Старицкий Мамант: другие произведения.

Еврейское счастье военлета Фрейдсона

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


Оценка: 6.31*296  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Попаданец в ВОВ. вселенец в хроноаборигена. Без командирской башенки, перепева Высоцского и унасекомливания Хруща промежуточным патроном. комменты для залогиненых

  
  
  
  
  Дмитрий Старицкий (с)
  $
  ЕВРЕЙСКОЕ СЧАСТЬЕ ВОЕНЛЁТА ФРЕЙДСОНА.
  $
  Посвящается:
  Полковнику Борисову Дмитрию Сергеевичу (1908-1977) саперу-штурмовику, начавшему войну с первого ее дня комбатом на Ханко и закончившем ее начальником штаба 12-й Мелитопольской отдельной Краснознаменной орденов Суворова, Кутузова и Красной звезды штурмовой инженерно-саперной бригады РВГК в Будапеште 1945 г. Кавалеру ордена Ленина, двух орденов Красного Знамени, двух орденов Отечественной войны 1 степени, двух орденов Красной звезды, медалей ''За боевые заслуги'', ''За обороны Москвы'', ''За взятие Будапешта'' и креста Храбрых на поле боя (Польша).
  Рядовой Борисовой (урожденной Рогожиной) Валентине Васильевне (1926-1994) начавшей войну 16-летней девчушкой приписав себе год добровольцем по комсомольскому набору в 1942 году в Сталинграде зенитчицей. Затем после ранения воевала снайпером в штурмовой группе и санинструктором в 12-й ОШИСБр РВГК, закончив войну в Будапеште 1945 г. Кавалеру ордена Отечественной войны 2 ст. и медалей ''За отвагу'', ''За оборону Сталинграда'', 'За взятие Будапешта''.
  Их совместный боевой путь: штурм Мелитополя, форсирование Сиваша, штурм Джанкоя, штурм Сапун-горы и Севастополя, форсирование Днепра, Яссы, Болгария, Югославия, Венгрия, Польша.
  Победителям, подарившем мне жизнь. В прямом смысле этого слова. В 1954 г.
  И всему их поколению.
  Это книга не о них, но она мой памятный долг им.
  $
  $
  1.
  Палата, в которую меня привели, ничем кроме высоты потолка не поражала. Палата как палата. Побелена. Масляной краской окрашена в веселенький персиковый цвет. Две лампочки под жестяными абажурами плоским конусом. Больничка как больничка. На шесть железных коек два окна и один стол с двумя гнутыми венскими стульями. У кроватей деревянные тумбочки. Вот и вся мебель.
  Заняты три койки. Исключительно ампутантами, как успел заметить. Под рыжим одеялом верблюжьей шерсти заметно было, что у одного объема в ногах не хватает. Второй был без руки. Третий без обеих ног под самый корень сидел на заправленной койке и терзал небольшой баян, пытаясь выдавить из него смутно знакомую мелодию.
  - Вот ваша койка, - заявила мне сестра-хозяйка и для доходчивости постучала ладошкой по спинке. - Располагайтесь товарищ старший лейтенант. Отдыхайте. Белье я принесу. Курить только в особой курилке на первом этаже. Но вам как костыльнику можно и в туалете здесь на этом этаже. По коридору направо за сестринским постом. Ну, я пошла?
  - Спасибо вам, няня, - обронил я, смущаясь.
  - Хорошо, хоть бабушкой не назвал, - усмехнулась медичка и вышла из палаты, плотно закрыв за собой дверь.
  Ей было далеко за сорок. Для меня совсем бабушка, если о сексе говорить. Никогда мне не нравились чрезмерно расплывшиеся бабы в возрасте. Интересно, а это я откуда знаю?
  - Давай знакомиться, - безногий положил баян на койку рядом с собой. - Я Коля Раков. Лейтенант-танкист. Сгорел в танке под Ельцом седьмого декабря. Еле вытащили из люка. А ноги уже тю-тю... сжег вместе с бурками. Ах... какие бурки были. Белые. Генеральские. Как думаешь, что мне теперь делать без ног?
  Вот так вот. Ни много ни мало, а судьбу ему напророчь. Хотел огрызнуться, что я ему не цыганка с базара, но решил, что не стоит сразу портить отношения с однопалатниками. Перевел все в шутку. Переставил костыли, придвинулся ближе и пожал его крепкую шероховатую ладонь. Рабочую такую. Ну и выдал.
  - Главное руки целы, - криво улыбнулся я, припомнив юную санитарку в морге. - Хоть подрочить сможешь без посторонней помощи.
  Остальные раненые задорно засмеялись, смутив танкиста.
  - Баян у него есть, - махнул рукой ближний ко мне следующий ранбольной, что без ноги на койке у окна, коротко стриженый усатый лет сорока мужик, жизнью по виду уже потрепанный. - Сколотит себе тележку на подшипниках и будет на базаре жалостные песни петь. Бабы у нас сердобольные... подадут. К тому же мужиков ражих богато сейчас повыбивает на войне. Не пропадет танкист - главный струмент у него не сгорел. Будем знакомы - я Иван Данилкин, кавалерист из корпуса Доватора, капитан, комэска # был. Мне вот действительно на деревяшке с конями несподручно будет. Вот и думай, как жизнь менять, коли, большая ее половина уже кавалерии отдана?
  $
  $
  # К О М Э С К А - командир эскадрона.
  $
  - Пойдешь ты, Иван Иваныч, на ипподром кассиром. Ставки принимать - вернул ему колкость танкист. - Все при конях будешь...
  - А я бы на месте Ивана пошел бы на ветврача учиться. Хорошая профессия. Не без гешефта, - заявил третий сосед, который без руки. - Мне проще. Главное рабочая правая рука осталась, - он победно озвученной рукой потряс над головой. Так что хоть и на нестроевую определят, но в политорганах останусь до конца войны. Это точно! Я - Коган Александр, старший политрук.
  - Скажешь тоже... учиться... Куда учиться, когда мне уже за сорок? - буркнул кавалерист. - Мне впору мемуары писать, как я с Дутовым рубался, Капеля от Волги отгонял, с чехословаками схлестывался и от Пилсудского вместе с Гаем# в Восточной Пруссии спасался. Как с басмачами гоняли друг дружку по Каракумам... Сопка наша - сопка ваша. И все сопки из песка - барханы называются. И песок там ветром спрессованный твердый как асфальт.
  $
  $
  # Г А Й - Гая Дмитриевич Гай (наст. имя Гайк Бжишкянц 1887-1937) участник первой мировой войны, штабс-капитан, выслужившийся из армянских дружинников-добровольцев, награжден двумя георгиевскими крестами. В Гражданскую войну - командир 3-го кавкорпуса РККА. В Советско-польской войне 1920 г. драпая от Пилсудского интернировал свой корпус в Восточной Пруссии, однако получил за эту компанию второй орден Красного знамени. В 1935 г. обвинен в 'создании военно-фашисткой организации в РККА', арестован, осужден на 5 лет. В 1937 г. после попытки побега расстрелян.
  $
  - Та ладно, - недобро усмехнулся танкист. - Тебе, Коган, все просто. Открыл рот, закрыл рот вот и держишь свое рабочее место в чистоте. Если по гамбургскому счету, то руки тебе вообще не нужны. Главное у тебя язык. А он у тя без костей.
  Безрукий политрук на подколку никакого внимания не обратил. Видимо привык уже. Снова пристал ко мне.
  - А ты кто у нас будешь такой красивый?
  - Сам не знаю, - честно ответил я ему. - Очнулся сегодня в морге. Сказали - помер. Уже обмывали. А кто, что, чего... я даже имени своего не помню. Ничего не знаю. Сказали - летчик. Попал сюда с контузией и сломанной ногой в конце ноября. А сегодня ночью помер. Так-то вот.
  - Во, везунчик. На Новый год помереть - это умудриться надо. А звать-то тебя как? - Раков аж подпрыгнул на скрипнувшей койке. Забавно он подпрыгивал без ног на одной заднице.
  - Сказали Ариэль Фрейдсон. Ариэль Львович. А так не помню ничего.
  - Еврей? - моментально спросил Коган.
  - Наверное, - пожал я плечами. - А что такое еврей?
  Ответом мне был общий громкий хохот.
  - Точно память потерял, - вытирал пальцами слезы политрук. Чернявый. Носатый. Карие глаза навыкате. Длинная шея с ярко выраженным кадыком. - Я вот еврей. И всегда об этом помню. Даже если забуду - напомнят. Но главное то, что я советский еврей. Советский человек.
  - Вот вам братья-близнецы. Только разные отцы и матери тоже, но до чего похожи, - укатывался танкист.
  - Ты что думаешь, что евреев блондинистых не бывает? - явно обиделся политрук.
  Блондин это про меня. Я себя сегодня в зеркале видел. Блондин я чуть рыжеватый с серыми глазами. Больше на мещерского татарина из Касимова похож. Коган в обратку брюнет жгучий.
  Тут сестра-хозяйка стукнув дверью внесла мне подушку, вафельное полотенце и постельное белье, зубной порошок в квадратной жестяной банке. Мятный. Зубную щетку, монументальную такую деревянную с натуральной щетиной. Обмылок духовитого мыла. Кажись, земляничного. По крайней мере - по запаху - похоже, но запах какой-то химический. Положила все это на свободную тумбочку у окна. Уперла руки в боки. И выдала.
  - Вы мне, архаровцы, Арика не обижайте. Он защитник наш - летчик-истребитель московского ПВО. Герой Советского Союза. Посмертно, между прочим. Восемь сбитых фрицев у него. Последнего таранил. Ночью. Сам не скажет, так как не помнит ничего с контузии-то.
  - Это ты, брат, как Талалихин что ли? - округлил глаза танкист.
  Пожал плечами и повернулся к сестре-хозяйке.
  - Няня, так я что? Не в первый раз тут помираю? - натурально удивился я.
  А в голове пронеслась мысль про какого-то Дункана МакЛауда. Кто такой? Почему не знаю?
  - Нет, в первый, - няня утешительно погладила меня по плечу. - Тебя к нам бабы какие-то вытащили из оврага в Крылатском, куда ты упал с неба. На санках до Рублевского шоссе на себе волокли. Потом на колхозной полуторке к нам. Не ближний свет. Только госпиталь ВВС еще дальше - в Сокольниках. А мы 'Лефортовская главная военная гошпиталь' еще Петром Великим выстроенная. Для сухопутных войск. Вот в полку тебя и потеряли, посчитали, что ты погиб при таране. Указ о твоем награждении напечатан в 'Красной Звезде' в последних числах декабря. Так и напечатано было. Посмертно. Что видела, то и говорю. Доктор тогда шутил, что сто лет через свое геройство жить будешь. А ты в новогоднюю ночь возьми и помре. Праздник всем испортил, вредина. Пришли с ночным обходом, а ты уже холодный. Так вот, соколик. Наверное, действительно сто лет жить будешь. Ложись уже, ирой, - улыбнулась она мне по-доброму. - Натерпелся, небось, скакать с того света на этот и обратно.
  - Новый год... А какой год настал? - спросил я, усаживаясь на стул.
  - Тысяча девятьсот сорок второй новой эры, - откликнулся политрук. - Год двадцати пятилетия Великой Октябрьской революции. Первое января сегодня.
  - Здравствуй, опа, Новый год, - мне это ровно ничего не говорило.
  Сестра-хозяйка застелила мне койку, и я с удовольствием, пристроив к железной спинке костыли, разлегся. Подмышки от костылей уже горели. Надо будет ваты и бинта выцыганить у медсестер и обмотать деревяшки. Умягчить, так сказать, рабочую поверхность. Завтра у доктора спрошу, сколько мне еще на костылях шкандыбать осталось?
  Тут отбой подоспел и непреклонная дежурная медсестра выключила в палате свет.
  - Братва, я вот не понял... Здание здесь можно сказать огромное, а медиков мало, - задал я в темноту давно меня мучивший вопрос. - Да и раненых по коридорам ходит не густо.
  Со стороны Данилкина потянуло сгоревшим табаком.
  Политрук, поднял светомаскировку, стукнул о раму форточкой и прикурил от папиросы кавалериста. Затянулся и ответил.
  - Так, тут такое дело, сокол ты наш беспамятный... Первый коммунистический красноармейский госпиталь в котором нас пользуют от тяжких ран полученных в борьбе с германским фашизмом и его прихвостнями находится в эвакуации, еще с октября. Осталась только консервационная команда. Она вот нас и лечит. А основная врачебная деятельность тут пока такая - формировать фронтовые госпитали и экипажи санитарных поездов. Так что из постоянного штата тут только бабки старые да школьницы, комсомолки-доброволки остались. Даже главный хирург в госпитале и тот без ног.
  - Как это без ног? - удивился я. - Как же он тогда оперирует?
  - Руками. У него табуретка специальная есть, высокая такая с хитрыми ручками. Хорошо оперирует. Тут в соседней палате парень лежал из пехоты. Ему все ноги шрапнелью посекло по самый... этот. Так доктор ему даже этот... детородный член восстановил. После выписки тот приходил нас проведать. Хвастал, что струмент у него рабочий не хуже чем был.
  - И как же зовут такого кудесника? - мне стало интересно.
  - Военврач первого ранга профессор Богораз, лауреат Сталинской премии первой степени. Я про него, про Николая Алексеевича, даже статью хотел в ''Красную звезду'' написать. Не разрешил. А зря... хороший был бы материал. Жизнеутверждающий, - сокрушился политрук.
  - Скромный он, хоть и еврей, - съязвил танкист.- И не унывает никогда.
  Но никто эту тему развивать не стал.
  - Ты, летун, если курить хочешь, то двигай сюда, под форточку, - предложил кавалерист. - Дежурная сестра минимум полчаса тут маячить не будет. С пониманием баба.
  Пришлось вставать на костыли, влезать в плоский кожаный тапок, который делали под девизом ''Ни шагу назад'' и придвинуться к койке кавалериста у их окна.
  Мне протянули картонную пачку папирос.
  - ''Пушки'' - прочитал я вслух надпись на пачке при неясном лунном свете.
  - Ну, извини... - кашлянул дымом политрук. - ''Делегатских'' тут тебе или ''Дюбека'' не заготовили. Что в госпитальном пайке дали, то и курим. Рядовым бойцам вообще махорную крупку выдают.
  Я вынул папиросу. Понюхал. Пахло неплохим табаком. Настоящим.
  - Что тормозим? - спросил кавалерист, поднося к моему лицу огонек зажигалки.
  - Не помню вот: курил я или нет, - я действительно этого не помнил. Но, по крайней мере, табачный дым меня не раздражал.
  - Затянись и сразу поймешь, - резонно заметил танкист из своего затемненного угла.
  Прикурил. Затянулся. Нормально пошло. Горло не драло. Вкус у табака был приятный.
  ''Не то что...'' - пронеслось в голове... А что... я вспомнить так и не смог.
  Хватило папиросы на пять затяжек. Сразу как-то похорошело. Так что вроде я куряка. Точнее тело мое новое к табаку до меня приучено. А точно новое? Точно. Когда в зеркало гляделся сразу понял что отражается не моя морда. Не родная. Симпатичней, чем моя. Таких блондинов девушки любят. Росточку бы повыше... Читал где-то, что после того как в США женщинам дали избирательные права не стало ни одного президента ниже метра восьмидесяти.
  - Всё. Покурили. Отбой по палате. Приказываю как старший по воинскому званию, - заявил кавалерист.
  Потом приходила дежурная медсестра угощать нас жестяной уткой. Цилиндрической такой эмалированной синим в белую крапочку банкой, к которой приделали носик с раструбом. Политрук как ходячий сам сбегал в сортир, пока нас троих занимали специфическим обслуживанием. Было в этом действе что-то такое неприятное, неудобное, то, что стесняло и унижало мужскую самость. Но пожилая медичка, не включая в палате света, сделал все деловито и довольно быстро. По-матерински я бы сказал, нас обиходила.
  Натянул я на нос колючее верблюжье одеяло и подбил итоги своего первого дня жизни. По крайней мере, с момента воскрешения. Обрадовался жутко, что сегодняшний день я прекрасно помню. Во всех деталях. Ну, хоть не инвалид совсем... на голову.
  А дело было так... Очнулся я от того, что почувствовал, как кто-то ласково гладит мои вялые гениталии. Стало приятно. Губы растянулись в дурацкую лыбу.
  Открыл глаза. Лежу голый на больничной кушетке. Подо мной клеенка детского такого цвета, поросячьего. И меня на этой кушетке девчушка-соплюшка старшего школьного возраста тряпочкой намывает. Вся в глухом халате, накрахмаленном до состояния жести. Из-под белой косынки черные косы торчат вразлет с белыми же атласными бантиками. Халатик небольшая острая грудь оттопыривает. Лет пятнадцати-шестнадцати особь.
  Малолетка и мокрощелка - выдал мозговой комментатор.
  Обмывает меня эта дева попеременно голой рукой и мягкой тряпкой. Рукой чаще. Тренируется, видать, пока я еще теплый...
  Сон голимый.
  - Я пока еще не покойник, - возмущенно просипел я сухой гортанью и перепугал своим хрипом девицу да столбняка.
  Стоит, глазами лупает, обмахиваясь длинными ресницами чуть ли не со щелчками. А глаза у нее серые, большие, чуть навыкате. Радужка лучистая.
  Нос не курносенький, но такой вздернутый слегка.
  Губы яркие четкой красивой прорисовки. И ни грамма помады, что характерно.
  - Не тормози, милая, - продолжаю я свои речи. Сон же... Во сне все можно. - Начала так доканчивай. Сожми кулачок покрепче, авось и встанет... Если долго мучиться, что-нибудь получится.
  Тут девочка отмерла, отбросила мой гениталий из руки с омерзением как противную гусеницу, подорвалась бегом наружу, стукнув с оттяжкой дверью о метровый проем стены и как заверещит на все соседнее помещение ультразвуком.
  - А-а-а-а-а-а!!! Солосич, Солосич!!!! Там! Там! Там! А-а-а-а-а!!!
  Ущипнул себя за локоть. Больно. Знать не сплю. Наяву такая хня творится. Ой, мля... Неудобно даже перед девчонкой стало.
  - А-а-а-а-а-а-а!!! Герой воскрес!!! Он там такое!!!...
  В открытую дверь был слышен неопределяемый бубнёж под громкие визги юной санитарки.
  Интересно, кто тут герой?
  Герой чего?
  Судя по визгам, явно не ее романа.
  Высокий потолок надо мной был весь в глубоких трещинах. Несмотря на то, что его совсем недавно побелили. Запах побелки еще чувствуется. Видно по старым трещинам мазали. Тут вообще все в побелке, что выше человеческого роста. И стены. И сводчатые потолки. А ниже до полу все окрашено масляной краской персикового цвета пополам с белилами. Пастель такая. Полы метлахской плитки зачем-то еще крашены суриком. Здание старинное, стены метровой толщины, судя по оконным простенкам. На века строили. Только это вековое качество давно усиленно жрет грибок, вспенивая по углам свежий глянец эмали.
  Не мое это здание. Не был никогда в таком.
  И руки не мои... Пальцы длинные такие, манерные... Ни разу не рабочие, хотя мозоли на ладонях есть. Ногти давно не стрижены, хотя ''траура'' под ногтями не наблюдается. Так... и откуда на моих руках может быть такой густой блондинистый волос. И на груди тоже. Форменный бибизян. Арон-гутан, как шутил... кто шутил? Ни черта не помню.
  Я же...
  А и, правда,... что: ''я же''?
  Точнее: кто ''я же''?
  Поручик Киже, мля.
  Кто такой поручик Киже?
  Не-е-е-е... отставить, мля, упаднические звиздастрадания. Главное - живой. Путь зеленый, пусть в пупрышку, пусть весь этим рыжим волосом обрасту как лиса. Но живой.
  Живой...
  Живой, потому как мне холодно. После того как меня всего извазюкали мокрой тряпкой.
  Живой, только вот мое сознание мне с кем-то изменяет. Ничего не помню. Бред голимый. Сны доктора Фрейда под тусклой ''лампочкой Ильича''...
  Ужаснах... Я не могу вспомнить кто я такой. Но ясно осознаю, что нахожусь не в своем теле в очень странном месте. Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью...
  А в комнате реально холодновато. На окнах изморозь. ''Он рисует на стекле пальмы, елки, пряники. Говорят ему сто лет, а шалит как маленький...''. Зима. Прямо, Новый год. А я тут голый лежу весь уже в гусиной коже. Обсох уже после отмывки теплой фланелевой тряпочкой. Пора бы и одеться... А шалит Дед Мороз. О! Вспомнил, однако. Не все знать потеряно.
  Хеппи нью и-и-ир!
  Хеппи нью и-и-ир!
  Только снегурка от меня сбежала.
  Ага... Вот и халат больничный из толстой бежевой байки. Обшлага и воротник шоколадного сукна. На воротнике еще белый воротничок навыпуск пришит, сменный, чтоб сукно не залоснить. Попробуй до него с загипсованной ногой дотянись... Опа! Получилось. Дотянулся. Прихватил за кончик и утянул, протащив по деревянным решеткам на полу. Обгаженное исподнее брать не стал.
  Кстати, а почему зима, когда мы девятое мая праздновали?
  Кто мы?...
  И что такое ''девятое мая''? Почему так значимо?
  Дурдом! А внутренний голос еще и подкалывает, что дурдом-то, как дурдом, образцово-показательный, между прочим. Имени Клары Целкин, как водится. А буду дурковать, то окажусь уже в самой настоящей психушке. С решетками на окнах и здоровенными санитарами шуток не понимающих. Оно мне надо?
  В четыре приема принял вертикальное положение. Гипс справился, когда я на него наступил - боли не было. Но рисковать я не стал, устаканился на одной ноге, надел халат в рукава и затянул концы пояса этой больничной одежки. Почему больничной? А какой он еще может быть? Только казенный и больничный халат этот. На внутренней стороне правой полы штамп фиолетовый. Квадратный. На нем надпись чуть свезенная ''1-й Комм. Красноарм. Госп.''.
  А халатик-то по размеру. Как на меня шили. Абрам, где шили тебе этот костюм? В Париже. Это далеко от Жмеринки? Полторы тысячи верст. Надо же... такая глушь, а так хорошо шьют. Что такое Жмеринка и что такое Париж? Пока не узнаю лучше такой анекдот никому не рассказывать. Может статься не кошерно.
  А вот вода в графине. Хоть и задумалась протухнуть, но кошерно, как бог есть, кошерно и даже насладительно. Это ж, сколько времени меня не поили?
  - Молодой человек, что вы себе позволяете тут? - в помещение порывисто влетел пожилой уже доктор, с несколько излишней полнотой, с пузцом и продолжил мне одышливо выговаривать. - Это же уму непостижимо...
  Доктор был такой... классический... чеховский... (Знать бы еще кто такой Чехов? Случайно не знаете? Тогда, почему доктор чеховский?). Седая бородка тупым клином. На носу золотое пенсне на цепочке, шапочка-таблетка на завязках полотняная и белая, как и его же халат.
  - Я позволяю? - возмутилось все во мне. - Это вы тут, что себе позволяете? Обмывать живых людей как покойников. Это вас тут такие религиозные обряды? Сатанинские или вуду? (боже, что за хрень я несу?) Или еще похлеще и древнее?
  Доктор встал в позу: ноги ''азом'' руки ''фертом''. Ростом он был выше меня и глядел соответственно сверху вниз.
  - Товарищ ранбольной, приведите себя в человеческий вид, - голос врача окреп, и в нем прорезались властные нотки. - Вы хоть и не по форме одеты, но должны себя вести как подобает среднему командиру перед военврачом второго ранга. Режим, как и Дисциплинарный устав на военном объекте еще никто не отменял. Тем более в военное время. Вам все понятно, товарищ старший лейтенант?
  Я недоуменно оглянулся, чтобы посмотреть какой еще старший лейтенант тут безобразия хулиганит, но никого не увидел. И мои ужимки не прошли незамеченными для рассерженного эскулапа.
  - Перестаньте паясничать, ранбольной. Это вас не красит. Ну-ка... Садитесь. Снимите халат до пояса.
  Сердце мое и прочий ливер врач второго ранга слушал внимательно через деревянную трубочку. Пальцами все простучал. Везде протыкал, продавил ими же - твердыми как дерево. Пульс по карманному хронометру измерял по секундам. Пальцами в глаза лез и заставлял язык показывать. Дышите - не дышите... все по-взрослому.
  - Ничего не понимаю, - врач наконец-то отстал от моей - не моей тушки. - Сам же ночью писал заключение о вашей смерти. Никаких сомнений не было. Все бумаги сегодня с утра отправили в ГУК# наркомата. Так что официально вы мертвец. И по вашему поводу в комендантской роте столичного гарнизона сейчас, несмотря на праздник, напрягают оркестр и наряжают отделение для отдачи вам последнего салюта. И место на кладбище присматривают.
  $
  $
  # Г У К - главное управление кадров Наркомата обороны СССР.
  $
  - Каком-таком кладбище? - не понял я.
  - Думаю, на Ваганьковском или Донском. Для Новодевичьего вы хоть и герой, но чином не вышли, - просветил меня доктор. - Не говоря уже о Кремлевской стене.
  - Доктор,... Точнее товарищ военврач второго ранга... Мы можем перейти в более теплое помещение, а то я уже довольно подзамерз тут.
  - Да-да... одевайтесь. И пошли в мой кабинет.
  - Я тоже так думаю, что в вашем кабинете... Особенно если будет горячий чай. Мы там более плодотворно обсудим дела наши скорбные. Я вот лично считаю, что та девушка, которая меня обмывала, явила миру обыкновенное чудо. Чудо воскресения если я действительно был уже мертвый.
  - Мертвее некуда, - отозвался врач. - Сейчас пойдем. Только... Ариэль Львович, я вас умоляю... без хулиганства. Вы и так Сонечку напугали до икоты. Она в госпитале только второй месяц. Школу бросила. От эвакуации отказалась. Первый раз покойника к похоронам готовила. А вы ее так... Так можно и будущего хорошего врача угробить. А то, что Сонечка станет врачом, я ни секунды не сомневаюсь.
  Доктор укоризненно покачал головой.
  - Мне стыдно, доктор, но у меня есть оправдание... - повинился я. - Всё случилось так неожиданно. Кстати, а вы, сейчас, к кому обращались по имени-отчеству?
  - К вам.
  - А разве меня так зовут? Не по-другому?
  Тут я замялся. Я отчего-то твердо знал, был просто убежден, что меня зовут по-другому, что я никакой не Ариэль Львович, но вот засада... не помнил как надо.
  - Ну, как еще по-другому, - улыбнулся врач. - Мы же с вами пару недель назад еще посмеялись над тем, что ваш покойный батюшка был идейный революционер и еще в молодости порвал с еврейской традицией, но назвал вас редким еврейским именем. Так... - доктор поднялся с банкетки. - Пошли разбираться, молодой человек, с вашим воскрешением. Чую я все тут нечисто.
  - Вот только нечистого нам с вами в компанию и не хватало, - хмыкнул я, нащупывая ногой кожаный тапок и одновременно принимая от врача костыль. Почему-то один.
  Поддерживаемый врачом я вышел в широкий коридор цокольного этажа. Там подоконники начинались на уровне уличной мостовой. Похоже, что уровень двора был ниже уровня улицы. В эти окна-недомерки были видны ноги немногочисленных прохожих. Сквозь двойные рамы тускло слышалось, как трамвай звенит на повороте.
  Стайка женщин в зеленых ватных безрукавках поверх белых халатов глазела на нас, перешептываясь.
  Санитарка Сонечка столкнувшись со мной взглядом, покраснела и спряталась за их спины.
  - Что дел больше не стало в госпитале? - прикрикнул на них доктор. - Подумаешь чудо какое... Воскрес человек - радоваться надо. Быстро все поскакали светомаскировку на окна ладить, а то смеркается уже.
  Бабы постарше похватали мешки с каким-то бельем и порскнули разом в оба конца коридора. Девчушки - санитарки вжались в стены, пропуская нас, хотя широкий коридор позволял пройти нам совершенно свободно. И еще по паре таких же нас по краям поставить, никому не мешая.
  Проходя мимо Сонечки, я озорно подмигнул ей, нахально улыбнувшись.
  - Спасибо, что решившись явить миру чудо, милая Соня, вы остановили свой взор на мне, - сказал как можно проникновеннее. - Я этого никогда не забуду.
  И тут же схулиганил.
  - Особенно ваши ласковые ручки.
  Девчушка вся стала густо пунцовой, хотя, казалось бы, больше некуда. А сказать что-либо не могла, потому что от волнения у нее горло перехватило. Так и стояла с полуоткрытым ртом.
  - Пошли уже, галантерейный кавалер, - схватил меня доктор за рукав. - Только что со смертного одра встал, а уже туда же... Успеешь еще извиниться перед девушкой.
  Дошкандыбав до конца коридора не торопясь поднялись по широкой мраморной лестнице на бельэтаж, и доктор завел меня в тесную темную каморку, где помещались только однотумбовый стол, двухэтажный сейф, кустарно крашеный под дерево, шкаф и три стула. На столе стоял телефон. Железный такой... С рогульками. Настольная лампа и чернильный прибор зеленого камня. Единственное окно было плотно занавешено черной крафт-бумагой.
  - Вот. Война. Пришлось уплотниться, - пожаловался извиняющимся тоном доктор, пропуская меня вперед и щелкая выключателем тусклой люстры-тарелки. - В моем старом большом кабинете теперь начальник отдела формирования полевых госпиталей прописался. Кукушонок. Но он бригвоенврач - генеральский чин.
  Когда расселись за столом, то под ярким светом настольной лампы доктор, не вставая со своего места, открыл, громыхая связкой ключей, верхний этаж сейфа и вынул из него серебряные спиртовку и чайник. Долил в него воды из большого стеклянного графина. Поставил на рогульки подноса. Брызнул на него вонючего спирта из обычной бутылки и поджег его спичкой. Не удержался и похвастал агрегатом.
  - Варшавская работа. Дореволюционная. Теперь такие вещи делать уже разучились. И не только у нас, в Варшаве тоже. И вообще... серебряную посуду делать перестали. А жаль... хотя бы просто из гигиенических соображений.
  Он говорил, а его руки как бы сами по себе превращали канцелярский стол в достархан. Появился маленький фунтик плотной синей бумаги с заранее мелко наколотым сахаром. Чашки фарфоровые. Серебряные ложечки. Заварочный чайник, который, как и чашки был расписан пышными розами по блекло-зеленому полю.
  Врач с любовью показал мне со всех сторон этот чайничек. Похвастал.
  - Гарднеровский фарфор. Остатки былой роскоши. Большой сервиз был на дюжину персон. И вот все что от него осталось. Молочник есть еще дома. Ничто не вечно...
  Потом уже из недр письменного стола появилась чайница цветного стекла с серебряной крышкой. Напоследок доктор опять запустил руку в сейф и вынул из его глубин в горсти десяток сушек с маком. Я заподозрил, что сушек там было намного больше, и доктор все их вынимать просто пожидился. Ну, пусть его и так угощение царское.
