Оден: другие произведения.

Стихи (1927-1932)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa

Уистен Хью Оден
Стихи (1927-1932)
Письмо
Подросший
Те, кого недостаёт
Тайный агент
Водораздел
Без смены мест
Пусть история будет моим судьёй
Не твёрже
Этот любимый
Поверхностное знание
Слишком милое, слишком смутное
Средь приключенья
Свободный
Фамильные призраки
Вопрошающий, который так ловко устроился
А теперь Венера скажет несколько слов
1929
Костры
Прогулки в воскресенье
Короткие стихи
Счастливый конец
Эта лунная красота
Вопрос
"Что в голове твоей, лапочка, птичка?.."
"В ту ночь, когда восторг..."
"Зачем так просто..."
"Тихой ночью видно..."
Куда ты?
Дядя Генри
Обдумай
Скиталец
Наблюдатели
Подростковый возраст
Изгнанники
Приманки
Хорошо проведи время
Середина пути
Ода
Легенда
Очевидцы
  "Ночь, мечутся юнцы..."
  "Ты - город, ну а Мы - часы..."
Quique amavit
Гордыня
"Пусть встретились они, и процедура..."
"Нет, это не разрыв..."
"Жили отцы подагру нажив..."
"Мы, зная семейное прошлое..."
Бах и леди
"О Боже, всех прощая, всем не враг..."
"И то был не финал, как раз в тот час..."
Знающий
Схватка
Wystan Hugh Auden
Poems (1927-1932)
The Letter
Taller To-day
Missing
The Secret Agent
The Watershed
No Change of Place
Let History Be My Judge
Never Stronger
This Loved One
Easy Knowledge
Too Dear, Too Vague
Between Adventure
A Free One
Family Ghosts
The Questioner Who Sits So Sly
Venus Will Now Say a Few Words
1929
The Bonfires
On Sunday Walks
Shorts
Happy Ending
This Lunar Beauty
The Question
What's in your mind, my dove, my coney
That night when joy began
For what as easy
Seen when nights are silent
"O where are you going?" said reader to rider
Uncle Henry
Consider
The Wanderer
The Watchers
Adolescence
The Exiles
The Decoys
Have a Good Time
Half Way
Ode
Legend
The Witnesses
  Young men late in the night
  You are the town and We are the clock
Quique amavit
Pride
Suppose they met, the inevitable procedure
No trenchant parting this
Truly our fathers had the gout
We, knowing the family history
Bach and the lady
Sir, no man's enemy, forgiving all
Nor was that final, for about that time
Aware
Encounter

Письмо

Со дня, когда пришлось, по пути
Плутая, в тот новый дол сойти,
Хмурясь, - солнце било, слепя, -
В тебе всё неизменно: я
Сегодня за плетнём присел,
Стриж надо мною пролетел,
Крича перед грозой, и вот
Я понял: завершился год,
И обветшалая любовь
Без ссор пошла по кругу вновь.
Пройдём, увидим, как всегда:
Весна трепещет, молода,
На крыше ласточка, и в срок -
Связь одинокая, итог
Манёвров Осенью. Но вот,
Прервав наивной мысли ход,
Ласкающей до темноты,
Твоё письмо пришло, а ты,
Ты говоришь, но не придёшь.

А близость слов и пальцев дрожь
Не возникают как ответ
На твой неискренний привет
. За временами года я
Слежу, по-разному любя,
А на вопросы - лишь кивок,
Лишь с каменной улыбкой бог
Сих мест, не всё стремясь скрывать,
Всегда боится что-то большее сказать.
The Letter

From the very first coming down
Into a new valley with a frown
Because of the sun and a lost way,
You certainly remain: to-day
I, crouching behind a sheep-pen, heard
Travel across a sudden bird,
Cry out against the storm, and found
The year's arc a completed round
And love's worn circuit re-begun,
Endless with no dissenting turn.
Shall see, shall pass, as we have seen
The swallow on the tile, spring's green
Preliminary shiver, passed
A solitary truck, the last
Of shunting in the Autumn. But now,
To interrupt the homely brow,
Thought warmed to evening through and through,
Your letter comes, speaking as you,
Speaking of much but not to come.

Nor speech is close nor fingers numb,
If love not seldom has received
An unjust answer, was deceived.
I, decent with the seasons, move
Different or with a different love,
Nor question overmuch the nod,
The stone smile of this country god
That never was more reticent,
Always afraid to say more than it meant.

Подросший1

Подросший, мы помним схожие вечера,
Прогулки вместе в безветренном саду,
Где ручей заливал гравий, вдали от ледника.

Снова в каморке с диваном, закрывшим камин,
Вниз на реку смотреть, когда закончился дождь;
Видеть к окну повернувшимся, слышать в последний раз
Капитана Фергюсона2.

Видно, как прекрасные руки стали обычными.
Один, слишком долго всматриваясь, в башне ослеп,
Другой продал все поместья, чтобы бороться, добился успеха и дрогнул.

Приходят ночи, приносят снег и предсмертный вой
У мысов в их ветреном жилище,
Ибо Враг задавал слишком простые вопросы
На одиноких дорогах.

Но, счастливы ныне, хотя и не ближе друг к другу,
Мы видим, что фермы по всей долине освещены;
Внизу у дробильных сараев смолкают удары,
И мужчины идут домой.

На рассвете шум принесёт
Некоторым свободу, но не этот покой,
Никакая птица не опровергнет его: мимолётный, но - здесь, довольно теперь
Для свершившегося в этот час, в любви и в терпенье.
Taller To-day

Taller to-day, we remember similar evenings,
Walking together in a windless orchard
Where the brook runs over the gravel, far from the glacier.

Again in the room with the sofa hiding the grate,
Look down to the river when the rain is over,
See him turn to the window, hearing our last
Of Captain Ferguson.

It is seen how excellent hands have turned to commonness.
One staring too long, went blind in a tower,
One sold all his manors to fight, broke through, and faltered.

Nights come bringing the snow, and the dead howl
Under headlands in their windy dwelling
Because the Adversary put too easy questions
On lonely roads.

But happy now, though no nearer each other,
We see farms lighted all along the valley;
Down at the mill-shed hammering stops
And men go home.

Noises at dawn will bring
Freedom for some, but not this peace
No bird can contradict: passing but here, sufficient now
For something fulfilled this hour, loved and endured.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфы 2 и 3.
2 Капитан Фергюсон - заведующий пансионом в Седберге (Sedbergh), где учился друг Одена Ишервуд.

Те, кого недостаёт1

Где пустельги лишь реют,
С утёса озирает
Вождь мирную долину,
Сад и изгибы речки,
Коль обернётся он -
Увидит горизонт,
Что гору подчинил,
Кроншнепов слышит зов
Из самых разных мест,
И вдруг - бекаса дробь,
Где сползший мокрый снег
Протаял до земли
И едкие ручьи
Стекают за уступ;
Вождь рослый, невредимый,
Соратников погибших,
Чьи голоса - в скале
Теперь уже навек;
Сражались ни за что,
Погибли на чужбине.

Погребены герои,
Не верившие в смерть,
И мужество теперь,
Нет, не предсмертный вздох -
Соблазну не поддаться
Масштабных операций.
Всё ж слава не нова;
Туристы летом вновь
Из самых разных мест
Приедут поглазеть
На бьющихся за приз,
Всяк думает: его
Герои ждут в лесах,
Вдали от городов,
Тут свет горит, вино
И ужин у пруда,
Но должен вождь уйти:
'Прочь к мысу Гнева2 в ночь',
И войско, подождав,
Потушит свет, уйдёт,
Живое, на ночь в дом.
Missing

From scars where kestrels hover,
The leader looking over
Into the happy valley,
Orchard and curving river,
May turn away to see
The slow fastidious line
That disciplines the fell,
Hear curlew's creaking call
From angles unforeseen,
The drumming of a snipe
Surprise where driven sleet
Had scalded to the bone
And streams are acrid yet
To an unaccustomed lip;
The tall unwounded leader
Of doomed companions, all
Whose voices in the rock
Are now perpetual,
Fighters for no one's sake,
Who died beyond the border.

Heroes are buried who
Did not believe in death,
And bravery is now,
Not in the dying breath
But resisting the temptations
To skyline operations.
Yet glory is not new;
The summer visitors
Still come from far and wide,
Choosing their spots to view
The prize competitors,
Each thinking that he will
Find heroes in the wood,
Far from the capital,
Where lights and wine are set
For supper by the lake,
But leaders must migrate:
"Leave for Cape Wrath to-night,"
And the host after waiting
Must quench the lamps and pass
Alive into the house.
1 По мнению комментатора Одена Джона Фуллера, в данном стихотворении поэт, обращаясь к теме героизма, приходит к выводу, что подлинное мужество заключается в том, чтобы сопротивляться соблазну операций, таких же всеохватных, как горизонт ('resisting the temptations / To skyline operations').
2 Мыс Гнева (Cape Wrath) - мыс на севере Шотландии.

Тайный агент

Контроль путей, он видел, - это ключ
К той местности, но кто бы это смог?
Он, опытный шпион, в ловушку сам
Попался, старым трюком привлечён.

У Гринхарта удобнее всего
Плотину строить, рельсы протянув
К нему. Не замечали проводов:
Мост был разрушен, беды начались.

Любезной улиц музыка тогда
Казалась в той пустыне. Шум воды
Его будил во тьме, и часто он
Ночь упрекал за спутника, ему
Он снился. Без сомнения, они б
Перестреляли тех, кто порознь там.1
The Secret Agent

Control of the passes was, he saw, the key
To this new district, but who would get it?
He, the trained spy, had walked into the trap
For a bogus guide, seduced by the old tricks.

At Greenhearth was a fine site for a dam
And easy power, had they pushed the rail
Some stations nearer. They ignored his wires:
The bridges were unbuilt and trouble coming.

The street music seemed gracious now to one
For weeks up in the desert. Woken by water
Running away in the dark, he often had
Reproached the night for a companion
Dreamed of already. They would shoot, of course,
Parting easily two that were never joined.
1 Концовка представляет собой цитату из стихотворения 'Вульф и Эадвакер' ('Wulf and Eadwacer'). Этот древнеанглийский текст написан от лица женщины (Эадвакер), разлучённой с мужчиной (Вульф): Вульф и Эадвакер находятся на разных островах.
'Wulf and Eadwacer':
They can easily part that which was never joined together
'Тайный агент':
They would shoot, of course,
Parting easily two that were never joined.

Водораздел

Кто, сомневаясь в судьбоносный час,
Стоит, как у водораздела крест1,
На мокрой тропке меж травы. Пред ним
Разрушенный промывочный настил,
Останки рельсов тянутся в лесок.
Хоть производство в коме, но ещё
Не умерло. Близ Кэшвела2 насос
Качает воду; десять лет уже,
Изношенный, лежит на глубине,
А всё-таки работает пока.
Вдобавок тут и там, хоть мертвецов
В земле немало, приняли ряд мер
Ещё зимою; двое были тут,
Вручную шахту чистили, крепя
Лебёдку, шторм сорвал бы всё; один
И умер в бурю, непролазна топь,
Ведь не в своей деревне, а в лесу,
Забрёл в заброшенную глухомань
И там нашёл в лощине свой приют.

Эй, незнакомец, юностью гордясь,
Езжай домой, в досаде оглянись:
Отрезана земля, с ней связи нет,
Не будет дел совместных, что нужней
Живущим тут, а не живущим там.
Не потревожит в спальнях никого
Свет фар твоей машины; только ветр,
Что дует с необузданных морей,
Ударится об окна и о вяз,3
Чьи соки вверх бегут, хоть нет коры;
Но это редко. Близ тебя в траве
Опасливо два уха навострились.
The Watershed


Who stands, the crux left of the watershed,
On the wet road between the chafing grass
Below him sees dismantled washing-floors,
Snatches of tramline running to a wood,
An industry already comatose,
Yet sparsely living. A ramshackle engine
At Cashwell raises water; for ten years
It lay in flooded workings until this,
Its latter office, grudgingly performed.
And, further, here and there, though many dead
Lie under the poor soil, some acts are chosen,
Taken from recent winters; two there were
Cleaned out a damaged shaft by hand, clutching
The winch a gale would tear them from; one died
During a storm, the fells impassable,
Not at his village, but in wooden shape
Through long abandoned levels nosed his way
And in his final valley went to ground.

Go home, now, stranger, proud of your young stock,
Stranger, turn back again, frustrate and vexed:
This land, cut off, will not communicate,
Be no accessory content to one
Aimless for faces rather there than here.
Beams from your car may cross a bedroom wall,
They wake no sleeper; you may hear the wind
Arriving driven from the ignorant sea
To hurt itself on pane, on bark of elm
Where sap unbaffled rises, being spring;
But seldom this. Near you, taller than grass,
Ears poise before decision, scenting danger.
1 В оригинале присутствует сложная игра смыслов: 'the crux left of the watershed'. Значения слов: 'crux' - 'крест' и 'затруднение', 'left' - 'слева' и 'оставленный (след)', 'оставленный (в остатке)', 'watershed' - 'водораздел' и 'переломный момент'. Таким образом, получается двойной смысл: 'крест слева от водораздела' и 'затруднение, оставшееся после переломного момента'. Чтобы это сохранить при переводе, была добавлена одна строка.
2 Речь идёт о шахте 'Cashwell Mine' около горы Кросс-Фелл (Cross Fell), Пеннинские горы.
3 Эта и следующая строки присутствуют в стихотворении Одена 'Quique amavit'.

Без смены мест1

Кто захочет
Жарким днём и зимней ночью
Колесить с места на место,
А не лежать, пока
Не скроет вечер бухту у мыска,
Меж морем и землёй,
Или курить, обеда ждать,
К калитке прислонясь,
На лес взирать?

Рельсы - вдаль,
Ржавчина и блещущая сталь,
Из пункта в пункт,
И все гудки всегда сочтут;
Но нет гостей,
Лишь письма носят здесь теперь,
Торчат в дверях, так дороги они,
И первоцвет не расцветёт,
'Б-беда' звучит по проводам,
И 'жаль' блеснёт.

Коль странник забредёт порой,
На все вопросы, как немой,
С улыбкой тайною молчит -
И этим злит.
И мы посматриваем косо,
Почти с угрозой.

Вот так, без смены мест;
Но лица отвернут,
Когда свет лампы надоест
Иль тени вдруг по стенам поползут;
Никто не будет знать,
Каких столица ждёт, блистая, превращений,
Как безобразен пир под музыку в селеньях;
Для всех предел -
Конечная платформа и причал,
Ни сына не пошлёт, ни сходит сам
Никто в предгорье дальше штабелей
Гнилых, где егерь с псом, с ружьём
Окликнет: 'Эй'.
No Change of Place

Who will endure
Heat of day and winter danger,
Journey from one place to another,
Nor be content to lie
Till evening upon headland over bay,
Between the land and sea
Or smoking wait till hour of food,
Leaning on chained-up gate
At edge of wood?

