Монахи и попы не сговаривались. Их настроили, кого за деньги, но большинство элементарной демагогической обработкой, приезжавшие в монастыри паломники-казаки. Конечно, большинство из них приезжало помолиться в святых местах, поклониться святым мощам, благо их количество в Москве, с их же помощью резко увеличилось. Многие везли большие вклады, что не могло не радовать монахов. Однако некоторые приезжали для обработки монахов в нужном казакам ключе.
   Этот ход был одним из ноу-хау попаданца, его идеей. Зная о набожности царя, решили повлиять на него через уважаемых им людей. Бояр обработать было трудней и несравненно затратнее, а монахи, как и Михаил Романов, истово придерживались православия. Настроить их на нужный лад оказалось не так уж и трудно.
   Государь был весьма нерешительным человеком, тяготившимся своими обязанностями. Пока жив был его отец, неистовый Филарет, правил страной именно он. После смерти патриарха реальная власть сосредоточилась в руках ближайшего круга бояр, самым доверенным из которых почти всё время правления оставался родственник царя Иван Черкасский. Именно он возглавлял стрелецкий и иноземный приказы, то есть ведал внешними сношениями и военными делами. Тогда Руси повезло, князь был умным, энергичным и патриотичным политиком и царедворцем.
   Михаил мечтал о возвращении Смоленска. В тридцать втором году царь даже решился, под гарантии французского посла и шведского короля о совместных действиях, на войну с поляками. Однако иноземцы обманули, использовав Россию для вывода Швеции из затянувшегося конфликта с Речью Посполитой. Шеин Смоленска взять не смог, вовремя его окружённой армии не помогли, запорожцы неожиданно стали на сторону поляков, из-за чего был ещё потерян и Чернигов. И вот царя опять призывали идти на Смоленск.
   Не то что бы государь сам этого не хотел. Хотел, можно сказать - жаждал. Но будучи человеком осторожным попадаться второй раз в один капкан не спешил. Перелом произошёл как раз во время Великого поста. 25 марта (4 апреля) у него родился сын, Василий, и в этот же день младенец умер. Едва окрестить успели. Михаил посчитал это знаком свыше и отдал приказ готовиться к войне с Литвой. Смерть двух сыновей подряд, решил он, не случайность, а суровое напоминание о необходимости борьбы с еретиками. То есть, возможно, он сам до такого вывода и не дошёл бы, но ему подсказали. В том числе - его собственный духовник.
   Впрочем, первый коронованный Романов остался верен себе и, в данном случае, интересам государства. Постановил идти в наступление, если казаки смогут ещё раз разбить поляков. Воевать не с Литвой, а со всей Речью Посполитой царь вполне обоснованно опасался. Слишком свежи были воспоминания о предыдущей несчастной войне с поляками и далекое от удовлетворительного положение в стране. Как и предупреждали казаки, вторую зиму подряд лютовали страшные, редкие прежде морозы, а летом поля мучила засуха. Прекращение экспорта хлеба позволило создать его запасы для армии.
   В Великих Луках, Брянске, Вязьме стали концентрироваться войска для наступления тремя армиями на Литву. Туда же передвигалась артиллерия, в том числе, стенобитные пушки. Дознатчики и подсылы докладывали, что и Литва спешно готовится к войне, поэтому перенацеливание военных сил с юга на запад стало более, чем оправданным. В конце концов, с юга в кои-то веки Руси ничего не угрожало. Пушкарский приказ срочно изготавливал пулелейки для выдуманных где-то пуль, летящих куда дальше, чем обыкновенные.
  

Типа медовый месяц

Чигирин-Киев-Запорожье-Азов, март-апрель 1639 года от Р. Х.

  
   Наверное, Аркадия поняли бы, если бы он устроил себе полноценный медовый месяц и на это время отстранился от дел. Казаки были людьми вольными, даже в походы на врага ходили не по приказу, а по собственному желанию. А здесь такой повод... но попаданец испытывать или проверять это не стал. И не из страха, что не поймут и осудят. Его гнали, не давали остановиться и передохнуть воспоминания о произошедших в истории семнадцатого и восемнадцатого веков событиях. Страшных, трагических, вполне заслуживавших сравнения с катастрофой. Часть из них, Смуту, например, он изменить не мог, опоздал, но последовавшую за смертью Хмельницкого Руину, борьбу за власть на Украине, с привлечением злейших врагов, предотвратить надеялся. Как и остановить ползучее закрепощение крестьян в России.
   Ещё он любил мечтать о сохранении Вольной Руси как конфедерации нескольких полусамостоятельных государств. Сначала Запорожья и Малой Руси (спешить смешивать их объединяя. явно не стоило), а также сообщества Дона и Терека. Потом, глядишь, и Калмыкию, Яик, Кабарду, Шапсугию удастся присоединить. Не силой, а надёжной защитой от врагов и внесением стабильности во внутреннюю жизнь. Те же черкесы просто на физиологическом уровне не способны были мирно уживаться друг с другом, не говоря уж о соседях. По-прежнему главными пострадавшими от черкесских набегов были такие же черкесы. Только мощное государство могло принудить их отказаться от наиболее закостеневших и вредных норм адата, обычного права, делавших гордых и умелых воинов заведомыми жертвами. Мечты, мечты... но реальных путей к подобному государству он не нашёл. Состыковать грёзы с действительность не удавалось.
   Воздушные замки - штука очень привлекательная, однако, устраиваться жить в подобном сооружении... неразумно. Посему приходилось предпринимать титанические усилия для коррекции политической и экономической ситуации в Малой и Великой Руси. Возможно, их жители и не самые продвинутые, образованные и подходящие, но другой Родины у него не было - вспоминал известное высказывание товарища Сталина - и работал с теми, кто находился рядом.
   Именно сложность обстановки и грозящие извне и изнутри опасности не позволили Аркадию полностью отдаться семейным радостям хотя бы на месяц. Впрочем, жена ему попалась неглупая, можно сказать - умная, замкнуть всё времяпровождение и внимание супруга на себе не пыталась. Понимала, что вышла замуж за важного и очень занятого человека. Ни разу не устроила скандал за позднее возвращение или благоухание спиртным. Да и не нажирался он со времени предложения о женитьбе, а какие могут быть разговоры у мужчин без выпивки?
   Зато весь быт с его материальным обеспечением Мария с охотой сама взвалила на свои хрупкие плечи. Уже до приезда в Азов стало ясно, что настоящей хозяйкой в доме будет именно она. К немалому облегчению мужа, предпочитавшего заниматься делами глобальными, а не заготовкой продовольствия или надзиранием за собственным, довольно существенным имуществом. Узнав, КАК он ведёт собственные денежные дела, она не выдержала и не скандаля задала мужу выволочку. Тихим голосом, чтоб никто, не дай Бог, не услышал. Её аргументы при этом были настолько неоспоримы, что бедолаге-попаданцу оставалось только блеять нечто неопределённое вместо оправдания и соглашаться с предлагаемыми действиями.
   Вопреки опасениям, как первая, так и последующие ночи прошли у супругов со взаимным удовлетворением. Мария оказалась весьма горячей в постели, но без избыточного энтузиазма и требовательности. Вроде бы и ей с ним было хорошо, хотя кто их, женщин, знает, они такие загадочные, непостижимые существа... по крайней мере, для Аркадия. Не скандалит, говорит, что довольна, ну и слава Богу! А уж за снятый груз забот по дому, так и вовсе огромное спасибо.