  - Угощайтесь, Ариэль Львович, Увы... шампанского нет, чтобы торжественно отметить ваше возвращение с того света. От водки я рекомендую пока воздержаться, тем более что в последнее время спирт нам поставляют откровенно гадкий. Чайком побалуемся. Тем более что чай у меня хороший. Индийский, второй сорт. Богатый танинами и очень полезный для сердечной мышцы.
  - Товарищ военврач, а как вас величать по имени-отчеству? А то как-то излишне казенное у нас общение получается. Да с перекосом. Вы ко мне по имени-отчеству а я вас... - развел я руками.
  Доктор, снимая вскипевший чайник со спиртовки, и священнодействуя над процессом заварки, охотно откликнулся. Все же врачи редко бывают чинодралами.
  - Ну, что ж... Резонно... Давайте знакомиться заново. Соломон Иосифович Туровский, - представился эскулап. - Ваш лечащий врач, кроме ноги. Ее хирурги лечат. В детстве меня мама Шлёмой звала. Но чаще шлимазлом. Потому что я не хотел торговать в шинке, а читал книги и мечтал поступить в университет. Но для этого надо было окончить гимназию, хотя бы экстерном. И дело даже не в том, что там была процентная норма для еврейских мальчиков, а в том, что мы не были столь бедны, чтобы за мое обучение платил кагал #. А родители при всем желании не могли выделить столько денег из семейного бюджета на одного из семерых детей. Дело прошлое... Угощайтесь, Ариэль Львович. Чем богат по нашим-то военным временам. Посидим спокойно как два еврея. Ир редн идиш?
  $
  $
  # К А Г А Л - руководство самоуправляемой еврейской общиной в Российской империи.
  $
  - Извините меня, Соломон Иосифович, но я не понял вашу последнюю фразу, - переспросил я.
  - Я спросил: вы говорите по-еврейски? На идиш? - пояснил доктор.
  - Не обижайтесь на меня, Соломон Иосифович. Просто я вернулся с того света и ничего об этой жизни не помню. Совсем ничего. Где я? Кто я? И даже когда я?.. Тем более я не помню что такое идиш.
  - Вы пейте чай, Ариэль Львович, угощаетесь всем, что на вас смотрит. А идиш, молодой человек, это еврейский язык. Не единственный. Есть еще ладино на котором говорят сефарды. Иврит, доступный лишь раввинам и цадикам #. В древности еще евреи говорили на арамейском языке, который уже никто не помнит. Ну, а евреи Российской империи, Австро-Венгрии и Германии говорили на идиш. И зовут нас, в отличие от других евреев, ашкеназами. Но если судить по тому, как вы великолепно изъясняетесь по-русски, без малейшего признака еврейского акцента, могу предположить, что в детстве вокруг вас никто не говорил на идиш. Потому вы и не поняли эту мою фразу. А на идиш в Советском Союзе издаются литературные и общественно-публицистические журналы. Газеты. Есть богатая художественная литература. На Малой Бронной улице в Москве стоит еврейский театр, куда я рекомендую вам обязательно сходить, когда они вернутся из эвакуации. Я в детстве страшно не любил наш штетл # под Туровым, это в Белоруссии, рвался оттуда на широкую волю. В большой мир. Мечтал раствориться в нем. В еврейском местечке мне было душно. Меня унижала крайняя мещанистость окружения, которая кроме денег и бога знать ничего не хотела. А сейчас я с умилением смотрю в театре пьесы о дореволюционной жизни в таких же маленьких штетлах. Старею, наверно... У нас на Иерусалимке напротив моего дома была аптека. Какая на ней была вывеска! ''Ставим банки, пиявки, пускаем кровь. А также играем на свадьбах''. Восторг! И наш семейный шинок не отставал. ''Кошерная кухня с ночлегом''. Как вам? Меня тогда это дико раздражало, теперь умиляет.
  $
  $
  #1 Ц А Д И К - праведник, святой, безгрешный человек в иудаизме, особенно в хасидизме, где цадик - духовный наставник наделенный чудодейственной силой .
  #2 Ш Т Е Т Л - еврейское местечко в черте оседлости.
  $
  Соломон Иосифович вздохнул. Протер пенсне и положил его на стол.
  - Даже поговорить об этом не с кем. Богораз давно и окончательно выкрест. Со всеми вытекающими. С бабами-санитарками о таком не поговоришь - не поймут. Хотя, подсовывал я им читать Шолом-Алейхема, на русском, конечно. Им нравится. Наверное, ностальгирую, - доктор с хрустом сломал в кулаке сушку, но есть ее не стал. - В нашем шинке было три комнаты с отдельным коридором, которые мы сдавали под ночлег. Большее время они пустовали - кому нужна гостиница на тупиковой дороге? Постоянными клиентами были только местные проститутки, которые приводили своих клиентов днем, заодно и обедали у нас за их счет. И так получалось, что все, что моя мать готовила на продажу, клиенты шинка не съедали - они больше приходили пить водку без закуски, и доставалась вся эта вкуснятина нам - детям. Так что я не могу кивать на голодное детство. Бедное - да. Голодное - нет. Одна из этих девиц легкого поведения - красавица Рива, в одной из этих комнат лишила меня невинности. Даже не за деньги, а просто так из интереса. Скучала в простое. И научила, как доставить женщине истинное наслаждение. Я даже ревновал ее к ее клиентам. Потом... Потом была уже взрослая жизнь, которая как определил мой отец больше всего похожа на детскую сорочку - коротка и обосрана.
  - А что было дальше?
  - Вам интересно? - врач поднял брови над пенсне.
  - Очень, - ни на йоту не слукавил я.
  - А дальше была война. Которая империалистическая. Я как порядочный еврейский мальчик ходил в хедер #1, но параллельно закончил в городе Высшее начальное училище. Меня должны были призвать в армию в пятнадцатом году... Тогда мои родители, споив писаря, не стали мне покупать модную в еврейской среде справку о том, что я 'страдаю хернёй' #2, а пристроили меня в школу военных фельдшеров, которую я и закончил в аккурат к февральской революции. Бесплатно, между прочим. На казенный кошт. Учтите, Ариэль Львович, на будущее - главные люди в любой бюрократии не начальники, а писаря. Все дела надо делать через них. Потом была Гражданская война, Красная армия и я в ней - полковой фельдшер. В двадцать третьем меня демобилизовали и я, притащившись на божью волю в Москву, смог поступить во 2-е МГУ на рабфак. Советская власть уже не требовала аттестата классической гимназии для поступления на медицинский факультет, диплома фельдшера было достаточно. Потом опять Красная армия с тридцатого. Уже врачом. В тридцать пятом аттестовали меня на военврача второго ранга. Ну как? Почувствовали себя немножечко евреем?
  $
  $
  #1 Х Е Д Е Р - религиозная школа для еврейских детей.
  #2 С Т Р А Д А Т Ь Х Е Р Н Ё Й - во время первой мировой войны было много желающих откосить от призыва в армию. Соответственно у медиков в комиссии по призыву покупалась справка, что данный призывник страдает паховой грыжей и призван быть не может. Грыжа по-латыни пишется как Hernia.
  $
  - Не знаю пока, - честно ответил я.
  - Тогда я вам расскажу еще одну забавную историю про идиш. Когда я служил в Одесском окружном госпитале, то одно время я тесно общался с Леонидом Утесовым. Еще долить? Вообще-то он не Леонид и даже не Утесов, а Лазер Вайсбейн. Еврей, но ассимилировался как я. Как и вы. Даже лучше нас. И поет только по-русски, Так вот... гуляли мы как-то одной компанией. Девочки, казавшиеся такими доступными, нас обманули и не пришли, так что пили мы втроем. Он, я и хозяин квартиры. Хозяин был русский, и общались мы по-русски. А у него была собака - немецкая овчарка. Он ее в другой комнате запирал, чтобы она нам не мешала. Потом уложил нас спать по кроватям в той же комнате, где гуляли, а сам улегся в той, где была заперта собака. Выключили свет, и собака стала проверять помещение. Собакой работать. Меня обнюхала не нашла ничего интересного и пошла к Лёне. Встала лапами на его кровать и нюхает уже его. И тут Леня испугано говорит мне на идиш.
  - Скажи хозяину, чтобы забрал свою псину. Мне страшно.
  Крикнул я, пришел хозяин и забрал пса к себе.
  Я Леню спрашиваю:
  - А почему ты вдруг по-еврейски заговорил?
  - Это чтобы собака не поняла, - важно так отвечает.
  - Да... Жизнь подчас круче любого анекдота, - сказал я отсмеявшись. - Только одного не пойму: зачем вы это мне все рассказываете? Не просто же для того чтобы развлечь гостя?
  Доктор стал похож на бегуна, неожиданно наткнувшегося на невидимое препятствие.
  - Затем что у меня трое детей и больная мама. Еще шестеро братьев и сестер и два десятка племянников. Затем что завтра в госпитале начнется пожар в борделе во время наводнения. Вы думаете все так сразу и обрадовались вашему воскрешению? Вы себе не представляете, сколько геморроя вы этим доставили разным начальникам. А уж что придумает наш уполномоченный от Особого отдела, я и предсказывать не берусь. Он у нас не только карьерист, но и грузин к тому же, - доктор сделал акцент на слове ''грузин'', хотя мне это ничего не говорило. - В общем, готовьтесь - завтра начнутся тараканьи бега. А приз - вы.
  Чай был очень вкусным и ароматным. Крепко заваренным. (ага... я тоже вспомнил про ''жиды, не жалейте заварки'', но озвучивать анекдот не стал). Кусковой сахар безумно сладким. Мне хотелось еще сушку с маком, но я постеснялся попросить, видя состояние эскулапа. И с сожалением поставил фарфоровую чашку на стол.
  - И?... - я мало что понял из последних слов врача и хотел пояснений.
  Доктор переложил пенсне по столу с места на место.
  - Я должен составить анамнез вашего случая, но так как он не поддавался обычному опросу больного, попытался его выявить в свободном, так сказать, общении. Мне же еще по поводу вашего воскрешения официально отписываться предстоит. Та еще морока.
  - И к чему вы пришли? К какому выводу?
  - К тому, что вы - табула раса. Фактически чистая доска, на которой любой захочет писать свои письмена, но... вы обладаете сохранным интеллектом, логикой, и свободой воли. Подозреваю, что ваша ретроградная амнезия не полная, а только личностная. Язык-то вы не забыли. И если с вами поработают хорошие мозголомы, то окажется, что вы много чего помните. Я надеюсь, что вы не будете принимать на веру все, что вам будут говорить. Ибо в вашем случае принимать все на веру, без критики суждений, это погубить себя. А мне бы этого не хотелось. Вы хороший еврейский мальчик. Я бы с удовольствием выдал за вас свою дочь, но она еще маленькая, в куклы играет. Но поймите вы и меня, если на чаши весов положат мою семью и вас, как вы думаете, что я выберу? Вам уже один раз повезло, когда во время большой чистки в армии вы оказались в Китае и там отличились. Но вы этого, наверное, не помните...
  - Не помню, - согласился я.
  - А раз не помните то и страха иудейского не имеете перед этим молохом. Вы даже не понимаете, как я рискую вам все это говорить.
  - Соломон Иосифович, давайте начнем сначала. Да - да... И для начала расскажите мне кто есть я? Хотя бы основные факты моей биографии.
  - Я знаю только то, что написано в вашей медицинской карте и карточке учета поступления раненого в госпиталь. Какие-то обрывки от ваших товарищей по полку, когда они приезжали вас навестить. Я не знаю, что в вашей прошлой жизни может всплыть такого... что... даже не могу вам этого объяснить как следует.
  - Но я даже и этого не знаю про себя.
  - Тогда слушайте. И можете всем говорить, что это вам сказал я. Найду как отбрехаться. Но... мне придется тогда обратиться к доктору Фейнбергу и вызвать по вашу душу врачебную комиссию из института Сербского сюда, в госпиталь. И постараться, чтобы она состояла их своих. Из аидише копф.
  - Что это такое? Институт Сербского?
  - Научно-исследовательский институт судебно-психиатрической экспертизы имени Сербского. Будет лучше, если они приедут сюда, чем наш Ананидзе упечет вас туда за решетку. Там тюремный режим. Поэтому гипс пока с вас снимать не будем. На сегодня все. Скоро отбой. Вас проводит сестра-хозяйка в новую палату. Вы все равно про старую свою палату и ее обитателей ничего не помните, а их завтра всех будут допрашивать насчет вас, как вы помирали. Будет лучше вас развести, все равно ваше нынешнее общение ничего не решает по большому счету. Но... но... никто никого не сможет обвинить в сговоре.
  - Согласен.
  - Вот и ладушки. Пусть не думают... мы-то дураки, а они-то нет?
  - Так что я? Вы мне, наконец, это скажете, а то я весь извелся уже.
  - Скажу. Вы, Ариэль, военный летчик. Хороший летчик. Результативный. Восемь сбитых это вам не фунт изюма. По воинскому званию вы старший лейтенант ВВС. Ночной истребитель московской противовоздушной обороны, а туда отбирали лучших. До того воевали в небе Китая оказывая интернациональную помощь в борьбе с японскими агрессорами и войне с белофинами поучаствовать успели. Награждены орденом ''Знак почета''. Это все что я знаю про вашу профессиональную деятельность.
  Доктор малость передохнул, отирая выступивший на лбу пот. Я эту паузу переждал молча. Не спугнуть бы. Сам уже давно понял, что жить мне тут нормально можно будет только по легенде доставшейся мне тушки. Иначе чучелком... В безымянной могилке. Времена тут отнюдь не травоядные, судя по тому, как доктора трясет.
  - Рождения вы тысяча девятьсот семнадцатого года. Тринадцатого сентября по новому стилю. Вы можно сказать ровесник республики. # Значит, вам исполнилось полных двадцать четыре года. По задокументированной национальности вы еврей, но не обрезаны.
  $
  $
  # Республика в России была объявлена А.Ф. Керенским 1 сентября 1917 года по старому стилю (14 сентября 1917 года по новому стилю). Предварительно в августе вся императорская фамилия была посажена под домашний арест.
  $
  - Чем не обрезан? - переспросил я заинтересованно.
  - У вас не обрезана крайняя плоть на детородном органе. Что как раз и удивило Сонечку. У евреев и у мусульман она обрезается по традиции. У евреев в младенчестве, у мусульман, кажется, лет в десять. Остальные народы этого не практикуют. По крайней мере, в Европе.
  Однако... А мне так показалось, что у Сонечки далеко не академический интерес был к осязаемому воплощению моей мужественности.
  А доктор продолжал.
  - Вы коммунист, кандидат в члены ВКП(б). Образование у вас среднее специальное. Вы окончили семилетнюю единую трудовую школу, аэроклуб и военное училище летчиков. И, наконец, главное... происхождение... из крестьян. Как вам удалось это, мы уже вряд ли узнаем. Но это настраивает на изворотливость вашего ума и питает надежду.
  - А как мне узнать: что такое коммунист?
  - Ну, знаете ли... - возмущенному удивлению доктора не было предела.
  - В том-то и дело, что не знаю.
  - Завтра я, как только откроется библиотека, дам вам устав и программу партии. И маленький такой нюанс - у нас принято в большинстве случаев говорить просто ''партия'' вместо полного названия ''Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)''. Потому как в стране осталась только одна политическая партия. Так сложилось исторически в горниле Гражданской войны.
  Доктор встал из-за стола, приоткрыл дверь в кабинет и попросил кого-то в коридоре мне с моего места не видимого пригласить к нему сестру-хозяйку.
  - Приготовьтесь к длительным допросам самыми разными людьми, - добавил Туровский, обернувшись ко мне от двери. - И к тому, что все вами сказанное в разных кабинетах будет перекрестно проверяться. Возможно, что и превратно толковаться. Требуйте очных ставок с теми, кто мог бы вас опознать как Фрейдсона.
  - Но я не помню никого.
  - Хорошо. В ваш полк я сам сообщу, что вы воскресли.
  Отвернулся и распахнул дверь.
  - Вот, няня, вы-то мне и нужны, - сказал он толстой женщине закрывшей собой весь дверной проем. - В какой палате есть свободные места, но в другом крыле, нежели ранее лежал Ариэль Львович? Но палата должна быть командирской.
  - У ампутантов три койки свободные, Соломон Иосифович. На втором этаже, - сообщила та требуемую информацию. - И как раз в противоположном крыле.
  - Прекрасно, - улыбнулся доктор. - И белье ему выдайте взамен того, что в морге осталось. То сразу в стирку.
  Военврач протянул мне руку для пожатия, я в ответ протянул свою и пожатие состоялось.
  - Советую вам хорошенько выспаться. Завтра вам силы понадобятся. Спокойной ночи. И... удачи вам. И терпения. Помните, что терпение это та добродетель, которая позволила нашему народу выжить за две тысячи лет.
  Вот практически и весь мой первый день. Да... еще ужином няня покормила. Пшенной кашей с постным маслом в пустой столовой. Выдала она же белье в каптерке - рубаху и кальсоны. Там же я его и натянул на себя, мельком заглянув в зеркало. Отражение мне понравилось. Кроме роста. Мелкая мне тушка досталась. Вот и все, что было до палаты с этими замечательными командирами.
  Решив, что если я не хочу попасть в руки кровавой гебни, то отныне мне быть суждено только Фрейдсоном. Вот и буду Фрейдсоном. И даже Ариэлем. Смущает меня только ношение чужих наград за чужие подвиги. Я-то знаю, что я не Фрейдсон. Только вот на самом деле: кто я? Кто бы подсказал.
  Все, спи уж, еврей новокрещеный. Рожденный сразу в двадцать четыре года.
  И я уснул, так и не вспомнив, что такое ''кровавая гебня''? И почему мне надо ее бояться?
  Так спал до самого утра без сновидений, хотя заказывал во сне увидеть Сонечку. Но на это госпитальный сервис не раскошелился.
  $
  $
  $
  2.
  Солнечное утро принесло хорошее настроение и госпитальную услугу в виде лысого как коленка старого хромого парикмахера, который, разведя в стаканчике какой-то мыльный порошок, по очереди побрил всю палату устрашающей опасной бритвой, которую правил на широком солдатском ремне, заранее привязанном к спинке кровати.
  И СПИДа не боятся, пронеслось в голове. Стоп! Что такое СПИД?
  Хорошо побрил. Гладенько. Без порезов. Под байки из ранешних времен. Как он брил Шаляпина и прочих знаменитостей начала века. Мне как новичку достался рассказ об организации цирульного бизнеса при ''проклятом царизме''. С ходу ляпнув мыльным помазком меня по губам (наверное, чтобы я не имел возможности возразить) старик-парикмахер, намыливая мои щеки рек свой мемуар.
  - Дело свое я вел на Трубе #. Основная моя публика была артистической не носящей на лице никакой растительности, а посему вынуждена бриться ежедневно. Мамант Дальский к примеру брился даже дважды в день, так быстро у него отрастал волос. Утром он брил себя сам, а вот к вечеру, приуготовлявшись к сценическому гриму, особенно к роли Отелло, он уже требовал квалифицированной услуги. Двойной компресс... вежеталь... бриолин... Последние сплетни ''от брадобрея''... Мамант у меня не столько брился, сколько расслаблялся перед спектаклем. На каждую премьеру он обязательно оставлял мне контрамарку, не то, что Шаляпин, который вечно вместо шестидесяти пяти копеек норовил всучить мне полтинник. Жадный был человечешко и большой матершинник. А вот цирковые с Цветного бульвара ко мне не ходили, хоть и рядом совсем, скопидомничали и сами брили друг друга. Да и грим у них грубый такой можно и на щетину класть. А без грима там только Дуров выступал со зверушками. Бог с ними... Потому как главный мой доход был не с мужчин, а с женщин, ибо мало кто умел, как я, хорошо брить ноги. С утра у меня был дамский прием, мужской только с обеда. Я даже специально держал работницу, которая пока я трудился над дамскими ножками, делала клиенткам жуткие увлажняющие маски на лицо - как взглянешь, так вздрогнешь. Женщине что надо? Кроме услуги она желает, чтобы ее выслушали. Так что место бойкое было. Там же на Трубе при втекании на площадь Рождественского бульвара с одной стороны бульвара стоял Богородице-Рождественский женский монастырь, с другой стороны, прямо визави, был дом свиданий для благородной публики (там сейчас Дом политпросвещения). Так вот прежде чем заголяться перед любовниками в этом доме светские львицы чистили свои перышки у меня в заведении. Улучшали так сказать свой товарный вид. И не только их ноги требовали моих умелых рук. Я вам авторитетно скажу, товарищи средние командиры, что хуже женских волосатых ног есть только женская волосатая грудь. Приходилось мне и такие перси выбривать. А что делать? Женщинам всегда хочется быть красивыми не только на взгляд, но и на ощупь. Особенно перед романтическим свиданием. И нет таких затрат перед которыми бабы остановятся в достижении желаемого. Ну, вот... Теперь и вас, молодой человек, можно выпускать на свидание, ибо мужчина, который чуть симпатичней обезьяны уже красавец. Особенно если он с положением. Как говорил Козьма Прутков: ''Если хочешь быть красивым - поступай в гусары''.
  $
  $
  # Т Р У Б А - Трубная площадь в Москве.
  $
  - Это у кого же из артисток была волосатая грудь? - полюбопытствовал Коган.
  Брадобрей усмехнулся и тайком от политрука подмигнул мне.
  - Когда работаешь с людьми, то главное держать язык за зубами и хранить случайно доставшиеся вам частные тайны. Поэтому даже простое бритье у меня стоило не шестнадцать, а шестьдесят пять копеек.
  - А как же сплетни, как обязательная приправа к бритью? - удивился Раков.
  - Одно другому не мешает. Сплетни на то и сплетни что это субстанция общедоступная в отличие от тайны, - ответил парикмахер, как отбрил.
  Мда... очень конечно занимательная и познавательная информация. Но чем она мне может помочь в обещанных мне доктором ''крысиных бегах''? ...или тараканьих? Было о чем подумать после ухода словоохотливого цирюльника. Особенно о том, как он со своей повышенной болтливостью умудрялся хранить тайны.
  Пока все тихо. Но ведь только-только завтрак развезли. Манная каша сладкая на молоке, хлеб, масло сливочное и чай с колотым сахаром. Нам, как лежачим, с доставкой в палату.
  Врачей пока не видно. Вся начальственная братия еще по домам харчится.
  Включили тарелку радиотрансляции для лучшего усвоения манки. Красивый женский голос произнес
  - От советского информбюро. В течение ночи на второе января наши войска вели бои с противником на всех фронтах.
  Активизировалась гитлеровская брехня о налетах немецкой авиации на Москву. Немецкое командование завело манеру публиковать лживые сообщения о якобы успешных действиях немецкой авиации на Востоке. Особенно рьяно упражняется в этом берлинское радио с тех пор, как гитлеровская армия терпит одну неудачу за другой на советско-германском фронте. Так, например, двадцать восьмого декабря немцы сообщили по радио о том, что их ''самолеты продолжали бомбардировку Москвы''. Тридцать первого декабря гитлеровцы оповестили по радио: 'Вчера соединения германской авиации совершили несколько налетов на Москву''. Гитлеровские пустобрехи подобными сводками лишь ставят себя в глупое и смешное положение, ибо в указанные дни ни больших, и малых ''соединений германской авиации'' над Москвой не появлялось. Тридцатого декабря два немецких самолета подходили к столице, но были обращены в бегство, после первых же выстрелов советской зенитной артиллерии. Своей брехней о несуществующих действиях немецкой авиации гитлеровцы продолжают одурачивать немецких обывателей, скрывая свои поражения на советско-германском фронте.
  А сейчас послушайте классическую музыку в исполнении симфонического оркестра Московской филармонии.
  - Саш, выруби этот лесопильный завод, - жалобно попросил Раков при первых звуках дюжины скрипок.
  - А ведь и, правда, - заметил политрук под увертюру, выключая репродуктор. - Последнюю неделю я по ночам сигнала воздушной тревоги не слыхал. Слышь, летун, хорошо ваши работают.
  Последняя фраза как я понял это мне.
  - Мне это приятно слышать, - облизал я ложку с сожалением. Порцайка была все же маловата. - Хоть и не помню ничего, но мне гордо сознавать, что принадлежу к воздушной обороне столицы.
  - Молодцы, военлёты, - констатировал Данилкин.
  Потом пришел доктор Соломон Иосифович и принес мне, как обещал, программу и устав партии, чем вызвал нездоровый интерес однорукого политрука. Вызнав, зачем мне понадобились эти тонкие брошюрки, он заявил.
  - Не беспокойтесь, доктор, коммунистический зачет я у нашего героя сам приму.
  - Александр, давайте я сначала их прочитаю, - попросил я.
  - Ари, если что будет непонятно, обращайтесь, - предложил Коган. - Мне все равно тут делать нечего.
  Он взял с тумбочки кавалериста папиросу со спичками и ушел курить в туалет.
  Но почитать мне не дали. Пришла дежурная медсестра с градусниками. Засунула нам их под мышки под запись показаний на температурные листы, висящие на фанерках, прикрепленных к спинкам кроватей. Оделила таблетками и стаканчиками с декоктом.
  Потом был обход, который делал доктор Богораз в окружении стайки прехорошеньких девиц - практиканток из медицинского института, для которых мы выступали наглядными пособиями. С личными пояснениями лауреата Сталинской премии.
  Как я ни приглядывался, никак не мог на глаз отличить его знаменитые протезы от настоящих ног.
  - А вас, товарищ Фрейдсон, - заявил Богораз, наигравшись со сгибанием моей ноги, той, что в гипсе, - отправляем на рентгенографию. И если никаких патологий нет, снимаем гипс и бегом на лечебную физкультуру. Ларочка, - обратился он через плечо к одной из девиц, - запишите: Фрейдсону - рентген. Данилкину - костыли, хватит ему бока отлеживать. Ракову - массаж культей и мускулюс глютеус. А Когана направим на военно-медицинскую комиссию. Как, Александр, надоело вам, небось, кроватные сетки продавливать?
  - Давно пора, - откликнулся политрук. - Меня на фронте ждут.
  - А вот про фронт, товарищ Коган, вам придется забыть, - осадил его Богораз. - Чтобы воевать, надо обе руки иметь. Но... вы можете заменить здорового человека в тылу. Парторгом военного завода, к примеру. И принести существенную пользу фронту отправив в армию здорового человека из тыла.
  День потихоньку стал набирать свою инерцию как маховик, несмотря на то, что у каждого кабинета пришлось посидеть в коридоре. Благо банкетки стояли часто. У нас без жданок нигде и никуда. Даже в отсутствие ''живых'' очередей. Я уже успел пожалеть, что оставил партийные брошюры в палате.
  Рентген в отличие от много пишущих приходящих специалистов много времени не занял. Специалист был один. Молодой, чуть ли не студенческого возраста, но в ядовито-зеленых петлицах носил целую шпалу. И помещение мне показалось избыточно пустым. Пока не обратил внимания на пустой фундамент от второго аппарата. Куда-то явно демонтированного.
  - Садитесь сюда, - напутствовали меня рентгенолог, - ногу вытянуть вот туда. Замереть и не шевелиться. Пленка нынче дефицит. Испортите лист - другому раненому не хватит. И это останется на вашей совести.
  Немного удалось почитать устав партии перед обедом. Но совсем немного. Привезли на каталке с процедур Ракова и он взахлеб делился с сопалатниками впечатлениями.
  - Эх, братва, какое же это невыносимое наслаждение, когда твою попочку ласково гладят и мнут умелые женские пальчики. Я чуть не кончил...
  Он так вкусно об этом рассказывал, что вызвал искреннее чувство зависти. По крайней мере, у меня. Вспомнил Сонечку, ласковую к моим почти умершим гениталиям.
  Остановил излияния танкиста только прибывший обед. Кормили нас вроде неплохо, блюда все были простые, но готовили их вкусно, и все равно оставалось легкое чувство голода. Мне так было мало, чтобы почувствовать себя сытым.
  Когда я это объявил всей палате, то сопалатники громко смеялись.
  - Просто привык ты, Арик, к шоколаду, к ''Ворошиловскому завтраку'', ситному хлебу, вареным яйцам и копченой колбасе по летной норме. К хорошему быстро привыкаешь, - просветил меня Коган. - А нам так эта пайка даже лучше фронтовой, окопной. На фронте в период отступления питание трехразовое: понедельник, среда, пятница, - криво улыбнулся политрук. - Это если еще полевую кухню не разбомбят.
  - Это точно, - согласился с ним кавалерист Данилкин. - Сколько раз бывало вообще без обеда, когда полевая кухня от эскадрона отставала. А в рейде по тылам немецким, последнюю неделю перед выходом через линию фронта к нашим, ни мы, ни кони вообще ничего не ели. Нечего стало. Кончилось продовольствие. А добыть у местных - так немцы на загривке висели.
  После обеда вышел покурить вместе с Коганом в мужской туалет на этаже. Пахнущее мочой и хлоркой заведение с монументальным - во всю стену - постоянно сочащимся водой писсуаром и напротив три очка вряд без перегородок - вмазанные в бетон вокзальные ''гнезда орла''. Между ними проход широкий - метра три. Высокий потолок не дает табачному дыму скапливаться внизу. В туалете довольно прохладно несмотря на висящие над писсуаром три больших радиатора отопления на стене.
  Угостился у политрука папиросой, огоньком к ней. Спросил.
  - А когда тут папиросы выдают?
  - Скоро уже, - ответил он, затягиваясь дымом. - Числа пятого-шестого. Двадцать пять пачек на месяц. В пачке двадцать пять папирос. Вот и считай. Это если тебя повторно на довольствие поставили. Ты же у нас человек со справкой что помер. А таких с довольствия снимают, - ржет весело.
  - Но ведь меня кормят... - задумался я.
  - Ну, что там с большого котла выкроить еще одну порцию, - протянул политрук. - А вот табак, кофе, сахар, спирт - продукты строгой отчетности.
  - Значит, я тут не свой сахар ем?
  - Угомонись с угрызениями совести. На одно рыло интендант всегда найдет внутренние резервы. Ты лучше скажи, что тебе непонятно в Уставе партии?
  - Да практические все понятно. Просто написано, доходчиво. Вот только смутил термин ''демократический централизм''. Вроде как круглый угол...
  - О, батенька, эта дефиниция имеет славную историю. Дореволюционную еще... -
  Политрук настроился на лекцию, но тут в туалет ворвался новый персонаж. Лет сорока с бритой налысо костистой головой. В отличие от нас в пижаме, но сшитой из такой же толстой байки, что и наши халаты. Сел орлом на дальнее от нас очко, и громко испортив воздух, заметил.
  - Делать вам нечего как демократический централизм в сортире обсуждать. Лучше анекдот бы рассказали. А тот тут с тоски можно сдохнуть. Другие госпиталя хоть артисты посещают, а тут никого.