Metals run,
Burnished or rusty in the sun,
From town to town,
And signals all along are down;
Yet nothing passes
But envelopes between these places,
Snatched at the gate and panting read indoors,
And first spring flowers arriving smashed,
Disaster stammered over wires,
And pity flashed.

For should professional traveller come,
Asked at the fireside, he is dumb,
Declining with a secret smile,
And all the while
Conjectures on our maps grow stranger
And threaten danger.

There is no change of place
But shifting of the head
To keep off glare of lamp from face,
Or climbing over to wall-side of bed;
No one will ever know
For what conversion brilliant capital is waiting,
What ugly feast may village band be celebrating;
For no one goes
Further than railhead or the ends of piers,
Will neither go nor send his son
Further through foothills than the rotting stack
Where gaitered gamekeeper with dog and gun
Will shout "Turn back".
1 В поздней редакции стихотворения Оден сократил последнюю строфу, убрав строки 2, 3 и 4.

Пусть история будет моим судьёй

Мы сделали нужные приготовленья,
Составили список фирм,
Сверяли без устали вычисленья,
Распределили ряд ферм,

Все надлежащие указанья
Выданы в этот час:
У большинства - покорность, молчанье,
Ропот быстро исчез;

Наше против нас и сыграло -
Право всё нарушать:
Часть юнцов даже восстала,
Но этих легко усмирить.

С опасеньем серьёзным едва ли
Кто-то на всё смотрел,
Так как о жизни бы не вспоминали,
Если б нас ждал провал.

Общепринятый взгляд внушает,
Что оправданья нет,
В свете ж недавних теорий, считаю,
Всякий причину найдёт

В необычном по форме терроре;
А те, кто умней, всегда
Покажут возможность ошибки вскоре
После начала всего.

Что же до нас, итогом в остатке -
Наша честь и шанс,
Что наши способности и задатки
Вовек не исчезнут у нас.
Let History Be My Judge

We made all possible preparations,
Drew up a list of firms,
Constantly revised our calculations
And allotted the farms,

Issued all the orders expedient
In this kind of case:
Most, as was expected, were obedient,
Though there were murmurs, of course;

Chiefly against our exercising
Our old right to abuse:
Even some sort of attempt at rising,
But these were mere boys.

For never serious misgiving
Occurred to anyone,
Since there could be no question of living
If we did not win.

The generally accepted view teaches
That there was no excuse,
Though in the light of recent researches
Many would find the cause

In a not uncommon form of terror;
Others, still more astute,
Point to possibilities of error
At the very start.

As for ourselves there is left remaining
Our honour at least,
And a reasonable chance of retaining
Our faculties to the last.

Не твёрже

Беседы, рассужденья
О страхе, всё ж
Храбримся вновь,
И голос ближе,
Но и тише,
Чем первая любовь,
Чем мальчиков виденья.

Ведь новый час
На пары разделяет нас,
И Я другой, и Ты другой,
Что делать - знал любой,
Но сделать - пас.

И не твёрже -
Моложе, моложе,
Прощаясь, возвращаясь, ибо страх -
Вон там притих,
И вне опасности
Центр нашей ярости.
Never Stronger

Again in conversations
Speaking of fear
And throwing off reserve
The voice is nearer
But no clearer
Than first love
Than boys' imaginations.

For every news
Means pairing off in twos and twos,
Another I, another You,
Each knowing what to do
But of no use.

Never stronger
But younger and younger,
Saying good-bye but coming back, for fear
Is over there,
And the centre of anger
Is out of danger.

Этот любимый

Прежде любимый этот
Был и тем, и этим,
Семья,
История,
Души терзания,
Чей милый взор -
Соседский позор.
Прежде последний этот
Должен был делать и то, и это:
Границы пересекать,
Коль одежду надо латать,
Деньги копить,
Чтоб в жилье подешевле жить,
Прежде последний этот,
Прежде любимый этот.

Лица лучи,
Коснутся, горячи,
Оно-то оживёт,
Но не наступит новый год;
Дарами не восполнить меры
Былой потери,
Рукопожатье
На заложенном участке,
И мелки вновь
Те ласковые речи:
'Привет. Пока',
Не будет встречи -
Непроизвольный взгляд,
Прошедшая любовь.
This Loved One

Before this loved one
Was that one and that one,
A family
And history
And ghost's adversity,
Whose pleasing name
Was neighbourly shame.
Before this last one
Was much to be done,
Frontiers to cross
As clothes grew worse,
And coins to pass
In a cheaper house,
Before this last one,
Before this loved one.

Face that the sun
Is lively on
May stir but here
Is no new year;
This gratitude for gifts is less
Than the old loss,
Touching a shaking hands
On mortgaged lands,
And milling of
This gracious greeting,
"Good day. Good luck",
Is no real meeting,
But instinctive look,
A backward love.

Поверхностное знание

Между вниманьем и вниманьем,1
Первым и последним решеньем
Есть фатальное отвлеченье -
Земли и воздуха,
Дальних и ближних,
Смутных страстей
Дней и ночей,
Ошибок личных;
И на лице усталом
Видно напряженье
Горизонтальных усилий,
Вертикальных уколов,
Дан случайный ответ
На решающий тест;
Непостоянна плоть,
Креслом по полу скребя,
Фальшивый поезд собрать,2
И падение в слякоть
Перед друзьями друга,
Или пожать руку
Курносенькому герою.3

Закрыта дверь, открыто окно,
Закрой, открой, но
Не завершить и не вернуть;
Желанья эти приведут
Не дальше
Края города,
И на вопросы из авто -
Где мы - не скажет нам никто;
А цельности лишённое лицо
Не привлекательно,
Не проницательно,
Бездеятельно,
Но регистрирует
Площадь, расстоянье,
Поверхностное
Знанье о добре.
Easy Knowledge

Between attention and attention,
The first and last decision,
Is mortal distraction
Of earth and air,
Further and nearer,
The vague wants
Of days and nights,
And personal error;
And the fatigued face,
Taking the strain
Of the horizontal force
And the vertical thrust,
Makes random answer
To the crucial test;
The uncertain flesh,
Scraping back chair
For the wrong train,
Falling in slush
Before a friend's friends
Or shaking hands
With a snub-nosed winner.

The opening window, closing door,
Open, close, but not
To finish or restore;
These wishes get
No further than
The edges of the town,
And leaning asking from the car
Cannot tell us where we are;
While the divided face
Has no grace
No discretion,
No occupation
But registering
Acreage, mileage,
The easy knowledge
Of the virtuous thing.
1 Аллюзия на пятую часть поэмы Т. С. Элиота 'Полые люди'.
2 Строки 16 и 17 - автоцитата из стихотворения 'The four sat on in the bare room':
"We parted in the waiting-room,
Scraping back chairs for the wrong train."
Said Two, and Three, - "All kinds of love
Are obsolete or extremely rare."
3 Строки 18, 20 и 21 - автоцитата из стихотворения 'Because sap fell away':
Remember
Falling in slush
Or shaking hands
With a snub-nosed winner;
A snub-nosed winner - друг Одена Гэбриэл Кэрритт (Gabriel Carritt).

Слишком милое, слишком смутное

Любовь от амбиций
Дефиниций
Разделённой томится
И не идёт
От 'да' к 'нет',
Ведь 'нет' - не любовь; 'нет' есть 'нет',
Захлопнутая дверь,
Закрытый рот,
Упрямая печаль;
Говоря 'да',
Любовь в успех обращаем всегда,
Видим из вагонов
Счастье и города;
Уверенно диваны
Скрипят пока,
То было, и любовь была,
К щеке щека
И с милым милое.

Голоса объясняют,
Что в любви наслажденье и боль бывают,
Похлопыванье по колену
И согласны все непременно,
Стихнув от нагнетанья
Полного признанья,
Схожесть к схожести
Каждой прежней склонности;
Любовь не здесь сейчас,
Любовь отсела от нас,
Уже осознавая
То, что предстоит,
И не досадуя, нет,
И в облаках не витая,
Север бесплотный
Оставляет охотно,1
Не собирая
С иным иное,
Свое несчастье проектирует она,
Свою предсказывает смерть - и неверна.
Too Dear, Too Vague

Love by ambition
Of definition
Suffers partition
And cannot go
From yes to no,
For no is not love; no is no,
The shutting of a door,
The tightening jaw,
A wilful sorrow;
And saying yes
Turns love into success,
Views from the rail
Of land and happiness;
Assured of all,
The sofas creak,
And were this all, love were
But cheek to cheek
And dear to dear.

Voices explain
Love's pleasure and love's pain,
Still tap the knee
And cannot disagree,
Hushed for aggression
Of full confession,
Likeness to likeness
Of each old weakness;
Love is not there,
Love has moved to another chair,
Aware already
Of what stands next,
And is not vexed,
And is not giddy,
Leaves the North in place
With a good grace,
And would not gather
Another to another,
Designs his own unhappiness
Foretells his own death and is faithless.
1 По мнению комментатора Одена Джона Фуллера, во второй части стихотворения Оден обращается к теории четырёх полей динамического сознания, описанной Д. Г. Лоуренсом в его работе 'Фантазия на тему о бессознательном' ('Fantasia of the Unconscious'). Ниже приведена пространная цитата из этой работы, дающая представление о том, как Лоуренс понимал северное и южное мировосприятие:
'Теперь мы должны на время забыть об 'исконном' понимании, исходящем из нижней части нашего тела, и перенестись на более высокий уровень, условия существования и функции которого совершенно иные.
В симпатическом сплетении в самом центре груди начинает восходить новое великое солнце знания и бытия. Там уже нет темного, ликующего знания о том, что я - это я. Все изменилось. Там я ничего не знаю о самом себе. Там меня нет. Все, что я там сознаю, сводится к новому, радостному открытию: ты - это ты. Чудо уже не принадлежит одному только мне, моему темному, центростремительному, ликующему 'я'. Чудо существует без меня. Оно вне меня. И я больше не могу ликовать, считая самого себя центром мира, темным солнцем Вселенной. С удивлением, нежностью и радостным предвкушением я устремляю взгляд на то, что находится вне меня, что превыше меня, что не является мной. Все, что раньше казалось мне отвратительным, теперь представляется привлекательным. Наступило иное, новое бытие - великая, позитивная реальность, сам же я стал почти ничем. Положительное и отрицательное поменялись местами.
Если вы хотите наглядно представить себе этот взгляд, сосредоточенный на том, что вне меня, что превыше меня, что не я, то в этом случае вам нужно обратить свое лицо на Север. Присмотритесь к прелестным, светловолосым, голубоглазым маленьким Иисусам работы северных мастеров. Они такие хрупкие, такие трогательные, такие невинные. Кажется, что всем своим существом они устремлены куда-то в иное место, к какой-то никому не ведомой тайне. Они не похожи на младенцев южных мастеров, хотя и не слишком разнятся от них. Просто их жизненная тайна иного рода. Вместо того чтобы вбирать в себя все сущее, как это делают маленькие смуглые южные Иисусы, северные младенцы благоговейно тянутся своими мягкими, прекрасными, невинными ручками к нежным, как цветы, матерям. Сравните Мадонну Боттичелли со всей ее исстрадавшейся, подавленной чувственностью, и Мадонну Ханса Мемлинга, чья душа исполнена чистого, возвышенного благоговения. 'Тайна и слава не для меня, - словно говорит северная мать, - не обращайте внимания на мое 'я', дайте мне лишь приобщиться чуда и чистоты'. А южная мать говорит: 'Это все принадлежит мне: и мое дитя, и мое чудо, и мой господин, и мой Господь, и моя кара, и мое бремя; все это - моя собственность''.
Со своей стороны укажем на 'Психоанализ и бессознательное' ('Psychoanalysis and the Unconscious'), ещё одну работу Лоуренса, в которой затрагиваются схожие аспекты.

Средь приключенья

За эту грань средь приключенья
Продли свидание без добродушья,
Явного в угодных проявленьях.

Друг друга по имени называть,
Улыбаться, за руку брать -
В этом общенье игры и есть.

Случись же большее, чем надо,
Без опьяненья и бравады,
Вперед или назад - чревато.

Пусть будет твёрдым каждый шаг,
Исследуя Ничто, вторгаясь во Всегда,
Иначе - ненависть и страх.

На узком стой. Солнечный свет
На поверхности ярче горит;
И - мир; гнева, подлости - нет.
Between Adventure

Upon this line between adventure
Prolong the meeting out of good nature
Obvious in each agreeable feature.

Calling of each other by name,
Smiling, taking a willing arm,
Has the companionship of a game.

But should the walk do more than this
Out of bravado or drunkenness,
Forward or back are menaces.

On neither side let foot slip over,
Invading Always, exploring Never,
For this is hate and this is fear.

On narrowness stand, for sunlight is
Brightest only on surfaces;
No anger, no traitor, but peace.

Свободный

Смотри: беспечен он по временам,
Гляди, как ловко плед расправит сам,
Когда войдёт в вагон, на зависть бедным.

'Свободный - есть', - ошибочно твердят.
Он - не герой, вернувшийся назад,
Вокруг земли маршрут свой не прочертит.

Меж падающих, на краю доски
Он держит равновесье мастерски,
С приветливостью и прямой осанкой.

Могли бы кровь и песня заглушить
Предупрежденья из стальной глуши
И упразднить инертность в погребённом:

Из дома в дом шататься в светлый час -
Вот самый длинный путь к покою в нас,
Где у любви и преданность, и слабость.
A Free One

Watch any day his nonchalant pauses, see
His dextrous handling of a wrap as he
Steps after into cars, the beggar's envy.

"There is a free one," many say, but err.
He is not that returning conqueror,
Nor ever the poles' circumnavigator.

But poised between shocking falls, on razor-edge
Has taught himself this balancing subterfuge
Of an accosting profile, an erect carriage.

The song, the varied action of the blood,
Would drown the warning from the iron wood,
Would cancel the inertia of the buried:

Travelling by daylight on from hоuse to house
The longest way to an intrinsic peace,
With love's fidelity and with love's weakness.

Фамильные призраки

Волненье струн, грохочет барабан -
То лишь начало церемониала,
Чтоб предка лик из туч явился нам,

Не слушай их попутные уколы,
Граффитиписцев1 - вздор их обветшал,
Болтливых, когда русло пересохло.

Я вижу лик твой, утра похвала:
Одобрит выбор призрак, что проник
Сквозь корни истребляющей травы.

И мог бы страх в сторонке мне сказать:
'Чтоб видимого победить врага -
Её, - довольно отвести глаза'.

Не мирно в осаждённых городах,
Но есть надежда и слова звучат
Вне света с биваков в чужих войсках.