   В первый же день после свадьбы, заодно являвшийся началом Великого поста, Аркадий не остался с молодой женой, а отправился к Хмельницкому на совещание по организации гетманской армии. Сам ведь советовал обзавестись помимо казачьих частей регулярной пехотой. Богдану на Сечи уже ставили эту инициативу в вину, мол, зазнался, казачество не уважаешь, в короли метишь... Гетман сумел парировать обвинения:
   - Белены объелись? Готовлюсь к польскому нашествию, войско какое-никакое собираю, или кому захотелось шею под панское ярмо подставить, хлопом на него побатрачить? Однако они, великовельможные и не очень, нам прошлогоднего разгрома не простят, без порки дело не обойдётся. Задница по панской плётке соскучилась?!
   И, переждав возмущённые вопли в ответ, продолжил:
   - А что не только казачьи, но и немецкого порядка полки собираю, так не каждый хлоп казаком может враз стать. Сами знаете, до казака из молодыков, дай Бог, половина доживала. Вот и учат их, наши же казаки знающие хитрости немецкого строя, ходить в ногу, держать пики и стрелять в сторону врага. На казака так быстро не выучишься, а враг ждать не будет, весной пожалует.
   Хмельницкий, в общем-то, не соврав, сумел польстить сечевикам, нападки на него пока прекратились, умные атаманы понимали, что не время сейчас затевать свару, а глупцы в атаманах долго не задерживались. К войне готовилась вся Малая Русь. Предвидели приход очень большого польского войска, усобица была бы приговором всем завоёванным вольностям.
   В узком кругу Богдан, Кривонос, Свитка и Москаль-чародей обговаривали тактику действий в предстоящей кампании.
   - ...прауда, хороушо палят, - Максим свободно говорил на русском (точнее, украинском) языке, но от акцента так и не избавился. То же "в" у него нередко превращалось почему-то в "у". - Уот вес у пушек излишне велик. Шестифунтовки были бы лютше.
   Да наши восьмифунтовки по весу всего на пару пудов тяжелее французских шестифунтовок! - возмутился инициатор именно такого калибра основной пушки поля боя Аркадий. - Я и с казаками советовался, и с кузнецами. Все согласились, что пушечный расчёт сможет вручную такое орудие развернуть. Зато бомбы на врага не игрушечные полетят, а весьма внушительные. Да и картечью она сыплет куда основательнее и гуще.
   - О, иес! Бомбы есть хорошоу. И картечь болше, тоже прауда. Но... разворачивать их... не легко. Канониров много тренировать, но быстро поворачивать не можно... не полючается.
   - А ежели добавить к каждой пушке людей? - подключился к обсуждению пушечной проблемы Богдан. - Ну... по два человека, да не слабых, поможет?
   - Надо пробоват, - пожал плечами, украшенными первыми в мире генеральскими погонами, Максим. - Может и полючится.
   - И обязательно тренировать расчёты на окапывание. Чтоб не стояли на голом месте, открытые для вражеских пуль и ядер.
   - Иес! Все имеют по лопате, осень была, копай... копали ежедневно. Весной будут опьят копай... копать. Плетни тоже возят.
   Густые плетни из лозы служили для быстрейшего формирования земляного вала, защищающего пушкарей от вражеских выстрелов. Благодаря таким новшествам, артиллерия Хмельницкого очень быстро пряталась в полевых укреплениях, чего враги пока делать не умели. В сочетании с куда большей скорострельностью, а для кулеврин и дальнобойностью, наличием в арсенале запасов бомб с запальными трубками, а не только литых чугунных ядер, казацкая артиллерия превосходила польскую не только в числе, но и в качестве. Причём, как бы не на пару веков.
   - А как с обучением пикинёров и оснащением ружей штыками?
   - Пикинйоров учим, но... они пока не есть хороуши. Нет боевого опита, слаженост хромает. Атаку гусар не удержат. Рейтар или драгун... не уверен. Опасаюс, что тоже... нет. Штики... делаем, солдат учим. В тесном строю против их пехота... - судя по паузе, генерал и сам не был уверен в ответе. Чего не пытался скрывать. - Может и полючится. И лйогкий кавалерий отбит можна.
   В общем, и здесь армия традиционно не успевала подготовиться к войне вовремя. Оставалось надеяться, что к большой войне с турками удастся сделать это более качественно. Намётки на битву с поляками уже имелись, и немаловажная роль в сражении отводилась многочисленной и, безусловно, самой совершенной в этом мире артиллерии. Впервые её в полевых сражениях применили французы больше ста лет назад, но массово и эффективно это сделал совсем недавно Густав Адольф. Поляки и до попаданца уступали казакам в использовании пушек, сейчас же между враждующими армиями пролегла настоящая пропасть, как научно-техническая, так и тактическая. Глупо и преступно было подобным обстоятельством не воспользоваться. Разведчики однозначно зафиксировали приучение поляками своих лошадей к ракетному визгу. Пусть их ракеты и сильно уступали казацким по разнообразию издаваемых звуков, ставку на звуковой удар уже не сделаешь. Опытные всадники теперь, наверное, смогут удержать в повиновении своих коней. Кстати, подобную тренировку к звуковому воздействию делала и казацкая кавалерия.
   - Поляки там между собой не передрались? - с некоторой надеждой поинтересовался Аркадий у Свитки.
   - Размечтался, - ухмыльнулся тот, отвечая. - Грызться, да, грызутся непрерывно, на севере и счёты друг с другом продолжают сводить. Но до битвы серьёзной усобицы у них не будет. Уж очень прошлогодние набеги панов напугали.
   - О наших приготовлениях знают?
   - Да, к сожалению, почти всё. Предателей, сам знаешь, у нас хватает.
   - Пули новые только для винтовок, как ты недавно говорил, льют? Что-то меня сомнение берёт, что они про новшество для гладкоствольных ружей забыли.
   - Да... чутьё у тебя правильное, характерницкое. Вчера точные сведения получил, что тайком и пули Нейслера изготовляют. В самом Кракове железные колпачки куют. Сам знаешь - дело нехитрое. Но... думается, не у всех они будут, ополчение обойдётся обычными. И по другим городам пока новинки не распространились.
   - Конические снарйади, тоже?.. - встревожился Кривонос.
   - Нет, у нас самих о них почти никто не знает, вроде бы... не ведают.
   - Вроде бы или точно? - поддержал тревогу своего генерала гетман.
   - Точно один Бог всё знает! - отказался окончательно определяться в ответе главный разведчик. - А я даже не его ангел. Думаю, нету у них ни длинных снарядов, ни разрывных бомб. То есть в Европе бомбы ведомы... но ранее их только против крепостей применяли. Они по-прежнему на гусар надеются. Хотели их больше десяти тысяч собрать, да не получилось.
   - Неужто шляхтичи в крылатую конницу идти больше не хотят? - теперь удивился Богдан. - Или медведей на плащи не хватило?
   - Шляхты там ещё много, а вот подходящих коней уже нехватка, сам знаешь, гусара не на каждую-всякую лошадь посадишь. Ранее они у турок коней закупали, сами немало выращивали, а теперь... уж очень дороги эти скакуны. А вот шляхтичи многие совсем обнищали. Будешь смеяться, у нынешних гусар не у всех не то, что медвежьих, не говоря о львиных шкурах, волчьих на плащи не хватает. Собачьи перекрашивают, бо-ольшой сейчас там спрос на крупных собак, прямо из будок воруют.