  Коган оживился.
  - Потому что это не госпиталь, дядя, а пункт формирования полевых госпиталей, госпиталь с октября в Горьком находится, - и повернулся ко мне. - Действительно, Ари, ты какие-нибудь анекдоты помнишь?
  Меня как холодом обдало от этого слова ''анекдоты''. Таким, что заставило поежиться, почувствовать опасность. Почему - не понимаю, но чувствую, что за благо будет сократиться.
  - Навскидку не вспомню, - ушел я от темы на всякий случай.
  - Ну, тогда я вам расскажу, - заявил мужик, тщательно разминая газетку на очке. - Вызывает к себе председатель колхоза передовую доярку. Говорит ей. Машка, тут до тебя с города корреспондент приезжает. Будет тебя... это... Читает с бумажки: ин-тер-вью-иро-вать. Вот. А та в свою очередь его спрашивает: а что это такое? Председатель плечами пожимает: сам не знаю, но ты на всяк случай подмойся.
  И ржет. Заразно так, что и мы засмеялись. Затушили бычки и вывались в коридор, посмеиваясь.
  - А госпиталь в Москву вернется? - спрашиваю Когана, шкандыбая костылем до палаты.
  - Куда он денется. Конечно, вернется. Немца от Москвы отогнали. Поспокойней стало. Вы вот бомбить нас уже не даете. Сейчас чуть ли не все школы под госпитали под Москвой переоборудуют, а тут такое здание простаивает, специальное чуть ли не на две тысячи коек. Не по-хозяйски будет. А насчет скукоты полковник прав...
  - Какой полковник?
  - Какой, какой... Сам в сортире видел какой. Лысый. Целый командир дивизии. Его сюда из центрального госпиталя наркомата перевели под опеку Туровского долечиваться от грудной жабы.
  А я опять засмеялся. Дошла до меня соль анекдота. Как до жирафа.
  - Товарищи, тише, пожалуйста, - шикнула на нас поста медсестра. - Это вы выздоравливающие, а тут и тяжелые лежат.
  - Все, все, Наденька, молчим. Исихию # приняли, - заверил ее политрук.
  $
  $
  # И С И Х И Я - молчальничество. Обет молчания, дававшийся православным монахом.
  $
  Из нашей палаты доносились приглушенные звуки баяна. Я в очередной раз подивился толщине стен и хорошей звукоизоляции этого старинного здания.
  Танкист, сидя на кровати, мучил гармонь, тихо подвывая тонким жалостным голосом.
  - Старенький дом с мезонином. Чуть потемневший фасад. Густо заросший жасмином старый запущенный сад...
  - Смотри, Ари, - усмехнулся Коган. - Человек уже готовится к гастролям по барахолкам и рынкам. Застуженный деятель из кустов, две лауреатских медали не дали...
  - Заткнись, а... - попросил танкист. - Надоело твое ерничанье. Что мне без ног тут ''Вставай страна огромная'' разучивать. Так не встану же. Не на что.
  Последнюю фразу он чуть не выкрикнул.
  - Вот-вот, - поддержал танкиста кавалерист, что обматывал свои новенькие костыли бинтами. - Я же терплю, хотя он тут безбожно Есенина перевирает. И вы потерпите.
  - А как правильно? - спросил я, - усаживаясь на койку, и отставляю свои костыли в сторону. Заметил про себя, что идея моя пошла в массы, но мне же бинтов с ватой для костылей и не дали. Вот так всегда у нас.
  Комэска оставил свое занятие, закатил глаза под брови и с любовью, с чувством продекламировал.
  $
  Приехали.
  Дом с мезонином.
  Немного присел на фасад.
  Волнующе пахнет жасмином
  Плетневый его палисад...
  $
  - А ты прочти всё, - попросил Коган.
  - А обвинять в упадничестве не будешь? - понял капитан бровь. - Как у вас водится.
  - Нет. Не буду, - заверил его политрук. - Я насмотрелся на фронте разного, давно понимаю, что бойцам после боя не агитки нужны, а романсы для душевного отдохновения. Агитка она до боя хороша, чтоб зубы скрипели от злости.
  Потом мы сидели по койкам и тихо, открыв рты, слушали гениальные строки рязанского парня почти до ужина. Если и есть в нашем мире магия то только такая - магия стихотворного слова, с одним условием: поэт должен быть настоящим магом, а не рифмоплетом которых нынче развелось как блох на барбоске. Две строчки срифмовал - уже поэт, будьте любезны... Настоящая магия заставляет дрожать струны души в унисон слову.
  Кавалерийский капитан оказался большим любителем Есенина. А я из него вспомнил только напевное ''ты жива еще моя старушка'' и то не все... Но хоть что-то.
  - Вот, - закончил вечер декламации капитан. - А ваше поколение так уже не умеет, Саша.
  Впервые при мне капитан назвал политрука по имени. Когану было под тридцать, Данилкину за сорок.
  - Умеет. Наше поколение не хуже вашего умеет, - взъерепенился политрук. - А то поколение, что идет нам на смену уже доказало, что оно даже лучше нас.
  - И прочесть можешь? - прищурил левый глаз кавалерист, подначивая.
  - Могу, - политрук чуть задумался и своим хрипловатым голосом отрывисто начал читать стихи.
  $
  Есть в наших днях такая точность,
  Что мальчики иных веков,
  Наверно, будут плакать ночью
  О времени большевиков.
  И будут жаловаться милым,
  Что не родились в те года,
  Когда звенела и дымилась,
  На берег рухнувши, вода.
  Они нас выдумают снова -
  Сажень косая, твердый шаг -
  И верную найдут основу,
  Но не сумеют так дышать,
  Как мы дышали, как дружили,
  Как жили мы, как впопыхах
  Плохие песни мы сложили
  О поразительных делах.
  Мы были всякими, любыми,
  Не очень умными подчас.
  Мы наших девушек любили,
  Ревнуя, мучась, горячась.
  Мы были всякими. Но мучась
  Мы понимали: в наши дни
  Нам выпала такая участь,
  Что пусть завидуют они.
  Они нас выдумают мудрых,
  Мы будем строги и прямы,
  Они прикрасят и припудрят,
  И все-таки пробьемся мы!
  Но людям Родины единой,
  Едва ли нам дано понять,
  Какая иногда рутина
  Вела нас жить и умирать.
  И пусть я покажусь им узким
  И их всесветность оскорблю,
  Я - патриот. Я воздух русский,
  Я землю русскую люблю,
  Я верю, что нигде на свете
  Второй такой не отыскать,
  Чтоб так пахнуло на рассвете,
  Чтоб дымный ветер на песках...
  И где еще найдешь такие
  Березы, как в моем краю!
  Я б сдох как пес от ностальгии
  В любом кокосовом раю.
  Но мы еще дойдем до Ганга,
  Но мы еще умрем в боях,
  Чтоб от Японии до Англии
  Сияла Родина Моя #
  $
  $
  # Текст - Павел Коган (1918-1942)
  $
  - Чьи стихи? Я раньше их не слышал, - задумчиво спросил Данилкин. - Твои?
  - Нет, - смущенно ответил политрук. - Павла Когана, брата моего троюродного. А слышать ты их и не мог. Он мне их в письме прислал в сентябре прошлого года.
  - Не Есенин, конечно, но у парня большое будущее, - вальяжно напророчил кавалерист.
  - Нет у него никакого будущего. Был он лейтенантом полковой разведки, - политрук закрыл лицо единственной ладонью. - Дочка осталась. Оленька. Да тонкая тетрадка стихов.
  - От других и этого не остается, - отодвинув с мявком мехов баян от себя, тихо пробормотал танкист Раков. - А ты, Ариэль, что нам прочтешь?
  Господи. Лезет же всякая чушь в голову, а что поталантливей, то вроде как тут опасное. Такое вот декламировать про ''широкую грудь осетина''... Лучше что-нибудь из старого. До нынешнего времени... О! есть на злобу дня. Откинул на стенку голову и как умел прочитал.
  $
  Мы были высоки, русоволосы.
  Вы в книгах прочитаете, как миф.
  О людях, что ушли, не долюбив,
  Не докурив последней папиросы.#
  $
  $
  # Текст - Николая Майорова (1919-1942).
  $
  И умолк.
  - А дальше? - спросил Коган.
  - Дальше не помню, - скрипнул я зубами.
  - А чьи стихи? - не отставал от меня политрук.
  - Если бы помнил, казал бы.
  - Жаль, что не помнишь, - встрял кавалерист. - Сильные строки. Очень сильные.
  - Ничего, - успокоительно сказал мне танкист. - Может, что другое зацепит. И все вспомнишь. Ты, брат, главное, внутрь себя не ныряй.
  - Спасибо, - я подтянул костыли, встал на них.
  Подошел к кавалеристу.
  - Пошли, покурим в туалет, - предложил.
  Вместе с Коганом помогли Данилкину встать на его единственную ногу. Поддели его костылями и пошкондыбали втроем курить. Безрукий, безногий и безголовый.
  Ужин с его вечной пшенкой прошел под сводку с фронта. Мощный баритон пророкотал в черной тарелке.
  - В течение второго января на ряде участков фронта наши войска продолжали наступление, успешно преодолевая попытки немецко-фашистских войск создать для себя новые оборонительные рубежи. Наши войска заняли ряд населенных пунктов и в их числе город Малоярославец. По уточненным данным, за тридцать первое декабря уничтожено не двенадцать, как об этом сообщалось ранее, а тридцать один немецкий самолет. За первое января уничтожено двадцать восемь немецких самолетов. Наши потери - девять самолетов. За первое января наша авиация уничтожила восемь немецких танков, пятьсот девяносто пять автомашин с военными грузами, триста тридцать четыре повозки со снарядами, взорвала и сожгла шесть железнодорожных составов и рассеяла более трех полков немецкой пехоты.
  Слушать после сводки пение Руслановой по радио я не остался. Оказалась, что она мне не нравится, хоть и поет хорошие песни. Голос ее не нравится. Неискренний какой-то.
  Спустился на цокольный этаж в надежде столкнуться с Сонечкой. Не нашел. Ее дежурство закончилось, и она уже ушла домой. Грустно...
  Зато нарвался на Соломона Иосифовича. Тот взял меня твердыми пальцами за рукав, отвел к зашторенному черной крафт-бумагой окну. Усадил на банкетку и отечески так произнес.
  - Соню искали?
  - Надо же извиниться перед девочкой, - промямлил я.
  - Ариэль Львович, я все понимаю. Не был бы я циником, не был бы хорошим врачом. Соня сейчас в таком возрасте, что соблазнить ее ничего не стоит. У девочки подростковый гормональный шторм. Как там, в модной песне по радио поется ''...а с семнадцати годов мучит девочку любовь''. Вот-вот. Безотносительно: есть объект такой страсти или нет его. Природа так захотела. А где прорывается природа, разум часто бессилен. Особенно у женщин. А вы летчик. Герой... И сам на лицо хорош. Язык подвешен, что немаловажно. Не устоит девочка перед вами. Но... такое вот дело. Я обещал ее родителям, что за ней присмотрю. Да-да... Именно в этом смысле. Но как врач и старый циник прекрасно понимаю, что против природы не попрешь. Я вас очень прошу, если у вас с Соней сладится, то пусть это случиться за пределами госпиталя. Так моя совесть будет хоть немного спокойна. Договорились?
  - Да я...
  Доктор рукой меня осадил.
  - Вот именно... да ты... Я что хотел-то? Вот... - Туровский вынул из кармана сложенную восьмушкой газету. - Вам на память. Тут Указ о вашем награждении опубликован. Берите. Насовсем.
  - Спасибо, доктор.
  - Всегда, пожалуйста. Мне самому приятно сделать доброе дело. А теперь в палату. Таблетки принять и спать. Спать. Сон - лучшее лекарство, которое только изобрела природа, - пожал мне плечо и пошел не оборачиваясь. Знал, наверное, мудрый доктор, что я никуда не пойду пока не прочитаю газету.
  На первой полосе ''Красной звезды'' был мой портрет. Ну, как мой - моей тушки. То же самое лицо, которое я видел в зеркале у кастелянши. Бравый военлет в фуражке с ''птичкой'', тремя кубарями в петлице и орденом на груди.
  Рядом заметка ''Нет выше подвига, чем жизнь положить за други своя'' про то, как адъютант старший эскадрильи Н-ского ИАП старший лейтенант Фрейдсон А.Л. назначенный ведущим эскадрильи истребителей МиГ-3 в ночь с 27 на 28 ноября 1941 года отражал вражеский налет на столицу. Фрейдсон был опытным летчиком-истребителем и его самолет нес на борту семь красных звездочек, означающих семь воздушных побед нал врагом.
  Эскадрилья в тут ночь сбила три Хейнкеля-111, остальных рассеяла и отогнала от Москвы.
  Уже возвращаясь с задания, сталинские соколы заметили еще одну армаду вражеских бомбардировщиков надвигающихся на спящий город. Старший лейтенант Фрейдсон А.Л. приказал ''атакуем!'', и летчики отважно бросились на врага. И тут у Фрейдсона закончились патроны. Почти весь боекомплект он использовал в прошлом бою. И верный сын отчизны пошел на таран, решив не допустить, чтобы враг смог сбросить бомбы на спящий город.
  Самолет с номером 03 из виража как беркут упал на ведущий вражеский Юнкерс-88, рубя своим пропеллером хвост бомбардировщика. Но этого оказалось мало. Тогда коммунист Фрейдсон А.Л. выпустил шасси и ударил ими по кабине летчиков. Столкновение самолетов было неизбежно. Ведомые адъютанта эскадрильи видели, как Юнкерс подмял под себя МиГ и оба самолета стали падать, при этом от МиГа отлетело крыло и самолет закружило. Но храбрый советский пилот успел выпрыгнуть с парашютом. Казалось бы, герой спасся после своего подвига. Ан, нет. Горящий обломок Юнкерса пролетел рядом и от него вспыхнул парашют старшего лейтенанта Фрейдсона А.Л. и советский летчик упал на землю с высоты 800 метров и разбился.
  За мужество, героизм и самопожертвование, за повторение подвига Талалихина, проявившееся в ночном таране вражеского бомбардировщика в небе столицы, Командование представило старшего лейтенанта Фрейдсона Ариэля Львовича к высшей награде родины - званию Героя Советского Союза. Посмертно.
  Вечная память герою.
  А. Кривицкий.
  Ниже шел сам текст Указа.
  $
  Указ Президиума Верховного Совета СССР
  О присвоении звания Героя Советского Союза старшему лейтенанту Фрейдсону А.Л.
  За образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда старшему лейтенанту Фрейдсону Ариэлю Львовичу.
  Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. Калинин
  Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. Горкин
  Москва. Кремль. 27 декабря 1941 года.
  $
  Уф-ф-ф-ф-ф...
  Вот это наследство оставил мне Ариэль Львович Фрейдсон. Теперь я куда угодно могу пройти без очереди. Бланк могу завести для обращений в инстанции.
  Только и взвалил он на мои плечи порядочно. Я теперь живу ''за себя и за того парня''. Так что...
  Первое: надо соответствовать статусу Героя. И не опозорить имя Фрейдсона. Он-то настоящий герой.
  Второе: научиться летать на самолете и не хуже чем это делал Фрейдсон.
  Третье: Бить врага настоящим образом. Мы все равно победим, по-другому просто быть не может. Откуда я это знаю? Отсюда, - стучу себя пальцем по лбу. - Девятое мая, которое мы праздновали - День Победы. Именно так с большой буквы каждое слово.
  А вот как зовут меня настоящего так и не вспомнил. Хотя,... что считать настоящим. Упираемся тут в основной вопрос философии, что первично: дух или тело, идея или материя.
  - Товарищ Фрейдсон, - пора в палату. Лекарства принимать, - окликнули меня.
  Сестра с нашего этажа. Наверное, ее за мной Туровский послал.
  - Иду, сестричка, - потащил под мышку костыль.
  Лет ей где-то тридцать пять точно есть. Так что на сестру тянет.
  - Что муж с фронта пишет? - спросил уже шкандыбая в сторону лестницы. Не идти же молчаливым бирюком. Мне этот разговор ничего не стоит, даже времени, а ей приятно.
  - Да что он может писать при такой цензуре. По половине письма тушью вымарано. Остается только: воюем, бьем врага со всей своей пролетарской силы, люблю, целуй детей. Я боюсь как бы не замерз он там, холода-то какие стоят давно таких не было. Я от старого свитера рукава распустила и связала ему варежки такие, с пальцем, чтобы на курок нажимать удобно было. И носки толстые. И вместе с этим свитером, считай теперь жилеткой, выслала посылкой. Вот и гадаю: дойдет - не дойдет.
  - Дойдет, - обнадеживаю ее. - А что холодно, то тоже хорошо: немцы вымерзнут - они не привычные к морозу. И одеты плохо.
  - Да... зато мы привычные, только если полушубок романовский дадут да валенки. А как если в одной шинелишке останется и в ботиночках с обмотками? - женщина истово перекрестилась, - Пресвятыя Богородица, спаси, сохрани, заступись перед сыном своим за раба божьего воина Афанасия. Аминь.
  - Сколько лет мужу?
  - Сорок третий пошел. Большой уже мальчик, - усмехнулась медсестра.
  - Что ж его призвали не в срок?
  - Так он доброволец. В дивизии Народного ополчения комиссарит в батальоне. До войны он парторгом на заводе был. На ''Фрезере''.
  - А дети как? Одни дома?
  - Что им будет. Они уже взрослые, самостоятельные. В восьмой класс пошли. По ночам на крыше зажигалки тушат, - сказала с гордостью. - Двое их у меня. Близнецы-сорванцы. Ой, подождите, я вам тут, на посту таблетки дам. Вот водичка - запейте.
  - Спасибо, - отдал я пустую мензурку.
  - Вы сами только выздоравливайте быстрее, товарищ Фрейдсон, да прикройте моего Афоню сверху, чтоб ему воевать было ловчее. А то сказывали, лютует фашист в воздухе. Бомбит и бомбит бойцов наших. А вы, сказывают, их сбивать умеете, фашистов проклятых.
  - Обязательно, как только так сразу, - ответил я ей. - Спокойной ночи. Как звать то вас?
  - Да зови Васильевной. Меня все тут так зовут.
  В темной палате ярко, как два красно-желтых карлика, звездами мерцали папиросы у окна.
  - Ари, давай подгребай к нам на ночной перекур, пока обхода нет, - Коган подал голос от форточки.
  Подошел, взял папиросу. Прикурил. И после первой затяжки спросил комэска.
  - Иван Иванович, странно мне, что вы в вашем возрасте всего лишь капитан. Но если это для вас вопрос неприятный, то можете не отвечать.
  - Да все просто, Ариэль. После Гражданской я десять лет прослужил старшиной эскадрона. На сверхсрочной. И думал до пенсии старшиной служить. А на смотре сам Буденный за отличную рубку шашкой мне часы серебряные вручил да и направил в приказном порядке меня под Ленинград на курсы. Я ж не знал, что это такое. Оттуда я через полгода вышел уже по третьей категории - кубик в петлицу. И на взвод. В тридцать пятом аттестовали на старшего лейтенанта. А в тридцать восьмом эскадрон поручили, шпалу кинули и медаль ''ХХ лет РККА'' на грудь повесили. Удовлетворил твое любопытство?
  - Угу, - промычал я, потому как в это время затягивался табачным дымом.
  - Что еще хочешь знать? Не стесняйся.
  - А расскажите про Гражданскую войну.
  $
  $
  $
  3.
  На третий день жизни мне наконец-то дали выспаться. Всласть. Проснулся я только после того как репродуктор включили.
  ''Кайфоломовы. Я бы еще притопил минуток так сто двадцать в охотку'', - подумал я, не открывая глаз, зевая, и пропуская мимо ушей слова диктора, читающего сводку с нудным перечислением трофеев Юго-западного фронта.
  А когда открыл глаза, то меня порадовал шедший за окном густой пушистый снег. ''И погода нелетная сегодня'', - отметил автоматически.
  Из динамика наконец-то вылетело что-то конкретное не про трофеи: ''В течение ночи на третье января наши войска вели бои с противником на всех фронтах''.
  Затем на три голоса радио запело мелодичные украинские народные песни и под них как раз внесли завтрак, как поросенка с цыганским выносом в ресторане. ''Кстати, откуда я знаю про поросенка с выходом?''
  На завтрак сегодня для разнообразия к манке прилагался толстый шматок омлета. А вместо чая был кофе с молоком, бочковой, судя на вкус. С заранее растворенным сахаром.
  - Вот и до нас доехали ''Яйца Черчилля'', - хохотнул Коган, приступая к трапезе.
  - Какие ''Яйца Черчилля''? - мы трое спросили его, чуть ли не хором.
  - Яичный порошок американский, который они поставляют в Англию в долг, как антифашистскую помощь соратникам в борьбе. А та продают его нам, - пояснил политрук.
  Сделал театральную паузу и добавил.
  - За наличное золото.
  - Нашел чем удивить, - махнул рукой Раков. - Вот если бы англичанка нам его задарма давала, тогда я бы подивился в каком лесу медведь сдох.
  - Ешьте омлет пока теплый, - строго указал кавалерист. - Золотой же. Жалко будет его холодным жрать. Кстати, какой день недели сегодня?
  - Суббота, - сообщила нянечка, пришедшая забирать казенную посуду.
  После еды, перекура, мыльно-рыльной экзекуции хромого брадобрея, таблеток и декокта повели меня на лечебную физкультуру. Пока еще в гипсе и на костыликах.
  Девочка, которая была приставлена к тренажерам в просторном зале, старалась быть со мной строгой. Как она забавно звенящим голосом произносила слово ''больной!'', кося на меня карим глазом, как лошадь в упряжи. Но, увы, такой типаж мне не нравится. Пройдет пять-шесть лет, и она станет похожа на тумбочку. Уже сейчас талии считай что нет. Это при практическом отсутствии вымени.
  Толи дело Сонечка...
  Закрыл глаза. Улыбнулся. Представил Соню и... закачал ногой в этом пыточном инструменте с противовесом.
  - Медленнее, больной, еще медленнее. Нагрузка спортивного снаряда должна быть на мышцы равномерной, - третировала меня медичка.
  - У меня нога под гипсом чешется, - пожаловался я.
  - Чешется - хорошо. Чешется, значит, выздоравливает, - прочитали мне нотацию. - Для того доктор вам и прописал занятия ЛФК. #
  $
  $
  # Л Ф К - лечебная физкультура.
  $
  И вся забота о раненом герое.
  Потом, отпустив очередную строгую порцию оральных указивок, а тактильно поправляя мне ногу в тренажере, она перешла на поглаживание моей ноги выше гипса, спрашивая с придыханием.
  - А это страшно: идти на таран?
  Ого... со мной уже заигрывают!
  - Не помню, - честно ответил я.
  Тут дверь открылась, влетел Коган. ''Сегодня день такой... День обломов. С утра мне, сейчас медичке'', - улыбнулся я.
  - Больной вы мешаете проводить процедуры, - окрысилась на политрука девица.
  - Ойц, только не надо, мадам, драматизма и излишних страданий... - повертел он перед ее носом единственной рукой. - Мне совсем без надобности та нога красного командира, в которую вы вцепились как в золотой запас страны советов. Так пара вопросов, пара ответов и я удалюсь в голубую даль и даже исчезну из ваших девичьих грез.
  - Только по-быстрому, чтобы доктор не видел, - нехотя разрешила медсестра.
  - Ари, ты прибыл к нам в палату нагой и босый как их тех ворот, что валит весь народ. У тебя с собой вообще никаких вещей не было? - затараторил политрук.
  - Саш, если б я помнил, - качнул я ногой.
  Тренажер ответил скрипом.
  - Погоди ногой болтать. Ты курящий. Значит, спички или зажигалка хотя бы должны были быть, раз - предположим, папиросы ты все скурил? Логически рассуждая... Опять-таки из полка к тебя за месяц скорее всего проведали... Гостинцы привозили? Или нет? Не поверю, чтобы летчики без гостинцев в госпиталь пришли.
  - Саш, спрашивай у персонала, - ответил я ему, подколов. - Логически рассуждая. Я ничего не помню.
  И в свою очередь спросил его о главном.
  - Ты лучше скажи мне как комиссия прошла?
  - Комиссия как комиссия, - дернул Коган щекой, - ничего неожиданного. Не годен к строевой. Ограниченно годный к нестроевой в военное время. Ты ожидал для меня чего-то другого?
  - Да, - улыбнулся я.
  - Догадливый... - улыбнулся мне в ответ Коган. - Мне предложили занять должность политрука госпиталя. Этого госпиталя. С оставлением меня в рядах Красной армии. Даже комнату в Москве пообещали.
  За моей спиной медичка сказала.
  - Ой!
  - Здорово, - образовался я за приятеля. - Тогда у нас точно появятся артисты в палатах? Полковник будет счастлив.
  - Какой полковник?
  - Лысый, - напомнил я ему. - Комдив - анекдотчик.
  - Нет уже того полковника. Помер.
  - Как помер? - удивился я. - Такой живчик был.
  - Как поц. Вот стоял и упал. И больше не дышит. А в палатах артистов у нас и так достаточно. Я бы даже сказал - клоунов. Полная самодеятельность, - хохотнул он. - Но ты прав. Должен этим кто-то заняться персонально. Ладно, я побежал, - протянул он руку для пожатия. - Белье сдавать, форму получать, бумажки выправлять...
  - Беги. Комиссарь, - пожал я его ладонь.
  - Не... комиссарить мне рано, - ответил он на ходу. - Комиссар в госпитале есть. Полковой комиссар Смирнов. Я ему в помощь буду.
  У двери он обернулся и подмигнул.
  - Газеты по палатам вам читать. С мелодекламацией.
  - А что такое мелодекламация? - спросила медичка, когда за Коганом захлопнулась дверь.
  - Не помню, - честно ответил я.
  - Не интересно с вами разговаривать, - заключила девица. - Переходим к следующему снаряду.
  Когда я вышел из кабинета ЛФК то оторопел от толп народу, рассекающего по обычно пустоватым госпитальным коридорам. И в военной форме и в гражданке. Мужчин и женщин. Женщин было больше. Они меня чуть с ног не снесли. Упал бы точно, если бы меня две женщины лет двадцати пяти в форме, в шинелях и буденовках вовремя не подхватили.
  Буденовки у них были мастерски пошитые. На лбу зеленая звезда с малиновой окантовкой. В центре ее кокарда - обычная эмалевая звездочка. Петлицы также зеленые с малиновым кантом. На каждой шпала! Над шпалой золотистая чаша со змеей. Военврач третьего ранга. Звание равное армейскому капитану. Коган меня в местной геометрии рангов первым делом просветил.
  И сами девушки такие ладные, аккуратные. Длинные шинели по фигуре ушитые. Ремнями крест-накрест перевитые. Да еще в островерхих буденовках. Очень они напоминали шахматные фигурки.
  - Извините, мы не нарочно, - проворковала одна врачиха, устанавливая меня вертикально, пока ее подруга подбирала мой костыль с пола.
  - А чтобы подобного не случилось с вами снова, мы вас проводим до палаты. Где она? - даже не предложила, а потребовала другая.
  - На втором этаже, - только и успел я проблеять.
  У лестницы я все же спросил в честь чего сегодня в госпитале демонстрация.
  - Формируются санитарные поезда. Эвакуационные. Мы их штатный персонал. Нас по такому случаю даже раньше на полгода из института выпустили. Так что все выходные вам тут будет тесно и шумно. Я - Маша Шумская, Она - Лена Костикова. А вы?
  А я схулиганил перед девчатами в не обмятой форме.
  - Герой Советского Союза старший лейтенант Ариэль Фрейдсон. Честь имею.
  - Так уж и герой, хватит заливать, - девчонки даже остановились.
  Я обиделся. Вынул из кармана халата газету, развернул и дал им почитать.
  Врачихи на внешность были обычные. Не красавицы и не уродки. Форма им шла. Особенно буденовки.
  - Ой, и правда герой, - прикрыла губы ладошкой Костикова.
  - А может он и не Фрейдсон вовсе? - заосторожничала Шумская.
  - Ведите уж меня в палату и там спросите, как меня зовут, - предложил я, отбирая у них газету.
  В палате Коган натягивал на свои кривые ноги галифе из синей диагонали. Они у него были английского фасона: очень узкие внизу и в коленях, а аккуратные ''уши'' начинались на ладонь выше колен.
  - Ойц, мадамы, пардоньте, - он резко повернулся к нам спиной, демонстрируя свой плоский зад с отвислыми на нем кальсонами. - Один момент.
  Натягивать тесные галифе, да еще одной рукой ему было неудобно, и он замешкался, неловко дергаясь.
  На помощь ему бросилась Шумская. Толкнула Когана ненароком, и они чуть не грохнулись ниц на кровать, но кавалерист вовремя схватил военврача за хлястик шинели. Хлястик затрещал, выстрелил пуговицей, но удержал.
  Они вновь приняли вертикальное положение, и в три руки довольно быстро галифе оказалось на положенном месте. Через минуту врачиха уже выговаривала политруку, что с таким тесным галифе надо носить шелковые кальсоны. Не иначе.
  - Они и были у меня шелковые, - Коган густо покраснел. - Да вот пока мне руку отрезали кто-то их спёр.
  При этом политрук неловко пытался надеть правой рукой на левое плечо подтяжку. С правой стороной он справился лихо.
  Шумская помогла ему и с подтяжкой и с габардиновой гимнастеркой и с портупеей без кобуры.
  Коган стал выглядеть браво. Особенно блестя медалью ''За боевые заслуги'', но все портил свободно висящий левый рукав с сиротливой красной звездой. Наконец и его заправили за ремень.
  - Позвольте представиться, - слегка наклонил он разлохмаченную голову перед женщиной. - Старший политрук Александр Коган. Политрук этого богоспасаемого заведения.
  - Так это вы нам должны читать лекцию о международном положении? - спросила Костикова.
  - Не буду отказываться от такой чести, - вскинул подбородок Коган.
  - А что же вы тогда одеваетесь в палате раненых?
  - А где еще, если я еще утром лежал на этой койке, - улыбнулся политрук.
  Заглянул в палату доктор Туровский.
  - Так... Это еще что за митинг?
  - Мы вашего ранбольного героя привели, Соломон Иосифович. По дороге позаботились. Чтобы его не затоптали, - улыбнулась Шумская.
  Доктор Туровский вскинул руку и упер указательный палец в грудь военврача.
  - Шумская.
  - Так точно, товарищ военврач второго ранга, - бодро отрапортовала та. - Военврач третьего ранга Шумская. Представляюсь по случаю присвоения воинского звания.
  - Э.... - палец врача уже смотрел в грудь другой военврача. - Костина.
  - Костикова, Соломон Иосифович, - поправила она.
  - Ну-с, девушки, поздравляю вас врачами. Не рано ли?
  - Следующие за нами курсы будут выпускать уже по сокращенной программе. Нам, уж не знаю: за кого следует помолиться, засчитали полный курс.
  - И как оно в новом качестве?