Эмоции в экспрессию уйдут,
Чтоб образ архаический воскрес:
Порыв к уверенности примет вид

Пикированья ястреба с небес;
Слеза, мечтаний непокорных след,
Морского лунатического бреда;

В отчаянье рыдает слепота:
'Век Золотой, Серебряный... а это,
Тяжёлые, глухие годы Века Льда'.2
Family Ghosts

The strings' excitement, the applauding drum,
Are but the initiating ceremony
That out of cloud the ancestral face may come,

And never hear their subaltern mockery,
Graffiti-writers, moss-grown with whimsies,
Loquacious when the watercourse is dry.

It is your face I see, and morning's praise
Of you is ghost's approval of the choice,
Filtered through roots of the effacing grass.

Fear, taking me aside, would give advice
'To conquer her, the visible enemy,
It is enough to turn away the eyes.'

Yet there's no peace in the assaulted city,
But speeches at the corners, hope for news,
Outside the watchfires of a stronger army.

And all emotions to expression come,
Recovering the archaic imagery:
This longing for assurance takes the form

Of a hawk's vertical stooping from the sky;
These tears, salt for a disobedient dream,
The lunatic agitation of the sea;

While this despair with hardened eyeballs cries
'A Golden Age, a Silver... rather this,
Massive and taciturn years, the Age of Ice'.
1 В данном случае граффити - надписи (а не рисунки) на стенах домов. Отметим, что в 1971 году Оден издал книгу 'Academic Graffiti', содержащую короткие комические стихи.
2 По мнению комментатора Одена Джона Фуллера, поэт обращается к образам следующих авторов: Поупа - небезопасности в образе сатирика, нападающего на жертву; Донна - печали в образе слёз и лунатичного моря; слепого Мильтона - Потерянный Рай в образе Золотого Века, ставшего Веком Льда.

Вопрошающий, который так ловко устроился1

Обратишь слабый слух
К их речам на берегах,
Выявишь стабильность их
В богатых домах;

Верзил аистоногих,
Цапунов ловкоруких,
Чувствительных в веселье,
Скрытных в изумленье?

Не нацепишь банды знак,
Не заляжешь у оград,
Ожидая в тайной слежке
С бомбою под мышкой;

Не хранишь талисман
От бацилл и ангин,
Не нужны ни прочный щит,
Ни фарфоровый фильтр2?

Смерть повезёшь ли
В инвалидном кресле3,
Не с приязнью к телу,
А как сиделка?

Если дружат с тобой
Из-за глупости твоей,
Над тобой шутят дети -
Вот счастье смерти,

В чьих шутках намёк:
Цвет любимый - голубой4,
Цвет колоколов вдалеке,
Одежд на мальчике.

От сказок её про ад
Руки у швей дрожат;
Трудно спокойным быть,
Если тебя тошнит;

Чтоб совсем не страдать,
Опеку жён принимать;
Но аплодировать громко
На мотогонках.

Знаков не подавай,
Водоворот - не робей,
Вместе с солдатской женой
Флагу просалютуй;

Помня, что не вручат
За то достойных наград;
Нет щедрости, накоплений,
Страны обетованной.

Знай: вернётся воин,
Герметично упакован,
Расплавленный металл
Холод одолел.

А уравнительный мир
И усреднённый позор -
Честь это открыть
Поздней другим предстоит.
The Questioner Who Sits So Sly

Will you turn a deaf ear
To what they said on the shore,
Interrogate their poises
In their rich houses;

Of stork-legged heaven-reachers,
Of the compulsory touchers,
The sensitive amusers,
And masked amazers?

Yet wear no ruffian badge,
Nor lie behind the hedge,
Waiting with bombs of conspiracy
In arm-pit secrecy;

Carry no talisman
For germ or the abrupt pain,
Needing no concrete shelter
Nor porcelain filter?

Will you wheel death anywhere
In his invalid chair,
With no affectionate instant
But his attendant?

For to be held as friend
By an undeveloped mind,
To be joke for children is
Death's happiness:

Whose anecdotes betray
His favourite colour as blue,
Colour of distant bells
And boy's overalls.

His tales of the bad lands
Disturb the sewing hands;
Hard to be superior
On parting nausea;

To accept the cushions from
Women against martyrdom,
Yet applauding the circuits
Of racing cyclists.

Never to make signs,
Fear neither maelstrom nor zones,
Salute with soldiers' wives
When the flag waves;

Remembering there is
No recognized gift for this;
No income, no bounty,
No promised country.

But to see brave sent home
Hermetically sealed with shame,
And cold's victorious wrestle
With molten metal.

A neutralizing peace
And an average disgrace
Are honour to discover
For later other.
1 Название представляет собой цитату из стихотворения Блейка 'Предсказания Невинности' ('Auguries of Innocence'):
The Questioner who sits so sly
Shall never know how to Reply
2 Фарфоровые фильтры используются для отделения микроорганизмов от жидкой среды, в которой они находятся.
3 Намёк на лорда Чаттерлея, героя романа Лоуренса 'Любовник леди Чатттерлей'.
4 Голубой цвет символизирует уныние, подавленность.

А теперь Венера скажет несколько слов

Раз ты решил начать сегодня, то
Обсудим, что же совершаешь ты.
Ты тот, кто опираться лишь привык,
Кому так плохо, если одинок.
Сердечно смейся в зале, чуть смущён,
Иль в шортах поднимайся на вулкан,
Освой тот взмах запястьем и, могуч,
Устав, лежи в объятьях, как кирпич,
Припомни всё, в чём мог сознаться ты,
Используй освещенье, суету;
Не ты, а я зайду так далеко,
Мой лучший вымысел теперь одет в меха1;
И ящерка, венец метаморфоз,
Температуру крови не задаст.
Стремясь к тому, чтобы лик твой стал таков:
Для многих мил, а для иных тосклив,
Брала я для смещения эпох
Войну и климат, тайны молодых,
Меняла взгляд на суету сует,
Желания с историею мод.

Ты в городе считаешь: глуп изгой,
Что пишет осенью домой раз в год,
Подумай: свой язык у римлян был,
Дороги строили, но смерть - финал:
Культура ваша в силе, но (забыть
Естественно, как мест названья знать)
Останутся лишь Джек2, известный всем,
Наброски, чьи-то шуточки в письме,
Подшипник ржавый средь заросших троп,
И весь в рекламе телеграфный столб;
От ваших убеждений - не взлететь,
В дальнейшем же их могут исказить.

Да и отчаяньем ты не владеешь, если
Вдруг под угрозою про безопасность мысли:
Тот голод, тот мучитель стал ничем
С растратой доброты по мелочам.
Ты дом заколотил, на борт взошёл,
Чтобы молиться средь пустынных скал, -
Вот что хочу я дальше передать,
Задумав сына твоего избрать;
Отверг тебя, но через пару лет
Он к противоположному придёт,
Мой метод тот же: опрокинуть - взять
В слезах - к ответу с подписью - накрыть.
Об отреченье не мечтай, хитрец;
Ты не достигнешь, пойманный, границ;
Те, кто пытались, пробуют опять
То, что не начинали, завершить,
Как и тебя, их тот же жребий ждёт:
Страдать от их пугающих утрат
И ошибаться много-много лет.
Venus Will Now Say a Few Words

Since you are going to begin to-day
Let us consider what it is you do.
You are the one whose part it is to lean,
For whom it is not good to be alone.
Laugh warmly turning shyly in the hall
Or climb with bare knees the volcanic hill,
Acquire that flick of wrist and after strain
Relax in your darling's arms like a stone,
Remembering everything you can confess,
Making the most of firelight, of hours of fuss;
But joy is mine not yours - to have come so far,
Whose cleverest invention was lately fur;
Lizards my best once who took years to breed,
Could not control the temperature of blood.
To reach that shape for your face to assume,
Pleasure to many and despair to some,
I shifted ranges, lived epochs handicapped
By climate, wars, or what the young men kept,
Modified theories on the types of dross,
Altered desire and history of dress.

You in the town now call the exile fool
That writes home once a year as last leaves fall,
Think - Romans had a language in their day
And ordered roads with it, but it had to die:
Your culture can but leave - forgot as sure
As place-name origins in favourite shire -
Jottings for stories, some often-mentioned Jack,
And references in letters to a private joke,
Equipment rusting in unweeded lanes,
Virtues still advertised on local lines;
And your conviction shall help none to fly,
Cause rather a perversion on next floor.

Nor even is despair your own, when swiftly
Comes general assault on your ideas of safety:
That sense of famine, central anguish felt
For goodness wasted at peripheral fault,
Your shutting up the house and taking prow
To go into the wilderness to pray,
Means that I wish to leave and to pass on,
Select another form, perhaps your son;
Though he reject you, join opposing team
Be late or early at another time,
My treatment will not differ - he will be tipped,
Found weeping, signed for, made to answer, topped.
Do not imagine you can abdicate;
Before you reach the frontier you are caught;
Others have tried it and will try again
To finish that which they did not begin:
Their fate must always be the same as yours,
To suffer the loss they were afraid of, yes,
Holders of one position, wrong for years.
1 Намёк на повесть Захера-Мазоха 'Венера в мехах'.
2 Персонаж детских английских песенок.

19291

I

На Пасху гулял я в городских парках,
Слышал лягушек возле прудов,
Наблюдал движенье внушительной тучи,
Что без тревоги по небу плыла.
Писатель с влюблённым находят в те дни
Подновлённую речь для подновлённых вещей,
Выделяют новые имена,
Свежа энергия свежих рук.
Подумав так, я повстречал
Одинокого, плакавшего на скамье:
Поник головой, с искажённым ртом,
Уродлив, беспомощен, как эмбрион.

Да, я помню всех тех, чья смерть -
Условие смены сезонов; кто,
Жалкие ныне, смотрят назад:
Интимность на Рождество, диалог
Тает в тиши, их оставив в слезах.
Недавнее приходит на ум:
От рака умер противный хозяин;
Анализ другом своей неудачи,
Что время от времени слушал всю зиму
В разное время и в разных местах.
Но вот кто лучше в сравненье с другими:
К примеру, мой друг, счастливый Курт Гроот,
Лишённый страха Герхарт Мейер2,
Воспитанный морем сильный мужчина.

Домой вёз автобус потом, повсюду
Валялись велосипеды, как трупы:
Клапаны не стучали, как хохот,
Жесты, как полы одежд, не касались
Безмолвья недвижного; ливень внезапно
Полил траву и день завершил,
Выбор предстал неизбежной ошибкой.
1929

I

It was Easter as I walked in the public gardens,
Hearing the frogs exhaling from the pond,
Watching traffic of magnificent cloud
Moving without anxiety on open sky -
Season when lovers and writers find
An altering speech for altering things,
An emphasis on new names, on the arm
A fresh hand with fresh power.
But thinking so I came at once
Where solitary man sat weeping on a bench,
Hanging his head down, with his mouth distorted
Helpless and ugly as an embryo chicken.

So I remember all of those whose death
Is necessary condition of the season's putting forth,
Who, sorry in this time, look only back
To Christmas intimacy, a winter dialogue
Fading in silence, leaving them in tears.
And recent particulars come to mind;
The death by cancer of a once hated master,
A friend's analysis of his own failure,
Listened to at intervals throughout the winter
At different hours and in different rooms.
But always with success of others for comparison,
The happiness, for instance, of my friend Kurt Groote,
Absence of fear in Gerhart Meyer
From the sea, the truly strong man.

A 'bus ran home then, on the public ground
Lay fallen bicycles like huddled corpses:
No chattering valves of laughter emphasised
Nor the swept gown ends of a gesture stirred
The sessile hush; until a sudden shower
Fell willing into grass and closed the day,
Making choice seem a necessary error.

II

Покинув меня, жизнь всегда размышляет,
Размышляя об изменении и изменяя жизнь,
Я чувствую, как это видно со стороны:
В городе, опираясь на парапет в порту,
Смотреть, как утки стаей внизу
Сидят, чистят перья, дремлют на контрфорсах
Или плывут по мерцающему потоку,
Мимоходом рыбача рядом с плывущим сором.
Этим вполне достаточно роскоши солнца,
Тень не знает ни тоски иностранца,
Ни беспокойства прерванного возмужанья.

Все это время ночи были тревожны,
На улицах - перестрелки и баррикады.
Возвращаясь поздно домой, я слушал друга,
Говорившего возбуждённо о финальной войне
Пролетариев и полиции3: прострелил
Один колени девушке (ей девятнадцать),
Они столкнули его по бетонной лестнице;
Пока я не начал злился, сказав, что довольно.

Время проходит в Гессене, в Гутенсберге4,
Вечером я стою на горе5,
Крошечный наблюдатель огромного мира.
Дым поднимается от завода, что в поле,
Память огня; слышно со всех сторон
Жаворонков, чьё пенье исчезает;
На деревенской площади гимн поют,
Мужчины поют, это старый обычай.
Стоя выше, я мысленно говорю:

'Есть дитя в утробе мамы6
До рожденья - или мама,
Время мчит, теперь - другое,
Знанье в нём теперь другое ль,
На холоде плачет, себе не друг.
У взрослых тоже на лицах видны,
В дневных размышленьях, в ночных размышленьях,
Осторожность и страх другого,
Один во плоти, себе не друг.

'Он7 говорит: 'Прощать, забывать'.
Забыть, что сказали, но не простить,
А не простить - с этим и жить;
Тело напоминает: любить,
Но дальнейшего не разделяет,
Поверхностно-нежное в номерах,
Но - не разделить и не любить,
Но смерть любить. В мертвеце узреть,
В лице мертвеца - желанье любить,
Как кто-то из Африки едет к жене
В наследственные владенья, в Уэльс'.

Порой люди глядят, говорят
Красивые фразы о паровозе,
Красивых жестах и ясных глазках;
Во мне так полно слиянье поля,
Простора, вечера мирно во мне
И надо мной, не забываю
Беззаботность уток, истерику друга,
Не желаю, но прощаю,
Любить мою жизнь не как другую,
Не как жизнь птицы или ребёнка,
Не могу, - сказал я, - быть птицей, ребёнком'.

II

Coming out of me living is always thinking,
Thinking changing and changing living,
Am feeling as it was seeing -
In city leaning on harbour parapet
To watch a colony of duck below
Sit, preen, and doze on buttresses
Or upright paddle on flickering stream,
Casually fishing at a passing straw.
Those find sun's luxury enough,
Shadow know not of homesick foreigner
Nor restlessness of intercepted growth.

All this time was anxiety at night,
Shooting and barricade in street.
Walking home late I listened to a friend
Talking excitedly of final war
Of proletariat against police -
That one shot girl of nineteen through the knees
They threw that one down concrete stair -
Till I was angry, said I was pleased.