   - Так не каждую псину за медведя выдашь!
   - А они их пятнами под леопардов разрисовывают. Думаю, под первым же дождём у многих новоявленных гусар леопарды в собак превратятся.
   Присутствующие дружно заулыбались.
   - Ежели серьёзно, - продолжил Свитка, - из восьми тысяч гусар, почитай, половина будет на лошадках, которых ранее и не всякий панцерник взял бы. А панцерники... многие совсем на негодящих пойдут в бой. Шляхетская беднота совсем коней не имеет или на татарских поскачут. Сами понимаете, толстяка в панцыре те не вынесут.
   При вопросе о запасах пороха и селитры Хмельницкий поморщился.
   - Есть уже немного. На бой хватит, а вот на осады крепостей... - гетман подчёркнуто тяжело вздохнул. - Надеюсь, весной удастся пополнить запасы. И на стороне нигде сейчас его не купишь. У поляков с этим ещё больше трудностей.
   Да, все окрестные страны воевали или готовились к войне, неудивительно, что продавать стратегический и жизненно важный продукт никто не хотел. Оставалось утешаться тем, что лукам, весьма распространённым у казаков, не говоря о калмыках и черкесах, порох не нужен. По эффективности же применения его против неодоспешенных противников гладкоствольные ружья того времени лукам, особенно сложным, проигрывали вчистую. Вот только выучка лучника занимает гораздо больше времени, учить обращению с ним необходимо чуть ли не с детства, как делают у тех же татар.
   Обговорив вопрос, пришли к выводу, что общая нехватка пороха на руку казакам. Только вот чем стены вражьих городов и замков рушить?
   Легко перекусив у того же Хмельницкого, Аркадий принял участие в совещании по вопросам науки, культуры и религии. С тем же Богданом и Свиткой, но без ушедшего по свои делам Кривоноса. Вместо него к беседе подключился монах Иегудил, в своё время поатаманствовавший на Сечи и к старости отправившийся замаливать свои грехи. За два с лишним десятилетия жизни на Сечи нагрешить можно весьма капитально. Теперь хмель привлёк его к решению религиозных дел, а новый-старый митрополит санкционировал временный выход в мир скромного монаха из ... монастыря.
   Первым вопросом стала проблема Могилянской академии. Её нынешним положением поинтересовался попаданец.
   - А нету никакого положения! - без раздумий выпалил Свитка.
   - То есть, как... нету? В каком смысле?
   - Да хоть в каком!
   - Не понял. Академия, что, в ад прямо целиком провалилась?
   - Да, можно сказать, так оно и вышло. Нет, дома ей принадлежащие стоят на старом месте, только пустые. Пришлось даже их под охрану взять, чтоб не разорили. А людишек там нету.
   - И куда они делись?
   - Да кто-то, ты правильно догадался, в ад попал. Скрытыми униатами или католиками оказались. Вот и пришлось развесить их на солнышке для выветривания дурных мыслей. Кого-то мы попытали и за ненадёжность и тягу к папизму в Персию продали. Остальные, больше половины, сами разбежались и попрятались.
   Аркадий растерялся. Настолько катастрофичный конец детища покойного митрополита был для него крайне неприятной неожиданностью.
   - Слушайте... надо же что-то делать! Нам ведь позарез нужны и свои семинарии, потому как наши попы по сравнению с католическими порой дикарями кажутся, и университеты... образование вообще. Без них... нас также вороны заклюют, как тех предателей, что вы на просушку вывесили.
   - Это почему же? - удивился Хмельницкий. - Пока нам от этих их коллегиумов и академий сплошной вред и смущение умов.
   - Понимаешь, Богдан... в мире всё так устроено, что тот, кто не идёт вперёд, отстаёт и слабеет. А двигаться вперёд без знаний, всё равно... что на утлой лодке, не умея ею управлять, через пороги поплыть. Чем это кончится, сам знаешь. Чтобы идти, надо знать куда движешься, иначе заплутаешь и погибнешь.
   - Так наши отцы-прадеды в университетах не обучались, а о родной земле заботились, а как стали люди в коллегиумах учиться, так и предательство широко пошло. И что это за семинарии, о которых ты упомянул?
   - Семинарии - это школы для попов. Их там должны учить богословию, языкам, умению спорить и объяснять... ещё чему-то, я просто не знаю, сам понимаешь, на попа не учился. Но нужно нам это позарез. Наши попы должны быть умнее, образованнее, притягательнее для прихожан, чем ксёндзы католические. Иначе беда - самые умные, но духовно нестойкие будут склоняться к их вере.
   - И как, точнее... кто нам молодых священников выучит? - спросил сидевший до этого молча, монах. Он внимательно слушал попаданца, разве что чуть морщился при то и дело вылетавшем из уст Аркадия слове "попы".
   - Чтоб мне провалиться! Откуда мне знать?!! Искать надо. Есть, наверное, среди православных иерархов образованные люди, их обязательно привлечь необходимо. В Греции сейчас разорение и беда, думаю, можно сманить оттуда кого-то. Да может и сманивать нет нужды, много ведь греков у нас спасения ищут, среди них стоит поискать. Только обязательно с ведома нынешнего митрополита. Лучше бы он сам этим и занялся. Вы, отче этим заняться сможете?
   - Я не священник, простой монах, брат по вере, так что называйте меня Иегудилом. А поговорить с его святейшеством... смогу.
   - А возражений по смыслу того, что я высказал, у вас нет?
   - Не со всем я согласен, искренняя вера важнее образования. Покойник Могила зело образован и начитан был, а латинской прелести поддался. Но... правда, нашим священникам знаний не хватает.
   - Так может, займётесь именно этой проблемой, думаю, гетман возражать не будет, у него и других дел хватает выше крыши.
   - Ишь, как завернёшь, так завернёшь! - восхитился Хмельницкий. - Не буду, конечно, дел у меня и, правда, как ты сказал: "Выше крыши". А дело веры как бы не важнейшее, нельзя к нему сомнительных людей подпускать.
   - И не подпустим! - поддержал соратника по многим грабительским походам человек божий, Иегудил.
   - Так тому и быть! - хлопнул ладонью по столу гетман. - Ты, Юрко, - сказал он глядя на монаха, - займись поиском нужных людей среди сбежавших к нам попов и монахов. Ну и с Копинским поговори, ему, как митрополиту это тоже не безразлично. А Петро, - кинул он взгляд на Свитку, - поищет грамотеев в монастырях Румелии, Валахии, Молдавии и Трансильвании. Соблазняй их не деньгами, а работой - возможностью поучаствовать в великом деле.
  

* * *

  
   Возвращался домой, как всегда, затемно. Домой означало в данном случае в собственное, принадлежащее ему самому жилище. Особнячок, конфискованный у какого-то шляхтича-католика, Хмельницкий ему подарил в связи с необходимостью часто приезжать в Чигирин. Судя по величине и качеству построек, покойный хозяин был не из магнатов, но и не из нищих. Аркадий такой подарок к свадьбе посчитал уместным. Ведь действительно, жить в своём жилище куда комфортнее, чем в наёмном, друзей опять-таки можно принять, а наезжать в столицу Малой Руси предстояло часто.