  - Еще не поняли, Соломон Иосифович.
  Улыбаются обе.
  - Пошли отсюда, у меня договорим, - взял он девушек под руки.
  У дверей обернулся.
  - Коган.
  - Слушаю вас, - вытянулся политрук.
  - В морге у нас полковник Семецкий лежит. Хладный уже. Надо бы как-то траурно оформить... наглядно в холле. Это теперь ваша же епархия?
  - Будет исполнено, Соломон Иосифович, - политрук перевел тональность разговора к больше интимности.
  - Я надеюсь на вас, Саша, - улыбнулся ему доктор и повлек за собой девушек из палаты. Да так, что их пожелания нам выздоравливать мы услышали уже из коридора.
  - А что с полковником, - спросил Раков.
  - Надорвался от анекдотов, - буркнул Коган. - Жил грешно, да и помер смешно. Смеялся. Зашелся. Сердечный приступ. Не откачали... И так бывает.
  Он был очень недоволен тем, что Туровский увел новоиспеченных военврачей от нас.
  А Раков пожал плечами и снова стал терзать гармонь и петь по старенький дом с мезонином.
  Данилкин остановил его и попросил сбацать что-нибудь веселого.
  - ... а то и так тут настроение траурное.
  И Раков, не возражая, растянул меха и, смешно приплясывая на заднице, стал наяривать ''камаринского''.
  - Пуговица! - вдруг воскликнул Коган, перебивая разухабистый мотив. Это нейтральное слово прозвучало у него как архимедова ''эврика''.
  Подняв из-под кровати Данилкина пуговицу, отлетевшую от хлястика с шинели Шумской, Коган, как бы оправдываясь, заявил.
  - Отдать же надо, а то нарушение формы одежды получается...
  И исчез из палаты.
  Я же растянулся на койке и, пока оставалось некоторое время до обеда, раскрыл кем-то принесенную мне книгу в простом картонном переплете, оклеенном бежевой бумагой, уже потертой. ''История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс''. Под редакцией комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦК ВКП(б). Москва. ОГИЗ. 1940 г.
  Интересненько... Как они тут живут?
  Обед принесли, когда уткнувшись в предисловие, осмысливал я утверждение, что данная книжка есть ни больше ни меньше как ''энциклопедия философских знаний в области марксизма-ленинизма'', в которой дано ''официальное, проверенное ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований''.
  От оно как...
  Вовремя мне эта книжка на глаза попалась.
  Особенно если я сам тут в этой ВКП(б) и состою.
  Это очень хорошо для меня, что ''не допускающее никаких произвольных толкований''. Зубрить легче. Путаться меньше.
  Бли-и-и-ин. Зовут меня Фрейдсон, а веду я себя как Штирлиц.
  Знать бы еще кто такой Штирлиц?
  Лекция по международному положению состоялась через полчаса после обеда. В актовый зал госпиталя набилось народу как сельдей в бочку. И ходячие раненые, и госпитальный медперсонал, и врачи-фельдшера формируемых санитарных поездов.
  В президиуме под накрытым красным сукном длинным столом сиротливо скучал комиссар госпиталя, а Коган с указкой в руке красовался у трибуны, где развесили большие карты мировых полушарий и отдельно Европы.
  На трибуне стоял большой графин с водой и простой граненый стакан. Я еще ехидно подумал, что докладчику зараз три литра не выпить. Можно было поставить графинчик и поменьше.
  Коган прокашлялся и хорошо тренированным голосом стал рассказывать, поясняя свою речь указкой по карте.
  - Товарищи, сегодня знаменательный день. День, когда опубликована в ''Известиях'' подписанная в США на Вашингтонской конференции первого января Декларация двадцати шести стран или иначе Декларация объединенных наций. Этой декларацией в мире наконец-то окончательно оформилась Антигитлеровская коалиция, к созданию которой призывал товарищ Сталин с момента прихода фашистов к власти в Германии. Но тогда ведущие европейские страны решили, что им выгоднее провести политику так называемого ''умиротворения агрессора'' и в тысяча девятьсот тридцать восьмом году пошли на сговор с Гитлером в Мюнхене. Пытаясь подпихнуть бесноватого фюрера к походу на восток для уничтожения первого в мире государства рабочих и крестьян, так называемые ''европейские демократии'' отдали ему на растерзание Чехословакию, как впоследствии и Польшу.
  Отдав Чехию немцам, англичане и французы одним росчерком пера вдвое увеличили военно-промышленный потенциал Германии, так как чешские заводы были основой военной промышленности Австро-Венгрии в первую мировую войну. И эти заводы поставляют Вермахту танки, самоходные орудийные установки, самолеты, пушки, пулеметы и винтовки. Патроны и снаряды.
  Одновременно эти так называемые демократии делали все от них зависящее, чтобы в предвоенный период сорвать мирные инициативы Советского Союза по созданию Антигитлеровской коалиции. Противодействовали в этом нам даже в мелочах. Но в мелочах весьма оскорбительных по дипломатическому протоколу. Так, к примеру, нашу делегацию возглавлял маршал Ворошилов, а французскую... какой-то пехотный капитан. Хотя дипломаты всего мира с Венского конгресса тысяча восемьсот пятнадцатого года исповедует принцип переговоров равных по статусу.
  Мюнхенский сговор стран Запада с Гитлером и их противодействие объединению всех прогрессивных сил мира против фашизма оставляли в то время Советский Союз в будущей войне один на один с Германией. И наша страна чтобы не быть втянутой в войну уже в тридцать девятом году пошла на заключение с Германией пакта о ненападении, который оттянул начало неизбежной войны на два года. И сейчас идет война для нас не один на один с Гитлером, как им этого хотелось, а когда у Гитлера вынужден висеть на холке бульдожьей хваткой Черчилль, за которым стоят США. Они не торопятся открывать второй фронт в Европе, все же мы не одни в борьбе с фашизмом, и не только морально. Они все же вынуждены драться с немцами на второстепенных фронтах в африканских пустынях и средиземноморских островах.
  Основные государства, подписавшие Декларацию двадцати шести это... - указка политрука со стуком затыкалась в карту мира, - Советский Союз, Североамериканские соединенные штаты, Великобритания и Китай. К ним присоединились свободные государства: Австралия, Гаити, Гватемала, Гондурас, Доминиканская республика, Индия, Канада, Коста-Рика, Куба, Никарагуа, Новая Зеландия, Панама, Сальвадор и Южно-Африканский союз. И даже оккупированные Германией и Италией страны нашли в себе силы и мужество прислать своих представителей на конференцию в Вашингтон и подписать эту декларацию: Бельгия, Греция, Люксембург, Нидерланды, Норвегия, Чехословакия и Югославия.
  Самое главное в этом событии даже не то, что все страны-подписанты обязались использовать все свои военные и экономические ресурсы против находящихся с нами в войне участников Тройственного Берлинского пакта тысяча девятьсот сорокового года, иначе называемые осью Рим-Берлин-Токио, и сотрудничать друг с другом в этом святом деле. Главное, все эти страны объединенных наций обязались не заключать с Германией и ее сателлитами не только сепаратного мира, но даже перемирия до безоговорочной капитуляции врага...
  Слушал я Когана и все это время меня не оставляло ощущение что все это я уже где-то слышал или читал. И могу даже сказать, чем все это закончиться. Но как-то я сам себе еще не слишком доверяю. Но ладно я... А вот народ на Когана смотрит разинув варежку. Так и дослушали до лозунгов...
  - Да здравствует великий Сталин! Да здравствует коммунистическая пария - вдохновитель и организатор всех наших побед! Да здравствует Красная армия! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!
  Положил указку на трибуну, политрук налил половину стакана и под аплодисменты вкусно выпил воду
  - Но ведь Англия вроде как помогает нам. Материально, - раздался густой голос из зала. - Я вот воевал на подаренном английском танке ''Валя-Таня''. # Правда, недолго. Сожгли его фашисты.
  $
  $
  # В А Л Я - ТА Н Я - жаргонное обозначение у советских танкистов английского танка ''Валентайн''; который англичане продавали нам с осени 1941 года.
   $
  - Подарили... За золото, - спокойно ответил Коган. - Как и в первую мировую войну, когда Англия помогала Российской империи только за наличное золото. Так и сейчас Англия помогает нам за золото. Империалистов не исправить. У них на первом месте нажива везде и всегда. Но... мы пошли на это сознательно, потому как эвакуированные за Урал и выросшие в чистом поле заводы только сейчас начинают давать продукцию в полную силу. Надеюсь, что поставки из Америки в долг с оплатой после войны будут нам полезнее английской помощи.
  - Что можно считать началом мировой войны? - пискнул девичий голосок из третьего ряда. - Какое событие?
  - Большинство комментаторов и у нас и на западе называют дату первое сентября 1939 года. Но... в этот день началась не мировая, всего лишь германо-польская война. И началась она как региональный конфликт, также как нападение Италии на Эфиопию в 1935 году или нападения Японии на Китай в 1937 году. Но вот объявление войны самой Германии со стороны Англии и Франции и их колоний третьего сентября 1939 года моментально превратило германо-польский конфликт в мировую войну, которая грохочет сейчас по всей планете. Итак, начало второй мировой войны 3 сентября 1939 года. Остальные страны уже присоединялись к тому или иному военно-политическому блоку. И так было до нападения фашисткой Германии на СССР. Для нас эта война является справедливой, освободительной... воистину Отечественной, каковой являлась в начале девятнадцатого века война против Наполеона. И будьте уверены товарищи. Победили Наполеона, победим и Гитлера. Нет в этом никаких сомнений. А Бонапарт ведь в восемьсот двенадцатом году Москву даже взял и сжег...
  Вечер вопросов и ответов продолжался до ужина.
  На помощь политруку пришел комиссар. Говорить так красиво и эмоционально как Коган он не умел, но говорил грамотной речью. Хотя и суховато.
  После ужина была баня, куда мы вместе с Данилкиным шкандыбали уже сами, а Ракова на носилках носили санитары.
  Выдала мне пожилая угрюмая санитарка с отечными ногами бахилу из клеенки на завязках - гипс не мочить, кусочек темно-коричневого хозяйственного мыла и лыковую мочалку - пучок плоских пластин древесного луба. И терли мы друг друга этим предметом народной пытки с плохо пенящимся мылом, аж похрюкивая от удовольствия и только и сожалея, что парной тут нет, как нет.
  - А смена белья будет? - кто-то крикнул сквозь туманную взвесь испарений от противоположной стены мыльни.
  - А как же, - подхватил Раков, - наша палата будет меняться с вашей.
  Но свежее белье все же выдали. Даже новое совсем. Ни разу не надёванное. Везет мне - чуть ли не каждый день белье меняют.
  - Кто знает: завтра кино показывать будут? - спросил Раков перед сном.
  - Коган вернется - у него спросишь. Он теперь здесь главный по развлечениям, - ответил ему Данилкин. - Если вернется в палату...
  Судя по тому, что стол в палате вдруг оказался занят рулоном ватмана, коробкой разноцветной гуаши, пузырьками с тушью и прочими агитационными принадлежностями политрук в палату возвращаться планировал.
  Кавалерист помолчал немного и добавил.
  - А все-таки... что ни говори,... но ходить, пусть и на костылях... гораздо лучше, чем лежать пластом. Ничего, братва... Будем жить... Назло врагам. Они рушат, а мы все опять отстроим... красившее, чем было. Обязательно. Ариэль, курить будешь?
  - Спасибо, но не хочется что-то, - ответил я.
  Мне не хотелось курить. Мне хотелось Сонечку. Но ее и сегодня в госпитале не было.
  Я спал. Мне снился зеленый крапивный болгарский шампунь в прозрачном пластиковом флаконе, а руках моих зажаты две голубые поролоновые губки - мягкие, нежные, в срывающихся хлопьях пышной мыльной пены. А между этими губками зажмурив глаза, счастливо улыбаясь, вальяжно потягивалась голенькая Сонечка, благодарно принимая от меня необычную ласку.
  $
  $
  $
  4.
  Утром подняли меня еще до подъема тихой побудкой.
  Дежурная сестра с заспанным мятым личиком равнодушно выдала мне баночку из-под майонеза, пустой спичечный коробок и одноразовый деревянный шпатель которым доктора любят лазить в глотки пациентам, приговаривая: ''Скажите а-а-а-а...''. Молча зевнула, типа, что с мен взять кроме анализа и махнула рукой в сторону туалета. Подождала меня в коридоре и отвела меня в полуподвал. Причем мои вымученные с ранья анализы она торжественно несла впереди в эмалированном судне таком кривом. Коробок завернула в оберточную почтовую бумагу и подписали ''Фрейдсон'', чтобы случаем не перепутали. А баночку сверху закрыла пергаментной бумагой и замотала такую импровизированную крышку ниткой, а вот подписывать не стала. Никакой логики в действиях.
  Оглядывал я всю дорогу аппетитные колыхания симпатичной медсестричкиной кормы, припомнился мне анекдот армейский. Генерал на пенсию выходит, медкомиссия, анализы... Медсестра ногу подвернула и баночку с его мочой разбила. Испугалась. По-быстрому осколки замела, замыла, другую баночку достала и сама в нее напрудила... и шито-крыто все.
  На следующий день вызывает генерала начальник госпиталя и, мнясь, ему сообщает.
  - Все у вас в порядке, товарищ генерал. Разве что вот... по анализу мочи выходит, что вы беременны, - и руками разводит, мол, я тут не виноват.
  - А что?... - генерал спокойно подкручивает ус. - Все может быть. Все может быть. По службе тридцать лет сношали не вынимая.
  А вот, наконец, и лаборатория в белом кафеле вся, в белой мебели. Стекло кругом в самых разнообразных видах как в террариуме, в котором живет... черепаха Тортилла. Нет, женщина, конечно, даже в белом халате и со шпалой в зеленой петлице, но уж больно похожа. Фигура плоская, шея кожистая, нос крупный, рот широкий и очки с толстыми линзами. Лет так сорока. Ровесница века...
  - Доброе утро, молодой человек, - здоровается она, кивая белой шапочкой-таблеткой. - Садитесь, вот сюда. Костылик можете пока отставить в сторонку. Буду вас вампирить. Пить вашу пролетарскую кровь.
  - Я из крестьян, - возражаю.
  - Мда?... - поднесла она какой-то бланк почти вплотную к очкам. - А написано Фрейдсон. Вы из-под Одессы?
  - Нет, я с Урала.
  - Еще интереснее, - улыбнулась врачиха. - Точно сны Фрейда. В Гражданскую там застряли?
  - Не помню. Я теперь много чего не помню. Я об землю без парашюта упал. С тех пор и не помню... Простите, не знаю вашего имени-отчества
  - Ой, что это я так... - смутилась врачиха и представилась. - Берта Иосиповна Гольд, биохимик.
  - Берта Иосифовна, - повторил я, мягко ее поправляя.
  - Никак нет,- улыбнулась врачиха. - Именно Иосиповна. Через букву ''Пэ''. Именно так моего отца писарь в кантонисты записал. Давно. До исторического материализма еще. Вы крови не боитесь?
  - Я вообще-то, Берта Иосиповна, Герой Советского Союза, - надулся я. Мне вдруг стало за Фрейдсона обидно.
  На что биохимик Гольд только что руками не всплеснула.
  - Ой,... Не видала я героев, которые от вида собственной крови в обморок брякаются как барышни на выданье в мужской бане. Хотя чужую лили только в путь. Только честно - боитесь?
  - Не знаю, - честно ответил я. - Не видел я еще своей крови после того, как воскрес.
  Врачиха засмеялась заразительно. А отсмеявшись, по-доброму так предложила.
  - Вы чаю хотите?
  - Очень хочу, - сознался я. Меня еще не кормили и не поили. Даже водой.
  - Тогда ускоряем процесс... давайте сюда ваш пальчик. Кровь надо брать натощак. И можете отвернуться. Ваша мужественность в моих глазах не пострадает. Я вспомнила, что слышала о вас. О вашем беспарашютном падении.
  Говорила, а сама колола мне пальцы и цедила из них ярко-алую кровь по двум десяткам тонких трубочек. Потом капала на маленькие стеклышки, размазывала по ним капли моей крови тонким слоем. И напоследок большим толстым стеклянным шприцом откачала у меня из вены грамм сто темной бордовой крови, больше похожей на выдержанное вино сорта ''нэгро''.
  Крови я не испугался. О чем с гордостью тут же заявил врачихе.
  - А почему у меня анализы только сегодня берут? - поинтересовался.
  Врачиха усмехнулась.
  - Я тут служу только по выходным. А так по жизни я научный сотрудник Института биохимии в Академии наук. Летом сбежала на фронт, так как я все же окончила медицинский, а не биофак или химфак университета как остальные у нас... И посчитала, что я не вправе отсиживаться в тылу. Но академик Бах пожаловался лично Сталину, что военные отняли у него ''руки'' по важнейшей теме ''химии ферментов''. И меня вернули обратно аж из Смоленска как нашкодившую кошку под конвоем. Вот так вот, - вздохнула она горестно. - Не вышло из меня героини. Увольнять меня из армии не стали, поступили хитрее. Главсанупр # определил меня сюда врачом-лаборантом и тут же отправил в местную командировку в Академию наук - Баху с Опариным на расправу. Но один день в неделю я обязана отработать на армию, - улыбнулась она. - Так что живу без выходных.
  $
  $
  # Г Л А В С А Н У П Р - Главное санитарное управление Наркомата обороны СССР.
  $
  Оставив возню с кровью, врачиха срезала с меня клок волос из-за уха, собрала стриганки с ногтей, кусочки кожи... все это разложила по разным коробочкам.
  - Это зачем? - удивился я.
  - Приказано сделать вам полное обследование, включая биопсию. Я только исполнитель. И сравнить с теми анализами, которые я делала при вашем первичном поступлении сюда, - Берта Иосиповна снова поднесла вплотную к очкам какой-то листок и прочитала, - двадцать восьмого ноября прошлого года.
  - Как же вас с таким зрением в армию призвали? - удивился я.
  - Я их таблицу выучила наизусть. А очки одела такие, чтобы только видеть, куда окулист указкой тыкает, - цыкнула врачиха зубом этак с гордостью. - Ну вот, как раз и чайник вскипел. Вы любите чай пить покрепче или пожиже? А то академик Бах как придет к Опарину в лабораторию, то всегда приговаривает, что ''хозяин русский, а чай жидок''.
  - Если есть такая возможность, то покрепче, - улыбнулся я этой доброй женщине.
  Мы пили чай, наслаждаясь процессом. С вкуснейшими горчичными сушками-челночками.
  Потом только я пил чай, а Берта Иосиповна быстро манипулировала трубочками, пузырьками и реактивами, не уставая говорить со мной о химии, в которой я неожиданно проявил вполне приличные знания. Откуда я это знаю? Не спрашивайте, тогда я не скажу вам куда идти. Не знаю! Но... знаю. Такой вот парадокс.
  - Вы не тем занимаетесь по жизни, - в конце беседы заявила Берта Иосиповна, - в вас пропадает исследователь с широким кругозором. Если вас комиссуют, то я готова составить вам протекцию к нам в институт.
  - Я летать люблю. И к тому же у меня нет образования, - отмахнулся я.
  - Зато есть Золотая Звезда, которая откроет вам двери любого учебного заведения. Можно ведь и вечером учиться? - наставительно наседала она.
  ''Мышь, высохшая в лаборатории'' - так называл таких женщин один из моих знакомых. Кто?.. Не помню.
  - Вы успели защитить диссертацию? - сменил я тему. Человек... любой человек все же охотнее всего говорит о себе любимом.
  - Нет, - улыбнулась она. - Сбежала на фронт. Как из-под венца. А потом ученый совет эвакуировался в город Фрунзе #. Но какие мои годы... Вернется Академия из Средней Азии - защищусь.
  $
  $
  # совр. Бишкек.
  $
  - Берта Иосиповна, а кому понадобились мои повторные анализы?
  - Вашему лечащему врачу и этому... Ананидзе, - прыснула она в кулачок.
  Так... Опять Ананидзе. А я уж было расслабился. Грешным делом подумал, что на воду дует доктор Туровский, раз молоком обжегся.
  Ладно...
  Еще не вечер...
  Не будем упиваться грядущими бедствиями.
  Может еще и пронесет.
  $
  В палату вернулся как раз к утренней сводке.
  ''В течение ночи на четвертое января наши войска вели бои с противником на всех фронтах. Заняли ряд населенных пунктов и в их числе город Боровск'', - вещала черная тарелка красивым женским голосом. - 'За третье января уничтожено девятнадцать немецких самолетов. Наши потери пять самолетов. Части нашей авиации уничтожили двадцать три немецких танка, три бронемашины, более двухсот девяносто автомашин с пехотой и грузами, около ста повозок с боеприпасами, автоцистерну с бензином, взорвали склад с боеприпасами, сожгли четыре железнодорожных эшелона. Рассеяли и уничтожили до двух полков пехоты противника''.
  - Обхода еще не было? - спросил я, после того как закончилась сводка.
  - Дык, и завтрака еще не было, - откликнулся танкист. - И брадобрей пока не появлялся.
  - И политрук наш куда-то свою однорукую шкуру занес, - добавил кавалерист. - Курить пойдем? Пока время есть.
  - Хорошо, что я бросил эту вредную женскую привычку, - сделал Раков многозначительную рожу.
  - Почему женскую? - купился Данилкин.
  - А ты присмотрись. Бабы так до войны табак не смолили.
  - У нас, между прочим, в стране половое равноправие, - заметил я. - Что и отражается в продпайке на табачном довольствии.
  - У-у-у-у-у... Уже начитался, - Раков взял баян и отвернувшись от нас заиграл ''Старенький дом с мезонином''.
  $
  А после завтрака понеслось... ЛФК, динамические мышечные нагрузки и реакции на них, разве что бегать не заставляли, зато приседал на одной ноге, держа гипс на весу под секундомер до и после. Такое ощущение, что меня проверяли на готовность к вступлению в отряд космонавтов.
  В палату приполз исключительно на морально-волевых. Упал на койку и тупо уставился на то, как Коган ваяет на ватмане траурное объявление по полковнику Семецкому.
  - Саш, ты случаем на художника не учился? - спросил, глядя, как четко он выводит буковки гуашью.
  - Нет. Специально не учили нигде, разве что только в бойскаутах. При НЭПе еще. Но считаю, что пропагандист должен уметь все: и писать, и рисовать, и грамотно речь толкать. Все сам.
  - Как же ты тогда коммунистом стал? - удивился Раков, что даже прекратил свое тихое пиликанье на баяне. - Из бойскаутов-то. Я мальцом помню, как они с пионерами дрались. Сурово махались. Даже шестами, с которыми ни те, ни другие не расставались.
  - Люди, Коля, к коммунизму приходят разными путями, - не отрываясь от своего занятия, ответил Коган. - Но потом уже идут, глядя в одну сторону - в светлое будущее.
  - Прервись. Покурим, - напросился я.
  - Покурим, - согласился политрук. - И конника с собой возьмем. Пойдешь, Иван? - посмотрел он на Данилкина.
  Иван кивнул.
  А Коган продолжил.
  - Кстати я выяснил, что все твои вещи, в том числе и папиросы которые тебе и твои товарищи с полка притащили и в пайке выдали за декабрь, уполномоченный Ананидзе забрал из той палаты, в которой ты до морга лежал. Ну и пьянку же вы там устроили по поводу твоего награждения. Героическую. Где только столько хорошего спирта достали? А на Новый год добавили. Ты и окочурился с перепою в новогоднюю ночь. Пришли вас проведать - все в лежку. Только остальные храпят мертвецки, а ты упился до полной потери пульса. А еще еврей... Вот тебя в морг и снесли. Так что выцарапывай теперь у уполномоченного свое тряхомудие. А там, как сказали - твои летуны с полка ПВО тебя ''Дюбеком'' да 'Северной Пальмирой'' побаловали. - Данилкин на этом месте присвистнул коротко, - И со спиртом тоже они, наверное, расстарались, потому как называли тот напиток мною допрашиваемые загипсованные личности ''ликер Шасси''.
  Разогнулся. Осмотрел свое творение, массируя единственной рукой поясницу.
  - Ну вот, пусть теперь просохнет, а мы пока покурим и вы - рукастые - мне эту наглядную агитацию повесить поможете в холле.
  $
  В обед, поедая пустые капустные щи, я уже вполне успокоился и подумал, что ''тараканьи бега'' отменяются, как меня через дежурную сестру вызвали к товарищу Ананидзе.
  ''Перетопчется, - подумал я. - Мясные биточки с картофельным пюре да с подливой я тут не оставлю. И вообще у меня законный обед. Вот и пусть этот Ананидзе чтит Устав''.
  Кабинет особиста был... если одним словом, то аскетичный. Ничего лишнего. А то, что есть весьма скромного облика.
  Сам Ананидзе оказался маленьким плотным в смоль чернявым с глубоко сидящими колючими карими глазками. Казалось, он родился с шилом в заднице. Просто посидеть спокойно пять минут не мог. Вечно вскакивал и нарезал круги по кабинету. Может именно поэтому протокол вел приткнувшийся в углу молодой молчаливый сержант госбезопасности с сытой мордой, однако, носящий в петлицах вместо треугольников по два кубаря. Сам Ананидзе к моему удивлению хвастал комиссарской звездой на рукаве гимнастерки и именовался званием ''политрук''. В петлицах он гордо нес такие же три кубаря, что и мне положены. Возраста он был на взгляд неопределенного.
  - Опаздываете, товарищ, - встретил меня уполномоченный недовольным тоном.
  Я нарочито постучал костылями по полу и заявил на такой прикол с его стороны.
  - В следующий раз посылайте за мной двух рысаков с носилками. Будет быстрее, чем я сам на костылях пришкандыбаю. И то только после обеда. Так зачем я вам понадобился?
  - Т-а-а-ак... - протянул Ананидзе, наморщив лицо. - Побеседовать с интересной личностью. Присаживайтесь. Меня зовут младший лейтенант госбезопасности Ананидзе Автондил Тариэлович. Мой ассистент - сержант госбезопасности Недолужко Сергей Панасович. Я уполномоченный Особого отдела по Первому коммунистическому красноармейскому госпиталю.
  - Тогда почему на вас форма политрука? - спросил я.
  - Приказ наркома обороны. Вы такой не помните разве?
  - Нет, - пожал я плечами. - Не помню.
  - Тогда не будем терять время. Побеседуем? - предложил он.
  Сержант в углу в разговоре участия не принимал. Прикидывался ветошью. Очинял карандаш. Аккуратно и неторопливо.
  - А мы что делаем? - удивился я.
  - Треплемся мы, - ухмыльнулся чекист, - а должны беседовать. Я же должен в ходе этой беседы вам задать несколько вопросов.
  - Спрашивайте, - разрешил я ему и мой тон чекисту явно не понравился. Это видно было по его лицу.
  Первый его вопрос меня прямо ошарашил.
  - Ваше имя, отчество и фамилия?
  - Ойц! - скопировал я Когана. - Как будто вы его не знаете? - удивленно спросил я.
  Спрятав свое раздражение, особистский политрук Ананидзе практически спокойно пояснил.
  - Ведется протокол, так положено. А что я знаю или не знаю это не существенно. Существенны только ваши ответы.
  Сказал бы я им что положено, на кого положено и как положено, но доктор позавчера предупредил, что надо быть терпеливым и, по возможности, вежливым.
  - Мне сказали, что зовут меня Ариэль Львович. Фамилия - Фрейдсон.
  - Кто сказал?
  - Доктор Туровский, военврач второго ранга.
  - А сами вы что скажете, без Туровского.
  - Не знаю. Точнее, не помню.
  И так по всей паспортной части анкеты прошлись. Ананидзе старался быть терпеливым и только один раз сорвался. Когда я, усмехнувшись ему в лицо, заявил что переспрашивать по нескольку раз уже известную ему информацию про мою национальность - это как бы ''за гранью бобра и козла''. И добавил.
  - Вы антисемит?
  У Ананидзе даже акцент прорезался.
  - Гинш! Ты чито себе думаешь, что если грузин вспильчивый, его дразнить можно? Да? Умный. Да? У нас такие умные свои мозги на параше высирают. Понял. Да?
  - Не понял, - честно ответил я. Никакой вины я за собой не чувствовал.
  Сержант-протоколист оставался невозмутимым как олимпийский бог и только химическим карандашиком чиркал себе по бумаге плохого качества. А особист к моему удивлению быстро взял себя в руки, успокоился и уже совершенно без акцента задал очередной вопрос.
  - То есть вы без посторонней помощи не можете ответственно заявить, что вы это и есть старший лейтенант Фрейдсон? Летчик-асс. Тысяча девятисот семнадцатого года рождения.
  Я пожал плечами.
  - Прошу вас отвечать на поставленный прямо вопрос, - снова особистский политрук вскочил со стула и стал ходить по комнате за моей спиной, постукивая ладонями по ляжкам.
  Сознаюсь, это слегка нервировало.
  - С момента моего воскрешения, - я постарался говорить спокойно и подбирать слова, - я помню только то, что произошло после этого знаменательного события. Что было до него - вся моя жизнь, для меня сокрыто мраком. В том числе и мое имя.
  - Вот, - с удовольствием заключил Ананидзе, - Сержант, прошу обязательно включить последний ответ в протокол. - Это очень важно. А за что вы получили орден?
  - Не помню.
  - В какой летной школе учились? В каком городе?
  - Не помню.
  - Когда школу Абвера закончили?
  - Не помню.
  - Вот ты мне и попался, - обрадовался Ананидзе, - гнида фашистская. Шпион гитлеровский.
  - Я не могу быть гитлеровским шпионом - я еврей, - спокойно ответил я.
  - Ой-ой-ой... - гаерничал чекист. - Как будто мы евреев не видели в роли немецких шпионов. Кстати, твоя подельница уже во всем созналась, встала на путь исправления и сотрудничества со следствием. И тебя во всем изобличила.
  Он раскрыл папочку с крупным заголовком ''Дело'' и показал мне издали в ней подшитые листочки из школьной тетрадки в косую линейку с крупным округлым почерком. И даже помахал этой папочкой слегка.
  - Бред какой-то, - наверное, глаза у меня стали круглыми.
  - Откуда вы можете знать что бред, а что не бред? Вы же, назвавший себя Фрейдсоном, утверждаете, что ничего не помните. Или вспомнили, как вместе со свой подельницей - гражданкой СССР Островской Софьей Михайловной, тысяча девятьсот двадцать шестого года рождения, с преступной целью заменили в морге госпиталя труп умершего от ран Героя Советского Союза летчика Фрейдсона?
  - Вам бы романы писать про майора Пронина, - усмехнулся я.
  - Кто такой майор Пронин?
  - Не помню.
  Действительно не помнил. Фамилия ''Пронин'' как-то сама собой из меня выскочила.
  - Мы проверим. Мы всех проверим. И Пронина вашего проверим. Мы все кубло ваше вычистим, - натурально слюной брызнул Ананидзе. - От карающего меча партии не скроется никто!