Time passes in Hessen, in Gutensberg,
With hill-top and evening holds me up,
Tiny observer of enormous world.
Smoke rises from factory in field,
Memory of fire: On all sides heard
Vanishing music of isolated larks:
From village square voices in hymn,
Men's voices, an old use.
And I above standing, saying in thinking:

"Is first baby, warm in mother,
Before born and is still mother,
Time passes and now is other,
Is knowledge in him now of other,
Cries in cold air, himself no friend.
In grown man also, may see in face,
In his day-thinking and in his night-thinking,
Is wareness and is fear of other,
Alone in flesh, himself no friend.

"He says, 'We must forgive and forget,'
Forgetting saying but is unforgiving
And unforgiving is in his living;
Body reminds in him to loving,
Reminds but takes no further part,
Perfunctorily affectionate in hired room
But takes no part and is unloving
But loving death. May see in dead,
In face of dead that loving wish,
As one returns from Africa to wife
And his ancestral property in Wales."

Yet sometimes men look and say good
At strict beauty of locomotive,
Completeness of gesture or unclouded eye;
In me so absolute unity of evening
And field and distance was in me for peace,
Was over me in feeling without forgetting
Those ducks' indifference, that friend's hysteria,
Without wishing and with forgiving,
To love my life, not as other,
Not as bird's life, not as child's,
Cannot", I said, "being no child now nor a bird."

III

Приказ экономкам, времени изученье
Точно по книгам было прежде, чем это,
Но с этим слилось по проводам, что из поезда видел,
Провода провисли, а столбы - как упрёки,
В августе месяце направляюсь в коттедж.

Одинока, испуганная душа
Возвращается к жизни с овцами, сеном,
Но уже - не его: с каждым часом он
Всё дальше и должен двигаться так,
Как дитя в разлуке с мамой и домом,
Спотыкаясь при первых шагах, досадно,
В стремлениях мировой энтропии,8
В старый дом назад или в новый вперёд,
Счастлив найти себе дом, то место,
Где налог не возьмут за то, что он там.

Итак, ненадёжный, он любит, любовь
Ненадёжна, меньше, чем хочет, даёт.
Он не знает, посеяны ли семена,
Чтобы роскошно плодоносить,
Или то будет жалкая часть
Чего-то огромного в прошлом, теперь
Выжившая как инфекция или
Как злобная карикатура на пьянство;
Смазан небрежно конец, но известен
И ясен: безумие и болезнь.

Вдаль по пути, который - он сам,
Любит же то, что пройдёт, прошло,
Приступает к сложной работе скорби;
Как иммигранты в чужой стране
Из-за коверканья речи и браков
Смешанных новый народ создают,
Новый язык, так может душа
Наполниться независимым счастьем.

Неистовым смехом сойки испуган,
Из леса долой, где хруст под ногой,
Как под водой, меж стволами воздух;
Я лето покину, осень увижу,
Звёзды - резче фокусировка,
Вижу: замёрзший канюк кувыркнулся
И - к морю; покину осень, увижу
Зиму, зиму для нас и земли,
Предвиденье смерти, что смерть нас может настигнуть,
Не слишком странно для новых условий.

III

Order to stewards and the study of time,
Correct in books, was earlier than this
But joined this by the wires I watched from train,
Slackening of wire and posts' sharp reprimand,
In month of August to a cottage coming.

Being alone, the frightened soul
Returns to this life of sheep and hay
No longer his: he every hour
Moves further from this and must so move,
As child is weaned from his mother and leaves home
But taking the first steps falters, is vexed,
By opposite strivings for entropic peace,
Retreat to lost home or advance to new,
Happy only to find home, a place
Where no tax is levied for being there.

So, insecure, he loves and love
Is insecure, gives less than he expects.
He knows not if it be seed in time to display
Luxuriantly in a wonderful fructification
Or whether it be but a degenerate remnant
Of something immense in the past but now
Surviving only as the infectiousness of disease
Or in the malicious caricature of drunkenness;
Its end glossed over by the careless but known long
To finer perception of the mad and ill.

Moving along the track which is himself,
He loves what he hopes will last, which gone,
Begins the difficult work of mourning,
And as foreign settlers to strange country come,
By mispronunciation of native words
And intermarriage create a new race,
A new language, so may the soul
Be weaned at last to independent delight.

Startled by the violent laugh of a jay
I went from wood, from crunch underfoot,
Air between stems as under water;
As I shall leave the summer, see autumn come
Focusing stars more sharply in the sky,
See frozen buzzard flipped down the weir
And carried out to sea, leave autumn,
See winter, winter for earth and us,
A forethought of death that we may find ourselves at death
Not helplessly strange to the new conditions.

IV

Настало время уничтожить ошибку.
Стулья выносят из сада, беседы
Летние смолкли на побережье,
До бурь, после гостей и птиц:
Смех в санаториях реже и реже,
Неясно леченье; шумный безумец
В спокойствие страшное погрузился.

Это учёт взросленья, знанья;9
Первое отличье от первой невинности -
Чувство холода и пустоты,
Вечно рыдать, подолгу спать,
Страха защита, тычки, глумленье;
Бормотанье и мышц дрожанье,
С воображеньем слов искаженье.
Припух череп, пузо вспучено,
Обмен шляпами и сближенье -
Богато и глупо, бедно и скучно.

Палые листья знают, дети,
Играя дымящимся щелочным наконечником
Или в футбол среди луж, знают:
Это день пожирателя и дракона,
Приказы даются врагу во время
Подземной пролиферации плесени,
Шёпота и случайных вопросов,
Чтоб заражённого в доме его тревожить,
Чтоб уничтожить цветение плоти,
Хитрые игры ума, подтвердить:
От общепринятого отклонений нет.
С организованным страхом сросся скелет.10

Ведь так и кончится это,11
Учёт взросленья, история знанья,
Сонливость сильней, всегда в себе,
Жить вместе при погоде мерзкой,
Бездверная комната, в доме течь,
Плохие друзья в плохое время.

Ты, с кем гуляю, кого касаюсь
Иль ожидаю, как некое благо,
Мы знаем, знаем то, что любви
Нужны не только волненье слиянья,
Прощанье внезапное, самоуверенное,
Каблук на последних побегах трав,
Самоуверенность корня в почве,
Нужна ей смерть, смерть зерна, наша смерть,
Смерть старой партии; бросить их
В угрюмой долине, где нет друзей,
Старую партию нужно забыть весной,
Жестокая стерва и мастер езды верхом
Мертвы под землёй; в озере чистом
Развалился жених, красивый. Там, глубоко.12

IV

It is time for the destruction of error.
The chairs are being brought in from the garden,
The summer talk stopped on that savage coast
Before the storms, after the guests and birds:
In sanatoriums they laugh less and less,
Less certain of cure; and the loud madman
Sinks now into a more terrible calm.

This is the account of growing, of knowing;
First difference from first innocence
Is feeling cold and nothing there,
Continual weeping and oversleeping,
Is mocking, nudging, and defence of fear;
Verbal fumbling and muscle mumbling,
Imagination by mispronunciation.
Sebaceous belly, swollen skull,
Exchanging hats and calling dear
Are rich and silly, poor and dull.

The falling leaves know it, the children,
At play on the fuming alkali-tip
Or by the flooded football ground, know it -
This is the dragon's day, the devourer's:
Orders are given to the enemy for a time
With underground proliferation of mould,
With constant whisper and with casual question,
To haunt the poisoned in his shunned house,
To destroy the efflorescence of the flesh,
The intricate play of the mind, enforce
Conformity with the orthodox bone.
With organized fear, the articulated skeleton.

For this is how it ends,
The account of growing, the history of knowing,
As more comatose and always in,
Living together in wretched weather
In a doorless room in a leaking house,
Wrong friends at the wrong time.

You whom I gladly walk with, touch,
Or wait for as one certain of good,
We know it, know that love
Needs more than the admiring excitement of union,
More than the abrupt self-confident farewell,
The heel on the finishing blade of grass,
The self-confidence of the falling root,
Needs death, death of the grain, our death,
Death of the old gang; would leave them
In sullen valley where is made no friend,
The old gang to be forgotten in the spring,
The hard bitch and the riding-master,
Stiff underground; deep in clear lake
The lolling bridegroom, beautiful, there.
1 Четыре части стихотворения связаны с четырьмя временами года, первая часть - с весной, вторая - с летом, третья - с осенью, четвёртая - с зимой.
2 Курт Гроот и Герхарт Мейер - молодые немецкие рабочие, с которыми Оден познакомился в Берлине.
3 Речь идёт об уличных боях, распространённых в те годы в городах Германии.
4 Гессен - земля (административная единица) Германии, Гутенсберг (правильно - Гуденсберг) - город в Гессене.
5 Базальтовая гора (Der Scharfenstein) около Гуденсберга.
6 Приводимые в данной строфе рассужденья навеяны работами Д. Г. Лоуренса 'Психоанализ и бессознательное' ('Psychoanalysis and the Unconscious') и 'Фантазия на тему о бессознательном' ('Fantasia of the Unconscious'). Приведём пространную цитату из первой работы: 'Возьмем, к примеру, человеческий зародыш, пребывающий в утробе матери. Обладает ли плод сознанием? Видимо, должен обладать, ибо наделен способностью к независимому саморазвитию. В то же время его сознание не может быть идеальным и церебральным, ибо зарождение первичного сознания, то есть сознания на стадии утробного развития, предшествует первым признакам появления мозга. Тем не менее это уже целостное, индивидуальное сознание, имеющее свою собственную индивидуальную цель, обладающее своим собственным, индивидуальным ритмом развития'. Вопросы 'дуализма дневного и ночного бытия' рассматриваются Лоуренсом во второй работе.
7 Христос.
8 Эту и следующую строки Оден убрал из поздней, финальной версии стихотворения.
9 Эту строфу Оден убрал из поздней, финальной версии стихотворения.
10 Эту строку Оден убрал из поздней, финальной версии стихотворения.
11 Эту строфу Оден убрал из поздней, финальной версии стихотворения.
12 Концовка стихотворения насыщена сложной символикой. Приведём некоторые варианты толкования. Комментатор Одена Джона Фуллера соотносит фразу 'смерть, смерть зерна, наша смерть (death, death of the grain, our death)' с фразой 'Это Рождение было / Тяжёлой и горькой агонией для нас, как Смерть, наша смерть (This Birth was / Hard and bitter agony for us, like Death, our death)' из стихотворения Т. С. Элиота 'Паломничество волхвов'. 'Смерть зерна (death of the grain)' отсылает сразу к двум источникам. Первый - Евангелие от Иоанна (XII, 24): 'Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода'. Связанный с первым второй источник - автобиография Андре Жида 'Если зерно не умрёт', в которой автор рассказывает о путешествии в Алжир и своих гомосексуальных опытах. Здесь прослеживается явная параллель с Оденом, который во время поездки в Германию в 1928-1929 годах, нашедшей отражение в данном стихотворении, осознал свою гомосексуальную ориентацию. По мнению Фуллера, 'старая партия (the old gang)' - это партия тори, а 'жестокая стерва и мастер езды верхом (the hard bitch and the riding-master)' связаны с тем социальным классом, который воплощают тори. Однако возможно и другая трактовка, имеющая не социальный, а сексуальный подтекст. Слово 'gang' можно перевести и как 'ватага, компания' (одно из значений используемого в переводе слова 'партия' частично передаёт данный смысл - партия как брачный альянс). Тогда 'жестокая стерва' может символизировать неудачу героя с женщинами, а 'мастер езды верхом' - сексуального партнёра (как русское слово 'езда', так и английское слово 'riding' могут обозначать половой акт, например, среди значений выражения 'easy rider' есть следующие: умелый любовник; женщина, легко соглашающуюся на половой контакт). Предположение Фуллера, что 'развалившийся жених (the lolling bridegroom)' - Христос, представляется неубедительным. Более вероятные толкования: Нарцисс или Флеб (Т. С. Элиот, 'Бесплодная земля', 'Смерть от воды').

Костры

Глянь! К укреплённой ферме
Эта дорога ведёт.
Слушай! Петух поёт
В чужой долине.

Мы, атлеты, упорны?
Идти ли на приступ нам?
Там - капканы, а там -
Сокол кровавый.

Вот и горн эскадрона
Вслед атаке звучит,
А за спиной стоит
Грохот лавины.

В легенде всё было просто:
Держись средь кутерьмы;
Но не в легенде мы,
Всё тут непросто.

В слабости же доколе;
По дорогам кружа,
Мелкий шажок ежа
Иль рыбий фатом1.

Туда от костров в саду
Горький восходит дым,
Где мы, горячи, сидим:
Не оставлять же

Двойных предателей нам,
Когда удача и жар,
Пока не двойной удар.
Вот мы и вместе.
The Bonfires

Look there! The sunk road winding
To the fortified farm.
Listen! The cock's alarm
In the strange valley.

Are we the stubborn athletes;
Are we then to begin
The run between the gin
And bloody falcon?

The horns of the dark squadron
Converging to attack;
The sound behind our back
Of glaciers calving.

In legend all were simple,
And held the straitened spot;
But we in legend not,
Are not simple.

In weakness how much further;
Along what crooked route
By hedgehog's gradual foot,
Or fish's fathom.

Bitter the blue smoke rises
From garden bonfires lit,
To where we burning sit:
Good, if it's thorough,

Leaving no double traitor
In days of luck and heat,
To time the double beat,
At last together.
1 Фатом - морская сажень.

Прогулки в воскресенье

Прогулки в воскресенье,
Миновало трудовое бденье.
Ходят победители,
Солидны, обходительны.

Весь день сиди,
В окно гляди,
За ними повторяй,
Что нужно - то и знай
О тех, кто привносили
Странность образов,
В коттеджах старых - с новой музыкой,
Так много совершили,
Даже в мыслях не держали
Анонимные пасквили,
Контрзаговор в подвале;
Хотя по ночам,
Преследуемы врагами,
За внешнее держатся сами;
Прочно сидеть, отрицать -
И получится избежать;
Хотя по ночам
От страха кричат.

Сын для отца -
Жизнь без конца,
Хоть срок истёк,
Девиз на вратах
Мхом порос,
Годы идут,
То там, то тут
Тот римский нос
Заметят в деревнях,
И сын отца
Знает, что они сказали,
Как они поступали.

И смысла нет юлить,
Притворство в поведенье
Порождено желанием вскормить,
Что было страхом
Лихорадки, невезенья,
Наводит ужас махом,
Лишь точно имена напомни,
Потребность в шарме,
Для точных слов
У точных переправ,
Что средствами к существованью было,
То ныне протяжённость, рослость,
Слова и прочность,
Виктория, история,
Торжественные и не очень милые.
On Sunday Walks

On Sunday walks
Past the shut gates of works
The conquerors come
And are handsome.