   Ехал, естественно, не один, а с десятком охранников и джурой, освещавшим путь факелом. Ещё два, также горящих, держали скакавшие рядом с ним охранники. О фонарях на улицах можно было только мечтать. Как и об асфальтированных или хотя бы выложенных камнем мостовых. Местная непролазная грязь пока ещё подмерзала по ночам. Но скоро, с приходом тепла, передвижение по ней должно было стать натуральным экстримом. Форсированием болота, для любого транспорта непроходимого. Только на своих двоих или на лошадиных четырёх, с весьма неприятными сюрпризами в виде ям-луж, которые впору неглубокими прудами называть.
   Неожиданно для себя самого Аркадий понял, что спешит домой, ему хочется побыстрее добраться туда, в уютное тепло к молодой жене. Совместное проживание с ней пока не оправдывало многочисленных опасений. Фактически женив его на себе, Мария не пыталась открыто им командовать, помыкать. Нет, на людях она демонстрировала полную покорность мужу, наедине была ласковой и нежной. Ну а то, что реальное управление домом и хозяйством уже перешло в её ручки, так и слава богу. Попаданец прекрасно осознавал необходимость внимательного, хозяйского пригляда за всем этим и свою бездарность в управлении деньгами.
   В общем, главное, что с женой ему стало существенно комфортнее и спокойнее, чем было без неё. Да и регулярные занятия сексом без страха подцепить какую-то заразу много стоили. Судя по всему, у Аркадия появилась настоящая семья, а там, глядишь, детки пойдут... потом, может, и любовь появится.
   Однако быстро доехать домой и предаться плотским утехам ему сегодня не судилось. Невдалеке бахнули подряд два выстрела, что-то сильно ударило его в грудь, так, что он с трудом удержался в седле. Одновременно выронил смолоскип, вскрикнул и начал клониться вбок ехавший слева факелоносец.
   Здесь конвой разделился. Половина охранников, окружив Аркадия, рванули прочь от места происшествия. Другая половина, точнее, четверо, кинулись ко двору, из которого выстрел был сделан. Пятый, видимо, пострадавший от выстрела, Федько, отстал от кортежа и не пытался ловить стрелка, а всё более скособочиваясь, продолжил движение по маршруту следования, постепенно сбавляя и без того небыстрый темп движения.
   Аркадий домчал до дома даже быстрее обычного. Не желая беспокоить супругу, завернул во флигелёк охранников. Тут же послал ещё десяток на помощь товарищам, искавшим покушавшегося на убийство. Уже в помещении он обнаружил, что пуля, пронзив полушубок, вспоров кольчугу, пробить пододетый под железную рубашку бронежилет не смогла. Благо и попала она в него под углом. О наличии последнего, он извещать общественность не спешил. Упавший на пол кусочек свинца в сочетании со вспоротой кольчугой при явной невредимости чародея, на окружающих произвели сильное впечатление.
   - Гляди, кольчугу пробило, а шкуру нет...
   - Так его и пуля не берёт!
   - А что вы хотели, он же настоящий характерник, такого обычной пулей не взять.
   Ребята перешёптывались, но вдруг обострившимся слухом он их хорошо слышал, да и шептались довольно громко, впрыск адреналина при таком происшествии у молодых людей обычно запределен.
   Услышавшая шум приезда и удивлённая задержкой появления мужа дома Мария накинула шубейку на плечи и зашла во флигелёк. Увидев повреждения кольчуги, она побледнела, закатила глаза и упала в обморок. Да так неожиданно, что никто её подхватить не успел. Пришлось Аркадию завернуть женщину в шубку и отнести в дом, в супружескую спальню. Где и оставил жену на попечение её верной служанки. Гапка приехала вместе с хозяйкой и была ей беззаветно предана. От колдуна, в доме которого жила, она старалась держаться подальше, но покидать службу и не думала. Вот и сейчас при взгляде на неё хозяина быстро перекрестилась три раза, видимо, отгоняя нечистую силу, однако стоило попаданцу сделать шаг от постели, как она тут же заняла освободившееся место и стала поправлять подушку под головой Марии.
   Выйдя в прихожую, обнаружил там двоих из подкрепления, притащивших домой раненного товарища, Федька. Паренёк, совсем ещё молоденький и безусый, побледнел больше, чем обморочная женщина, и тоже находился в бессознательном состоянии. Его освободили от полушубка, и здесь обнаружилось, что в правом боку у него рана, причём очень серьёзная - весь бок и часть шаровар были залиты уже застывшей тёмной кровью. Аркадий встревожился, что пуля попала в печень. После осмотра предположение подтвердилось, рана находилась как раз напротив этого жизненно важного органа. Федько, ненатурально бледный, больше походил на покойника, только еле заметное дыхание показывало, что он ещё на этом, а не на том свете.
   Кровь уже не текла обильно, как было, вероятно, вначале, а сочилась. Москаль-чародей перетянул рану потуже, в душе не надеясь на положительный исход. Подумав, он приказал принести и дал понюхать раненому нашатырный спирт, изготовленный им самим этой зимой.
   Тот не вскинулся, а всего лишь вяло пошевелил головой, но глаза открыл. Увидев склонившегося над ним командира, тихим, жалобным голосом произнёс: - Дядьку, простить мэнэ, бис попутав.
   Сообразив, что парень участвовал в покушении, Аркадий немедленно переспросил.
   - Какой бис? Как его звали?
   - Не ведаю... його имени... обманув вин мэнэ... сказав, що тильки вас роздывытысь (рассмотреть) в ночи хоче, простить заради Христа.
   На губах умирающего запузырилась кровь, Аркадий понял, что толку от допроса не будет.
   - Бог простит, а я прощаю.
   Парень, услышав эти слова, улыбнулся и умер.
   Искавшие убийц приехали только утром. Никого они не поймали и следов, выводящих на заказчиков, не нашли. После выстрела те успели скрыться в неизвестном направлении. Никого не увидев во дворе ребята сдуру стали ломиться в хату, чем злодеи и воспользовались.
   Открывший дверь только под угрозой их выломки хозяин хаты и двора оказался невиновен. При осмотре места происшествия утром, у плетня нашли два наскоро обустроенных места для стрельбы, а в будке обнаружили мёртвого, видимо, отравленного, пса. Как и большинство русинов, хозяин-чигиринец ложился с курами и вставал с петухами. Легко было предположить, что враги отравили собаку подброшенным ей куском мяса с ядом и заняли место возле плетня в ожидании жертвы. О маршруте следования и приблизительном его времени, вероятно, их известил покойный Федько.
   Все попытки выйти на таинственного знакомого погибшего охранника ни к чему не привели. Не поймали и покушавшихся. Так и осталось непонятным, кто и по чьему указанию стрелял. Во избежание ненужных слухов покушение опять списали на иезуитов. Хотя никакой уверенности в их причастности к этому конкретному событию не было. Обсуждая происшествие в очень узком кругу, решили, что попытку убийства организовал кто-то из своих. Но искать его перед решающей битвой... себе дороже выйдет. Контрразведка здесь пока существовала в зачаточном виде. Единодушно пришли к выводу, что стреляли казаки. Свои. Не было ещё в семнадцатом веке моды охотиться на важных персон при помощи ружей. И так ловко уйти от погони и сбить её со следа чужие в Чигирине вряд ли смогли бы.