  - Где Островская? - спросил я, весьма озадаченный.
  - Там, где надо, - буркнул Ананидзе. - Мой вам совет: лучше сознайтесь сразу и сами. Чистосердечное признание облегчает вину.
  - Наверное, облегчает, - ответил я на эту филиппику. - Только вот в чем вопрос: я ни в чем не виноват. Облегчать мне нечего.
  - Запираетесь? Запирайтесь! Не вы первый не вы последний. Итак... по поводу вашей так называемой ретроградной амнезии вы обязаны пройти квалифицированную комиссию в специальном институте НКВД. И когда будем иметь на руках обоснованное заключение ученых о вашей вменяемости и нормальной памяти, то поговорим уже по-другому. А там и до трибунала недалеко. В Москве все недалеко. Хоть в этом вам повезло.
  И стал писать какую-то бумагу. В двух экземплярах. Оторвался от этого занятия только один раз, когда сержант положил ему на стол протокол беседы.
  - Пишите, что с ваших слов записано правильно, - пододвинул Ананидзе ко мне этот протокол. - И поставьте подпись.
  - А если не подпишу? - спросил я.
  На что особист заметил притворно-ласковым тоном.
  - Не поможет. Мы с сержантом подпишем акт о том, что вы отказались от подписи и приложим его к протоколу. Будете подписывать?
  - Нет, - твердо сказал я. - Это же беседа, а не допрос. Раз допроса нет, то, скорее всего, у вас и уголовного дела на меня нет. Меня из партии никто не исключал, чтобы отдавать под следствие.
  По поводу членства в партии и уголовных дел меня в курилке Коган уже просветил. Коммунисты в СССР формально под суд не попадают. Их предварительно и своевременно исключают из партии. А если суд оправдает, то и в партии восстановят без проблем и без перерыва в партстаже.
  ''А Сонечку я тебе, гнида, не прощу...'' - подумал я мстительно.
  Ананидзе снова перешел на наставительный тон.
  - Нахождение вас в рядах партии не мешает органам проводить определенные оперативные мероприятия, - улыбнулся особист победоносно. - Сержант, проводите лицо называющего себя Фрейдсоном на психиатрическую экспертизу. Там уже ждут.
  И протянул ему листок, который только перед этим исписал и даже поставил на него фиолетовую печать.
  - Вставайте и пошли, - сказал мне сержант, надевая белый полушубок и затягивая на нем ремни. Листок, полученный от Ананидзе, он засунул в кожаную планшетку.
  - До встречи, - кивнул мне Ананидзе. Он оставался в кабинете и даже не встал из-за стола, прощаясь. Вынул папиросу из черной картонной коробки и постучал ей о столешницу, другой рукой охлопывая карманы в поисках источника огня.
  За дверью нас ждал еще один мордатый сержант госбезопасности уже в полушубке и валенках.
  - Нам усим наливо, - сказал он негромко.
  И рукой показал.
  И все.
  Неразговорчивые сопровождающие мне достались.
  Мы пошли налево, и вышли в холл, где уже висело траурное объявление по полковнику Семецкому ''Смерть вырвала из наших рядов...''. Коган и Данилкин втыкали в щит объявлений последние кнопки. Данилкин держал, а Коган втыкал.
  Я с сопровождающими прошел мимо них, кивнув успокаивающе.
  Дальше был гардероб для посетителей, забитый шинелями личного состава формируемых санитарных поездов. За стойкой дремал седой дед в черной овчинной телогрейке поверх белого халата исполняющий видать сегодня роль гардеробщика.
  Я, стуча костылями, направился в его сторону. Потому как резонно рассудил, что должны меня для улицы обмундировать соответствующе. Сержанты гебисткие оба сами в добротных романовских полушубках, валенках и меховых ушанках. На улице морозно не по-детски.
  Тут меня окликнул второй сопровождающий. Недолужко все больше в молчанку играл.
  - Куди, холера, побиг, - услышал я в спину.
  - Как куда? - удивился я, оборачиваясь. - Одеваться для улицы.
  - Не потрибно. У довгий направо и на вихид. Там у двори нас автобус чекаэ. В ньому пичь топиться. Жарко буде дюже.
  - Не... так не пойдет, - покачал я головой и демонстративно покрутил босой ногой обутой только в тонкий кожаной тапок без пятки. - Не положено так красному командиру.
  Недолужко стоял рядом и делал вид, что его это совсем не касается никак.
  Второй сержант аж пятнами пошел по лицу от злости.
  - А ну вороши милицями, жидок порхатий. Буде тут вин мени указвати що належить, що не належить.
  Подскочил борзо ко мне и толкнул в спину, указывая направление. Я еле на ногах устоял.
  Вот они - ''тараканьи бега'', - понял я. - Начались. И еще понял, что из госпиталя уходить мне нельзя, ни под каким видом. Пропаду, и звезда героя не поможет.
  Уперся устойчиво костылями с паркет и лягнул со всей дури назад загипсованной пяткой этому гебистскому антисемиту в колено. Хорошо пошло. Давно известно, что чем больше шкаф, тем громче он падает.
  Он и упал, заверещав, как хряк перед зарезанием.
  - Ой, мамо, вин мене вбив. Ой, як боляче. Шмаляй його, Недолужко.
  Недолужко, на ходу вынимая из кобуры пистолет, двинул в мою сторону. Молча. Ошибка было его только в том, что он подошел ко мне слишком близко.
  А у меня в руках все же костыли. Твердые да длинные. И на гипсе я уже вполне уверенно стою.
  Костылем снизу по запястью и пистолет улетел в сторону.
  Наотмашь костылем по наглой упитанной морде. Нажрал, гад, ряшку на госпитальных харчах раненых объедая.
  И еще тычком костыля в ''солнышко'' так, что он на задницу сел. А потом и лег.
  Второй сержант гебешный все это время жалобно по-собачьи скулил с закрытыми глазами, обхватив руками травмированную коленку. В таком полушубке валяться на паркете ему было, наверное, мягко. И тепло. Не простудится.
  Заорал и я.
  - Тревога! Диверсанты! Тревога! Нападение диверсантов!
  Не прекращая орать тревогу, подобрал пистолет от Недолужки с паркета. Оказался тривиальным ТТ. Осторожно оттянул затвор - ствол без патрона. Все по уставу. Стрелять в меня Недолужко не собирался, только попугать хотел.
  Передернул затвор и повернулся. Вовремя, однако. Второй сержант, не переставая рюмить, подвывать и подскуливать, тянул из своей кобуры дрожащей рукой Наган.
  - Стоять! Оружие на пол, иначе стреляю наповал, - в коридорном проеме политрук Коган картинно нарисовался в дуэльной позе, сжимая в кулаке вытянутой руки маленький треугольный пистолет богато блестящий хромом и никелем.
  Дед в гардеробе тоже откуда-то вытащил короткий артиллерийский карабин и нервно дергал его затвор.
  Сержант гебешный все же попытался дрожащей рукой поднять револьвер в мою сторону.
  Коган выстрелил, выбив щепку из паркета рядом с валенком сержанта.
  - Следующая пуля в голову, - уверенно сказал политрук. - Оружие на пол.
  Сержант нехотя подчинился.
  - Отбрось револьвер в сторону летчика.
  Наган, вертясь, покатился по натертому паркету в мою сторону.
  - Ари, подбери, - это Коган уже ко мне обратился, не спуская глаз с сержантов.
  Я подобрал.
  Комично, наверное, смотрюсь. В больничном халате. С загипсованной ногой, с костылями под мышками и в каждом кулаке по увесистой вороненой стрелялке.
  Мужик в гардеробе стоял в полных непонятках - в кого стрелять? Вроде тут все свои. Но винтовку на всякий случай в нашу сторону направил.
  Из коридора раздался топот тяжелых ботинок и через несколько секунд со стороны холла ворвались трое санитаров с винтовками, а за ними комиссар госпиталя с автоматом ППД в руках. Старой модели. Еще с рожком.
  - Коган, объяснись: что происходит? - отдуваясь, потребовал полковой комиссар.
  - Вот эти двое диверсантов только что попытались выкрасть из госпиталя Героя Советского Союза Фрейдсона.
  Надо же, как Саша быстро соображает.
  Но комиссар недоверчив.
  - Кузьмич, это так? - спросил он гардеробщика.
  - Точно так, товарищ полковой комиссар, эти в полушубках стали этого ранбольного пихать к дверям, а тот стал отбиваться от них костылями, поднял тревогу и кричал ''диверсанты'', - ответил он.
  Недолужко лежал как бы без сознания, но ресницами хоть и редко, но подергивал. Из разбитого носа текла кровь тонкой струйкой. Главное, живой. Лишний грех на душу мне брать не хотелось.
  Второй сержант, отставив тихий скулеж обиженной дворняжки, снова принялся за ''плач Ярославны'' но уже исключительно для комиссарского слуха.
  - Вин мэнэ закатував. Вин мэни ногу поломав. Явне напад на спивробитника органив пры виконанни. Арештуйте його, товарищу комиссар, вин, стэрво, германьский шпигун, у-у-у-у-у... Ненавиджу!
  - Этих горе-конвоиров освободить от верхней одежды и в процедурную - готовить к операции, - с ходу распорядился по поводу потерпевших сержантов, нарисовавшийся у гардероба с неизменном в последнее время окружении ''цветника'' медичек, доктор Туровский.
  Медички тут же поспешили выполнить его указания.
  - Планшетки их отдайте мне, - приказал комиссар. - И доложите что с ними?
  - Перелом ноги у одного, сложный, и перелом носа у второго. Точнее надо осматривать в соответствующем освещении и необходимыми инструментами, товарищ полковой комиссар.
  Туровский был собран, точен и уверен в своем диагнозе.
  А вот комиссар впал в некую задумчивость.
  - Богораза нет в госпитале. Сами будете оперировать? - спросил он врача.
  - Зачем? - пожал плечами Туровский - В госпитале хирургов навалом именно сейчас. Пусть тренируются.
  - Действуйте, товарищ военврач второго ранга, - отпустил его комиссар.
  И вскоре, сдав шапки-валенки-полушубки сержантов в гардероб, санитары принесли для них носилки. Уложили и понесли.
  - Недолужко, Вашеняк, что здесь происходит, черт возьми?! - О, и Ананидзе нарисовался для полного комплекта.
  - Мени тут закатувалы, товарищу Ананидзе, - пожаловался Вашеняк с носилок, а Недолужко продолжал прикидываться ветошью.
  - А вот это я как раз у вас и хотел спросить, товарищ Ананидзе, - повернулся к нему комиссар, одновременно делая рукой врачу знак, чтобы носилки уже уносили. - Куда ваши сержанты так усердно волокли товарища Фрейдсона? - комиссар сделал звуковой акцент на слове ''товарища''.
  - Ничего особенного, - спокойно и уверенно ответил особист. - Рядовая практика. Отправка ранбольного на экспертизу в институт Сербского.
  - Тогда у меня по этому поводу будет к вам несколько вопросов, - не отставал от особиста комиссар. - Во-первых - почему отправляете ранбольного за пределы объекта без соответствующего распоряжения начальника госпиталя. Я как комиссар такую бумагу не подписывал. Во-вторых, почему отправляете среднего командира на эту вашу экспертизу раздетым и разутым, когда на улице мороз минус двадцать два? В третьих, насколько мне известно, институт Сербского по выходным дням не работает.
  - Тем более что комиссия из института Сербского сама будет у нас, здесь, завтра, - мстительно добавил доктор Туровский. - И никакой надобности в отъезде ранбольного за пределы госпиталя не было. И назначает такую экспертизу лечащий врач, а не сотрудник НКВД.
  - Вот именно, товарищ Ананидзе, - почесал комиссар переносицу тыльной стороной ладони, в которой были зажаты ремешки сержантских планшеток. - Так что до выяснения всех обстоятельств я вынужден вас административно арестовать. Пока на сутки. Сдайте оружие.
  - Но позвольте, товарищ полковой комиссар... - возмущению Ананидзе, казалось, не было предела, однако в рамках приличий.
  - Не позволю, - обрубил комиссар. - Снимайте ваш ремень с кобурой.
  - Но так не полагается, товарищ Смирнов.
  - У нас ЧП. Будете упираться, товарищ Ананидзе, будете помещены на гарнизонную гауптвахту, вместо комфортабельной палаты в госпитале. На это власти моей хватит.
  Ананидзе нехотя расстегнул портупею, потом пряжку и отдал комиссару ремень с кобурой и планшеткой. Глаза его при этом горели праведным гневом, но внешне он держал себя в руках. Куда только жизнерадостный ''живчик'' делся.
  Я все это время так и простоял спиной к входным дверям с пистолетами в руках.
  - И вы, товарищ Фрейдсон, отдайте мне свои трофеи, - потребовал от меня комиссар.
  Я подчинился. А что делать?
  Смирнов вложил пистолет и револьвер в кобуры Недолужко и Вашеняка, добавил к ним ремень Ананидзе и, походя, повесив всю гебистскую амуницию на единственную руку Когану начал распоряжаться.
  - Ананидзе посадите в морг. Он снаружи запирается.
  - В морг нельзя, товарищ комиссар, там труп Семецкого лежит, - возразил седоусый санитар с ''пилой'' старшины в петлицах, закидывая винтовку на плечо.
  - Тогда в запасную каптерку в полуподвале и выставить снаружи вооруженный пост. Сержантов в процедурную уже унесли? Хорошо. То-то, смотрю, тихо стало. Коган и Фрейдсон ко мне в кабинет. За мной.
  - Одну минуту, товарищ полковой комиссар, - вмешался политрук Коган.
  - Что тебе еще? - поморщился комиссар. Видно было что вся эта ситуация ему крайне не нравится.
  - Товарищ Ананидзе в Новогоднюю ночь, когда товарища Фрейдсона унесли в морг, произвел выемку его личных вещей в палате. Я считаю, что прежде чем отбывать административное наказание он обязан их вернуть законному владельцу.
  - Резонно. Теперь все? Пошли. Сначала в кабинет к Ананидзе. В каптерку его уведут потом.
  Капитан Данилкин, который так и оставался стоять, опираясь на костыли, в холле у траурного объявления по Семецкому, когда Коган побежал ко мне на выручку, увидев возглавляющего наше шествие распоясанного Ананидзе под вооруженным конвоем, уронил челюсть на пол, но глаза его мстительно засверкали. Не любят в РККА Особый отдел. Ох, не любят...
  Коган ему только головой мотнул: ''скройся, мол''.
  До кабинета Ананидзе дошли быстро, благо он располагался недалеко и к тому же очень хитро. Человек мог заскочить в этот кабинет, видимый лишь с одной стороны коридорного отнорка и то лишь на небольшом расстоянии. Что создавало информаторам Особого отдела видимость анонимности в глазах остального персонала госпиталя.
  Комиссар сразу занял главное место за письменным столом, а Ананидзе усадили на традиционное место допрашиваемого. Остальные остались стоять. Мизансцена выстроена и сам Тариэлович, усаживаясь на неудобный табурет, ее прекрасно понял. Не дурак.
  - Спрашивайте, товарищ комиссар, что вас интересует, - Ананидзе сделал акустический акцент на слове 'товарищ'.
  - Меня интересует пока только одно, - комиссар сделал акцент на слове 'пока'. - Где личные вещи товарища Фрейдсона, которые вы изъяли из его палаты?
  - Все здесь, - с готовностью ответил Ананидзе, - собраны по описи изъятия и опечатаны в одной таре.
  - Почему вы до сих пор не вернули их Ариэлю Львовичу?
  - А я до сих пор не уверен, что этот человек, - особист кивнул на меня, - и есть летчик Фрейдсон. Да и он сам в этом не уверен.
  - Зато большевистская ячейка госпиталя в этом уверена, - заявил комиссар.
  - Воля ваша, но я остаюсь при своем мнении, - сжал губы Ананидзе.
  - Выдайте товарищу Фрейдсону его вещи. При нас, - комиссар был настойчив. - Он при нас же примет их у вас по описи.
  - И составим акт, - особист нашел себе простор для маневра.
  - Обязательно, - согласился с ним комиссар.
  - Вы позволите достать ключи из кармана?
  - Доставайте.
  Ананидзе опасливо косясь на санитара, что стоял в углу с винтовкой наперевес, медленно достал из галифе тяжелую связку ключей. Также медленно, чтобы никого не спровоцировать на силовые действия, встал и, сделав два шага, опустился на корточки у большого двухэтажного несгораемого шкафа.
  Коган опасливо вынул из кармана компактный ''маузер'' и прикрыл его ''ухом'' галифе. Но вопреки его опасениям особист не стал вынимать из сейфа оружие. В его руках был безликий холщевый мешочек, завязанный у горла и опечатанный сургучом по завязке.
  - Коган, бери табуретку и садись писать акт и опись, - приказал комиссар.
  Политрук пристроился с торца стола, придвинув к себе стопку писчей бумаги и бронзовую чернильницу в виде пасторальной избушки. Попробовал на палец перо и, удовлетворенно подвинув под себя ногой табурет, на котором сержант Недолужко писал протокол, уселся в позе готовности. Разве что еще откинул крышку чернильницы - крышу избушки.
  Комиссар кивнул ему и Коган вывел каллиграфическим почерком
  ''Акт вскрытия тары спецхранения без опознавательных знаков.
  Москва. 1-й коммунистический красноармейский госпиталь. 4 января 1942 года.
  Выдал - уполномоченный Особого отдела при 1-ом коммунистическом красноармейском госпитале политрук Ананидзе А.Т.
  Принял - старший лейтенант ВВС Фрейдсон А.Л.
  В присутствии комиссара госпиталя полкового комиссара Смирнова. Ф.Ф. и политрука госпиталя старшего политрука Когана А.А.
  Тара представляет собой холщевый мешок, опечатанный по всем правилам личной сургучной печатью уполномоченного Особого отдела. Печать сломана, и тара вскрыта при всех указанных в настоящем акте.''
  Ананидзе первым делом достал из мешка опись и передал ее комиссару. А дальше на стол посыпались ништяки, которые особист озвучивал, а комиссар отмечал в описи карандашной птичкой. Коган все дублировал в акте чернилами. Прямо конвейер бюрократов.
  - Девятнадцать пачек папирос, - унылым голосом озвучивал особист свои действия, выкладывая их на стол.
  - Конкретно, каких по сколько? - спросил Коган.
  - А какая разница? - пожал плечами Ананидзе.
  - Но все же?
  - Двенадцать пачек папирос ''Nord'', одна пачка папирос ''Ява'', две пачки папирос ''Беломорканал'' и четыре пачки папирос ''Пушки''.
  - Так и запишем, - скрипел перышком Коган.
  А комиссар с любопытством, как будто бы раньше папирос не видел, разложил пачки по столбикам одинакового названия.
  А я во все глаза смотрел на свои новоявленные богатства. Воистину ''Не было ни гроша, да вдруг алтын''.
  Часы штурманские наручные фирмы ''Longines'' с тремя шкалами на черном циферблате в стальном корпусе. Ремешок кожаный толстый и очень длинный.
  - Не ходят, - с некоторым злорадством в голосе прокомментировал их Ананидзе, поднеся часы к уху.
  Медная зажигалка ''Zippo''.
  - Не горит, - захлопнув крышку поставил он зажигалку на стол, после того как наглядно продемонстрировал, что действительно не горит. Однако кремень искры пускал, а бензином разживемся
  Странная опасная клинковая бритва в деревянном футляре без складных ручек, помазок, початая пачка порошкового мыла, серебряный широкий стаканчик, расческа, кажется, тоже серебряная в чехле, зеркальце круглое в резной нефритовой оправе размером с ладонь - все это упаковано в жесткий кожаный несессер с тисненым драконом на крышке.
  Шелковое кашне.
  Шелковый подшлемник.
  Кожаный меховой шлемофон
  Очки-консервы летные с затемненной верхней частью стекол.
  Перчатки-краги.
  Орден ''Знак почета''.
  Маленький пузырек от духов ''Ша нуар'', но не с духами, а с бензином. ''Для зажигалки'' - догадался.
   ''Знатное наследство'', подумал я, подписывая акт с описью.
  Мешок с ништяками отдали мне. Нести его, опираясь на костыли, было неудобно. Но я терпел.
  Сейф и ящики письменного стола опечатали одновременно двумя пластилиновыми печатями - комиссара и особиста. Также опечатали и входную дверь кабинета. О чем, кстати, также был составлен акт, который подписывали уже в коридоре комиссарской самопиской с золотой паркеровской стрелой на колпачке.
  Оценив мой взгляд, комиссар усмехнулся.
  - Не один ты в Китае был.
  $
  $
  В отличие от помещения уполномоченного Особого отдела кабинет комиссара госпиталя был просторный, хорошо меблированный тяжелой темной мебелью с резьбой. На стенах пейзажи маслом в золоченом багете. На потолке бронзовая хрустальная люстра.
  Комиссар как щедрый хозяин для начала напоил нас горячим чаем с гречишным медом. Кипяток принес по звонку пожилой замполитрука #, что сидел в ''предбаннике'' комиссарского кабинета вместо секретаря. Петлицы на нем были медицинские со старшинской ''пилой'', а на рукавах комиссарские звезды. Он же к кипятку сервировал тарелку с бутербродами одуряюще пахнущими чесноком и домашним салом с мясной прожилкой.
  $
  $
  # З А М. П О Л И Т Р У К А - должности и звания заместителей политруков и помощников политруков введены в РККА для имеющие неполное или полное среднее образование ''...наиболее проверенных и политически грамотных готовящихся к вступлению в партию комсомольцев назначать заместителями политруков; комсомольцев несколько менее подготовленных, над которыми надо еще длительное время работать, чтобы подготовить из них коммунистов-политработников, назначить помощниками политруков'' (Приказ НКО от 25.01.38, Ворошилов) Также они появились во флоте и пограничных войсках НКВД. На флоте они были упразднены в августе 1940 г. В НКВД осенью 1942 г. В Красной армии встречаются еще в боевых донесениях в начале 1943 г. И те и другие носили ''старшинскую пилу'' в петлицах и комиссарскую звезду на рукаве. С началом войны в заполитруки попадали и коммунисты старших возрастов.
  $
  - Угощайтесь, товарищи, - предложил комиссар, заваривая чай, который у него хранился в дореволюционной жестянке фабрики Высоцкого, и, улыбнувшись, добавил. - Не бойтесь. Сало кошерное, солили его руки старого большевика с дореволюционным стажем.
  Понял я, что комиссар так шутит над нами - евреями. Евреями, но коммунистами. По определению безбожниками. Дождался, пока мы поедим и выпьем по стакану чая. Только потом стал расспрашивать.
  - Товарищ Фрейдсон, объясните мне: почему вы устроили с вашими сопровождающими форменный рукопашный бой в госпитале, - озабоченно выяснял комиссар, пододвигая ко мне свой раскрытый серебряный портсигар.
  От папирос я в отличие от Когана отказался, а вот ответить решил как можно подробней.
  - Вели они себя грубо, толкали меня - а я на костылях между прочим, жидом обзывали, кстати. А когда отказались меня соответственно погоде обмундировать и заговорили между собой на неизвестном мне языке - понял что они вражеские диверсанты, пробравшиеся в НКВД или завербованные врагом сотрудники НКВД. Тут что совой об пень, что пнем по сове. Я - боевой летчик, а не барашек на заклание. Потому и дал бой. Чем мог... А мог только костылями.
  - Должен признать - неплохо ты им накостылял, - улыбнулся Коган, но комиссар не поддержал его игривое каламбурное настроение.
  - Хорошо, - Смирнов как видно таким ответом был вполне удовлетворен. - Вот вам бумага, ручка с пером и чернильница - пишите объяснительную записку на мое имя. Все как есть с момента вашего допроса Ананидзе. Но не увлекайтесь расхождениями с их протоколом. Комментировать можете. Подозрения свои зафиксировать можете. Но факты должны быть одинаковыми. Ясно?
  - Так точно, товарищ полковой комиссар, - с готовностью ответил я и пересев за приставной столик и стал писать.
  - Туда садитесь за тот стол, - указал он в угол кабинета, - И там пишите.
  Хитрый комиссар у нас. Заранее бумажками прикрывается со всех сторон. Потому как вовремя вынутая бумажка в нашей бюрократии значит много. Иной раз - все. Бумага субстанция мягкая, но на нее можно опереться, если знаешь, как сложить ее в стопку.
  Я пересел куда указали, а комиссар перешел почти на шепот. Однако я все слышал разборчиво, но делал вид, что не слышу.
  - Теперь ты, Саша, ответь, - продолжил Смирнов беседу уже с Коганом, - откуда у тебя неучтенный пистолет?
  - Со времен окружения под Вязьмой еще, - похлопал Коган пальцем по медали.
  - А разве у тебя его не должны были его отобрать в фильтрационном пункте?
  - Ну, я как политработник с сохраненными документами и в полной форме, да еще еврей проверку прошел быстро и от подозрений был очищен. Потому как если бы попал я в руки к немцам то меня бы они и расстреляли сразу по двум статьям: и как политрука, и как еврея. ''Бей жида-политрука, морда просит кирпича'' - это про меня немцы пишут в своих листовках. А с пистолетом все просто. Я там начальникам отдал два Парабеллума трофейных без описи, а они на радостях и не стали меня тщательно шмонать. Так я и оказался с неучтенным Маузером. Вот этим, - Коган выложил из кармана на стол блескучую стреляющую машинку.
  - Это Маузер? - удивился комиссар. - Такой маленький? Да тут в длину пятнадцать сантиметров максимум... - добавил он, крутя пистолет в руках.
  - Тринадцать, - уточнил Коган. - Да, это Маузер тридцать пятого года #1, - Калибр, правда, маловат - всего 6,35 миллиметров. Но зато патроны от Коровина #2 подходят. Я его с тылового интендантуррата #3 снял, когда из окружения выходили.
  - C кого? - переспросил Смирнов.
  - Ну, вроде нашего интенданта второго ранга #4 у немцев. Не любил он, видать, лишнюю тяжесть таскать.
  $
  $
  #1 П И С Т О Л Е Т М А У З Е Р N S c - разработанный в 1935 году, выпускался с 1937 по 1977 года для карманного ношения. Вес 700 грамм. В магазине 8 зарядов. Основной калибр был 7,65 мм.
  #2 П И С Т О Л Е Т К О Р О В И Н А - он же ТК - Тульский Коровина. Выпускался в СССР до войны для высшего комсостава. 8 зарядов калибра 6,35 мм. Пистолетом ТК также вооружали гражданский высший инженерный состав крупных государственных предприятий в 1930-е годы.
  #3 И Н Т Е Н Д А Н Т У Р Р А Т (нем. интендантский советник) - это одинаковые воинское звание в тыловых частях Вермахта носили военные чиновники как капитанского так и майорского рангов.
  #4 И Н Т Е Н Д А Н Т 2 Р А Н Г А - воинское звание старшего начальствующего состава в тыловых частях РККА равное майору.
  $
  - Проверка будет, как залегендируем перед ней твой трофейный пестик? Ты же из него стрелял.
  - Надо думать - озадачился политрук. - Пока просто обозначим как трофей.
  - Комиссию из Сербского Шлёма уже вызвал. Я завтра с утра с Мехлисом созвонюсь по старой памяти, - пообещал комиссар. - Ты что можешь? Не жмись на блат. Сам все понимаешь.
  Коган на полминуты задумался и не торопясь выдал.
  - Разве что только партконтроль # вызвать к нам попробовать. Но они шерстить будут одновременно всю нашу парторганизацию. Это однозначно. И без люлей как без пряников не останемся.
  $
  $
  # П А Р Т К О Н Т Р О Л Ь - Комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б) - по Уставу партии КПК контролировала исполнение решений партии и ее ЦК; привлекала к ответственности виновных в нарушении партийной дисциплины; привлекала к ответственности виновных в нарушении партийной этики. Орган этот был с широкими карательными полномочиями.
  $
  - Да и хрен бы с этим, - отозвался комиссар. - Выговор не приговор. Заодно персональное дело Ананидзе рассмотрим на партсобрании в их присутствии, - подмигнул комиссар Когану. - Там на него жалоб новых от санитарок не появилось? На приставания амурные... нескромные предложения, там...
  - Старых, думаю, хватит, - откликнулся Коган. - Если вовремя собрать и задокументировать, то по партийной этике проведем. И Особый отдел тут вмешаться уже не сможет. Тем более раскрутим мелкое хищение папирос у Фрейдсона. Даже не хищение, а мародерство, если удастся, потому как забирал он эти вещи и подменивал дорогие папиросы на ''гвоздики'' у умершего командира.
  - И спросить заодно у него: куда он дел санитарку Островскую, - вставил я свою лепту, оторвавшись от писанины.
  - Вы пишите, Фрейдсон, пишите не отвлекайтесь, - упрекнул меня комиссар.
  - Да как тут не отвлекаться, если Ананидзе заставил ее показания дать письменные, что она заменила труп Фрейдсона на немецкого шпиона.
  Комиссар на это только витиевато грязно выматерился. Виртуоз! Посмотрел на часы и спросил.
  - Как, товарищи, ужинать здесь будем или с народом?
  - Давайте здесь, бумажек много предстоит, так что зря время терять на переходы по длинным коридорам, - ответит Коган.
  - На, проштудируй пока допрос Фрейдсона, - передал ему комиссар бумажку из планшетки Ананидзе. - А я пока распоряжусь насчет ужина, - и взялся за телефон.
  $
  Вернулся я в палату поздно - сводка с фронтов уже прошла.
  Первым делом выложил ''на общак'' две пачки ''пушек'' и угостил всех ''Явой'' из твердой черной коробки с золотом. Все же меня почти неделю ребята держали на табачном довольствии без ограничений.
  - Голландский колониальный табак - это вещь, - прокомментировал Данилкин, выпустив струйкой первую затяжку. - Довоенное качество.
  - Кстати как особист? Сильно приставал? - вклинился в разговор Раков.
  Я улыбнулся.
  - Вызывают утром меня в особотдел. Почему ты, сука, в танке не сгорел? Я им отвечаю, честно говорю: в следующей атаке обязательно сгорю.
  Данилкин захохотал, а Раков набычился.
  - Совсем не смешно. Наоборот - жизненно.
  - Да вот... - перешел я на примирительный тон. - Отдал он мое тряхомудие. Только часы не ходят.
  Одновременно я разобрал зажигалку и заправил ее пятью каплями бензина из пузырька. Зажигалка горела.
  - Наши часы? - проявил интерес кавалерист.
  - Швейцарские, - отвечаю честно. - Лётные.
  - Знаю хорошего мастера в Москве, - продолжил капитан, - в ГУМе сидит напротив Кремля. Очень хорошо часы от грязи чистит. Про ремонт даже не говорю - на высшем уровне. И любые запчасти достать может к иностранным моделям. Правда, берет дорого. Частник, его мать. Я тебе завтра нарисую, как его найти там, на третьей линии. Кстати, Коган сегодня ночевать придет?