Sitting all day
By the open window,
Say what they say,
Know what to know,
Who brought and taught
Unusual images
And new tunes to old cottages,
With so much done,
Without a thought
Of the anonymous lampoon,
The cellar counterplot,
Though in the night,
Pursued by eaters,
They clutch at gaiters
That straddle and deny
Escape that way,
Though in the night
Is waking fright.

Father by son
Lives on and on,
Though over date
And motto on the gate
The lichen grows
From year to year,
Still here and there
That Roman nose
Is noticed in the villages,
And father's son
Knows what they said
And what they did.

Not meaning to deceive,
Wish to give suck
Enforces make-believe,
And what was fear
Of fever and bad-luck
Is now a scare
At certain names,
A need for charms,
For certain words
At certain fords,
And what was livelihood
Is tallness, strongness,
Words and longness,
All glory and all story,
Solemn and not so good.

Короткие стихи

   ***

Ссорься, на войну езжай,
Бар герою оставляй;
Льва убей, не будь как раб,
Чтобы не думали: ты - слаб.

   ***

У няни на сносях
С друзьями просто швах.

   ***

Когда он рад,
Она - как ад;
Она - опора,
Когда он хворый.

   ***

Вам до святого так далеко,
Что жалобы сносите вы нелегко,
Иначе не следует отрицать:
Возможно, вы не пытались им стать.

   ***

Боюсь, что Богу Британский музей
Предпочтут немало очкастых пней.

   ***

Я начинаю терять терпенье
От собственных связей и отношений:
Они не душевные
И не дешёвые.

   ***

Те, кто не ищут причин,
Погибнут, действуя;
Те, кто не действуют
Погибнут по этой причине.

   ***

Будет дорог нам навек
Вертикальный человек,
Хоть не ценим никого,
Лишь горизонтального.

   ***

Они перестали искать
Но продолжали болтать,
Не помогали,
Но ослабляли.

Они подчинили свет,
Но прав у них нет,
Их жизней итог -
Война и сынок.

Желая не зла,
А только тепла,
Оказались спящими
На куче горящей.

   ***

Личное в местах публичных
Выглядит умней и милей,
Чем публичное в местах личных.
Shorts

   ***

Pick a quarrel, go to war,
Leave the hero in the bar;
Hunt the lion, climb the peak:
No one guesses you are weak.

   ***

The friends of the born nurse
Are always getting worse.

   ***

When he is well
She gives him hell,
But she's a brick
When he is sick.

   ***

You're a long way off becoming a saint
So long as you suffer from any complaint;
But, if you don't, there's no denying
The chances are that you're not trying.

   ***

I'm afraid there's many a spectacled sod
Prefers the British Museum to God.

   ***

I'm beginning to lose patience
With my personal relations:
They are not deep,
And they are not cheap.

   ***

Those who will not reason
Perish in the act:
Those who will not act
Perish for that reason.

   ***

Let us honour if we can
The vertical man,
Though we value none
But the horizontal one.

   ***

These had stopped seeking
But went on speaking,
Have not contributed
But have diluted.

These ordered light
But had no right,
These handed on
War and a son.

Wishing no harm
But to be warm,
These fell asleep
On the burning heap.

   ***

Private faces in public places
Are wiser and nicer
Than public faces in private places.

Счастливый конец

Дуралей, дуралей
В школе был ещё глупей,
Забияк же бил, ей-ей.

Младший сын, младший сын
Не из умных был детин,
Удивлял же без причин.

Может статься, может статься,
Мы сошлись покрасоваться,
Кто-то ж должен без отца оказаться.

Осуществить
Делам дано
Всё в жизни, но
Любовь - в любви,
Сказ - в сказе. Вот.
Там всем везёт.
Happy Ending

The silly fool, the silly fool
Was sillier in school
But beat the bully as a rule.

The youngest son, the youngest son
Was certainly no wise one
Yet could surprise one.

Or rather, or rather,
To be posh, we gather,
One should have no father.

Simple to prove
That deeds indeed
In life succeed,
But love in love,
And tales in tales
Where no one fails.

Эта лунная красота

Не исторична
Красота луны -
Извечна, цельна.
А станет всё же
На что похоже -
То лишь влюбилась
И изменилась.

Всё это сон
Былых времён;
Что было сном,
Исчезнет днём;
Времён шажки -
Сердцам штрихи;
Ждёт дух возврат
Своих утрат.

Но дух-то страждал
Не этой жажды,
Покончив с ней,
Не стал вольней;
До светлых дней
Не будет вновь
Сладка любовь,
Во взоре грусть
Не просквозит.
This Lunar Beauty

This lunar beauty
Has no history,
Is complete and early;
If beauty later
Bear any feature
It had a lover
And is another.

This like a dream
Keeps other time,
And daytime is
The loss of this;
For time is inches
And the heart's changes
Where ghost has haunted,
Lost and wanted.

But this was never
A ghost's endeavor
Nor, finished this,
Was ghost at ease;
And till it pass
Love shall not near
The sweetness here
Nor sorrow take
His endless look.

Вопрос

Задать трудный вопрос просто:
Спросить при встрече,
Просто взглянув, как знакомый,
К чему идёте
И как живёте;
Задать трудный вопрос просто,
Простой поступок сбитого с толку.

Но ответ понять
Трудно, и трудно запоминать:
На лестнице или у берега
Уши, что слышат,
Как слова рассказывают,
Глаза, что видят,
Как руки подсказывают,
Никогда не уверены
В том, что они изучали
Из того, как это всё создавали,
Забывать слушать и видеть -
Забвение делать лёгким,
Помня только метод запоминания,
По-другому только помня,
Только странно волнующую ложь,
Опасаясь
Помнить безразличных рыб,
Разлетевшихся птиц, покорных овец.

Пока же, память теряя,
Призрачны птица, овца и рыба,
И призраки должны опять
Боль себе причинять.
Трусость стенает,
К ветру в небе взывает,
К воде - холодность,
К господину - покорность.

Восстановит ли память тогда
Лестницы и берега,
Встречи и встреченных;
Будет птица летать,
Будет рыба нырять,
Овцы, не переча,
Подчиняются по-овечьи;
Может любовь помнить
И вопрос, и ответ,
Чтобы вновь обрести
Обильное, тёмное, тёплое на пути?
The Question

To ask the hard question is simple:
Asking at meeting
With the simple glance of acquaintance
To what these go
And how these do;
To ask the hard question is simple,
The simple act of the confused will.

But the answer
Is hard and hard to remember:
On steps or on shore
The ears listening
To words at meeting,
The eyes looking
At the hands helping,
Are never sure
Of what they learn
From how these things are done,
And forgetting to listen or see
Makes forgetting easy,
Only remembering the method of remembering,
Remembering only in another way,
Only the strangely exciting lie,
Afraid
To remember what the fish ignored,
How the bird escaped, or if the sheep obeyed.

Till, losing memory,
Bird, fish, and sheep are ghostly,
And ghosts must do again
What gives them pain.
Cowardice cries
For windy skies,
Coldness for water,
Obedience for a master.

Shall memory restore
The steps and the shore,
The face and the meeting place;
Shall the bird live,
Shall the fish dive,
And sheep obey
In a sheep's way;
Can love remember
The question and the answer,
For love recover
What has been dark and rich and warm all over?

"Что в голове твоей, лапочка, птичка?.."

Что в голове твоей, лапочка, птичка?
Мысли - как перья, как жизни тупик1?
Заняться любовью? Проверить наличку?
На ювелиров устроить набег?

Открой же скорей глаза, лежебока,
Своими руками поймай меня,
Всё, что привычно, исследуй строго,
Замри на исходе тёплого дня.

С вихрем, мой змей, взметнись в исступленье,
Птиц ужасни, в небе темень разлей,
Сделай меня другим на мгновенье,
Сердце пронзи и мною владей.
What's in your mind, my dove, my coney?..

What's in your mind, my dove, my coney;
Do thoughts grow like feathers, the dead end of life;
Is it making of love or counting of money,
Or raid on the jewels, the plans of a thief?

Open your eyes, my dearest dallier;
Let hunt with your hands for escaping me;
Go through the motions of exploring the familiar;
Stand on the brink of the warm white day.

Rise with the wind, my great big serpent;
Silence the birds and darken the air;
Change me with terror, alive in a moment;
Strike for the heart and have me there.
1 По мнению комментатора Одена Джона Фуллера, фраза 'the dead end of life' указывает на следующее место в работе Д. Г. Лоуренса 'Психоанализ и бессознательное' ('Psychoanalysis and the Unconscious'): 'The Word cannot be the beginning of life. It is the end of life, that which falls shed. The mind is the dead end of life'. ('Слово не может быть началом жизни. Оно конец жизни, опавший лист. Разум - тупик жизни'.)

"В ту ночь, когда восторг..."

В ту ночь, когда восторг
По венам в нас бежал,
Залп утра каждый ждал,
Лишь полыхнёт восток.

Но милостив рассвет,
И с каждым днём покой,
Что рос в тиши, сильней
Чем утра нервный смех,

Никто и не узрит
Преступника позор,
В очках любви твой взор
Её лишь различит.
That night when joy began

That night when joy began
Our narrowest veins to flush,
We waited for the flash
Of morning's levelled gun.

But morning let us pass,
And day by day relief
Outgrows his nervous laugh,
Grown credulous of peace,

As mile by mile is seen
No trespasser's reproach,
And love's best glasses reach
No fields but are his own.

"Зачем так просто..."

Зачем так просто,
Зачем же мало,
Зачем то славно,
Что меж двоих,
Тебе - моё.
О чём и стих.

Кто с кем - ответ
У простыней.
Пойдём, мой свет,
Целуй скорей,
Забыв всё разом,
И даже разум.

А рок - в свой срок,
Но не изменили
И не забыли
То, что вначале
О сердце сердцем
Сердцу сказали.
For what as easy

For what as easy
For what though small,
For what is well
Because between,
To you simply
From me I mean.

Who goes with who
The bedclothes say,
As I and you
Go kissed away,
The data given,
The senses even.

Fate is not late,
Nor the speech rewritten,
Nor one word forgotten,
Said at the start
About heart,
By heart, for heart.

"Тихой ночью видно..."

Тихой ночью видно
Остров бобовидный
И слугу: урод смешной,
Наблюдательный порой.

О плоды, с верандой дом!
В бухте пароход вдали
Лето огласил гудком:
Вы ушли.
Seen when nights are silent

Seen when nights are silent,
The bean-shaped island,
And our ugly comic servant,
Who was observant.

О the veranda and the fruit,
The tiny steamer in the bay
Startling summer with its hoot:-
You have gone away.

Куда ты?1

'Куда ты? - спешащему молвил сидящий. -
Опасна долина, где домны горят.
Там смрад, кто вдыхает - свой разум теряет.
Ущелья таких храбрецов поглотят'.

'Представь же, - проворному молвил покорный, -
Что в сумерках медленным будет твой путь,
Внимательным зреньем увидишь лишенья,
И с твёрдой дороги придётся свернуть'.

'Вон птица, - дерзавшему молвил дрожавший, -
В корявых ветвях притаилась и ждёт,
Забудешься - лихо слетит к тебе тихо,
Опасную рану тебе нанесёт'.

'Из дома', - сидящему молвил спешащий.
'Ты трусишь', - покорному молвил проворный.
'Ты - жертва', - дрожавшему молвил дерзавший.
И бросил он их. И бросил он их.
"O where are you going?" said reader to rider

"O where are you going?" said reader to rider,
"That valley is fatal when furnaces burn,
Yonder's the midden whose odors will madden,
That gap is the grave where the tall return."

"O do you imagine," said fearer to farer,
"That dusk will delay on your path to the pass,
Your diligent looking discover the lacking
Your footsteps feel from granite to grass?"

"O what was that bird," said horror to hearer,
"Did you see that shape in the twisted trees?
Behind you swiftly the figure comes softly,
The spot on your skin is a shocking disease."

"Out of this house" - said rider to reader,
"Yours never will" - said farer to fearer,
"They're looking for you" - said hearer to horror,
As he left them there, as he left them there.
1 Стилизация под английскую народную песню 'The Cutty Wren' ('Крапивник').

Дядя Генри1

   Когда в 'Летучем Шотландце'
полно охотников - еду на юг2,
встаю после кофе, покидаю
   леди Ставки3.

   Готовый к вадости,
бываю ваз в год в Виме, Дамаске,
в Мавокко4 ищу новое не-
   севьёзное место.

   Вам не узнать, где двуга найду,
обвовожительное созданье,
как гвеческий бог, и пведан всецело:
   сладостно очень!

   Всё, что имеют, несут
Абдул, Нино, Манфвед, Коста
женщинам, ибо они вождают
   таких пвеквасных детишек!
Uncle Henry

   When the Flyin' Scot
fills for shootin', I go southward,
wisin' after coffee, leavin'
   Lady Starkie.

   Weady for some fun,
visit yearly Wome, Damascus,
in Mowocco look for fwesh a-
   -musin' places.

   Where I'll find a fwend,
don't you know, a charmin' cweature,
like a Gweek God and devoted:
   how delicious!

   All they have they bwing,
Abdul, Nino, Manfwed, Kosta:
here's to women for they bear such
   lovely kiddies!
1 Стихотворение-пародия, написанное от лица педераста с дефектом речи.
2 'Летучий Шотландец' - экспресс между Лондоном и Эдинбургом. Смысл данных строк следующий: когда многие едут в Шотландию поохотиться, дядя Генри отправляется в южные страны.
3 Речь идёт об Энид Старки (Enid Starkie), исследовательнице французской литературы, авторе работы 'Артюр Рембо в Абиссинии'. Для Одена в данном случае представляет интерес связь гомосексуализма и Африки.
4 Следует упомянуть об автобиографии Андре Жида 'Если зерно не умрёт', в которой автор рассказывает, как во время путешествия в Алжир Оскар Уайльд устроил ему 'свидание' с мальчиком-арабом. Этот гомосексуальный опыт сильно повлиял на Жида.

Обдумай

Обдумай: каково сейчас.
Как смотрит ястреб1 или авиатор
В разрыв внезапный туч, гляди
На тлеющий окурок на бордюре,
В саду гуляют первый раз в году.
А после полюбуйся видом гор
Из затемнённых окон Спорт-отеля;
И присоединись к неполным группам,
Опасным, в форме и в мехах, беспечным,
Составившим созвездья за столами,
Чтоб чувства их подпитывать - оркестр,
А по цепочке - фермеры и псы
Сидят на кухнях в грозовых болотах.