   А вот то, что Москаля-чародея пули не берут и в умысливших зло против него отскакивают, широко и быстро распространилось повсюду. Эти слухи распускались целенаправленно. Не минули расспросы по этому поводу и Аркадия. Болтать о своей неуязвимости он не стал, хотя была такая мысль поначалу. Предпочёл подробно рассказывать о покушении, показывать, куда пуля попала и какой кусок кольчуги испортила.
   В чём-чём, а в воздействии пуль на человеческое тело атаманы разбирались на профессиональном уровне.
   - Из пистоля палили? - спрашивали почти все, хорошая кольчуга пистольную пулю на излёте способна была даже отразить.
   - Не, - мотал головой Аркадий, посмеиваясь про себя. - Из нарезного ружья, винтовки. Залупой. Да я её с собой таскаю, вот, посмотри.
   Он привычно доставал из кармана смявшуюся от контакта с кольчугой в абстрактную миниатюру пулю Минье. Одно кольчужное колечко, измятое и согнутое, придавало композиции особенный шик. Собеседники, все как один, растерянно вертели в руках приличной величины кусок свинца, ничем на изначальную форму колпачка не похожий.
   - Издаля, небось, палили?
   - Ночью, на кривых улочках? Саженей с пяти, или, может, на аршин ближе сидели.
   С такого расстояния пуля Минье была способна и быку лоб пробить, калибры у винтовок колебались от четырнадцати до двадцати пяти миллиметров. И пусть она была безоболочечной, никакая кираса, не говоря уж о кольчугах, при таком расстоянии от стреляющего спасти не смогла бы.
   - Не пойму никак! Если пуля тебе в грудь попала, почему она никакого вреда не нанесла?!
   - Как не нанесла?! У меня синяк больше ладони шириной был! - попаданец показывал собеседнику свою лапищу. - Ребро, опять-таки, до сих пор ноет от ушиба.
   - Получается, пуля кожух и кольчугу пробила, а твою шкуру нет? Или ты там ещё и рейтарскую кирасу тогда пододел?
   - Ты чего, моего кожуха не видел? Он на кирасу налезет?
   - И правда не налезет, - вынужден был соглашаться сомневающийся. - Так получается, пуля, да ещё залупа, с пяти сажен твою шкуру пробить не смогла? Даже не поцарапала?
   - Не поцарапала. Повезло, наверное, - в этом месте разговора Аркадий старался улыбаться как можно более многозначительно.
   - А если бы в тебя серебром стрельнули? - такой поворот беседы позволил себе только один атаман из молодых и, видимо, неумных.
   - Ты что, меня нечистью считаешь? - искренне обиделся Москаль-чародей. - Так я церковь хожу, святые дары принимаю. Говорят, оборотни в зверином обличье серебра боятся, так я ж в человеческом облике на коне скакал. Серебро, к твоему сведению, легче свинца, пуля из него не такая убойная.
   Заштопанный кожух мог посмотреть любой из общавшихся с ним, разорванную кольчугу тоже видели многие. И почти все приходили к выводу, что без чуда здесь не обошлось. Гипотеза о непробиваемой для пуль и сабель шкуре колдуна доминировала. К счастью, никто не догадался пустить сплетню, что никакого покушения и не было.
   Мария, придя в себя, впала в тяжёлую депрессию. К сожалению, попытки найти убийц не дали времени Аркадию пообщаться с женой сразу после покушения. Заглянул в комнату, узнал от Гапки, что хозяйка спит, и не решился её будить, перекорнул в другом месте. Утром, сразу как рассвело, он попытался разыграть из себя Шерлока Холмса, однако ничего сверх выводов осматривавших двор казаков выдать не сумел. Потом на него навалились совещания по поводу чудом не состоявшейся собственной смерти, переговоры с Хмельницким о срочном увеличении охраны... домой приехал снова затемно, уставший, да ещё не выспавшийся. И был неприятно поражён тем, что жена не вышла его встречать.
   Пошёл в спальню и обнаружил женщину в постели. За прошедшие сутки Мария заметно потеряла в весе, под глазами появились чёрные круги... в общем, вид имела самый что ни на есть болезненный. Поначалу сильно испугался за неё, уровень местной медицины оценивал как нулевую, если не отрицательную величину, характерники реальные также больше склонны были скорее калечить, чем лечить. Первым делом пришлось выгнать Гапку, пытавшуюся помешать беседе из-за слабости панночки.
   Расспросы жены о причинах обморока дали неожиданный результат. Она, бедняжка, подумала, что и на него пало то проклятие, которое погубило прежних её женихов. Марии от такого умозаключения жить расхотелось, а дурра-служанка взялась ей активно сопереживать, вместо ободрения и разубеждения в проклятости. С немалым трудом удалось убедить женщину, что у него и своих проклятий хватает более чем, покушения и до знакомства с ней случались. Да и вообще, что значит паршивое проклятие для такого сильного колдуна?
   Утешая, он прибегнул к ласкам, сначала осторожным и нежным, потом, когда молодуха завелась, осуществил свои супружеские права, чем и окончательно убедил её в необходимости жить дальше.
  

Эх, дороги...

Малая Русь, март 1639 года от Р. Х.

Чигирин-Киев.

  
   Узнав, что мужу необходимо ехать по делам, Мария стала категорически настаивать, что поедет вместе с ним.
   - На носу распутица, дорога будет очень тяжёлой, не для молодой девушки, - попытался отговорить её Аркадий.
   - Я уже не девушка, а мужняя жена! - упёрлась руками в бёдра (между нами, не такие уж крутые) и гордо задрала головку шляхетная панночка.
   - И для молодух тоже. Кочкам, грязи и дождям с холодным ветром всё равно, девица или замужняя женщина.
   - Ничего, я привычная небось не какая-нибудь магнатка. Нашёл чем испугать, кочками и грязью, и не такое видали! - супруга явно не желала разлучаться с наконец-то приобретённым супругом.
   - Так ведь и разбойников можем встретить!
   - С таким мужем, как ты, я их не боюсь.
   - Так пока я от них отбиваться буду, тебя и убить, и похитить могут!
   - При сотне казаков? - подняла бровь молодуха, явно не веря в реальность описанных мужем опасностей.
   - Глупышка, на меня же по-настоящему охотятся. Могут и засаду в степи сделать, если уж в Чигирине решились стрелять.
   - Раз уж Господь соединил наши судьбы, то мне без тебя всё равно не жизнь, а сплошные мучения будут! - парировала Мария. - И люди заклюют, и совесть замучит.
   - Да кто ж посмеет состоятельную вдову знаменитого характерника клевать? У меня ведь друзья есть, они такому идиоту мигом клюв оторвут! - неосторожно ляпнул Аркадий. Давно уж семейных разборок не вёл, подзабыл, насколько осторожным в них надо быть. Во времена оны и не в этом здесь был он уже женат, весьма недолго и крайне неудачно. Пожил немного в приймах у имевшей богатенького папашку москвички. Не выдержал испытания и был изгнан прочь, хотя поначалу такая любовь была... впору ледники топить. Да как-то очень быстро кончилась, сердце его тогдашней жены склонилось к красавцу-джигиту. Именно после скандального развода он сдуру и записался в добровольцы на Чеченскую кампанию. Как и многие украинцы, проживавшие в России, он имел два паспорта, украинский и русский.