  - Боюсь, что нет, - отозвался я, имея в виду их с комиссаром подготовку к заговору против Особого отдела. О чем они с меня, кстати, они взяли страшную партийную клятву - молчать.
  - Ну да. Он и одной рукой может жарко обнимать оголодавших баб, - с завистью протянул танкист. - А мне только задницу мнут, до яиц не дотрагиваясь...
  - Завидовать нехорошо, - наставительно сказал я. - Надо просто надеяться на лучшее. Тогда и на нашей улице перевернется грузовик с пряниками.
  - Кишка слипнется, - ответствовал танкист. Он все еще сердился на меня за частушку.
  - Так... - раздался от двери недовольный голос дежурной медсестры. - Накурили как крокодилы. Никакой совести у вас нет. А еще командиры. Сейчас я свет выключу. А вы сами светомаскировку поднимете и проветрите палату форточкой. Я от доктора нагоняй за вас получать не намерена.
  $
  $
  $
  5.
  Проснулся от хохота. Здорового такого ржача людей, долго томящихся на больничной койке и не знающих уже, куда девать накопленную энергию.
  - А вот еще история... Дали в Ереване пенсионеру новую комнату. Получше, чем была: метраж больше, да и самих комнат в квартире меньше и район приятней. Казалось бы, живи и радуйся, но через неделю жалуется он в Горсовет, что жить в такой комнате невозможно. Окна напротив женской бани и в них все видно.
  Прислали к нему домой комиссию. Смотрят в окно всем составом на баню.
  - Ничего не видно, - заявляет председатель комиссии. - Зря вы нас гоняли, гражданин.
  - А вы на шкаф залезьте, - возмущается пенсионер.
  Носатый мордатый армянин средних лет - новенький в нашей палате - байки травит.
  Увидел, что я проснулся. Потянул руку, представляясь.
  - Анастас Арапетян, майор корпусной артиллерии. Командир полка ''карельских скульпторов''. # Про себя не ничего говори - мне уже все доложили. Горжусь, что лежу на соседней койке рядом с Героем Советского Союза.
  $
  $
  # К А Р Е Л Ь С К И Й С К У Л Ь П Т О Р - жаргонное название в РККА восьмидюймовых (203мм) гаубиц особой мощности данное им во время советско-финской войны 1939-40 гг..
  $
  - А к нам, сюда, каким боком?.. - пожимаю его волосатую руку. Почти как мою, только волос у него черный.
  - Проклятый ''лаптежник'', проклятый осколок. На марше при перемещении на новую позицию попали под налет. Рыбкой нырнул в канаву, а ноги остались торчать наружу. Вот по ним и прилетело. Ступню насквозь. Осколком. Через сапог. Через подметку. Плюсны поломало. Четвертый госпиталь, три операции и все никак не проходит. Кости уже срослись, а не зарастает отверстие и все тут. Хоть плачь, хоть ругайся. Вот, к Богоразу сюда направили... Сказали, последний шанс. Иначе - отрежут. А куда мне без ноги?
  Моментально с гражданских армянских баек майор столь же эмоционально переключился на свою ступню, про которую он, наверное, мог говорить сутками. Тут все про свои ноги могут говорить сутками. И этот вопрос - ''куда мне без ноги?'' - самый актуальный. Видно, что майор настроился разглагольствовать долго, но его обломал лейтенант-танкист, который совсем без ног.
  - Тоже мне ''без ноги''... одна ступня всего. Я был бы счастлив на твоем месте, - завистливо вставил свою реплику Раков. - И ваще... - раздул он мехи гармоники и озорно запел, - Хорошо тому живется у кого одна нога. О штанину хер не трется и не надо сапога. - И резко захлопнув баян, сказал жалостливо. - Не то, что мне...
  - Настала утренняя пора в госпитале: все мерятся остатками конечностей, - хохотнул Данилкин. - Ты, Анастас, привыкай.
  Утреннюю сводку с фронтов я проспал, а соседи забыли радио включить - ереванские байки новичка слушали. Да и последние дни сводки с фронтов стали немного однообразными. Наступление выдыхается. Наступаем уже с черепашьей скоростью. Немцы укрепляются на заранее выбранных рубежах. Резервы из Франции подтянули.
  Умылся и стал разбирать неожиданно свалившееся на меня вчера богатство по полкам своей тумбочки - вечером недосуг было, да и устал я - еле голову до подушки донес.
  - Часы посмотреть можно? - спросил майор Арапетян.
  - Можно, - разрешил я. - Только они не ходят.
  Армянин повертел мой хронометр в руках, покрутил туда-сюда торчащую сбоку рифленую головку, поднес к уху...
  - Нормально ходят, - констатировал. - Заводить вовремя надо. Желательно каждые сутки в одно и то же время. Хорошие у вас часы, только зачем такой длинный ремешок?
  - Чтобы сверху на меховой комбинезон надеть было можно, - влез с пояснениями танкист.
  Начавшуюся дискуссию о сравнительных свойствах часов разных производителей и то, что в трофеях у немцев чаще всего попадается дешевая штамповка годная разве что на часовую мину поставить, прервал кавалерист.
  - Пусть штамповка. Пусть качество туда-сюда. Но зато часы у немца есть не только у каждого офицера, но и у большинства рядовых солдат. А то, как первый раз в этой войне комполка поставил нам задачу и приказал: ''сверим часы''. А у всех командиров эскадронов часы только у меня. Да и те наградные.
  Тут и приходящий наш цирюльник нарисовался и, сбив дискуссию о часах, немедленно вылупился на мои ''богатства''.
  - Я правильно понимаю что это? - ткнул он пальцем в деревянный футляр моей бритвы. Футляр был хоть и вычурной ромбической формы, но отделан очень просто и со вкусом. Вроде бы ничего особенного, а взгляд притягивает.
  - Правильно, - согласился я. - Бритва это. Только она несколько странная и я после контузии напрочь забыл, как ей пользоваться. Не подскажете, как специалист?
  - Ну почему бы не подсказать... - цирюльник уже вертел футляр в руках и раскрыв его, не удержался от восклицания, - Камиссори! Откуда у вас такая редкость? Это же японская бритва.
  - Из Китая, - ответил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал нарочито небрежно.
  А что? Великолепная отмазка появилась у меня на все непонятное. Из Китая и все тут, докажи обратное - а я сам не помню.
  Парикмахер на малое время упал внутрь себя и, наконец, выдал решение.
  - Мне проще будет поменяться с вами на бритву привычной для вас формы, чем обучить вас японскому стилю бритья. Предлагаю вам в обмен штучный ''Золинген'' довоенной выделки. С гравировкой и позолотой. Ручка слоновой кости. Плюс помазок гарнитурный к ней барсучьего волоса. Ручка также из слоновой кости. Не пользованный еще. Правило фирменное к ним. Полный гарнитур плюс несессер жестяной из нержавейки.
  Ага... нашел глупенького. Я же видел, как у него глаза заблестели, как он увидел этот японско-дамасский клинок. Что за жизнь? Все только и норовят обмануть бедного еврея.
  - Согласен, - ответил я, - только у меня встречные условия мены. Мне нужен безопасный станок ''Жиллетт'' и какое-то количество сменных лезвий к нему. Фирменных, естественно.
  Вот так-то вот. Мы-то дураки, а вы-то нет? Зато не будет никакой утренней пытки при бритье этими варварскими ножиками. Как ни странно, но как бриться Т-образным станком безопасной бритвы я помню.
  - Сколько вы хотите лезвий? Сам станок достать не проблема, - парикмахер наш засветился как лампочка Ильича от предвкушения.
  - А вот, сколько слоев металла есть в этом клинке, - кивнул я на японскую бритву, - столько и лезвий в придачу к станку и дадите.
  Артиллерист присвистнул.
  - Да тут этих слоев, наверное, несколько сотен будет, - предположил доселе молчащий Данилкин.
  - Две тысячи четыреста... - глухо откликнулся брадобрей, обреченно озвучивая итоговое число.
  - Мдя... - поскреб квадратными ногтями майор свой коротко стриженый затылок. - Воистину, там, где еврей прошел, петяну делать нечего.
  - Не знаю,... удастся ли мне собрать столько фирменных американских лезвий в Москве? - парикмахер глубоко задумался.
  - Не обязательно чтобы сменные лезвия были только жиллеттовскими, - даже пожалел я его слегка, - английские, немецкие, итальянские, французские тоже подойдут. Главное, чтобы они были не хуже по качеству.
  Вот-вот... мне же на каждый день лезвие подавай, а впереди только войны года три, а то и четыре вроде... потом послевоенная разруха с всеобщим дефицитом...
  Кстати, откуда я взял эти три года?
  Да оттуда же, откуда ранее и девятое мая прорезалось? Из себя самого, которого не помню, как зовут даже.
  Шиза косила наши ряды... Но об этом т-с-с-с-с... никому и никогда! А то отвезут тут недалече в Черемушки на речку Чура к доброму профессору Кащенко. И буду всю жизнь на трудотерапии коробочки клеить. Оно мне нада?
  - Да... ты прав... нашими-то только карандаши точить хорошо, - хохотнул Раков.
  - Британские даже получше качеством будут, - обрадовался брадобрей.
  Ну да, ну да... Не знаю как насчет получше, но то что достать легче - верю. Ленд-лиз... Контрабанда моряков с арктических конвоев... Она же и с Персии прёт в довесок к танкам и самолетам от союзников... С британских территорий любое барахло тащить в СССР удобнее и ближе, чем из Америки. Так что не будем привередничать. Рискует же человек - уголовную статью за спекуляцию никто не отменял. Но как видно ему эта японская бритва так глянулась, аж кушать не может, а мне так все равно. ''Жиллетт - лучше для мужчины нет'' как-то привычнее.
  - Согласен. Договоримся, - успокоил я его.
  - А я вас всех сегодня побрею этой ''Комиссори'', - заулыбался парикмахер своим обещаниям. Профессиональная гордость из него просто выпирала.
  - Вы позволите? - Это уже вопрос ко мне вопрос как к хозяину.
  - Валяйте, - разрешил я.
  Бритье японской бритвой оказалось мягче, чем ''Золингеном''. Я бы даже сказал - приятней. Хотя казалось бы и там и тут просто заточенная железка?
  Попутно брадобрей поведал нам, что такая бритва у него уже была до революции. Продал ее ему в девятьсот седьмом году один офицер, вернувшийся из японского плена.
  - Он тогда вышел в отставку и записался в купеческую гильдию, - повествовал брадобрей, - соответственно отрастив бороду. Такую большую... Старообрядческую. Так что бритва ему стала без надобности. А мне так очень пригодилась. Особенно при обслуживании женщин. ''Комиссори'' очень ласкова к женской нежной коже, - и он улыбнулся своим воспоминаниям. - А утратил я ее в девятнадцатом году. Какие-то мазурики налетели на меня среди бела дня в Кривоколенном переулке и отобрали саквояж. Там кроме рабочих бритв много еще чего было... Да что уж там... Слава богу, что не убили. Перукарню-то частную пришлось мне закрыть при военном коммунизме. Дома, слава богу, коллекция бритв, что лет десять собирал, осталась, так что до самого НЭПа работал я подпольным надомником. Революция революцией, а женщины на всё готовы лишь бы избавиться от волоса на ногах. Тем более что юбки стали носить короткие - до колен. Думаю, эту их блажь, и коммунизм не разрешит. А для пайка стал я раненых в госпитале брить. Как вас. Так до сих пор и брею. Вот кровь пускать любителей не стало - наука запретила.
  Уходя, наш брадобрей задержался в дверях.
  - Вы не передумаете? - глянул он на меня глазами бассета.
  - Нет, - успокоил я его. - Договорились же.
  - Не жалко? - спросил Данилкин, когда за цирюльником захлопнулась дверь. - Судя по всему дорогая вещь.
  - Нет, Иван Иваныч, не жалко, - ответил я твердо. - Морду резать по утрам жальче. Курить идем?
  - Давай после завтрака, - предложил капитан и все с ним согласились.
  Артиллерист тоже курящий оказался. Со своим ''Казбеком''. Старший командир на высокой должностной категории. Паек не хухры-мухры.
  Завтрак пролетел, как его и не было.
  За ним перекур в туалете под новые армянские байки. Веселый мужик этот Анастас, хоть и имя носит женское.
  Врачебный обход, на котором Арапетяна сразу же забрали на каталку и увезли в процедурную. А Ракову доктор пригрозил отлучить от массажа, если тот будет еще хулиганить. Правда, в чем заключалось хулиганство лейтенанта, нам не сообщили.
  Мне же военврач первого ранга Богораз опять пообещал снять гипс...
  Но не сняли. И даже про ЛФК забыли.
  Доктор Туровский, отловив меня по дороге в курилку и отведя в сторонку, шепотом приказал готовиться к комиссии из Сербского, которая прибудет сразу после обеда. Ему уже отзвонились.
  Коган объявился. Морда зеленая глаза оранжевые. Чем он там всю ночь занимался? Зато успел сменить свои щегольские галифе с хромачами на красноармейские шаровары и ботинки ''прощай молодость''.
  - Зато теперь я могу все самостоятельно одной рукой одеть, - пояснил он смену имиджа всей палате.
  Попросил помочь собрать ему шмотки, так как переселяется он от нас - выделили ему каморку два на три метра без окна в личное пользование ''для переночевать''. А рабочее место комиссар определил ему в ''предбаннике'' своего кабинета. Там же где и замполитрука сидит.
  И отбыл, сделав нам ручкой.
  На что Раков сменив репертуар, задорно распевал.
  $
  Летят по небу самолеты. Бомбовозы.
  Хотят засыпать нас землей
  А я парнишка лет семнадцать-двадцать-тридцать. То и более
  Лежу с оторванной ногой.
  Ко мне подходит санитарка. Звать Тамарка:
  Давай тебя перевяжу сикись-накись. Грязной тряпкой.
  И спать с собою положу...
  $
  И пока до обеда никому до меня дела нет, слинял я потихоньку в госпитальную библиотеку - подшивки газет полистать. Вживаться в этот мир информационно. Разве хочешь - надо.
  После обеда доктор Туровский лично проводил меня до кабинета, в котором заседала комиссия мозголомов из Сербского и напутствовал у дверей.
  - Будь самим собой и все будет хорошо.
  - Я постараюсь, Соломон Иосифович, - попытался сам его успокоить в свою очередь.
  Хорошо ему говорить ''будь самим собой''. А кто я сам собой? Ага... Кто бы мне самому подсказал. Ладно, понимаю его так - быть Фрейдсоном. Ничего не помню, ничего не знаю, ничего не скажу, ничего не покажу... Идите все лесом, жуйте опилки.
  Комиссия меня удивила тем, что явно состояла из неформалов, хотя ровно ее половина носила униформу. Синюю. Достаточно отметить, что все они сидели вокруг большого круглого стола, за который усадили и меня. Как равного.
  Мерлины хреновы...
  Меня представил Туровский, комиссия представилась сама.
  - Профессор психиатрии Сигалов Семен Михайлович, - коротко поклонился не вставая. - Психолог-марксист. Ученик самого Залкинда.
  Последняя фраза носителя ромбов в петлицах была сказана с особой гордостью.
  - Кандидат медицинских наук Ципинюк Абрам Израилевич, - кивнул небрежно несколько вбок бритый обладатель кудрявой шевелюры ''а ля Мехлис''.
  По званиям они не представились, хотя Сигалов в голубых петлицах синего френча носил по два ромба, а Ципинюк по три шпалы. Только эти ромбы-шпалы были не красной эмали как в армии, а синей.
  - Доктор психологических наук, член-корреспондент Пешнёв Роман Аронович, - привстал слегка седой, коротко стриженый с бородкой ''а ля Троцкий'' и орденом Трудового красного знамени на широком лацкане серого цивильного пиджака из-под которого выглядывал вязаный галстук в горизонтальную полоску.
  Последний же взял на себя труд представить даму. Молодую девушку в их компании фавнов в возрасте. Коротко стриженую сероглазую светлую шатенку с лицом Нефертити из соседнего двора, невысокую и стройную... до жалости. Про такую грудь говорят, что ''прыщики надо прижигать''.
  - А это моя аспирантка из Ташкента Капитолина Подчуфарова. Сегодня она при нас исполняет функцию секретаря и ассистента. Мы с ней в данной комиссии фигуры приглашенные. Из Академии наук. Для объективности.
  Девушка сделала мне глазки.
  Я сделал глазки ей.
  Оценив друг друга невысоко, наши глазки разошлись и сделали круг по присутствующим, уставились снова на доктора Туровского, который к этому времени начал что-то читать про меня, естественно, ради которого все тут и собрались. Читал он четко, но не совсем мне понятное, а часто и вовсе невнятное на их врачебном жаргоне. Русские слова присутствовали в его речи только для связки предложений.
  По кивку ученого-орденоносца аспирантка резво вскочила и у приставного к стене столика стала готовить чай на всю компанию. Ноги у нее тоже были не фонтан, тонкие, а еще говорят что: ''Ташкент - город хлебный''
  Зашумел включенный электрический чайник с исцарапанными алюминиевыми боками.
  По комнате поплыл запах свежезарезанного лимона.
  Стучали сушки, высыпаясь из бумажного пакета на тарелку.
  Это настраивало.
  Отбарабанив доклад, доктор Туровский отпросился у комиссии отпустить его ''к пациентам''.
  - Конечно. Конечно, Соломон Иосифович, - рассыпался бисером Сигалов, - мы вам весьма благодарны за столь подробное изложение рассматриваемого случая. Вы можете быть свободны.
  Сигалова никто мне не представлял как главного, как председателя сего уважаемого ученого собрания. Но все же... два ромба - это два ромба. Генеральский чин, хоть и обзывается ''старший майор''. А институт Сербского как я уже понял ведомство всесильного наркомата внутренних дел.
  Когда за доктором Туровским закрылась дверь, орденоносец Пешнёв заявил.
  - Все же нагнал Соломон официальщины. Хорошо хоть протоколировать это все не нужно было. Бумаги, которые он оставил Капочка в укладочку подошьет и все дела... Но разрядить обстановочку... более чем... Не находите?
  О! Это уже ко мне обращение. Чуть не зевнул.
  - Нахожу, - брякнул я от неожиданности.
  - Ну, так расскажите нам анекдот, - улыбнулся академик,
  - Какой? - испугался я, так как уже знал, что за антисоветский анекдот можно на ровном месте схлопотать пять лет лагерей. А вот всех тонкостей антисоветчины я еще не усвоил.
  - Желательно свежий, - кивнул мне Ципинюк. - Или... Если нет свежачка, то свой любимый. Есть такой?
  - Ну-у-у-у... - растерялся я в потугах выбора.
  Тут промахнуться нельзя. Сидят такие благостные, улыбчивые, прямо друзья мои лепшие... а на самом деле официальная комиссия из НКВД с неясными полномочиями и непонятным исходом.
  Политические анекдоты сразу отпадают - я себе не враг. Пошлые очень даже возможны, но с нами дама... Так что обойдемся без поручика Ржевского, тем более что кино такое вроде бы еще не сняли. Вроде как оно послевоенное. Хрен его мама знает, что им надо? Все же, наверное, желательно и без матерочков. А жаль. Сильно сужает поляну.
  - Слушайте, - начал я рассказывать, выдавливая слова с кержачским акцентом на букву ''О''. - Сидят два чолдона на речке. Рыбу удят. Один другому вдруг говорит с обидой.
  - Бают, Ваньша, что ты к моей Машке бегаш. Нехорошо это.
  Второй чалдон досмолил самокрутку, затоптал ее неторопливо в дерн и отвечает.
  - Вот ты, Гриньша, баешь, что это нехорошо. Машка же твоя утверждат, что хорошо. Хрен поймешь вас, Ивановых.
  - Нельзя же так, предупреждать надо, - звонко перекричала аспирантка дружный смех ученых мужей. - Я чуть свежую заварку не пролила.
  - Однако обстановка разрядилась как по заказу, - заявил Ципинюк, - Будете отрицать?
  - Не буду. Я еще хочу. Только сначала стол накрою. И чаю попью. - И повернувшись ко мне, девушка предложила. - А вы пока чай пьете, подумайте, что будете в другой раз рассказывать. Желательно что-то близко к авиации. Не может быть, чтобы вы авиационных анекдотов не знали.
  Ее тоненькие ручки моментально заставили стол восточным чайным сервизом, горчичными сушками, мелко колотым сахаром на блюдечке, Большим электрическим чайником с кипятком и заварочным чайничком.
  - Капа, а что заварки так мало? - удивился Сигалов на миниатюрный заварочный чайничек.
  - Мне, Семен Михайлович, лишний раз заварить труда не составляет, зато заварка всегда свежая, а не чайный трупик. Чай полезный только первые двадцать минут после заварки. Потом - это всего лишь подкрашенная вода.
  Чай заваривать девушка действительно умела очень хорошо. Не откажешь. Даже у доктора Туровского получалось хуже. А уж на что тот в чайной церемонии просто священнодействует.
  Некоторое время вся компания, не роняя слов, пила из маленьких пиал крепкий ароматный чай. По цвету - нефтяной, по вкусу - божественный, настраивающий на благость под перекат маленьких кусочков труднорастворимого литого сахара во рту. Лимон все потребляли пока только в качестве ароматизации помещения - так и стояли не тронутые ломтики на блюдечке.
  Ципинюк, отложив пустую пиалу, промолвил с некоторой просительной интонацией.
  - Ариэль Львович, вы нам обещали анекдот из авиационной жизни.
  - М-да... - подтвердил Сигалов.
  - Просим, просим... - вторил им Пешнёв.
  Осмотрел я из всех по очереди. Вроде не прикалываются. Но, не китайскую же травку пить со мной они приперлись в госпиталь? Люди-то они вроде занятые. И при чинах немалых. А за окном война идет... Ладно, буду рассказывать анекдоты, пока не пойму что они от меня хотят.
  - Призвали товароведа в армию. В воздушный десант. Там поставили заведовать складом амуниции - парашюты выдавать. И вот докопался до него один красноармеец.
  - А если у меня парашют не раскроется?
  - Дернешь кольцо запасного, - успокаивает его товаровед.
  - А если и тот не раскроется?
  - Значит заводской брак. Приходи. Поменяем.
  Громче всех смеялась Капитолина, прервавшись от процесса изготовления новой порции заварки.
  - Не... - покачал головой Ципинюк. - Давай про пилотов. Десант это не совсем авиация.
  Пожалста. Их есть у меня.
  - Штурман. Прибор?
  - Четырнадцать.
  - Что четырнадцать?
  - А что прибор?
  - Уже ближе, но никак не новый. Никак, - пожал плечами Пешнёв. - Я его уже слышал про Чкалова с Громовым, когда они через северный полюс в Америку летали. - Однако смеяться ему это не мешало. - Удивите нас, товарищ Фрейдсон.
  - Я боевой летчик, потерявший память, а вы меня принимаете за артиста разговорного жанра из филармонии, - подпустил я малость обидки.
  Капа стала разливать по пиалам новую заварку, разбавляя ее кипятком.
  - Ну а для меня... - и опять сделала мне глазки. - Я вот для вас старалась, - покачала перед глазами заварочным чайничком. - Постарайтесь и вы для меня, пожалуйста...
  - Подумайте, пока мы чай пьем. А то пойдет работа и всем станет скучно, - выдал Сигалов неожиданное резюме. - Сейчас капитан Ципинюк достанет свой любимый альбом и понеслась душа в рай.
  - Не буду доставать я альбом, товарищ старший майор, - возразил Сигалову Ципинюк, - Готов побиться об заклад, что у Ариэля Львовича нет ни одной татуировки. Ведь так? - это уже ко мне вопрос.
  - Так, - подтвердил я. Тушку, которая мне досталась, я уже успел подобно изучить.
  - Ну, вот видите... - обрадовался Ципинюк своей догадке. - Лицо у нашего собеседника правильное, дегенеративно-криминальных признаков не наблюдается. Уши соразмерные и красивые, мочка ярко выраженная. Хороший подбородок. С интеллектом на лице. Нет, не поможет нам и Ломброзо # в этом случае.
  $
  $
  # Л О М Б Р О З О Чезаре (1835-1909) - австрийский и итальянский врач-психиатр. Родоначальник антропологической теории в криминалистике. Создатель альбома природных уголовных типов. В СССР его теория подвергалась оголтелой критике со стороны марксистов отрицавших любое генетическое предрасположение к криминалу.
  $
  - Уговорили, - сдался я. - Летчик - штурману: карту дай.
  Тот в отрицание: дома забыли.
  - Вот черт, опять по пачке ''Беломора'' лететь.
  Этот анекдот успеха не имел, и комиссия приступила к работе.
  - Капочка, что скажешь. С чего начать? - выступил Пешнёв.
  - Я думаю, что с тестов...
  - Капитолина, - резко перебил ее академик. - Женщина не думает. Женщина чувствует. Сколько раз говорить, чтобы запомнила.
  - Виновата, Роман Ароныч, исправлюсь, - потупилась девушка. - Я чувствую, что начинать надо с тестов Роршаха.
  - Вот! Вот! - воскликнул Пешнёв и потряс средним пальцем в потолок. - Прислушаемся же к женщине. Женщину чувства не обманывают.
  А Капитолина уже достала из сумочки вдвое сложенный лист ватмана с симметричными кляксами.
  И началось...
  Лучше бы я анекдоты рассказывал.
  $
  Ужинать я что-то, сдуру, попёрся в столовую на первом этаже, но там меня быстро наладили обратно в палату. Числюсь я лежачим и мою пайку туда уже нянечки укатили.
  Так-то вот. Везде засада.
  Сердобольные поварихи предложили чайку хлебнуть, а у меня чай и так разве что из ушей не тек от гостеприимства мозголомов. И не бочковым чайком баловалась ученая братия и их сестрия, а настоящим, китайским, байховым.
  Опять на второй этаж с этим чертовым костылем под натертой подмышкой. Когда только гипс снимут. Все обещают, и обещают... Я уже и тонкую палочку у коменданта нашел-выпросил - под гипсом чесать, а то карандаш больно короткое орудие.
  Палата встретила меня привычной Раковской гармонью и новой грустной песенкой.
  - Напишет ротный писарь бумагу... - Выводил танкист душевно. - Подпишет ту бумагу комбат. Что честно, не нарушив присягу пал в смертном бою солдат...
  Тихонько, стараясь не стучать костылем, прокрался на свою койку, аккуратно смел в два присеста вечную вечернюю пшенку с олифой, а вот остывший чай пить не стал.
  - Ты как? - спросил я грустного армяна, когда Раков, наконец, заткнулся.
  - Отрезали ступню, - сморщил майор свое мясистое лицо. - Диабет у меня - сказал великий доктор Богораз. Не заживет никогда нога, сказал. Представляешь, ара, по скольким госпиталям отмотал, а ни одна сука кровь на сахар не проверила. А доктор Богораз только глянул на рану и сразу спросил: диабет есть? Не знаю, отвечаю. Меня сразу из операционной выперли, в соседней комнате уложили. Крови из вены откачали полный шприц. Потом через час пришли и сказали: сахара в моей крови столько, что пора раздавать трудящимся на дополнительный паек.
  Майор опять сморщился, только что не заплакал.
  - Потом еще час ждал, пока операционная освободится. А там быстро - чик и все. И нет ноги. Как не было. Я на столе, а нога в тазу...
  - Нет, вы посмотрите на эту ереванскую сироту, - Раков отставил свой баян. - Ноги у него нет. Да по сравнению со мной ты сороконожка...
  Видать артиллерийский майор им уже надоел со своей ногой. Это я тут со свежими ушами.
  - Так. Хватит препираться, - скомандовал капитан Ракову. - Ты на себя бы посмотрел, когда от наркоза очнулся. Кто вешаться собирался? Вот и прикрой роток.
  Раков обиженно замолчал.
  - И что дальше, - спросил я.
  - Дальше обещал добрый доктор Богораз мне модельный протез. Чтобы я без костылей только с тросточкой ходил как пижон. И службу в горном военкомате на родине посулил. Мне особая мясомолочная диета нужна. И без хлеба. Без сахара. Без винограда.
  - А почему в горном военкомате? - не понял я.
  - Там баранов пасут. Мясо достать можно. Там родина. На ней всегда легче.
  - Понятно. Кто курить идет?
  Курить кроме меня никто не пошел.
  А Раков опять взялся терзать гармонь, напевая.
  - Брала русская бригада галицийские поля и досталось мне в награду два железных костыля...
  Что-то сегодня его пробило на душещирание. Хорошо, что в коридоре его не слышно из-за метровой толщины стен. Песни танкист поет хорошие, и голос вроде как есть... только душу выматывают. Особенно после мозголомов.
  Они-то по очереди курить выходили, а я нет. Не беседу, а какой-то конвейер устроили они мне. И все с шуточками, с прибауточками. Еврейский анекдот им расскажи. Да не простой, а какой с детства помнишь... А в перерыве...
  - С парашютом прыгал?
  - Не помню.
  - Ну как не помнишь? А кто в овраг в Крылатском залетел с неба?
  - Не помню.
  - Зачем на таран ходил? Что при этом думал?
  - Не помню.
  Табак горчил. В пустом сортире остро пахло мочой и хлоркой. И это тоже настроения не поднимало.
  На выходе столкнулся с большим врачебным начальником - три ромба на вороту, вокруг которого луной вокруг земли вращался доктор Туровский и торопливо трещал.
  Я в струнку. Прошли и меня не заметили. Как мимо мебели.
  - Нет же у нас, товарищ корвоенврач, не только врачей, но и младшего медперсонала, чтобы принять столько обмороженных. Причем младший персонал тут иметь важнее, потому как при сильных обморожениях послеоперационный уход важнее всего. А что мы с Богоразом вдвоем можем - только пальцы им отрезать? Из всех лекарств у нас только мазь Вишневского... - затихал вдали коридора голос военврача второго ранга.
  - Хорошо. Один экипаж санитарного поезда оставите здесь, - рыкнуло большое врачебное начальство. - Я распоряжусь. Врачей сами отберете. Но чтобы завтра начали принимать ранбольных. Места у вас много. А в городе их уже и класть некуда. Детей из школ повыгоняли.
  Вона оно как... Зимнее-то наступление-то... Дорогой ценой достается. Очень дорогой.
  Развернулся я и пошел опять курить в туалет.
  $
  - Да шли вы отдыхать, товарищ ранбольной, - пожилая медсестра с сожалением закрыла и отложила толстую книгу под настольную лампу после того как я в третий раз продефилировал по коридору мимо ее поста. - К тому же и отбой скоро уже. А вы тут костылем стучите.
  - Раздражаю? - спросил ее.
  - Не то, чтобы раздражали, но... - рука ее непроизвольно легла на книгу.
  ''Овод'' - прочитал я на тряпочном корешке, выглядывавшем из-под ее руки. Ну, да... книга завлекательная, а я каждый раз со спины пугаю, что доктор увидит и отругает ее за чтение на рабочем месте посторонней литературы.
  - Спокойно ночи, - промолвил я и пошел дальше по коридору к холлу и центральной лестнице. Организм моциона просил.