Давно, Антагонист2 верховный
(Кит северный - и тот не так могуч),
Древнейший, мрачный (раз конечна жизнь),
В Корнуолле, Мендипе3 или Пеннинской топи4
Твой отзыв о владельцах рудников
Был без ответа, к смерти их подвиг -
Лежат в земле, и им не навредить.
К поклонникам речь держишь каждый день
У вод заиленных, заброшенных заводов,
В засушенных садах, в ущельях, где безмолвье,
Где псы волнуются или стреляли в птиц.
То зло, с которым борются, исправь:
Порт посети и, прерывая
Ленивую беседу в баре
Поблизости от солнечной воды,
Кивни всем избранным и созови
Юнцов больных, любезных, женщин -
В приходах сельских твои люди-одиночки;
Мобилизуй ту мощь, что скрыта
В земле (из-за которой фермер - грубый),
В глазах куниц и в заражённой бухте.
Тогда, готовый, свой пусти слушок
(Ужасный тем, насколько он противен),
Который, расширяясь, должен стать
Основной для опасности, тревоги,
Людей раскидывая (как бумажки,
Лохмотья, ветошь вдруг порыв сметает),
Охваченных неврозом и кошмаром.

Делец, бросаешь тесный кабинет,5
Где деньги делаешь, но их не тратишь, -
Посыльный с машинисткой не нужны;
Конец игре и для тебя, и для других,
Кто в думах топчут тапками газоны
Близ Храма или в Колледжском Дворе,
Кто - няни, кто живут в одних трусах
И спят со всеми, и играют в файвз6.
Все ищущие счастье повторяют
Всю траекторию твоих желаний,
Но - поздно; день, что ближе к нам теперь,
Уж далеко не тот далёкий день:
Шуршанье платьев и чеканный шаг,
Награды разорившимся юнцам.
Итак, ты не сбежишь отсюда, нет,
Хоть вещи упакуешь и за час,
В объезд гудящих автомагистралей:
Твой срок настал; добыча фуги7,
Неровного дыханья, смены власти
За беспокойством переходных лет,
Чтоб взрывом мании за миг распасться или
Навек в классическую впасть усталость.
Consider

Consider this and in our time
As the hawk sees it or the helmeted airman:
The clouds rift suddenly - look there
At cigarette-end smouldering on a border
At the first garden party of the year.
Pass on, admire the view of the massif
Through plate-glass windows of the Sport Hotel;
Join there the insufficient units
Dangerous, easy, in furs, in uniform,
And constellated at reserved tables,
Supplied with feelings by an efficient band,
Relayed elsewhere to farmers and their dogs
Sitting in kitchens in the stormy fens.

Long ago, supreme Antagonist,
More powerful than the great northern whale,
Ancient and sorry at life's limiting defect,
In Cornwall, Mendip, or the Pennine moor
Your comments on the highborn mining-captains,
Found they no answer, made them wish to die
- Lie since in barrows out of harm.
You talk to your admirers every day
By silted harbours, derelict works,
In strangled orchards, and a silent comb
Where dogs have worried or a bird was shot.
Order the ill that they attack at once:
Visit the ports and, interrupting
The leisurely conversation in the bar
Within a stone's throw of the sunlit water,
Beckon your chosen out. Summon
Those handsome and diseased youngsters, those women
Your solitary agents in the country parishes;
And mobilise the powerful forces latent
In soils that make the farmer brutal,
In the infected sinus, and the eyes of stoats.
Then, ready, start your rumour, soft
But horrifying in its capacity to disgust
Which, spreading magnified, shall come to be
A polar peril, a prodigious alarm,
Scattering the people, as torn-up paper
Rags and utensils in a sudden gust,
Seized with immeasurable neurotic dread.

Financier, leaving your little room
Where the money is made but not spent,
You'll need your typist and your boy no more;
The game is up for you and for the others,
Who, thinking, pace in slippers on the lawns
Of College Quad or Cathedral Close,
Who are born nurses, who live in shorts
Sleeping with people and playing fives.
Seekers after happiness, all who follow
The convolutions of your simple wish,
It is later than you think; nearer that day
Far other than that distant afternoon
Amid rustle of frocks and stamping feet
They gave the prizes to the ruined boys.
You cannot be away, then, no
Not though you pack to leave within an hour,
Escaping humming down arterial roads:
The date was yours; the prey to fugues,
Irregular breathing and alternate ascendancies
After some haunted migratory years
To disintegrate on an instant in the explosion of mania
Or lapse for ever into a classic fatigue.
1 По мнению комментатора Одена Джона Фуллера, фраза 'as the hawk sees it' указывает на следующее место в работе Д. Г. Лоуренса и 'Фантазия на тему о бессознательном' ('Fantasia of the Unconscious'): 'But there are, of course, also the two ways of volitional vision. We can see with the endless modern critical sight, analytic, and at last deliberately ugly. Or we can see as the hawk sees the one concentrated spot where beats the life-heart of our prey'. ('Но существуют, разумеется, и два способа волевого зрения. Мы можем все на свете рассматривать современным критическим, аналитическим или преувеличенно пессимистическим взглядом. Или же мы можем смотреть на всё так, как смотрит ястреб, то есть сосредоточивать свой взгляд на той одной-единственной точке, где бьётся сердце намеченной нами жертвы'.)
2 Джон Фуллер, ссылаясь на 'Потерянный рай' Мильтона и средневековый английский бестиарий, обоснованно полагал, что упоминаемый в следующей строфе кит символизирует дьявола. В верховном Антагонисте он тоже усматривал дьявола (хотя и не писал об этом прямо), которого Оден наделял чертами цензора. Согласившись с первым предположением (кит - дьявол), мы вынуждены признать несостоятельность второго (иначе обе строки превращаются в бессмыслицу).
Эдвард Мендельсон считал, что верховный Антагонист воплощает в себе внутреннего врага человека, страхи и подавление любви. Тогда остаётся неясным, как такой внутренний враг способен совершать вполне конкретные действия по отношению к вполне конкретным людям.
Предложим свою трактовку образа: верховный Антагонист - персонификация духа противоречия, чья роль в мировом развитии соотносима, например, с законами диалектики Гегеля.
3 Мендип Хиллс - горная цепь в Англии.
4 Около Пеннинских гор есть много торфяных болот. Также см. стихотворение Одена Водораздел (The Watershed).
5 Первые восемь строк третьей строфы отсутствуют в финальной версии стихотворения.
6 Игра в мяч.
7 Диссоциативная фуга - болезнь, характеризующаяся внезапным, но целенаправленным переездом в незнакомое место, после чего больной забывает всё о себе.

Скиталец1

Рок тёмен, следы его глубже впадин морских.
Какому мужчине выпадет
Весной: появленье светолюбивых цветов;
Сходит лавина, белый снег со скалы,
Так и ему нужно покинуть свой дом,
Облачно-мягкой рукой по-женски его не сдержать;
И тот мужчина идёт
Мимо наместников, через лес,
Странник к странникам, над неосушенным морем,
Душащею водой, что для рыбы - дом,
Иль по холмам, одинок, как осколок,
Вдоль ручьёв, словно птица,
За которой камень летит, неспокойная птица.

Свешена голова, утомлённая к вечеру,
О доме мечтается,
О приветствии, льющемся из окна,
Поцелуе жены под одной простынёй;
Но, бодрствуя, видит
Стаи птиц безымянных; из проёмов дверных - голоса
Новых мужчин, любящих по-иному.

Спаси его от разбойников,
От внезапных тигра прыжков из угла;
Защити его дом,
Его неспокойный дом, где считают дни,
От молнии защити,
От постепенной разрухи, расползающейся, как пятно;
Преобразуя число из неясного в определённое,
Принеси радость, принеси день его возвращенья,
Счастливый с рассвета, с наступления дня.
The Wanderer

Doom is dark and deeper than any sea-dingle.
Upon what man it fall
In spring, day-wishing flowers appearing,
Avalanche sliding, white snow from rock-face,
That he should leave his house,
No cloud-soft hand can hold him, restraint by women;
But ever that man goes
Through place-keepers, through forest trees,
A stranger to strangers over undried sea,
Houses for fishes, suffocating water,
Or lonely on fell as chat,
By pot-holed becks
A bird stone-haunting, an unquiet bird.

There head falls forward, fatigued at evening,
And dreams of home,
Waving from window, spread of welcome,
Kissing of wife under single sheet;
But waking sees
Bird-flocks nameless to him, through doorway voices
Of new men making another love.

Save him from hostile capture,
From sudden tiger's leap at corner;
Protect his house,
His anxious house where days are counted
From thunderbolt protect,
From gradual ruin spreading like a stain;
Converting number from vague to certain,
Bring joy, bring day of his returning,
Lucky with day approaching, with leaning dawn.
1 Комментатор Одена Джона Фуллер указывает на два средневековых текста, с которыми перекликается стихотворение Одена: 'The Wanderer' и 'Sawles Warde'. Со своей стороны, учитывая интерес Одена к творчеству Д. Г. Лоуренса, укажем на роман 'Флейта Аарона'.

Наблюдатели1

Я из окна смотрю на ночи хмарь:
Лицо часов на церкви, пирс, фонарь
И год, и больше прогорит;
И тишина в ушах гудит;
Все семьи погасили свет теперь.

Всё неподвижно, если мрак разлит;
Сирень по-заговорщицки молчит -
Как умерла; а где флагшток -
Медведица Большая2 - знак! -
Над Хеленсборо3 высоко висит.

Китая барабан4 пророчит, но
Для движущейся крови всё равно:
Петляя, тянет без конца
Перешагнуть за тень отца,
Хоть всем долина грусти суждена.

Пора настала снегу рыхлым стать,
В лабораториях всё изучать
Быстрей, и камеры торчат
В лесу; из-за былых утрат
Желанья, как ищейку, не сдержать.

О Господин Пределов5, света, тьмы,
Создатель, что вложил табу в умы,
Влиятельные близнецы,
Всей правомерности творцы6,
Взгляните снисходительно: вот мы.

Учитель, что на всех наводит страх,
Не может карандаш найти, в слезах;
Он марок, бабочек знаток,
Он хочет злость смирить хоть как-
нибудь в экзаменаторских умах.

Никто не видел вас, не скажет: 'Тут
С недавних пор кого-то метки ждут'.
Но ночью вы явились мне,
Какими видел вас во сне,
Как те, что дом безлюдный стерегут.

Под солнцем, в дождь, с оружием в руках,
В дверных проёмах7 или на хребтах,
Вы - всюду, где лесок, залив,
С угрозой вечной примирив
Наш мир, бессонно стоя на часах.

Мы знаем, вы угрюмы и тихи,
Обидчивы и помните грехи,
Но сердце вам подчинено,
Хоть мы разобщены давно,
И к ближним в частной жизни все глухи.

Смотрите, но не пристально, на нас;
Незваные, мы все больны сейчас8,
Имея вид павлина, крыс
Отвагу иль крота девиз,
И мы лишь хитростью минуем вас.

Путь небольшим пребудет городок.
Да и какому сити будет впрок,
Чтоб нужды удовлетворить,
Его пять акров поглотить,
Частицу Англии, наш уголок?

Полиция, Пирс, Провост9 - их беречь,
Из пляжа с кортом сделать место встреч,
Где посетителя всегда,
Хоть и внезапно, красота
Речей и лиц легко могла б увлечь.

Вы охраняли, не сочтя за труд,
Линденс, Фернтауэр, Весто10, мой закут,
Прошу о них не забывать
И терпеливо наблюдать
За ними и весь следующий год.

Мечты ребят, которым я сосед:
Иль чемпионство, иль велосипед;
И берег северный опять
За них прошу вас - защищать;
Для них период важный настаёт.

Пусть будут все умелыми в делах,
Как и по части трёпа и утех,
Им в ухищреньях проку нет;
А мы, неловкие, ждём бед,
И красота, здоровье - лишь в мечтах.

Часы бьют десять, чайник закипел,
Я голоса любимых услыхал.
Объект любви моей притом:
Играющие в бадминтон11,
Голландия, Алексис, Фавел12.

Всё ближе лето. Если б одному
Голодному провидцу кутерьму
Узреть: из наших из ворот
Она по улицам пойдёт.
Нам ваша мощь нужна, чтоб никому

Уже не избежать толпы такой;
Лупя, не чувствуя ушибов боль,
И комнатах, и всюду ди-
ко закружитесь, как среди
Полей, гримасничая день-деньской13.
The Watchers

Now from my window-sill I watch the night,
The church clock's yellow face, the green pier light
Burn for a new imprudent year;
The silence buzzes in my ear;
The lights of near-by families are out.

Under the darkness nothing seems to stir;
The lilac bush like a conspirator
Shams dead upon the lawn, and there
Above the flagstaff the Great Bear
Hangs as a portent over Helensburgh.

But deaf to prophecy or China's drum
The blood moves strangely in its moving home,
Diverges, loops to travel further
Than the long still shadow of the father,
Though to the valley of regret it come.

Now in this season when the ice is loosened,
In scrubbed laboratories research is hastened
And cameras at the growing wood
Are pointed; for the long lost good,
Desire like a police-dog is unfastened.

О Lords of Limit, training dark and light
And setting a tabu 'twixt left and right,
The influential quiet twins
From whom all property begins,
Look leniently upon us all to-night.

Oldest of masters, whom the schoolboy fears
Failing to find his pen, to keep back tears,
Collecting stamps and butterflies
Hoping in some way to appease
The malice of the erratic examiners.

No one has seen you: none can say, "Of late -
Here. You can see the marks - They lay in wait,"
But in my thoughts to-night you seem
Forms which I saw once in a dream,
The stocky keepers of a wild estate.

With guns beneath your arms, in sun and wet,
At doorways posted or on ridges set,
By copse or bridge we know you there
Whose sleepless presences endear
Our peace to us with a perpetual threat.

We know you moody, silent, sensitive,
Quick to be offended, slow to forgive,
But to your discipline the heart
Submits when we have fallen apart
Into the isolated personal life.

Look not too closely, be not over-quick;
We have no invitation, but we are sick,
Using the mole's device, the carriage
Of peacock or rat's desperate courage,
And we shall only pass you by a trick.

Permit our town here to continue small,
What city's vast emotional cartel
Could our few acres satisfy
Our rival in intensity
The field of five or six, the English cell?

Preserve our Provost, Piermaster, Police,
Making swimming-bath and tennis-club a place
Where almost any summer day
A visitor is carried away
By unexpected beauty of speech or face.

Well you have watched before, but watch again
The Lindens, Ferntower, Westoe, and this pen,
Remember them especially please,
Throughout the coming year with these
Be very very patient, gentlemen.

At the end of my corridor are boys who dream
Of a new bicycle or winning team;
On their behalf guard all the more
This late-maturing Northern shore,
Who to their serious season must shortly come.

Give them spontaneous skill at holding rein,
At twisting dial, or at making fun,
That these may never need our craft,
Who, awkward, pasty, feeling the draught,
Have health and skill and beauty on the brain.

The clocks strike ten: the tea is on the stove;
And up the stair come voices that I love.
Love, satisfaction, force, delight,
To these players of Badminton to-night,
To Favel, Holland, sprightly Alexis give.