   Прозвучавшее очень некстати слово "вдова" вызвало всплеск эмоций, обвинений и ручьи слёз. Не выдержав такого давления - женские слёзы грозное оружие, которым прекрасный пол умеет пользоваться на инстинктивном уровне - знаменитый Москаль-чародей позорнейшим образом капитулировал. Вместе с ним в Киев отправилась не только жена, но и её служанка.
   Да... дороги на чернозёме в распутицу - это особая тема. Точнее их в этот момент следовало бы сравнивать не с путями сообщения, а с удлинёнными полосами препятствий особой сложности. Даже для заслуженно знаменитых тридцатьчетвёрок с их пятисотсильным двигателем они порой становились непреодолимым препятствием. А уж для немецкой бронетехники распутица на Украине была временем вынужденного простоя. Ехать же по таким "дорогам", используя в качестве движителя для саней несколько натуральных лошадок - мазохизм чистейшей воды. Аркадий убедился в этом на собственном горьком опыте.
   Первые дни пути большую часть дня удавалось ехать по замерзшей дороге или покрытой снегом целине около неё. Но солнышко припекало всё жарче, снега становилось вокруг всё меньше, а дорога размякала уже утром. Под Киевом и по стерне стало путешествовать невозможно, пошли обжитые, распаханные места. В санки запрягали по шесть лошадок, цугом, часто их меняли, но скорость путешествия упала до безобразно малых величин.
   Тяжело приходилось даже верховым лошадям, им ведь тоже каждый шаг давался с немалыми усилиями. Легко проваливаясь в грязь, ноги очень тяжело из неё вытаскивались, будто под чёрной поверхностью скрывались злобные духи, норовящие затянуть к себе всякого неосторожно ступившего на неверную почву. При этом одним чрезвычайным затруднением путешествия дело не ограничивалось. Грязь покрывала все, до чего могли долететь её брызги, "вороня" всех лошадей, окрашивая а-ля "мокрый асфальт" людей. К тому же - никак невозможно этого было не заметить - она была влажной. Соответственно, очень быстро становилась мокрой и одежда путников. Тем более что с неба то и дело срывался мелкий противный дождик. Холодный, что в сочетании с пронизывающим до костей ветром придавало поездке особую "прелесть".
   Самого Аркадия здорово выручал в эти дни непромокаемый плащ с капюшоном из особым образом обработанной кожи. Ни дождь, ни брызги эту преграду преодолеть не могли, но всё равно, вечером его одежда была сыроватой, видимо, из-за стопроцентной влажности атмосферы. Куда хуже приходилось его охранникам и джурам, такого дорогого наряда не имевшим, у них зачастую всё к вечеру натурально мокрым становилось. Тем более что многие не избежали падений, зачастую с лошадьми. И в сёлах до утра просушить платье удавалось не всегда, спозаранку доводилось натягивать на себя сырые вещи.
   Немало хлопот требовал уход за лошадьми. Даже сам Москаль-чародей каждый вечер вытирал насухо и чистил своего Фырка. Ноблес оближ, или положение обязывает. Строить из себя великого пана определённо не стоило. Поистине настоящим великим чудом было то, что никто из отряда в пути не заболел. Люди, что ли, тогда крепче были?
   Женщинам в возке под навесом было легче и суше, но и для них дорога припасла немало тягот и забот. Божьим наказанием для Аркадия стала Гапка. Освоившись в новой среде и сделав вывод, что не только чёрт, но и характерник не так страшен, как его малюют, она принялась изводить хозяина жалобами и сетованиями на его нелюбовь к достопочтенной панночке. Панночка несколько раз осаживала её, но помогало это ненадолго. Вымотанный и обеспокоенный попаданец не решался грубо поставить зарвавшуюся служанку на место, но дал себе слово сделать это позже. Если не самому, то с помощью Срачкороба, после шуток, которого нарываться на них ещё раз желающих пока не находилось.
  

Киев

  
   Основной вал беженцев из Европы направлялся не в Чигирин, в Киев. Именно там Аркадий и намеревался искать специалистов для нарождающейся промышленности. И сразу по прибытии он столкнулся с множеством проблем, в том числе - самых болезненных, требующих немедленного решения.
   Главной силой, поддержавшей новый режим в городе, были мещане, ремесленники и прочий небогатый люд. Кормились они трудом своих рук, в роскоши не купались, а из-за выбытия (на тот свет или в эмиграцию) многих заказчиков, зачастую не без непосредственного участия нынешних страдальцев, положение этого слоя городского населения резко осложнилось. Спрашивается: за что боролись? И не ответишь ведь: "на то и напоролись". Резкое удорожание хлеба из-за засухи благополучию простого люда также не способствовало. Массовый наплыв квалифицированных мастеров, зачастую более умелых, чем местные, никого здесь не обрадовал. В цеха пришельцев не принимали, права на работу им не давали, а кушать приезжие хотели не меньше аборигенов.
   Деньги на проживание без приработка из иммигрантов мало у кого были, посему, пусть без разрешения, многие из них приступили к работе. Шили, тачали, мастерили, отбивая клиентов у киевских ремесленников. Жёны и дочери неудачников занялись древнейшей профессией, стыдно, позорно, опасно, но жить-то хочется. Властям приходилось выставлять стражу у бывшего еврейского квартала, где поселились искатели спокойной жизни из Европы. Одна попытка нового погрома уже была, в скором повторении её сомневаться не приходилось.
   Поэтому встреча с братчиками* на сей раз прошла далеко не так благостно, как в прошлый приезд. Сегодня, они не радовались, а возмущались и требовали.
   - Почему при казаках стало жить хуже, чем при поляках?!
   - Кто опять напустил папистов и лютеран?!
   - Правильно! Не нужны они нам! Самим есть нечего!
   - Почему цены на хлеб так поднялись?!
   Аркадий постоял молча, выжидая, пока спадёт возмущение братчиков, на встречу с которыми согласился приехать в первый же день пребывания в Киеве. Однако те разошлись не на шутку и быстро умолкать не собирались. Наоборот, публика только заводилась, от высказывания собственного праведного гнева.
   "О, как разбушевались. Того глядишь, и морду мне полезут бить. Оно нам надо? Однозначно нет!"
   Зал был, к сожалению, без возвышающейся над ним сцены. Так что севший было Аркадий исчез из поля зрения большинства присутствующих. Не имея ни малейшего желания стать козлом отпущения, он перешёл к решительным действиям. Сидевший вроде бы невозмутимым и спокойным Москаль-чародей вдруг вскочил на стул, как бы нависнув над братчиками, выхватил пистоль и бахнул в стену. Уже успел убедиться, что мягкие свинцовые пули неохотно рикошетируют, следовательно, никого не ранят. В зале завоняло сгоревшим порохом, охранники характерника также выхватили оружие. Люди, глядя на здоровенного и явно злого казака, невольно замолкли и не в одну голову пришли мысли, что орать на колдуна, пришедшего на встречу с кучей сотоварищей, не самая удачная затея.
   - Панове! Я вас услышал. Большую часть иноземцев, всех ремесленников уж точно, скоро вывезем в Сечь или на Дон. Здесь останутся только профессора и учителя. Но сразу предупреждаю, что их обидчиков буду считать своими личными врагами и о смерти они у меня будут молить, как о великой милости...