  По мраморной лестнице поднимался вверх политрук Коган, распространяя вокруг себя морозную свежесть.
  - Ты откуда такой морозный? Аж крахмальный, - спросил я его.
  - Дык, с морозу же, - ответил Александр, протягивая руку для пожатия. - Повезло, что почти до самого госпиталя на машине подбросили, а то замерз бы напрочь в хромовых сапогах. К ночи морозец ударил такой, что деревья трещат. Курить есть?
  - Есть. Только пошли в большую курилку, а то меня уже медсестра на этаже гоняет.
  Спустились на первый этаж.
  - Что-то пустовато стало в госпитале, - констатировал политрук, расстегивая шинель и оглядывая пустое курительное помещение - большую комнату с высокими потолками и банкетками вдоль стен. И жестяными урнами между ними.
  - Дай только срок - тут не продохнуть станет... - и я рассказал ему о явлении под нашу крышу большого врачебного начальства. И о возможных последствиях такого визита.
  - Вона что... - протянул Коган, запуская тонкие пальцы в раскрытую мной коробку папирос. - А я все думал, что это вдруг в партполитработе тематику идеологическую поменяли.
  - И что? Теперь изображаем слепого нищего? - спросил я, щелкая колпачком медной зажигалки.
  - Какого нищего? - не понял политрук не забывая затягиваться.
  - Анекдот такой есть. В Разведупре начальник вызывает молодого сотрудника и ставит задачу. Решено послать вас в Европу. Будете изображать молодого миллионера - этакого прожигателя жизни, ездить по фешенебельным курортам, вращаться в высшем свете, собирать информацию и передавать ее в центр. Вопросы есть? Есть - отвечает. Сколько я смогу тратить в день? Минуточку, - начальник берет телефон и звонит в бухгалтерию. Мы вот тут посылает лейтенанта Иванова в Европу. Он будет ездить по курортам, изображая прожигателя жизни собирать информацию и передавать в центр. Сколько он сможет тратить в день? Так... Так... Спасибо, понял. Кладет трубку и поясняет. Легенда меняется. Вы будете изображать слепого нищего.
  Отхохотавшись, Коган вытер слезы из уголков глаз согнутым пальцем. Горящая папироса, зажатая между фалангами соседних пальцев, чуть не подожгла ему бровь.
  - Типа того. А что это тебя так на анекдоты потянуло как покойного Семецкого?
  - Ой! Не говори... Меня сегодня этими анекдотами мозголомы из Сербского просто забарали. Точнее даже не столько они, сколько эта парочка из Академии наук. Полдня мурыжили. Я даже и не подозревал, что столько анекдотов помню.
  - Так это же хорошо, что помнишь, - улыбнулся политрук. - По такому случаю дай еще папироску.
  - Так что там с идеологической работой? - напомнил я, раскрывая картонную пачку ''Явы''.
  Папирос осталось мало. Придется переходить на ''северок'' - подумал я, - точнее ''Норд''. Мне почему-то постоянно хотелось те папиросы обозвать ''Севером''. При одинаковом дизайне пачки... А жаль, папиросы ''Ява'' мне пришлись по вкусу.
  - Мировая революция накрылась медным тазом, - ответил Коган, затягиваясь.
  - Точно медным? - съехидничал я.
  - Алюминия дефицит, - поддержал он мое игривое настроение. - А если серьезно, то неофициально теперь упоминание мировой революции как цели в этой войне приравнивается к троцкизму. Со всеми вытекающими...
  - Насколько серьезно?
  - Серьезней некуда. Немецкий пролетарий оказался не пролетарием, а мелкобуржуазной фашистской сволочью, жаждущей наших пролетариев поработить. Как в западной Украине говорят: ''мы будем пануваты, а вы будете працуваты''. Напрасно прождав полгода пролетарского восстания в тылу Германии, на первое место в пропаганде теперь ставят национальный вопрос. В вековом противопоставлении германизма славянизму. Так что мы теперь с тобой русские национал-большевики, только вот этого термина произносить не надо. Это сугубо между нами, а на людях чревато, знаешь ли. Но смысл от этого не меняется. Борьба с великодержавным русским шовинизмом будет потихоньку сворачиваться. Уже принято решение окончательно реабилитировать князя Александра Невского, который немецких рыцарей бил на Чудском озере. Даже снова кино про него на широкий экран запускают. Ищут и других героев прошлого, которые не только немцев побеждали. Главное - побеждали! В списке Суворов, Дмитрий Донской, Минин с Пожарским, Румянцев, Ушаков, Нахимов, даже казачий атаман Платов. А возможно и император Петр Великий, как победитель под Полтавой.
  Коган перевел дыхание после такого долгого спича, а я вставил свой вопрос.
  - А Кутузов?
  - Этого отвергли за то, что Москву сдал. Плохой пример. Вообще весь список пока под вопросом в ГлавПУРе. Копья ломают по каждой кандидатуре. Но сама тенденция... Кроме него еще и в ЦК партии свои списки есть. Оттуда как раз продвигается вопрос даже об учреждении ордена Александра Невского.
  - А Семилетняя война? Наши войска тогда Берлин вроде брали? - затушил я папиросу, докуренную практически до мундштука, и бросил ее в урну.
  - Но командовал ими тогда Фермор#, - возразил политрук. - Признали не патриотичным его увековечивать. А из ЦК возражают против кандидатуры Дмитрия Донского. Упирают на то, что татары теперь за нас воюют. И этот военный национализм, похоже, расползается по всему свету. Американцы, к примеру, всех своих японцев посчитали ''пятой колонной'', даже потомственных граждан, даже ветеранов своей армии - героев первой мировой войны. И всех в концлагерь. Без суда. У нас мало того, что всех немцев, даже коммунистов, из действующей армии убрали в тыл. В самом тылу из гражданских немцев создают трудовую армию и отправляют ее в Казахстан.
  $
  $
  # Ф Е Р М О Р - Фермор Виллим Виллимович (1702-1771) сын выходца из Шотландии, русский государственный и военный деятель, граф, генерал-аншеф,
  $
  - Мальчики, отбой. Разошлись по койкам, - в дверях появилась сердитая нянечка.
  - Сей момент, - заверил ее я.
  - Все. Разбегаемся. А то меня уже врачиха заждалась, - закруглил нашу встречу Коган. При этом не то проговорился, не то похвастался.
  - Это какая? - усмехнулся я. - Костикова?
  А сам подумал: вот что значит в армии иметь отдельную жилплощадь. Пусть даже без окна.
  - Нет. Шумская. Их завтра-послезавтра на фронт отправляют. Так что у нас с Машей может быть сегодня последняя ночь...
  Тут я вспомнил, что не рассказал политруку о том, как слезно просил Туровский дополнительных врачей и как ''три больших ромба'' пообещал оставить в госпитале один экипаж эвакуационного санитарного поезда.
  - Парень, ты не представляешь, какую ты мне важную новость принес! - расплылся Коган в дурацкой улыбке. - Я - к Туровскому... - и побежал, закинув в урну недокуренную папиросу. Только каблуки застучали по метлахской плитке.
  Грех завидовать.
  Однако завидую.
  Сонечка в госпитале так и не появилась.
  $
  $
  $
  6
  Утром вся палата, включая пришедшего брадобрея, радостно, взахлеб, обсуждали окончательное освобождение Калуги от немцев.
  Цирюльник наш только незлобно поругивался на нас за то, что смирно не сидим.
  - Сами порежетесь о бритву, вертясь и челюстью щелкая, а ведь подумают, что это я квалификацию потерял.
  А радоваться было чему. После, казалось бы, уже выдохшегося контрнаступления под Москвой всего два дня потребовалось Красной армии, чтобы вычистить этот город от оккупантов. Пленных взяли кучу, техники навалом... О чем своим неповторимым голосом поведал нам по проводам диктор Левитан.
  - Левитан личный враг Гитлера, - просветил нас Арапетян. - Точно говорю. На нас немцы такую листовку с неба бросали. Сулили кучу денег тому, кто его приведет к ним. Один он двух дивизий стоит. Он и еще Илья Эренбург, который каждую свою статью начинает и заканчивает фразой: ''Убей немца!''.
  А я подумал, что эти личные враги Гитлера также оказались русские национал-большевики. Причем перестроились они раньше ЦК партии и ГлавПУРа.
  До завтрака еще, под радио-аккомпанемент из черной тарелки русского струнного оркестра народных инструментов, мне неожиданно выдали новый ненадеванный еще халат и новую смену белья. И теплые войлочные тапочки подшитые кожей. Высокие - до щиколоток. Что удивительно сразу пару. Значит, гипс все же планируют снимать.
  По такому разведпризнаку я и сам догадался, что сегодня меня будет терзать очень большое начальство. Что также было активно обсуждено всей палатой. Только вот ведомственная принадлежность такового начальства вызвала разные мнения вплоть до экзотических.
  - Стоп! А вот и не подеретесь, - прикрикнул я на раздухарившихся сопалатников. - Кто будет тот и будет. А если бы, как Коля предположил, что приедет к нам сам товарищ Сталин, то переодели бы всех, а не только бедного еврея Фрейдсона, которого одного во всем новом и хрустящем и поставят пред очи большого начальства.
  - Резонно, - ухмыльнулся Арапетян.
  - Согласен, - кивнул опытный Данилкин. Его версия была, что разбираться с Ананидзе приедет сам Берия, ибо тут рядом.
  Тут нам и завтрак принесли. Плотный. Кроме овсяной каши с порцией сливочного масла был омлет из ''яиц Черчилля''. И дополнительно кусок умопомрачительно пахнувшей копченой конской колбасы на дополнительном куске хлеба. Что только утвердило нас всех в приезде сегодня в госпиталь ну очень высокого начальства. Которое выше просто высокого. Ибо самое высокое начальство за колбасу для раненых похвалит, а просто высокое ее отберет, так как ''не положено'' утвержденной раскладкой пищевого довольствия Санупра РККА.
  В палату заглянул Коган. Нашел меня глазами и прикрикнул.
  - Давай, собирайся и ноги в руки. А то нам маякнули, что тетя Гадя уже выехала.
  - Кто-кто? - не понял я.
  Остальные мои сопалатники тоже, смотрю, ничего не поняли.
  - Чирва-Коханная. Гедвига Мосиевна, - четко выговорил политрук. - Член комиссии Партконтроля ЦК. Ласково - тетя Гадя.
  - За что же так женщину плохо обозвали? - возмутился майор.
  - Это не женщина, а стальной карающий топор партии, - ухмыльнулся Коган. - Чирва - ее фамилия. Коханная - партийная кличка еще дореволюционная. Так, с двадцатых годов ее и пишут через тире. Официально.
  Ранбольные только головами покрутили. Но оставили справку без комментариев.
  - Сначала покурить надо, - заявил я, выходя в коридор.
  - У комиссара в кабинете покурим, - отмахнулся от меня политрук единственной рукой. - Чирва - это сурово. Считай, что весь политсостав госпиталя без выговора не останется. Безотносительно твоего дела с Ананидзе.
  - Но комиссар же сказал давеча, что выговор не приговор, - напомнил я.
  - Так-то оно так... - Коган взъерошил отрастающие волосы. - Да только вот... Не хотелось бы. Ты-то что... всего гипсом помахал, а я стрелял в госпитале. Из неучтенного ствола, между прочим.
  В кабинете комиссара госпиталя уже сидели за столом не знакомые мне полковник и старший батальонный комиссар. Все в авиационной форме с вышитыми нарукавными знаками летчиков. Петлицы голубые, у полковника кант золотом вышит. А вроде как просветили меня уже раненые в курилке, что в действующей армии все должны по приказу перешить знаки различия защитного цвета.
  Полковник уже в возрасте. Сходу года не определить, но ближе к полтиннику. На груди у него орден Красного знамени и медаль ''ХХ лет РККА''. Как меня просветил Данилкин, у которого была такая же медаль, что она совсем не юбилейная. И давали ее только тем, кто действительно прослужил в Красной армии двадцать лет. С 1918 года.
  Старший батальонный комиссар был лет тридцати или сильно моложав. На груди ордена Красной звезды и Знак почета. Выше них маленький красный флажок депутата. На левом рукаве выше локтя вышитый золотом и серебром знак летчика. Ну и алые комиссарские звезды как полагается.
  Оба комиссарских посетителя мне улыбались. Хорошо так.
  ''Поживем еще'' - подумал я, а то Коган по дороге успел засращать.
  - Явились, не запылились, - госпитальный комиссар проглотил вырывающийся из глотки мат. - Тебя, Коган, только за смертью посылать. А вы старший лейтенант Фрейдсон никого из присутствующих здесь не узнаете? - сразу взял он быка за рога.
  - Нет, - ответил я, - Никого кроме вас, товарищ полковой комиссар. А должен?
  - А вы его узнаете? - повернулся Смирнов к авиаторам.
  - Узнаю, - ответил старший батальонный комиссар. - Даже свидетельствую, что этот человек и есть капитан Фрейдсон Ариэль Львович. Адъютант старший второй эскадрильи нашего истребительного авиационного полка ПВО столицы.
  - Я так же, как заведующий кадрами московского корпуса ПВО, подтверждаю, что этот человек Фрейдсон, - твердо сказал полковник.
  Чую, у Смирнова с души камень свалился. Морщины на лице разгладились.
  - Тогда товарищи подпишите акт опознания, - комиссар госпиталя подвинул им лист с отпечатанным на машинке текстом.
  И повернулся к нам, сказав с облегчением.
  - А вы, товарищи, садитесь. Можете курить.
  Усевшись, я вытащил из кармана непочатую пачку ''Норда'' и неторопливо стал обрывать ей угол.
  - Ариэль, а куда ты дел хорошие папиросы, которые мы тебе перед Новым годом привезли? - старший батальонный комиссар прищурил левый глаз.
  - А вот это, товарищи, - взял слово Коган. - Мы и должны обязательно выяснить. Товарищ Фрейдсон после клинической смерти ничего не помнит. Но вы-то должны помнить, что вы привозили ему в гостинец. Потому как тут налицо мародерство, то есть кража у мертвого командира Красной армии.
  Полковой комиссар Смирнов, молча, подвинул ко мне по столешнице раскрытую пачку ''Казбека'' и хрустальную пепельницу с тремя изломанными ''бычками'' в ней. А Когану сказал, что тот успеет еще выяснить, куда делись элитные папиросы из моей тумбочки.
  Я не стал на этот раз кочевряжиться. Угостился.
  У ''Казбека'' табачок оказался легкий и на вкус с кислинкой, которая щипала язык. Мне не понравилась. Но так как пачку от меня не убирали, то я, исполнившись нахальства, вторую папиросу просто прикурил от первой. Курить хотел. А с утра не удалось еще.
  - Товарищи, а не напомните вы мне любезно, когда это я капитаном стал? - спросил я между двумя папиросами у военлётов. - В указе о присвоении мне звания Героя Советского Союза от двадцать седьмого декабря я именуюсь старшим лейтенантом. Двух недель не прошло.
  Ответил старший батальонный комиссар.
  - Просто по обычному летному бардаку. Представили тебя на капитана вместе с представлением на орден Красной звезды еще в середине ноября. За октябрьские бои. Потом был твой таран. Все летчики твоей эскадрильи как один подтвердили, что твой парашют сгорел в воздухе, и ты упал на землю. От такого не выживают. Так что и посмертное представление к Герою, которое мы направили наверх, и эти представления ходили по инстанциям одновременно. Но параллельно. Указ вышел раньше. А звание и орден пришли в полк первого января. Мы позвонили в госпиталь - нам сказали, что ты снова помер. И мы по тебе вторично поминки справили в полку. А теперь вот вызвали нас на опознание ''воскресшего Лазаря''. Так-то вот. Долго жить будешь, Ариэль, примета есть такая. Кого раньше времени похоронили - тот долгожитель. А тебя мы хоронили уже дважды. Конечно, надо бы перед строем полка у развернутого знамени, но... обстоятельства не за нас. Товарищ полковник... - повернулся комиссар к своему спутнику.
  Тот положил на стол планшет, вынул из него бумаги и невзрачную картонную коробочку.
  - Вот, Ариэль Львович, вам копия приказа о присвоении вам воинского звания ''капитан''. - И передал мне машинописный лист с печатями. - На основании него вам поменяют командирское удостоверение.
  - А это от меня, - комиссар из своей сумки вывалил на стол полный комплект как голубых петлиц с уже прикрученными шпалами и крылышками. Так и зеленых, защитного цвета. И на гимнастерку и на шинель. Не забыл и нарукавные нашивки летчика. Золотой канителью шитые, не эрзац. И добавил, - Уголки на рукава, увы, отменили.
  Я поднялся. Сказал внезапно охрипшим голосом.
  - Служу Советскому Союзу.
  - Не садись еще пока, - придержал меня полковник.
  Потом сам как-то вытянулся. Посуровел лицом.
  - От имени и по поручению Верховного Совета СССР вручаю вам, капитан Фрейдсон, заслуженную вами награду за защиту московского неба от немецко-фашистских стервятников осенью сорок первого года - орден Красной звезды.
  И протяну мне через стол эту картонную коробочку.
  Пожал мне руку.
  - Поздравляю вас с высокой правительственной наградой.
  Я опять обязался служить Советскому Союзу.
  - А вот звезду Героя вам будут вручать в Кремле. Когда? Скажут заранее. Можете садиться.
  - Вот еще, - старший батальонный комиссар протянул мне два длинных железных ключа с бородками на медном кольце. - Ты перед вылетом всегда оставлял дежурному по аэродрому ключи от своей комнаты. Держи.
  - И где она - моя комната? - спросил я тупо, до боли, зажав эти слегка тронутые ржавчиной ключи в кулаке.
  - В Москве. На улице Радио. Совсем недалеко отсюда. Вот точный адрес. - Он передвинул ко мне по столешнице сложенный вчетверо листок, вырванный из школьной тетрадки в косую линейку.
  - Я знаю, где это, - встрял Коган, прочитав, что там написано.
  - Вот ты его тогда и проводишь, - припечатал комиссар госпиталя.
  Инициатива в армии всегда имеет самого инициатора.
  В голове застучала мысль о том, что у меня есть жилье в Москве. То есть у Фрейдсона есть жилье в столице. И прописка московская. Вау!!! Это круто для летёхи. То есть уже капитана. Но получал он комнату в лейтенантских чинах.
  А вообще я был всем этим настолько ошарашен, что даже не раскрыл коробочку с орденом. Спохватился, что пора полюбопытствовать хотя бы из вежливости. Под сверкающим новенькой красной прозрачной эмалью серебряным орденом в коробочке лежала бордовая орденская книжка. В ней написано красивым почерком на первой странице в три строчки ''Фрейдсон Ариэль Львович''.
  На второй странице ''Красная звезда'' и номер. Номер совпадал с тем, что был выгравирован на самом ордене ниже винта. И дата награждения - 01.01.1942.
  - А-а-а-а-а-... - протянул я.
  - Старую твою орденскую книжку, куда были вписаны твои ''Веселые ребята''## мы не нашли. А сюда их вписать никто номера не знал. Помнили, что только наградили тебя им в тридцать восьмом году, после командировки в Китай. Прости уж. - Развел комиссар руками.
  - Она у него здесь, как и орден, - успокоил всех Коган.
  $
  $
  # В Е С Е Л Ы Е Р Е Б Я ТА - жаргонное обозначение ордена ''Знак почета''.
  $
  - Ну что? Будем расходиться? - это комиссар госпиталя занервничал и стал смотреть на часы.
  - Один момент, - показал ему открытую ладонь старший батальонный комиссар. - Ариэль, твой меховой комбинезон и унты мы отсюда забрали еще в начале декабря. Этим вещам летать надо, а не в госпитале пылиться. Вот там, у двери в вещмешке привез я тебе бурки, галифе и гимнастерку. Чтоб было в чем не стыдно из госпиталя выйти. Бурки черного фетра. Белых не нашли. А парадную шинель ты дома держал. Ключи я тебе отдал. Теперь все, - и протянул мне руку для пожатия.
  Потом той же рукой хлопнул себя по лбу.
  - Голова стала совсем дырявой. Про главное забыл.
  Он снова залез в нагрудный карман гимнастерки и вынул оттуда два сложенных вчетверо листочка.
  - Вот, держи. Тут рекомендации тебе в партию от меня и от комполка. У тебя позавчера кандидатский стаж вышел. Поздравляю. Не теряй.
  - Спасибо, - я был глубоко тронут, что отцы-командиры не забыли даже такую мелочь. Хотя по текущим временам это вроде совсем не мелочь.
  - Что спасибо? - удивился комиссар полка. - Заслужил. Не чему благодарить. В рекомендациях нами написана о тебе правда и только правда.
  $
  В ''предбаннике'' комиссарского кабинета Коган тормознул меня около своего стола, вынул из ящика ''спутник агитатора'' - складной швейцарский ножик о двух лезвиях с шилом и - главное - штопором. Ни слова не говоря, ловко орудуя одной рукой, проколол шилом мне левый лацкан халата.
  - Теперь сам прикручивай орден. Мне одной рукой несподручно, - сказал, разглаживая на мне проколотый лацкан.
  - Зачем? - спросил я, но коробку с орденом из кармана вынул.
  - За надом, - буквально окрысился на мою тупость политрук. - Делай что говорят. Ты должен на тетю Гадю произвести хорошее первое впечатление. Что ты не только случайный герой, сослепу столкнувшийся ночью с вражеским самолетом, но зримо заслуженный орденоносец. Только одно я прошу тебя: не вздумай Чирве врать. Она ложь чует как легавая верхним чутьем. Лучше Мехлиса. Говори все как есть. Пусть лучше она тебя примет за туповатого мальчика, чем за прожженного махинатора, которого эта хохлушка подозревает в каждом еврее.
  - Она украинка?
  - Да. С польских земель. Мало того она еще из католической семьи. Даже не униатской. Может, ты этого не помнишь и не знаешь, а организаторами практически всех еврейских погромов до революции были католики.
  - Ничего не понимаю, - сказал я, однако послушно привинчивая на лацкан орден. - Что же тогда русских во всем обвиняют?
  - Тебе и не надо ничего понимать, - буквально прошипел Коган мне в ухо. - Не лезь в это во все. Ты должен быть прямой как твоя новая шпала в петлицах. Готовый выполнить любой приказ в любое время. Делу Ленина и лично товарищу Сталину предан. Все. Остальное потом, когда этот бардак тут закончится. Думай лучше о партсобрании на котором тебя в члены ВКП(б) принимать будут, а Ананидзе пропесочивать заодно персональным делом. Вот тогда, при всех госпитальных коммунистах, при всех проверяющих, ты сможешь Ананидзе задать свой прямой вопрос: где Соня Островская?
  - Когда будет это партсобрание? - спросил я, воодушевившись.
  - Сегодня после обеда.
  - Как сегодня? - удивлению моему не было предела.
  - А чего тянуть? Пошли. Надо еще второй твой орден на лацкан привернуть.
   Я подхватил стоящий около двери приготовленный для меня однополчанами полупустой сидор с привязанными к нему бурками. Закинул его на плечо. Подхватил костыль.
  - Я готов. Пошли.
  Бурки и вправду были не ахти. Фетр черный - это полбеды, но вот кожаный набор на них светло-коричневый, как на белых бурках. Несимпатично как-то. Зато тепло. И не босиком же мне ходить по снегу. Тем более что у меня дом объявился. Наверняка не пустой.
  В коридоре по дороге в свою палату я вдруг спросил Когана.
  - Саш, а ты можешь поспособствовать, чтобы мне халат на пижаму поменяли?
  - Зачем тебе?
  - Ну-у-у-у... бурки теперь у меня есть. Тулупчик, надеюсь, в госпитале найдется какой-нибудь на время. Гипс снимут, так хоть по дворику госпитальному погулять без привязи, свежего воздуха глотнуть. А то эти окна крест-накрест заклеенные надоели уже.
  $
  Палата встретила неожиданной тишиной. Все мои сопалатники раскрыв рот, слушали раздававшийся из черной фибровой тарелке красивый женский голос.
  - Шо такое? - спросил Коган.
  На него шикнули, заткнули и только майор сжалился над нашим любопытством.
  - Нота Молотова всему миру. Тихо.
  Нашел в тумбочке свой орден, поколов еще дырку в лацкане, прикручивал его, прислушиваясь к радио.
  ''...имеющиеся в распоряжении Советского Правительства многочисленные документальные материалы свидетельствуют о том, что грабежи и разорение населения, сопровождающиеся зверскими насилиями и массовыми убийствами, распространены во всех районах, попавших под пяту немецких захватчиков. Непререкаемые факты свидетельствуют, что режим ограбления и кровавого террора по отношению к мирному населению захваченных сел и городов представляет собой не какие-нибудь эксцессы отдельных недисциплинированных военных частей, отдельных германских офицеров и солдат, а определенную систему, заранее предусмотренную и поощряемую германским правительством и германским командованием, которые сознательно развязывают в своей армии, среди офицеров и солдат самые низменные зверские инстинкты.
  Каждый шаг германо-фашистской армии и ее союзников на захваченной советской территории Украины, Молдавии, Белоруссии и Литвы, Латвии и Эстонии, карело-финской территории, русских районов и областей несет разрушение и уничтожение бесчисленных материальных и культурных ценностей нашего народа, потерю мирным населением нажитого упорным трудом имущества, установление режима каторжного труда, голодовки и кровавых расправ, перед ужасами которых бледнеют самые страшные преступления, какие когда-либо знала человеческая история.
  Советское правительство и его органы ведут подробный учет всех этих злодейских преступлений гитлеровской армии, за которые негодующий советский народ справедливо требует и добьется возмездия.
  Советское правительство считает своим долгом довести до сведения всего цивилизованного человечества, всех честных людей во всем мире свое заявление о фактах, характеризующих чудовищные преступления, совершаемые гитлеровской армией над мирным населением захваченных ею территории Советского Союза.
  Вы прослушали текст Ноты Народного комиссара иностранных дел Союза Советских Социалистических Республик товарища Молотова: ''О повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных советских территориях''. Повтор нашего эфира слушайте сегодня после вечерней сводки Совинформбюро''.
  И сразу большой многоголосый мужской хор на всю страну запел ''Вставай страна огромная...'' Проникновенно так запел как молитву.
  - Вот тебе и праздник... - выдохнул я. - Давить их надо как гнойных гнид. А я тут валяюсь.
  - Уже забыл, как неделю назад помер? - откликнулся Арапетян. - Долечись сначала, как положено. А то не долеченный боец - обуза подразделения.
  - А что за праздник у тебя, Ариэль? - спросил Данилкин, слегка убавляя громкость тарелки, чтобы не забивала наши слова.
  За меня ответил Коган, прибавив себе торжественности в голосе.
  - Товарищи командиры, я представляю вам Фрейдсона Ариэля Львовича в связи с присвоением ему воинского звания ''капитан''. А также в связи с награждением его орденом Красной звезды.
  - А мимо ''героя'' ты, значит, пролетел? - усмехнулся Раков.
  - Почему пролетел? - удивился я.
  - У нас так с комбатом было. За бои под Смоленском представили его к герою, а дали Красную звезду. И все.
  - А указ был? - пристал к нему Коган. - Мало кого когда к чему представляют. И что все это и дают? Фигушки. Меня вон к Красному знамени представляли, а дали медаль. А некоторым представленным с нашего полка вообще ничего не обломилось. А на Арика указ был. Все его видели и все его читали. И сегодня полковник из штаба ВВС, когда орден ему вручал, сказал что ''звезду'' вручать будут отдельно. В Кремле.
  - Вот это повезло, - завистливо протянул Раков. - Сталина живьем увидишь.
  - Сталина там может и не быть, - предположил опытный Данилкин - Вручает звезды героев председатель президиума Верховного Совета СССР товарищ Калинин.
  - Все равно повезло, - упорствовал Раков. - Я Кремль только снаружи видел. Внутрь туда так просто никого не пускают.
  - Так. Ладно. Раз обмыть шпалы и звезды не получается, пошли, братцы, это перекурим. Арик, доставай, что там у тебя осталось вкусного, - Данилкин бодрился, а глаза были у него грустными.
  $
  Когда за мной пришел типичный мелкий чинуша с внешностью крысюка - мелкий, востроносый с глубоко посаженными черными глазками, представившийся инструктором из аппарата Партконтроля, звать меня на допрос к тете Гаде, я на своей койке читал ''Краткий курс'', что не осталось аппаратчиком не замеченным. Он моментом сделал мне замечание:
  - А почему конспект не ведете?
  - Так я же не по заданию, - отвечаю. - Для себя читаю.
   Он даже бровь поднял от удивления, потом поманил за собой и пошел впереди, нисколько не сомневаясь, что я иду за ним следом.
  По дороге в холле попалось на глаза объявление о партсобрании.
  Блин, когда Коган все успевает? Ночами еще врачиху драть. Электровеник, блин.
  Повестка дня была представлена интересная.
  
  1. Обсуждение ноты народного комиссара СССР ко всему цивилизованному миру о зверствах немецко-фашистской военщины на оккупированных территориях СССР.
  2. Задачи коммунистической организации госпиталя по обеспечению открытия в госпитале отделения ожого-гнойной хирургии.
  3. Прием в члены ВКП(б).
  4. Персональное дело коммуниста Ананидзе. А.Т.
  
  
  $
  Тетя Гадя оказалась миловидной старушкой за полтинник. Может больше. Точнее не сказать, ибо, как известно, маленькая собачка до веку щенок. Седину в волосах она не закрашивала, но эта масть - ''соль с перцем'' - ей очень шла. Росточку она была небольшого. Стройная, даже сухонькая. Фигура плоская. Лицо ''с остатками былой красоты'', как пишут в бульварных романах. Одета она была в длинную коричневую юбку и кремовую блузку скрепленную у горла камеей. На плечи накинут пуховый платок.
  С шеи на цепочке свисали миниатюрные часы, циферблат которых он как раз рассматривала, когда я заходил в кабинет. Ну как кабинет. Пустая палата, в которую внесли стол со стульями, а кровати убрали.
  ''Вот ты какой, северный олень'' - пронеслись тараканы по внутренней стороне черепа. - ''Или вообще полярная лиса. То бишь - песец''. А что еще ждать от ''Девственницы Революции''?
  - Не стойте, молодой человек, присаживайтесь, - произнесла она, не поднимая на меня глаз. - А вы, Чечельницкий, свободны.
  Это она уже своего аппаратного холуя выгоняет из помещения.
  - Гедвига Мосиевна, - со вздохом произнес аппаратчик, увещевая ее, - этот молодой человек может быть очень опасен.
  - Чем может быть опасен инвалид на костылях? - натурально удивилась Чирва-Крханная, добавив с раздражением. - И перестаньте тискать браунинг в кармане!
  - Дык. Одного командира НКВД он уже сделал инвалидом. При этом был как раз в гипсе и на костылях, - привел аппаратчик свои ''неубиваемые'' аргументы..