Deeper towards the summer the year moves on.
What if the starving visionary have seen
The carnival within our gates,
Your bodies kicked about the streets,
We need your power still: use it, that none,

O, from their tables break uncontrollably away,
Lunging, insensible to injury,
Dangerous in a room or out wild-
-ly spinning like a top in the field,
Mopping and mowing through the sleepless day.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии значительно сократил, убрав строфы 3, 4, 6, 9, 11-16.
2 По мнению комментатора Одена Джона Фуллера, Большая Медведица - символ Советской России. Такое заключение основано на том, что Оден в те годы увлекался марксизмом.
3 Хеленсборо - город в Шотландии, где Оден преподавал два года в Larchfield Academy.
4 Китай в те годы находился в состоянии гражданской войны.
5 Фуллер указывает на связь с поэмой У. Блейка 'Вала, или Четыре Зоа': Спаситель (The Saviour) создаёт два Предела, первый - Предел Непроницаемости (the Limit of Opacity), названный Сатаной (Satan), второй - Предел Сжатия (the Limit of Contraction), названный Адамом (Adam).
6 Фуллер полагает, что речь идёт о древних Кабирах, сведения о которых Оден почерпнул из работы Д. Г. Лоуренса 'Апокалипсис' (глава XIV). Ссылаясь на черновик стихотворения, Фуллер указывает, что слово 'property' в тексте Одена следует понимать как 'propriety'. Данная трактовка вполне соответствует тем функциям, которые, согласно Лоуренсу, приписывались Кабирам.
7 Одна из ипостасей Кабиров - боги ворот.
8 Здесь снова можно усмотреть перекличку с Лоуренсом, считавшим больным западное общество начала XX века.
9 Провост - мэр города в Шотландии.
10 Названия местных домов, в которых жили друзья Одена.
11 Фуллер цитирует письмо Одена брату Джону, в котором упоминается игра в бадминтон.
12 Литературные аллюзии на произведения Марвелла ('The Character of Holland'), Вергилия ('Буколики', Эклога II) и Скелтона ('The Bowge of Courte').
13 Комментарий Фуллера в книге 'A Reader's Guide to W. H. Auden' (1970), не содержащий упоминания о Лоуренсе и Кабирах и трактующий финал стихотворения как прообраз марксисткой революции, сильно отличается от его же комментария в книге 'W.H. Auden: a commentary' (1998): там финал рассматривается как подражание языческим сатурналиям. Более поздний перевод выглядит и более правильным.

Подростковый возраст

С фигурой его матери очертаньями схожи,
Вершины гор, он помнит, всё больше и больше:
С лучшим пером склоняясь над картой в мечтаньях,
Он ищет в родных местах родственные названья.

Бродит по пастбищам он, у тихой воды гуляет;
Глупые дщери земли его лебедем представляют,
Что правдив, изгибая красивую шею к девчушке,
'Милая', - милым клювом плача в милое ушко.

Под деревьями летом люди играли;
'Милый мальчик, будь твёрд, как корни', - ему сказали;
Он несёт хорошие новости в мир суровый,
Улыбается, спорить с любым незнакомцем готовый.

Но из мира, который так сильно оберегает,
Сей пророк на закате странный привет получает:
Люди ревут: 'Трус! Трус!'; его лихорадит;
Великанша плачет: 'Обманщик', шаркает сзади.1
Adolescence

By landscape reminded once of his mother's figure
The mountain heights he remembers get bigger and bigger:
With the finest of mapping pens he fondly traces
All the family names on the familiar places.

In a green pasture straying, he walks by still waters;
Surely a swan he seems to earth's unwise daughters,
Bending a beautiful head, worshipping not lying,
"Dear" the dear beak in the dear concha crying.

Under the trees the summer bands were playing;
"Dear boy, be brave as these roots," he heard them saying:
Carries the good news gladly to a world in danger,
Is ready to argue, he smiles, with any stranger.

And yet this prophet, homing the day is ended,
Receives odd welcome from the country he so defended:
The band roars "Coward, Coward," in his human fever,
The giantess shuffles nearer, cries "Deceiver".
1 В последней строке можно усмотреть перекличку со стихотворением Бодлера 'Великанша'.

Изгнанники1

Какое пенье огласит восхожденье
Наше по фьорду, где нет свободы,
        Какой зов пастуха
        С вершины холма?
        Сломана ось,
        В изгнанье плестись...

В метках багаж, мы хотя бы сошли,
Все веселимся на развилке у топи,
        Практичной улыбкой,
        Безвредною сказкой
        Готовы встречать
        Любых новичков.

Бывалый с нагорья, всегда в штормовке,
Книжный червь, всех учащий всему,
        Собственник-бритт -
        Все встретились тут,
        Всякий кретин
        С задором своим.

Приготовлены комнаты, нас прописали,
Пора прогуляться до темноты,
        Увидеть, как
        Облупился фасад,
        На пирсе ряд
        Сосулек висит.

Миновав брошенный крысами док,
По скале - на сторожевой пункт,
        Форт на продажу,
        Оттуда взгляни же:
        У скал купаются,
        В стогах милуются.

Нам обувь начистят, подушки взобьют,
Шкафы свободны для нашей одежды:
        Здесь нам жить
        И как-то любить,
        Унылых поз
        Мастера средь нас.

Пикник планируют на июль,
В лес с водопадом, чтобы найти
        Птиц следы,
        Крота и жетон
        На заводе, куда
        Вход запрещён.

Коньки и кёрлинг на Рождество; в домах -
Шарады, забавы; всадников шествие
        После полудня
        По снежным проулкам,
        Излишки войн,
        Их путь - ограждён.

Весной на границе землю вскопаем,
Чтоб из луковиц - цветы; Осени покоримся,
        Когда сильно штормит,
        Деревья готовы взмыть,
        На наши жизни
        Смущённо падают листья.

Мы здесь, чтоб здоровыми быть, не бояться
Ни пастора, ни злодея в зарослях;
        Готовы удар отразить
        Наши руки, но могут дрожать;
        Над гольф-клубом флаг,
        Остальное - пустяк.

Ничего другого не нужно нам;
Это навек, нам больше не вырасти,
        Но блекнем, чахнем,
        Перхоть на плечах,
        Увидеть свой лоск
        Сквозь очки пришлось.

Так жить - до конца, а уйдём - уйдём все,
Всё ж клятвы бессильны, всё ж голос напрасен,
        Как вампиры, живём
        Ради писем от дам,
        Что выразит дух
        В формальных словах.

Отдохнём без риска, нет правителя с розгой,
Нет шпиона с сигналами тайным агентам.
        Лишены вкуса к фруктам,
        Нервны для трюков,
        Тратим время
        С Доком иль с Джимом.

Наблюдая в окно, как всё убывает под вечер,
Осенью - плавилен огни,
        Лёгкая грусть
        Оттого, кто мы есть,
        В печали навек
        Жизни исток.

Группой, забыв пистолет в ящике,
Молить о немилости, гордыми быть, пока не напомнит
        Музыка с водной глади
        Об отсутствии стати.
        'Увы' говорите же
        Реже и реже.

Пока кепки комкаем, общаясь,
Иль ходим по улицам, чтобы увидеть
        В лавках свет голубой,
        Судьбу кораблей;
        С моря потянет -
        Старую рану тронет.

Пока наши нервы немеют, а нам сейчас
Слишком поздно любить или лгать,
        Взрослыми быть -
        Потери иметь,
        В нехватке узрите
        Тень смерти.
The Exiles

What siren zooming is sounding our coming
Up frozen fjord forging from freedom,
        What shepherd's call
        When stranded on hill,
        With broken axle
        On track to exile?

With labelled luggage we alight at last,
Joining joking at the junction on the moor,
        With practised smile
        And harmless tale
        Advance to meet
        Each new recruit.

Expert from uplands, always in oilskins,
Recliner from library, laying down law,
        Owner from shire,
        All meet on this shore,
        Facing each prick
        With ginger pluck.

Our rooms are ready, the register signed,
There is time to take a turn before dark,
        See the blistered paint
        On the scorching front,
        Or icicle sombre
        On pierhead timber.

To climb the cliff path to the coastguard's point
Past the derelict dock deserted by rats,
        Look from concrete sill
        Of fort for sale
        To the bathers' rocks,
        The lovers' ricks.

Our boots will be brushed, our bolsters pummelled
Cupboards are cleared for keeping our clothes:
        Here we shall live
        And somehow love
        Though we only master
        The sad posture.

Picnics are promised and planned for July
To the wood with the waterfall, walks to find
        Traces of birds,
        A mole, a rivet,
        In factory yards
        Marked strictly private.

There will be skating and curling at Christmas - indoor
Charades and ragging; then riders pass
        Some afternoons
        In snowy lanes,
        Shut in by wires,
        Surplus from wars.

In Spring we shall spade the soil on the border
For blooming of bulbs; we shall bow in Autumn,
        When trees make passes,
        As high gale pushes,
        And bewildered leaves
        Fall on our lives.

We are here for our health, we have not to fear
The fiend in the furze or the face at the manse;
        Proofed against shock
        Our hands can shake;
        The flag at the golf-house flutters
        And nothing matters.

We shall never need another new outfit;
These grounds are for good, we shall grow no more,
        But lose our colour
        With scurf on collar
        Peering through glasses
        At our own glosses.

This life is to last, when we leave we leave all,
Though vows have no virtue, though voice is in vain,
        We live like ghouls
        On posts from girls
        What the spirit utters
        In formal letters.

We shall rest without risk, neither ruler with rod
Nor spy with signals for secret agent
        Tasteless for fruit
        Too nervous for feat
        Spending all time
        With the Doc or the Jim.

Watching through windows the wastes of evening,
The flare of foundries at fall of the year,
        The slight despair
        At what we are,
        The marginal grief
        Is source of life.

In groups forgetting the gun in the drawer
Need pray for no pardon, are proud till recalled
        By music on water
        To lack of stature,
        Saying Alas
        To less and less.

Till holding our hats in our hands for talking,
Or striding down streets for something to see,
        Gas-light in shops,
        The fate of ships,
        And the tide-wind
        Touch the old wound.

Till our nerves are numb and their now is a time
Too late for love or for lying either,
        Grown used at last
        To having lost,
        Accepting dearth,
        The shadow of death.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфы 10-13.

Приманки

В долинах птичьи стаи
С беспечностью порхают,
Умея завлекать,
По мнимой доброте такие,
Не знают фальши.

Во власти чар охотно
Кружатся беззаботно,
Свет - так, что зеленей
Замаскированный бугорчик.
Летят быстрее.

Но птицелов по-лисьи
В осоке затаился.
Ползёт вдоль мирных троп
По зарослям безумный егерь,
Топор под мышкой.

Увы, сигнал раздался,
И на курок жмут пальцы.
Несчастный голубь вдруг
Лишается - с любовью к жизни -
Великолепья.
The Decoys

There are some birds in these valleys
Who flutter round the careless
With intimate appeal,
By seeming kindness trained to snaring,
They feel no falseness.

Under the spell completely
They circle can serenely,
And in the tricky light
The masked hill has a purer greenness.
Their flight looks fleeter.

But fowlers, O, like foxes,
Lie ambushed in the rushes.
Along the harmless tracks
The madman keeper crawls through brushwood,
Axe under oxter.

Alas, the signal given,
Fingers on trigger tighten.
The real unlucky dove
Must smarting fall away from brightness,
Its love from living.

Хорошо проведи время1

Они сказали: 'Вот карта, вот местность;
Вот линия, что проходит вдоль бочек;
Левее пятно зелёное - лес;
Вот эта стрелка укажет залив.
Не будем чай, не смотри на часы.
Оставить? Ведь нами движет любовь.

С тобой и в будущем наша любовь.
Мы жили там долго и знаем местность.
По выходным заводи часы.
У нас есть связь с начальником бочек.
В час прилива спокоен залив,
Но никогда не ходи в этот лес.

Колдун2 облюбовал этот лес -
Тебе не поможет наша любовь.
Будь в форме, переплывай залив,
Ведь лихорадкой славится местность.
Чтоб не было сбоев в работе бочек,
Живи по часам, смотри на часы'.

Он прибыл туда; шли точно часы.
Он перекрестился, минуя лес;
На фоне неба вид чёрных бочек
Вызвал слёзы, он помнил любовь;
Окинув взором тёмную местность,
Увидел причал, небольшой залив.

Пловцов в выходные - полон залив,
Смотрел на них, а не на часы;
Когда лежал с лихорадкой, местность,
Лебеди стаей, под ними лес
Не ужасали; пришла любовь
Ко мху, что рос у брошенных бочек.

Он встретил рисовавших у бочек:
Приехали в новый отель, где залив;
Пульс его отныне любовь
Определяет, а не часы.
Стал всему завершением лес.
Он впервые увидел местность.

Затоплен лес, за деревом - залив,
Он слушает часы, что бьют у бочек:
'Ты, эта местность, а ещё - любовь'.
Have a Good Time

"We have brought you," they said, "a map of the country;
Here is the line that runs to the vats,
This patch of green on the left is the wood,
We've pencilled an arrow to point out the bay.
No thank you, no tea; why look at the clock.
Keep it? Of course. It goes with our love.

"We shall watch your future and send our love.
We lived for years, you know, in the country.
Remember at week-ends to wind up the clock.
We've wired to our manager at the vats.
The tides are perfectly safe in the bay,
But whatever you do don't go to the wood.

"There's a flying trickster in that wood,
And we shan't be there to help with our love.
Keep fit by bathing in the bay,
You'll never catch fever then in the country.
You're sure of a settled job at the vats
If you keep their hours and live by the clock."

He arrived at last; it was time by the clock.
He crossed himself as he passed the wood;
Black against evening sky the vats
Brought tears to his eyes as he thought of their love;
Looking out over the darkening country,
He saw the pier in the little bay.

At the week-ends the divers in the bay
Distracted his eyes from the bandstand clock;
When down with fever and in the country
A skein of swans above the wood
Caused him no terror; he came to love
The moss that grew on the derelict vats.

And he has met sketching at the vats
Guests from the new hotel in the bay;
Now, curious, following his love,
His pulses differing from the clock,
Finds consummation in the wood
And sees for the first time the country.

Sees water in the wood and trees by the bay,
Hears a clock striking near the vats:
"This is your country and the hour of love".
1 В стихотворении, входящем в 'The Orators' (поэму Одена в стихах и прозе), повествуется о лётчике, направленном в неизвестную страну.
2 Антрополог Джон Лэйард, изучавший жителей острова Малекула, описал колдунов (flying trickster), которые, впадая в эпилептическое состояние, испытывают ощущение полёта. Лэйард был знаком с Оденом, его исследования оказали влияние на поэта.

Середина пути

Отказавшись от достаточно лёгкого,
Расставшись с большей частью друзей,
Сбежав на подводной лодке
С бородой фальшивой, надеясь в портах проскочить,
Ты здесь, и снег не идёт:
Как отпразднуем твой приезд?