   - Не затыкай нам рот! - вякнул было один из наиболее агрессивных и, вероятно, неумных мастеров, уже немолодой, в недешёвой одежде, с седыми усами. Но тут же заткнулся сам, когда стоявший на стуле колдун направил на него ствол пистоля (разряженного).
   - Ты! Попрошу меня не перебивать! - Аркадий обвёл взглядом аудиторию. - Панове, надеюсь, вы позвали меня сюда для переговоров, а не для вымещения на мне своих обид?
   Паны-братчики притихли, соображая, что же делать дальше. Не то чтобы они сильно испугались, но и нарываться на неприятности никому не хотелось. Наконец, не выдержав затянувшейся паузы, кто-то ответил: - Мы говорить собрались.
   - Спасибо, пане братчику, - характерник сунул пистоль на глазах у всех в кобуру и спрыгнул со стула. Уже стоя на полу продолжил: - Теперь о хлебе. Засуху, видно, за грехи наши тяжкие послал Господь. Ни я, ни даже гетман на Его действия повлиять не можем. Молитесь, помните о Его заповедях, - Аркадий ткнул пальцем в потолок. - Может, он откликнется, смилостивится. Но сомневаюсь, что он будет прислушиваться к молитвам гонителей бедных и сирых. Земли в этом году распашут много больше, чем в прошлом, благо татарской опасности уже нет. Авось осенью хлеб подешевеет. Если засуха его не погубит.
   Дальнейшие переговоры с верхушкой братства прошли куда в более спокойной атмосфере. Старшие мастера даже выслушали совет характерника о принятии в цеха самых лучших из приехавших ремесленников с условием, что они раскроют свои секреты.
   - Голод не тётка, ныне они не в том положении, чтоб из себя важных панов строить. Пользуйтесь моментом, иначе потом локти кусать будете.
   После неожиданно бурной встречи усталому попаданцу хотелось выпить и отдохнуть, а пришлось ехать в магистрат для переговоров об отправке обозов с переселенцами на юг и восток. А также об организации академии наподобие европейских университетов. Магистратских деятелей перспектива появления студентов весьма обрадовала, в те времена они обычно были выходцами из состоятельных кругов, городу появление высшего учебного заведения сулило большую прибыль.
   В эту ночь уже жене пришлось успокаивать перенервничавшего и не могущего заснуть Аркадия известным способом. Неодобрительное отношение церкви к подобным занятиям в Великий пост их не смущало ни в малейшей степени.
   Со следующего утра Аркадий приступил к решению проблемы иммигрантов. Прежде всего начал выяснять специальности приезжих, их пожелания о месте работы, наличие у них других профессиональных навыков. И столкнулся с языковой проблемой. Сам знал, помимо русского и украинского, только американизированную версию английского, да и то... условно. За время нахождения в семнадцатом веке научился с грехом пополам говорить по-татарски да освоил пиджин-адыгский, пару сотен наиболее употребимых слов из нескольких черкесских языков. Для переговоров с беженцами из Европы все его знания не годились. Изначально собирался привлекать к опросам киевлян, но это не понадобилась. Неожиданно большую помощь ему оказала супруга. Шляхтянка, она знала, помимо русинского (украинского) и польского, ещё и латинский (язык науки), французский и немецкий.
   Сюрпризом полиглотство жены стало из-за сложившегося у него впечатления о её малообразованности. Во время общения он обнаружил, что она не знает элементарных вещей, например, что Земля вращается вокруг Солнца, являясь шаром, и на обратной стороне тоже живут люди.
   - Как шаром? Почему шаром? И как с обратной стороны может кто-то жить? Они же попадают вниз! - всплеснула руками Мария, услышав от мужа об устройстве солнечной системы и нашей планеты.
   Попаданцу пришлось приложить массу усилий, чтобы объяснить, почему антиподы (так называли тогда обитателей противоположенной стороны Земли) не валятся с обратной стороны Земли, а сама планета не падает на Солнце.
   "Блин горелый! Мучайся здесь, рассказывая о том, чего толком и сам не знаешь! - очень стараясь остаться в благожелательно-внимательной тональности, отвечал на многочисленные дурацкие вопросы Аркадий. - А ведь Ньютон хренов наверное ещё не родился. Или в коротких штанишках бегает. Отдувайся здесь за него..."
   Ещё неприятней для попаданца стала оговорка о родстве с обезьянами.
   - Какие они нам родственники?! Господь их создал вместе с остальными тварями земными! Адама же он сотворил отдельно, из глины, Еву из ребра Адама. Какое тут может быть родство?! - искренне возмущалась молодая женщина, даже раскраснелась немного и похорошела в ходе научного диспута.
   "Ой, вляпался! Спорить с библией... песец придёт. Ко мне лично. И в семье такое начнётся... Господи, как же выкрутиться?"
   К счастью, растерянность Аркадия была недолгой. Супруга сидела рядом, выглядела соблазнительно, так что прервать отвлечённые разговоры горячими поцелуями, хоть бы и в Великий пост, сам Бог велел. Попаданец это повеление и немедленно выполнил, будто услышал глас с небес. Пока же они миловались, придумал хилую отмазку: - Мол, наверное, Господь, в неизреченной своей мудрости, на обезьянах проверил некоторые задумки перед созданием человека. Вот и получились они такими похожими на людей.
   - А что, действительно похожи?
   - Очень! Особенно в поведении.
   - Ты что, их сам видел?
   Рассказывать о телепрограммах и зоопарках, в семнадцатом веке не существовавших, Аркадий не мог, пришлось врать, что был в Африке и видел вживе. Заодно поведал о некоторых негритянских племенах и других зверях, обитающих там.
   Повествование о женщинах бегающих в одних коротких юбчонках Марию возмутил, зато описание слонов и организации их стад, носорогов, львов, других диковин ей очень понравились. Не осталась в долгу и она, поделилась сведениями об организации нынешнего шляхетского общества, изменениях произошедших в нём в связи с отменой крепостного права.
   Вообще из точных наук женщина знала только арифметику, хозяйка ведь обязана вести учёт и контроль семейного имущества, если муж ушёл в поход. Зато разным домохозяйским хитростям, хорошим манерам, танцам и рукоделию её учили очень старательно. Как и языкам. Среди состоятельной шляхты того времени было модным отправлять юношей в Европу, в университеты. Практически все они были полиглотами, вставлять в речь цитаты на латыни считалось практически обязательным для благородного человека. Вот и её выучили языкам для соответствия будущему супругу. Получилось же не соответствие, а взаимодополнение, что тоже неплохо.
   Мария согласилась быть переводчицей для мужа с превеликой охотой, можно сказать, энтузиазмом. Она знала о многочисленных предыдущих связях Аркадия с ведущими весёлый образ жизни пани, о его популярности в высшем свете Киева. И возможность их возобновления её не прельщала.
   "Конечно, "молодцу быль не в упрёк", но, если переводить ему вызовется одна из этих вертихвосток, мало ли до чего они могут дообщаться? Мужчину надо держать на коротком поводке, - полагала она, - дабы глупые мысли, приходящие ему в голову, не успевали воплотиться в действия. Главное, чтобы "голова" и "хозяин" не почувствовал, как им вертят". Мария не без основания считала себя особой неглупой и способной такое провернуть. Совместная работа давала для этого прекрасные возможности.