  - Я вам, товарищ Чечельницкий, не мешаю своим присутствием? - заелся я. - Успокойтесь. Я с женщинами не воюю. А вот с вами могу. Такой лоб и не на фронте... Окопался тут, в тылу, в тепле и при пайке повышенной калорийности, когда в Действующей армии в ротах политруков не хватает.
  Ну да, с кем поведешься от того и наберешься. Коган на меня в этом смысле весьма благотворно действует.
  Тетя Гадя неодобрительно покачала мне головой, а своему клеврету сказала.
  - Идите, Чечельницкий, а то фронтовики нынче народ на язык резкий. За меня не бойтесь. Я же не боюсь. Кого мне тут бояться? Коммуниста?
  Когда аппаратчик обиженно тихо прикрыл дверь, тетя Гадя сказала.
  - Мне уже дали пару объяснительных записок и пяток доносов пришел самому товарищу Андрееву о том, что тут случилось. Но в них есть разночтения... Товарищ Андреев попросил меня разобраться... Хочу послушать вашу версию. Вы готовы?
  $
  $
  # А Н Д Р Е Е В - Андреев Андрей Андреевич (1895-1971), старый большевик, революционер. В 1942 г. одновременно член Политбюро и секретарь ЦК ВКП(б), председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), член Оргбюро ЦК ВКП(б) и депутат Верховного Совета СССР.
  $
  - Как на духу! - ответил я.
  - Вы крещеный? - тетя Гадя подняла брови вверх.
  - Не помню, - пожал я плечами. - По крайней мере, не обрезанный.
  - Тогда не будем тянуть время. Излагайте.
  Я и изложил.
  Все как было.
  Все как с комиссаром госпиталя было оговорено в деталях.
  Потом сухонький, но грозный член суровой комиссии Партконтроля попробовала пробить меня на воспоминания, но безуспешно. Амнезия, причем двойная, у меня самая настоящая. И моя. И Фрейдсонова. Так что даже играть ничего не пришлось. Был я искренен как дитё малое, чем видимо тетю Гадю я и подкупил.
  Особенно после того как, горячась и сбиваясь в словах, стал заступаться за Островскую. Чувствую, что судьба девушки тронула Чирву, особенно если рассматривать с точки зрения здравого смысла, в чем обвинял ее Ананидзе.
  По крайней мере, это было единственное за всю встречу, что она занесла в свой блокнот.
  - Товарищ Фрейдсон, что вы хотите от жизни? - неожиданно спросила Чирва.
  - Летать и бить врага, - не задумываясь, ответил я.
  - А если вам врачи запретят летать?
  - Возьму винтовку и пойду в пехоту. Давить фашистов надо как гнид, чтобы не плодились.
  - Вы же не умеете командовать пехотинцами. Капитан в пехоте ротой, а то и батальоном командует. Держать же капитана рядовым бойцом политически неверно, да и накладно для казны.
  - Тогда на пулеметчика, думаю, недолго выучиться. И с пулеметным взводом поверьте, Гедвига Мосиевна, я справлюсь.
  - Вы храбрый человек, Ариэль, - покачала она седоватой головой. - Но с такими знаниями как у вас сейчас только в эсеровские бомбисты подаваться. Они у них были одноразовые.
  Тут я и зашел с последних козырей.
  - Считаю, что до крайностей не дойдет. Если вы про то, что я все забыл, чему меня учили, что умел сам, то снова выучить недолго. Научился один раз летать. Научусь и другой. Летчики, осваивая новый тип машин, считайте, что снова учатся летать.
  - Хорошо, - улыбнулась старушка. По-доброму так улыбнулась. - Идите. Найдите там Чечельницкого и позовите его сюда, если вам не трудно.
  - На фронт его отправьте с воспитательными целями. В ротах действительно политруков не хватает. Это я от многих слышал тут.
  - Я подумаю над вашими словами, - кивнула Чирва, показывая, что аудиенция окончена.
  Когда я уже открывал дверь, окликнула.
  - И письменную объяснительную записку на мое имя отдайте комиссару госпиталя. А то от Вашеняка и Недолужко я такие бумаги имею, а от вас нет. Папочка будет неполной. А это нехорошо.
  - Там еще Кузьмич свидетель, - напомнил я.
  - Я знаю, - снова улыбнулась мне Чирва. - Идите. Не устраивайте в дверях сквозняка.
  $
  Коган и Чечельницкий в коридоре мило беседовали друг с другом, подпирая противоположную стенку.
  Чечельницкому я просто большим пальцем через плечо указал на дверь и тот тут же за ней скрылся.
  А Коган мне выговорил.
  - Запомни на всю оставшуюся жизнь, Ари, если хочешь сделать нормальную карьеру. Умный умножает количество друзей, а не врагов. Враги и так сами собой заводятся, от сырости. Безо всякого твоего участия. Ты же как вчера родился...
  - Я действительно, Саша, вчера родился. Ну, не вчера... неделю назад.
  - Черт, я как-то выпустил это из виду. Извини.
  - Да не за что. Понимаю, что выгляжу более старым. Более опытным. Но... что есть, то есть.
  - Тяжело тебе в жизни будет, - вздохнул Коган.
  - Каждый несет свой крест, - улыбнулся я. - Говорят, что Господь не дает его нам не по силам.
  Коган на меня несколько странно посмотрел.
  - Курить идем? - сменил я тему.
  - Ты иди, - нахмурился политрук, - А я тут вызова жду. - Показал он глазам на дверь, за которой прокураторствовала тетя Гадя.
  $
  Заметив в коридоре доктора Туровского и поняв, что добежать до него я со своими костылями я не успеваю, крикнул.
  - Солосич! Соломон Иосифович! Подождите меня.
  Доктор остановился и обернулся, глядя, как я стараюсь уверенно шкандыбать в его сторону. Блин горелый. Без костылей, наверное, получилось бы быстрее. На гипс я уже мог вполне уверенно опирать ногу.
  - Соломон Иосифович, когда же, наконец, с меня снимут этот чертов гипс? - выпалил я.
  - Ну что за молодежь нынче пошла, - устало покачал головой доктор. - Никакого терпежу нет.
  - Так когда? - настаивал я.
  - Как только, так сразу. Такой ответ устраивает? - съехидничал врач.
  - Нет, - честно ответил я.
  - Товарищ капитан, будете выпендриваться я вообще пропишу вам постельный режим. И палату - одиночку.
  И понизив голос, добавил.
  - Тут вас всем миром спасают, а вы с капризами лезете. Идите. Мне еще тут до партсобрания с генералом от интендантства разбираться. Матрасы, койки, подушки, клеенки на новый контингент у нас не предусмотрены. Выбивать придется. Хорошо еще генералы сами к нам ездят, а не у себя в предбанниках нас часами держат.
  Посмотрел на меня придирчиво. Оценивающе.
  - Что ордена надел - молодец. А еще лучше вам до собрания повторить Устав и Программу партии не мешает. Спрашивать же будут.
  - Про Соню что-нибудь известно?
  - Опять за рыбу деньги! - вплеснул руками Туровский. - С тобой еще не до конца все порешали. Давай будем действовать постепенно. Мне Соня все же ближе чем тебе, но я же не тороплю события, хотя девочку жалко до слез. Все. Иди...
  В конце коридора показалась доктор Шумская, и Туровский поспешил к ней, избавившись таким образом от меня.
  $
  В палате веселье и дым коромыслом.
  У нас новый постоялец. Без обеих рук. Веселый и хулиганистый.
  Раков на гармошке наяривает, а новенький поет. Старшее поколение охотно подпевает.
  $
  Вот и верь после этого людям!
  Я прижалась к нему при луне,
  А он взял мои девичьи груди
  И узлом завязал на спине.
  $
  Слабый запах разбавленного спирта плыл по палате.
  - Кто на партсобрание идет? - спросил заинтересованно.
  - Никто, - мне весело ответил Данилкин. - Мы с Анастасом беспартийные, а молодежь - комса# голимая.
  $
  $
  # К О М С А - (жарг.) комсомольцы.
  $
  Анастас не обращая на меня внимания, терзал Ракова.
  - ''Девочку Надю'' умеешь?
  - А то! - подбоченился танкист.
  - Давай! - махнул майор рукой.
  Раков растянул меха баяна, а Арапетян запел речитативом с легким кавказским акцентом, пожалуй даже нарочитым несколько, для юмора.
  $
  Карапет мой ягода,
  Люби менэ два года.
  А я тебя три года.
  Тибэ прямой вигода.
  $
  И опять ржут всем автобусом. А оторжавшись снова запели хором.
  $
  Сидели мы у речки, у вонючки. И было то в двенадцатом часу.
  Ты прислонилася ко мне корявой рожей и что-то пела, ковыряяся в носу.
  Ты пела так, что выли все собаки, а у соседа обвалился потолок.
  И мне хотелся без шума и без драки тебя обнять, поднять и шмякнуть об пенек.
  $
  Я только рукой махнул на это безобразие. Не... Данилкин-то, Данилкин... почитатель Есенина... Куда катиться мир?
  Взял брошюрки с Программой и Уставом и ушел в Большую курилку. Пока она практически пустая. Последние дни, как полагаю. Потом там будет курительный клуб ''Мороженное мясо''.
  Затянулся жутко крепким ''Нордом'' - жуть термоядерные папироски, и прикинул к носу что у меня хорошего? А хорошего у меня как бонус за потерю памяти, что все что случилось, или прочитал я с Нового года, либо вообще услышал, впечатывалось мне в голову намертво. Мог страницами цитировать. Тот же ''Краткий курс''.
  $
  Обед также был сегодня приличнее, чем обычно. Порадовали нас густым красным борщом с чесночными пампушками, даже каплей сметаны. Мяса в борще мало, так, волоконца, зато дали каждому приличный кусок речной рыбы с картофельным пюре на второе. Компот как всегда был из сухофруктов. По нынешним временам - лакомство. В гуще урюк попадается, груша... В урюке косточка со сладко-горьким ядрышком. Праздник!
  Новенького в палате с ложечки ласково кормила молоденькая некрасивая санитарка.
  Он оказался младшим лейтенантом - сапером. Молодой еще пацан, который, похоже, еще ни разу в жизни не брился. Руки потерял в тылу, обучая солдатиков как надо устанавливать противопехотную мину. Ту самую, про которую генерал Карбышев говорил: ''К чему мне здоровые фугасы. Ты врагу пятку оторви и этого достаточно''.
  Мамлей отчаянно завидовал Ракову, что у того руки целые и тот может на гармошке играть. А что ног нет, то по сравнению с отсутствием рук это - по его мнению - мелочь.
  - Я у нас на поселке первый гармонист был, - заявил он мне, представляясь и поминутно цыкая зубом.
  Звали его грозно - Платон Кречетов. Такие имя-фамилие бы летчику-штурмовику, а не минеру.
  Он отчаянно смущался, что его кормят как младенца. И оттого часто санитарке грубил. Та все стоически терпела.
  $
  Парторганизация госпиталя была вполне себе представительная, учитывая сильно кадрированный личный состав учреждения. Оба врача, комиссар с политруком, три медсестры, комендант госпиталя - уже встречаемый мною старшина и замполитрука. Это постоянный состав. Из переменного состава всего восемь ранбольных. Еще некоторые отсутствовали по уважительной причине - были без сознания или лежали в палатах пластом без движения.
  Я тут с удивлением узнал, что на всю страну, на весть СССР не больше четырех миллионов коммунистов. На все полторы сотни миллионов человек населения. И это через четверть века после революции!
  - Товарищи коммунисты, прежде чем мы перейдем к повестке дня нашего собрания я хотел бы спросить вас, есть ли какие-либо ходатайства или пожелания по повестке, - замполитрука, который по совместительству еще тянул лямку секретаря местной комячейки, был серьезен и даже несколько важен.
  - Слушаю вас, - это он уже не ко всем, а к вставшему высокому видному мужчине лет сорока. Командиру в форме госбезопасности. По три шпалы в петлицах и значок почетного чекиста на правой стороне груди. Заметные седые виски при черной шевелюре.
  - Товарищи, позвольте представиться: капитан госбезопасности Лоркиш Илья Яковлевич. Коммунист. Начальник шестого отдела Управления Особых отделов НКВД. Прошу товарищей коммунистов разрешить мне присутствовать на вашем собрании, так как на нем рассматривается персональное дело коммуниста Ананидзе. Я замещаю в настоящий момент начальника пятого отдела нашего управления - майора госбезопасности Прохоренко, который является прямым начальником уже упомянутого политрука Ананидзе. Товарищ Прохоренко, к сожалению, плотно занят по службе, а в уполномочившем Ананидзе Особом отделе Главсанупра# только кандидаты в члены партии и комсомольцы. Так что пришлось приехать мне.
  $
  $
  # Г Л А В С А Н У П Р - Главное санитарное управление.
  $
  - Товарищи, какие будут предложения в ответ на такую просьбу, - вопросил зал парторг.
  Встала старшая операционная медсестра и заявила.
  - Пусть присутствует. Путь послушает. Но только с совещательным голосом. Чтобы не было тут...
  Что ''тут'' она не договорила.
  - Другие предложения есть? - замполитрука обвел взглядом зал поверх очков. - Нет. Прощу голосовать. Кто: ''за?''... ''Против?''... ''Воздержался?''... Единогласно. Оставайтесь, товарищ Лоркиш.
  Пока чекист усаживался замполитрука держал паузу.
  - Довожу до сведения коммунистов, что на нашем сегодняшнем собрании присутствует член Комиссии партийного контроля Центрального Комитета нашей партии товарищ Чирва-Коханная. Поприветствуем ее.
  Все зааплодировали.
  Тетя Гадя встала, коротко кивнула на три стороны, показала рукой что аплодисменты излишние и снова села на свой стул. Скромная.
  - Прошу, Гедвига Мосиевна, к нам в президиум, - радушно пригласил ее комиссар госпиталя.
  - Не уговаривайте, товарищ Смирнов, - ответила она с места этакой ласковой строгостью. - Мы не управление, а контроль. Контроль осуществляется всегда несколько со стороны, а не из президиумов. Так что я тут, в уголке под фикусом, посижу. Послушаю ваших коммунистов.
  - Что у вас? - подал голос замполитрука.
  Встал комиссар моего авиаполка.
  - Товарищи, моя фамилия простая и самая распространенная - Кузнецов. Старший батальонный комиссар. Я здесь представляю партийную организацию истребительного авиационного полка ПВО столицы, в котором служил коммунист Фрейдсон до того как попал к вам в госпиталь и встал на временный учет в вашу парторганизацию. Также я один из рекомендателей товарища Фрейдсона в члены ВКП(б). Прошу разрешения присутствовать.
  Проголосовали и его. Естественно единогласно ''за''.
  Потом призвав зал к порядку, замполитрука продолжил ведение собрания.
  - Предложения по изменению повестки дня собрания есть? - замполитрука снова уверенно взял в свои руки бразды правления. - Нет?... Тогда переходим к первому пункту повестки. Обсуждение ноты товарища Молотова ко всему миру о зверствах немецко-фашистских захватчиков на оккупированных территориях СССР. Слово для доклада имеет политрук госпиталя коммунист Коган.
  И когда только Саша сумел так хорошо подготовиться? - удивился я, слушая его доклад, ведь только вместе со мной утром эту ноту по радио слушал впервые. Вот талант ''агитатора, горлана, главаря'', как писал Маяковский. Слушал я его и радовался, что в этом мире у меня появился такой умный и пробивной друг. И жить тут лучше с таким другом, чем без него. Чем вообще без друзей.
  По первому вопросу приняли единогласно резолюцию, что каждый коммунист должен стать агитатором и распространять эту ноту и комментарии к ней по месту своего жительства среди соседей, в очередях, в транспорте. Активно раскрывать глаза обывателям, что немец уже не тот, что в первую мировую. Совсем не тот. А то у многих еще остались иллюзии, что немцы культурная нация. Как же? Нация Шиллера, Гёте, Канта и Маркса с Энгельсом.
  По поводу гнойного отделения отчитывались Туровский и комендант госпиталя Шапиро. Шло постоянное длинное перечисление кроватей, комплектов постельного белья, одеял, подушек, клеенок, как в наличии, так и в недостатке. Особенно перевязочного материала, которого потребуется в разы больше, чем при обычных клинических случаях.
  - Я осмотрел все сам, - отчитывался комендант, - в Банно-прачечном отделении у нас хоть и стоит оборудование времен царя Гороха, но вполне ремонтопригодное и с возросшими объемами стирки оно справится. Надо только штат банно-прачечный расширить. Ну и над остальными комсомолками шефство взять. И теми, кто у нас уже есть и теми, кого заново призовут. Печки в крыльевых корпусах в порядке - заселяйся и топи, если есть чем. Центральный корпус у нас, как вам всем известно, на центральной котельной и водяном отоплении - также в порядке. Но хозяйственно отделение требуется расширить хотя бы на четыре бойца и одну полуторку, хотя этого явно мало, но хоть что-то. И дополнительно инструмент потребен: пилы, топоры и колуны... В Лужниках, в пойме за окружной ''железкой'', навалили с вагонов дрова кучами, но они все в виде узловатых корчеванных пней. Их рубить и колоть и пилить требуется на месте. Работка та еще - адова. Пень с корнями это не бревнышко ровное раскроить. И в отличие от отопления на баню и прачечную дрова требуются круглогодично. Соответственно на территории госпиталя нужен дровяной склад расширить. С колес как сейчас работать уже не получится.
  Туровский докладывался вторым.
  - Все эти вопросы плюс вопросы по медицинскому персоналу я перед интендантством сегодня поставил. К нам целый генерал приезжал, видно сильно им сверху хвоста накрутили. Я ему корпуса показал, где палаты пустые и сказал, что тут у нас будет ''генеральская'' палата. Вот как есть. И всех интендантов будем класть просто на пол. Внял. Обещал открыть линию снабжения. Вечером я еще встречаюсь с Лефортовским райвоенкомом подполковником Накашидзе по поводу комсомольского призыва к нам девчат и ребят шестнадцати-семнадцати летнего возраста. И мужчин за сорок. Этих на военную службу. Чем такая встреча закончится - отчитаюсь. Я остро понимаю необходимость создания такого отделения у нас, но и сроки руководство ставит не реальные. Придется, если товарищи коммунисты одобрят, подавать наверх встречный план поэтапного развития такого отделения у нас. Потому как понимаем, что людей надо лечить уже здесь и сейчас. И даже ''вчера''.
  Богораз вклинился.
  - Кстати, товарищи коммунисты, надо учитывать, что весной-летом из Горького вернется сюда из эвакуации основной состав госпиталя. Так что операционные и процедурные законсервированные я под палаты не отдам.
  - Тогда придется в коридорах койки ставить, - заметила старшая перевязочная сестра.
  - Коридоры у нас широкие, - улыбнулся Богораз. - А обморожения вещь сезонная. Есть и приятная для нас новость. Штаб формирования эвакуационных санпоездов, фронтовых госпиталей и медсанбатов освобождает наше здание и перебирается под крылышко НКПС#1. Каганович#2 уже подписал соответствующее постановление по своему наркомату и с Главсанупром РККА все согласовано. Из сформированных уже эвакуационных санитарных поездов нам оставляют один полный экипаж до лета. До того времени когда схлынет вал обмороженных бойцов. Потом заберут.
  $
  $
  #1 Н К П С - Народный комиссариат путей сообщения.
  #2 Лазарь Моисеевич К А Г А Н О В И Ч - революционер, партийный и хозяйственный деятель СССР. В 1942 году - член Политбюро и Оргбюро ЦК ВКП(б), народный комиссар путей сообщения.
  $
  Шумно выдохнул, пару раз втянул воздух носом и вынув из кармана большой клетчатый платок вытер испарину на лбу.
  Все терпеливо ждали, когда он закончит эту процедуру.
  - И последнее - в порядке усиления, придают нам в качестве заведующего гнойным отделением опытного доктора из железнодорожной больницы - Эстер Сергеевну Баумкрайц . У меня все.
  - Ойц!... - воскликнул Коган. - Вот так прямо.
  - А что вам не нравится, товарищ Коган? - подал строгий голос комиссар Смирнов.
  - Да нет... - смутился политрук. - Против Эстер Сергеевны я ничего не имею... Но... Как ранбольные воспримут ее фамилию, которая в переводе с идиш означает ''деревянный крест''?
  Народ заулыбался. Захихикал в кулачки.
  - Деревянные кресты на могилах ставят немецкие оккупанты. Чем больше таких деревянных крестов будет, тем радостнее это станет нашим ранбольным. Главное, чтобы не пришлось нам ставить наши пирамидки со звездами. - Заявил Смирнов и сменил тему. - Идея со встречным поэтапным планом создания ожого-гнойного отделения мне кажется плодотворной. Есть мнение поручить коммунисту Богоразу: составить такой план на основе предложений, которые прозвучали на нашем партийном собрании от коммунистов и выйти с ним наверх. Возражения есть? Нет. Товарищ Богораз придется вам поработать сверхурочно, по коммунистически.
  - Я не против, - Богораз снова поднялся со стула. - Знаю, что мне все помогут, к кому я обращусь за конкретикой. Тем более что такое планирование, к сожалению, главная работа главного врача.
  - Переходим к следующему пункту повестки, - забубнил замполитрука. - Прием в члены партии из кандидатов. В наличии у нас пока только одна кандидатура - ранбольной Фрейдсон, которого приняли в кандидаты в члены ВКП(б) четвертого января 1940 года на Карельском фронте. Отводы по кандидатуре кандидата Фрейдсона есть? Нет. Товарищ Фрейдсон, как положено, расскажите свою биографию товарищам.
  А вот это засада, подумал я, вставая, жалобно скрипя костылем по паркетному полу.
  - Можете сидеть, Ариэль Львович, - милостиво разрешил комиссар Смирнов. - Товарищи, не будем же мы заставлять человека стоять на костылях? По-моему это будет не гуманно.
  Зал одобрительно загудел.
  Я с облегчением душевным сел на предложенный стул.
  - Ну... Эта... - от волнения перекладывая костыли из руки в руку. - Не помню я ничего из того что было до нового года. Но доктора-мозголомы из Сербского меня обнадежили, что это пройдет и память восстановится, - выдавил я из себя. - Может быть...
  Мне почему-то стало за себя так стыдно, будто меня поймали публично за занятием онанизмом.
  - Вот-вот... И я о том же... - вдруг ехидно заявил Ананидзе. - Он сам сомневается в том, что он Фрейдсон. А мне сам Бог велел сомневаться...
  - Ананидзе, вам слова пока не давали, - строго одернул его Смирнов.
  Особист моментально заткнулся. Значит, может быть адекватным, если это грозит наказанием? Выходит весь его эпатаж от простой распущенности и безнаказанности.
  - Зато мы, его боевые товарищи, в этом не сомневается, - встал комиссар авиаполка, гневно брызнув взглядом на Ананидзе. - Товарищи, так как у товарища Фрейдсона затруднения медицинского порядка, что не удивительно, находясь в госпитале, то позвольте мне, как лицу давшему товарищу Фрейдсону рекомендацию в партию и как комиссару полка, в котором воевал Ариэль Львович, рассказать его биографию. Она вся нам в полку известна - коротка и пряма, как и положено у ''сталинского сокола''.
  - Прошу, - разрешил ему председательствующий замполитрука. - Я вижу, что у коммунистов возражений нет.
  Кузнецов перебрал ногами как породистый жеребец перед забегом, засунул большие пальцы рук за ремень, глухо прокашлялся и пошел шпарить наизусть.
  - Ариэль Львович Фрейдсон родился 14 сентября 1917 года в селе Старый Обдорск Тюменской губернии в семье ссыльного революционера, видного деятеля партии анархистов-максималистов. Его отец - Лев Фрейдсон, пропагандист политотдела Восточного фронта, погиб в 1918 году при подавлении мятежа Муравьева в Симбирске. Мать снова замуж так и не вышла, полностью посвятив себя воспитанию сына.
  Комиссар авиаполка осмотрел аудиторию, то, как на нее производят впечатление его слова - слушали внимательно, даже Ананидзе, и продолжил.
  - В 1931 году товарищ Фрейдсон окончил неполную среднюю школу в селе Старый Обдорск и поступил в Рыбно-оленеводческий техникум в Салехарде, который закончил в 1934 году по специальности техник-моторист двигателей речных судов. В то же время посещал занятия в аэроклубе ОСОАВХИМ при аэродроме полярной авиации, где научился летать на легкомоторных самолетах. Просил комсомольскую путевку в училище гражданской авиации, желая стать полярным летчиком. Но военный комиссариат Салехарда решил по-иному, направив его на учебу в Третьею Оренбургскую военную школу летчиков-наблюдателей. Вы позволите... - комиссар показал рукой на графин с водой.
  - Пожалуйста, - замполитрука даже подвинул к нему стакан.
  Комиссар авиаполка вкусно выпил полстана воды и продолжил.
  - По окончании полноценного трехлетнего курса обучения товарищ Фрейдсон получил звание лейтенанта ВВС и был оставлен в училище в должности летчика-инструктора. Откуда был командирован в 1937 году после японской агрессии в Китай в том же качестве. Выполняя свой интернациональный долг, лейтенант Фрейдсон не только обучал летному мастерству китайских товарищей, но и сам принимал участие в боевых действиях. Лично сбил три японских самолета в пяти воздушных боях. В том числе новейший японский высотный разведчик.
  По возвращении из китайской командировки товарищ Фрейдсон, уже награжденный орденом ''Знак Почета'' и повышенный в воинском звании до старшего лейтенанта, продолжил службу инструктором летной подготовки в родном Оренбургском училище. Простите, уже в Чкаловском военно-авиационном училище летчиков имени Климента Ефремовича Ворошилова.
  Принимал участие в войне с белофиннами, где совершил тридцать шесть боевых вылетов на воздушную разведку в тылы противника. Сбил один вражеский самолет - истребитель ''Фоккер''. Был сам сбит. Лечился в ленинградском госпитале от огнестрельной раны и обморожения.
  В январе 1940 года на Карельском фронте товарищ Фрейдсон Ариэль Львович был принят кандидатом в члены ВКП(б).
  В межвоенный период обучался ночным и слепым полетам.
  Окончил курсы повышения летной квалификации командиров звеньев.
  С начала Отечественной войны товарищ Фрейдсон служит в противовоздушной обороне столицы инструктором в запасном полку - обучал летчиков ночным полетам и переучивал их на новейший самолет-перехватчик МиГ-3. С начала октября прошлого года на боевой линии в должности адъютанта старшего эскадрильи ночных истребителей нашего полка. Совершил двадцать четыре боевых вылета ночью. Водил в бой звенья и группы истребителей. Его группа сбила одиннадцать вражеских бомбардировщиков в небе столицы, из которых три сбил лично старший лейтенант Фрейдсон, за что награжден орденом Красной звезды и повышен в воинском звании. А в ночь на двадцать восьмое ноября, израсходовав весь боеприпас, он на подступах к Москве таранил вражеский бомбардировщик своим самолетом, повторив подвиг летчика Талалихина. За отвагу и геройство десять дней назад Указом Верховного Совета его удостоили высокого звания Героя Советского Союза.
  В быту скромен, у коммунистов и комсомольцев полка пользуется заслуженным авторитетом. Постоянно повышает свой политический уровень, ведет активную общественную работу как агитатор эскадрильи. Делу Ленина и лично товарищу Сталину предан.
  Я считаю, что товарищ Фрейдсон достоит высокой чести быть членом партии большевиков. И не только я. Так считает вся парторганизация нашего истребительного полка. О чем мы и дали свои рекомендации вашему собранию.
  При этом замполитрука показал залу два исписанных тетрадных листочка.
  - У меня все, товарищи, - Кузнецов сел на свое место.
  - А как у него с семейным положением? - спросила, выглянув из-под фикуса тетя Гадя.
  - Товарищ Фрейдсон холост, - ответил комиссар полка, не вставая с места. - Понять его можно - то учеба, то длительная китайская командировка, то финская война, постоянные ночные полеты... Некогда было ему невесту искать. Но какие его годы? Найдет еще себе боевую подругу. Тем более что жилплощадь у него в Москве имеется. Есть куда привезти жену, - усмехнулся старший батальонный комиссар.
  Задали мне коммунисты еще десяток ''каверзных'' вопросов по Уставу и Программе партии. По текущему политическому моменту. И удовлетворенные отпустили.
  Проголосовали.
  Единогласно - ''за''.
  Но я бы сильно удивился, если бы забаллотировали свежего Героя Советского Союза.
  Поздравили меня тепло с ''высокой честью''. В ответ я сказал положенные слова, которые второпях заранее отрепетировал с Коганом. Что бы я без него делал, просто не представляю?
  Товарищ Чирва поздравила меня и с доброй улыбкой уверила, что утверждение моей кандидатуры в ''верхней инстанции'' - политотделе Санупра московского гарнизона можно считать формальностью.
  - Переходим к последнему вопросу нашей повестки - персональному делу коммуниста Ананидзе. Кто желает высказаться?
  - Я, - поднял руку капитан ГБ Лоркиш, вставая.
  Получив разрешение от председательствующего, большой особистский начальник заговорил хорошо поставленным проникновенным голосом, напирая на то, что нельзя рубить с плеча и прежде чем выносить персональное решение необходимо во всем тщательно разобраться...
  - Вот если бы сам Ананидзе пользовался вашими рекомендациями, - перебивая его, подала голос с места медсестра Васильевна (я и не подозревал что она член партии), - не было бы никакого персонального дела на него. А так пусть ответит за то, что натворил по строгому партийному спросу. Вы сами должны понимать, что по пустякам на уполномоченных Особого отдела персональные дела не открывают. Просто его неудачная и неуместная попытка ''сшить'' шпионское дело на Героя Советского Союза и коммуниста Фрейдсона стала последней каплей переполнившей чашу терпения у наших коммунистов. Особенно у коммунисток.
  И тут женскую часть собрания просто прорвало. Заголосили все разом.
Оценка: 6.31*296  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Д.Вознесенская "Игры Стихий" (Попаданцы в другие миры) | | О.Герр "Желанная" (Попаданцы в другие миры) | | Р.Ехидна "Мама из другого мира" (Попаданцы в другие миры) | | LitaWolf "Неземная любовь" (Приключенческое фэнтези) | | О.Гринберга "Отбор для Темной ведьмы" (Фэнтези) | | Я.Ольга "Допрыгалась" (Юмористическое фэнтези) | | А.Ардова "Мужчина не моей мечты" (Любовное фэнтези) | | А.Черчень "Джентльменский клуб "Зло". Безумно влюбленный" (Романтическая проза) | | М.Старр "Пирожки для принца" (Юмористическое фэнтези) | | Я.Зыров "Твое дыхание на моих губах" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Атрион. Влюблен и опасен" Е.Шепельский "Пропаданец" Е.Сафонова "Риджийский гамбит. Интегрировать свет" В.Карелова "Академия Истины" С.Бакшеев "Композитор" А.Медведева "Как не везет попаданкам!" Н.Сапункова "Невеста без места" И.Котова "Королевская кровь. Медвежье солнце"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"