   Беженцев из охваченной войной Европы - причём войной религиозной - скопилось в Киеве уже несколько сотен, и почти каждый день появлялись новые и новые. Одному их опросить и распределить по местам новой жизни было нереально. Не говоря уже о том, что число иммигрантов росло, прослышав, что здесь можно устроиться и прилично жить, с каждым днём всё большее количество немцев и чехов осмеливались бежать на вольные земли со ставшей опасной и голодной родины. И не только они. Среди беженцев попадались, пока изредка, французы, фламандцы, итальянцы и даже готовые сменить веру поляки.
   Естественно, переселенцы, приехав на чужбину, группировались по вере и национальности. Кстати, единой германской нации ещё фактически не существовало, так что саксонцы не чувствовали никакого родства с баварцами, а ганноверцы с тирольцами. Вот в первые дни именно с главами этих землячеств и вёл, с помощью супруги, переговоры Москаль-чародей. Учитывая, что немцы из разных земель сами не понимали один другого, зачастую и Марии приходилось говорить с ними не на саксонском диалекте, известном ей, а на латыни или французском. Поэтому и общение тогда шло с двойным переводом.
   Аркадий сразу же договорился, что наряду с частью профессоров в Киеве останутся и представители общин, для приёма новых земляков и переправки их в заранее договорённые места. К его великой радости среди беженцев оказалось немало очень образованных людей, имеющих навыки работы во всех необходимых ему областях. Часть он немедля отправил в Азов, Дымарь (металлургический центр запорожского войска, построенный невдалеке от расположения нынешнего Запорожья) и ... (нарождающийся металлургический комплекс донского войска).
   Пришлось, прервав общение с иноземцами, заняться переговорами с магистратом и Братством, для обеспечения их помощи в организации обозов в места нового жительства иммигрантов, и написать срочное послание занятому последними приготовлениями к большой битве с поляками Хмельницкому. Война, конечно, дело важное, однако и о мирной жизни стоит позаботиться заранее. О желании гетмана устроить в Киеве университет здесь знали, и сопротивляться такому начинанию не собирались. Выпихивание из города как можно скорее большей части "понаехавших тут" также было в интересах большинства киевлян.
   Вроде бы болтать языком - невелик труд. Тем более лёгким кажется выслушивание чужих объяснений и рассказов. Однако эта работа выматывала супружескую чету до того, что по вечерам любовью заниматься сил не оставалось. Возможно, на них сказывалась атмосфера расспросов. Люди ведь не за лишним талером приехали, они с родины бежали, спасаясь от преследований и, зачастую, смерти. А уж погибших во всеевропейской бойне родственников и знакомых имели все приехавшие без исключения. С ними прибыли страх, горе, отчаяние, тоска... это читалось в их глазах, манере поведения, признаках преждевременного старения даже по меркам семнадцатого века. Такой вал негатива не мог не действовать на собеседников иммигрантов, а общаться с ними Москаль-чародей и Мария вынуждены были по много часов ежедневно.
   Проще всего решались проблемы крестьян. Их отправляли на поселение в Приазовье и Причерноморье. Благодаря работе домны, скорому запуску ещё трёх, не приходилось сомневаться, что плугами и железными лопатами новых земледельцев обеспечат. Всем обещали товарный кредит волами, лошадьми, сельскохозяйственными инструментами и зерном для посева. Чтобы приезжие могли дожить до нового урожая, им должны были выдавать продовольствие для пропитания, чем озаботили новых паланковых атаманов в области Запорожских вольностей и станичных в новых землях Войска Донского. Это осуществлялось в интересах обоих войск, так как за право вести хозяйство на их землях полагалось платить в казачью казну.
   С мастеровым людом тоже особых проблем не возникло, их Аркадий распределял с учётом потребностей в разных регионах Вольной Руси. Им всё равно было куда ехать, лишь бы там была возможность обзавестись собственным домом и добывать пропитание для семьи. Потребность в ремесленниках и мастерах существовала огромная, и зарабатывать себе на хлеб многие из них могли вскоре по приезду на новое место жительства.
   С интеллигенцией разобраться оказалось сложнее всего. С каждым приходилось возиться индивидуально. Во-первых, часто не сразу удавалось понять, чем у себя на родине почтенный профессор занимался. Во-вторых, то ещё удовольствие сообщать ищущим спасения людям, что преподаватели философии и богословия (с католическим или протестантским акцентом) здесь просто не нужны, как и стихотворцы. Предложение сменить профессию отнюдь не всех приводило в восторг. Перед супругами разыгрывались настоящие драмы, а то и трагедии. Со слезами, мужчин не украшающими, униженными мольбами, истерическими припадками. Раза три Москалю-чародею приходилось прекращать подобное безобразие с помощью грубой силы. На уважительное, человеческое успокоение расстроенных людей у него не было ни времени, ни сил.
   Случались и забавные сцены. Один профессор - как понял Аркадий, весьма уважаемый в Европе человек - несмелым тоном спросил, будут ли ему платить столько же, как на родине, две трети от жалованья придворного кучера. Уточнение подтвердило, что он на последней службе действительно получал двести талеров, тогда как кучер триста.
   Аркадий сразу вспомнил жалобы одного профессора МГУ времён победившей "дэмократии", что ему платят в два с половиной раза меньше, чем водителю троллейбуса.
   "Ёпрст! Так вот с кого те ублюдки, гайдарики и чубайсики, пример брали! Со средневековых курфюстов! Себя же, наверное, графьями-маркизами воображали... Вот гадство, почему-то в человеческом обществе почти во все времена вверху нетонущие и сильно пахнущие оказываются? Бог, что ли, нас в натуре наказал?"
   Со спокойной совестью он заверил профессора, что его зарплаты будет достаточно, чтоб самому нанимать кучера, если понадобится, то и не одного. Иоахим Берг оказался знатоком в поиске полезных ископаемых и металлургии, обеспечить ему высокий уровень жизни было в интересах казачества.
   Зато в многочисленных доносах, полученных на других иммигрантов от их собратьев по несчастью, забавного ничего не было. Большей частью были они сведением счётов с более удачливыми или талантливыми коллегами. Какое дело казакам до похождений по юбкам икса или игрека?
   "Впрочем, надо всех их лишний раз будет предупредить, что на казацких землях за шашни с чужой женой расплатой будет собственная жизнь. Как и за заимствование чужого имущества. Слава богу, уголовный кодекс здесь простой и понятный. Украл, сблудил, убил - прощайся с жизнью. Никто не посмеет сказать, что не понял".
   Помимо прочего, попаданец отобрал себе среди приехавших несколько молодых выпускников университетов или помощников аптекарей. Выбирая тех, кто выглядит поумней и поэнергичней. Впоследствии он рассчитывал свалить на них большую часть работ по доводке до ума изобретений или воплощению слямзенных из будущего идей в жизнь.
  
   * - Братство, - Общественное движение, вполне официальное и разрешённое в Малой Руси, выступавшее в защиту прав местного населения и православия. Преследовались католиками, униатами и склонными к униатству (например, Могилой).
   Братчики - члены братства.
  

Дымарь

  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Куст "Поварёшка"(Боевик) Т.Ильясов "Знамение. Начало"(Постапокалипсис) О.Мансурова "Идеальный проводник"(Антиутопия) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ) Н.Пятая "Безмятежный лотос 3"(Уся (Wuxia)) А.Зимовец "Чернолесье"(ЛитРПГ) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана"(Любовное фэнтези) Г.Елена "Душа в подарок"(Любовное фэнтези) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"