Вспомним, конечно,
Твой ежегодный лагерь для стекольщиков Татбери1,
Твоё увлечение снимками птиц, мечты в Хуке2,
Даже зиму в Праге, хотя и не всю:
Твой открытый отказ от компаса
Завтра вступает в силу.

Теперь на карту взгляни.
Красным - дороги первого класса, жёлтым - второго,
Мечи скрещённые - поле битв, готический символ -
Важное место для археологов.
Наш человек отвезёт тебя до Стрелковой Башни;
Дальше, мы опасаемся, невозможно.
На мосту Бигсвейр3 поищи взглядом келпи4.
Лучше спрячься, коль встретишь мистера Рена5.
Перед отправкой сходи к урологу.
Хочешь что-то спросить?
                                Хорошо. Можешь идти.
Half Way

Having abdicated with comparative ease
And dismissed the greater part of your friends,
Escaping by submarine
In a false beard, half-hoping the ports were watched,
You have got here, and it isn't snowing:
How shall we celebrate your arrival?

Of course we shall mention
Your annual camp for the Tutbury glass-workers,
Your bird-photography phase, your dream at the Hook,
Even your winter in Prague, though not very fully:
Your public refusal of a compass
Is fixed for to-morrow.

Now look at this map.
Red means a first-class, yellow a second-class road,
Crossed swords are for battlefields, gothic characters
For places of archaeological interest.
Our man will drive you as far as the Shot Tower;
Further than that, we fear, is impossible.
At Bigsweir look out for the Kelpie.
If you meet Mr Wren it is wiser to hide.
Consult before leaving a water-doctor.
Do you wish to ask any questions?
                                Good. You may go.
1 Татбери - приходской округ в Англии.
2 Хук - в Англии есть несколько топонимов с таким названием.
3 Бигсвейр - мост через реку Уай, являющуюся естественной границей между Англией и Уэльсом на одном из участков.
4 Келпи - водяной дух в кельтской мифологии.
5 Возможно, мистер Рен (Mr Wren, мистер Крапивник) символизирует предателя, так как c крапивниками (wren) связаны легенды об их вероломстве.

Ода1

Хоть знаем наш ранг, подчиняться приказам готовы,
Смотрим в бинокль: где трава колыхнётся - засада,
Курок взведён, в память пароль впечатан, -
   Юный барабанщик
Знает много историй мирных дней (как старый солдат),
   В пограничном переложенье,

О высоких белых богах, что сошли из открытой лодки,
Умелых в работе с медью, назначивших праздники нам,
Прежде чем острова затопило, когда погода была спокойной,
   Косматый лев - простым,
Колодец желаний - в каждом саду,
   А любить было легко.

Все мы надёжны - из-за событий, а не донесений,
Не оттого, что вернулся в лагерь небритый разведчик:
Столб, что вырыт в пустыне, лишь подтверждает -
   Город разграблен;
Разведчик, хватаясь за бок, рухнул к нашим ногам:
   'Простите! Попали в меня!'

Да, они жили здесь, но не живут теперь,
Да, они ещё живут, но не здесь;
Новобранец, не спящий после Отбоя, может спросить:
   'Кто тебе всё рассказал?'
Разговор в палатке прервётся, и вот ветеран ответит:
   'Ну-ка спать, Сынок!'

Отвернувшись, он закрывает глаза, и через мгновенье
Видит яркое солнце в полночь над кукурузным полем и пастбищем,
Нашу надежду... Кто-то толкает его, натягивая сапоги,
   Время менять часового:
Мальчик, раздор возник ещё до тебя, агрессор
   Не тот, кого знаешь ты.

Твоя детская осведомлённость и была нашим миром,
В пять ты прыгал, как тигр по саду,
На ночь мать учила тебя молиться за Папу,
   Сражавшегося далеко,
Однажды ты грохнулся с лошади, и твой брат засмеялся:
   'Как девчонка!'

Их фамилию носишь и ты, чтоб достойным быть; не помогут вопросы;
У тебя - точный план, первая помощь, орудия, тактика,
Приёмы нападения, рукопашного боя;
   Ты тренируешься?
Ты заботишься о себе? Ты уверен, что пройдешь
   Тест на выносливость?

Теперь нам идти парадом по площади перед Собором,
Когда епископ благословляет, шеренгой за мальчиками из хора,
На отгороженном месте в церкви стоять с победителями в тёмно-красном,
   Выкрикивать хрипло:
'Они бежали, как зайцы, мы ломали их, как хворост;
   Против Бога сражались они'.

В тот же час в огромном ущелье, за многие мили отсюда,
Они снаряжаются, привязывая коней;
Пророк-пугало с валуна вещает о каре, что нас постигнет,
   Их деспоты воют;
И горький псалом сквозь шторм долетает со скал:
   'Доколе им процветать?'

Что все мы сделали, чтобы из Страха создать
Того лаконичного, стреляного капитана, что им говорит:
'Сердце, разум и дух пусть пылкими будут,
   Раз враги нас сильней';
Чтоб вызвать их крик: 'Мы будем сражаться, пока не падём рядом
   С Господом, нами любимым'?

Есть Гнев2, изучивший все трюки партизанской войны,
Притворную смерть, ночной набег, ложное отступленье;
Зависть - их блестящий спорщик, лгущий,
   Как искренний муж,
Болтун и знаток-имитатор, гордый уменьем
   Обманывать часовых.

Обжорство отдельно живёт, проще, чем мы,
Огромная Жадность, Лень прославила их,
Чтоб самой укрепиться, позиции сохранить, и Похоть,
   Искусная подрывница,
Бормочет, с запалом в туннеле: 'Встретила бы здесь Любовь -
   Обняла бы до смерти'.

Там есть лица, для которых долгое время
Находились мы на виду, хотя часто дома себе представляли,
Как увидим спину, услышим голоса через дверь,
   Наконец мы нашли их;
На их плечи положим руки, посмотрим в глаза, обнаружим:
   Нам не повезло.

Кого-то из них, конечно, мы видели раньше:
Девушка, укатившая на велосипеде одним прекрасным летним вечером
И не вернувшаяся, потому она там; и банкир, нам известный3,
   Волновался неделями,
Пока однажды утром не бросил дела, его комната опустела,
   Ушёл с чемоданом.

Они говорят о делах на границе, которых мы не обсуждаем,
Тайном пути к приземистой башне пиктов,
Они ничего не выдадут, хоть держи их без сна, ведь девиз их:
   'Доносчику смерть',
Они храбрые, да, хотя наши газеты об этом упоминают
   В кавычках.

Но осторожней; назад к нашим линиям; там небезопасно,
Паспорта больше не выдаются; та местность закрыта;
Не топят в гостиной на Станции альпинистов,
   И весь этот год
Электростанция не работала; ветер свистит по
   Полуразрушенным штольням.

Ты думаешь, если слышал в канун Рождества
В мирном секторе, что они гуляют на горизонте,
Обмениваясь сигаретами, учась говорить 'Я люблю тебя'
   На любом языке,
Ты можешь пройтись, покурить, поболтать вечерком?
   Попробуй - увидишь.

Прицел, над которым работаете, готов?
Вы задерживаете нас; служба уже раздражает;
Выдаются старые боеприпасы,
   Нужно тщательней наблюдать;
Если видишь лентяя, стреляй без предупрежденья,
   Мы должны это пресечь.

Вечером без отпусков; нам нужно прощаться.
Немедленно едем на Север; мы увидим утром
Мыс, который обречены штурмовать; снег до самой воды;
   Хоть флаги сигналят:
'Окопаться, пока не поздно; взрыть торф, чтоб вести огонь', -
   Мы поляжем там.
Ode

Though aware of our rank and alert to obey orders,
Watching with binoculars the movement of the grass for an ambush,
The pistol cocked, the code-word committed to memory;
   The youngest drummer
Knows all the peace-time stories like the oldest soldier,
   Though frontier-conscious,

About the tall white gods who landed from their open boat,
Skilled in the working of copper, appointing our feast-days,
Before the islands were submerged, when the weather was calm,
   The maned lion common,
An open wishing-well in every garden;
   When love came easy.

Certain, all of us, of what happened but not from the records,
Not from the unshaven agent who returned to the camp:
The pillar dug from the desert recorded only
   The sack of a city,
The agent clutching his side collapsed at our feet,
   "Sorry! They got me!"

Yes, they were living here once but do not now,
Yes, they are living still but do not here;
Lying awake after Lights Out a recruit may speak up:
   "Who told you all this?"
The tent-talk pauses a little till a veteran answers
   "Go to sleep, Sonny!"

Turning over he closes his eyes, and then in a moment
Sees the sun at midnight bright over cornfield and pasture,
Our hope. . . . Someone jostles him, fumbling for boots,
   Time to change guard:
Boy, the quarrel was before your time, the aggressor
   No one you know.

Your childish moments of awareness were all of our world,
At five you sprang, already a tiger in the garden,
At night your mother taught you to pray for our Daddy
   Far away fighting,
One morning you fell off a horse and your brother mocked you:
   "Just like a girl!"

You've got their names to live up to and questions won't help,
You've a very full programme, first aid, gunnery, tactics,
The technique to master of raids and hand-to-hand fighting;
   Are you in training?
Are you taking care of yourself? Are you sure of passing
   The endurance test?

Now we're due to parade on the square in front of the Cathedral,
When the bishop has blessed us, to file in after the choir-boys,
To stand with the wine-dark conquerors in the roped-off pews,
   Shout ourselves hoarse:
"They ran like hares; we have broken them up like firewood;
   They fought against God".

While in a great rift in the limestone miles away
At the same hour they gather, tethering their horses beside them;
A scarecrow prophet from a boulder foresees our judgement,
   Their oppressors howling;
And the bitter psalm is caught by the gale from the rocks:
   "How long shall they flourish?"

What have we all been doing to have made from Fear
That laconic war-bitten captain addressing them now,
"Heart and head shall be keener, mood the more
   As our might lessens":
To have caused their shout "We will fight till we lie down beside
   The Lord we have loved"?

There's Wrath who has learnt every trick of guerrilla warfare,
The shamming dead, the night-raid, the feinted retreat;
Envy their brilliant pamphleteer, to lying
   As husband true,
Expert impersonator and linguist, proud of his power
   To hoodwink sentries.

Gluttony living alone, austerer than us,
Big simple Greed, Acedia famed with them all
For her stamina, keeping the outposts, and somewhere Lust,
   That skilful sapper,
Muttering to his fuses in a tunnel "Could I meet here with Love,
   I would hug her to death".

There are faces there for which for a very long time
We've been on the look-out, though often at home we imagined
Catching sight of a back or hearing a voice through a doorway
   We had found them at last;
Put our arms round their necks and looked in their eyes and discovered
   We were unlucky.

And some of them, surely, we seem to have seen before:
Why, that girl who rode off on her bicycle one fine summer evening
And never returned, she's there; and the banker we'd noticed
   Worried for weeks;
Till he failed to arrive one morning and his room was empty
   Gone with a suitcase.

They speak of things done on the frontier we were never told,
The hidden path to their squat Pictish tower
They will never reveal though kept without sleep, for their code is
   "Death to the squealer":
They are brave, yes, though our newspapers mention their bravery
   In inverted commas.

But careful; back to our lines; it is unsafe there,
Passports are issued no longer; that area is closed;
There's no fire in the waiting-room now at the climbers' Junction,
   And all this year
Work has been stopped on the power-house; the wind whistles under
   The half-built culverts.

Do you think that because you have heard that on Christmas Eve
In a quiet sector they walked about on the skyline,
Exchanged cigarettes, both learning the words for "I love you"
   In either language:
You can stroll across for a smoke and a chat any evening?
   Try it and see.

That rifle-sight you're designing; is it ready yet?
You're holding us up; the office is getting impatient;
The square munition works out on the old allotments
   Needs stricter watching;
If you see any loiterers there you may shoot without warning,
   We must stop that leakage.

All leave is cancelled to-night; we must say good-bye.
We entrain at once for the North; we shall see in the morning
The headlands we're doomed to attack; snow down to the tide-line:
   Though the bunting signals
"Indoors before it's too late; cut peat for your fires,"
   We shall lie out there.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфы 7, 17, 18. Стихотворение написано Оденом в годы преподавания в частных школах и иногда публиковалось с посвящением '(To My Pupils)' - 'Моим ученикам'.
2 Оден наделяет врагов шестью смертными грехами: гневом, завистью, обжорством, жадностью, ленью, похотью. Однако гордыня, согласно Одену, врагам не свойственна. Это позволяет предположить, что седьмой смертный грех присущ ученикам Одена и отчасти ему самому.
3 Возможно, автореминисценция на стихотворение 'Consider' ('Обдумай').

Легенда

Легенды с ним
Открой, Любовь;
Ему яви
Свой новый вид,
Вполне привычный
В легенде странной;
Он сможет пусть,
Что нужно там;
Как он, Любовь,
Правдивой будь.

Когда, чтоб боль
В груди унять,
Он должен переплыть
Моря, глотая соль,
Дельфином быть, -
Лисой мелькай,
Веди средь скал,
Шепни ему
Слова о том,
Что стражи там
Всегда поймут;
А чтоб спастись
От крупных птиц,
Где топь и муть, -
Вновь верной будь,
Меж бёдер встань
Его, как конь,
Легка, как ветр,
Его неси
В слезах, спаси,
Прочь, где их нет.

Когда ж пройдёт
Угроз черёд,
Ему не нов
Легенд покров, -
Любовь, победно
В конце легенды
Награды требуй;
Главу склони,
Чтобы нанёс удар
Мечом свирепо;
Он, отскочив,
Направит взор
Свой на тебя, смущён.
Знай, что желал
Доверья он,
Но лишь без чар, -
Простой любви.
Legend

Enter with him
These legends, Love;
For him assume
Each diverse form,
To legend native,
As legend queer;
That he may do
What these require,
Be, Love, like him
To legend true.

When he to ease
His heart's disease
Must cross in sorrow
Corrosive seas,
As dolphin go;
As cunning fox
Guide through the rocks,
Tell in his ear
The common phrase
Required to please
The guardians there;
And when across
The livid marsh
Big birds pursue,
Again be true,
Between his thighs
As pony rise,
And swift as wind
Bear him away
Till cries and they
Are left behind.

But when at last,
These dangers passed,
His grown desire
Of legend tire,
Then, Love, standing
At legend's ending,
Claim your reward;
Submit your neck
To the ungrateful stroke
Of his reluctant sword,
That, starting back,
His eyes may look
Amazed on you,
Find what he wanted
Is faithful too
But disenchanted,
Love as love.

Очевидцы

Ночь, мечутся юнцы,
    Лежат без снов,
Подушки не удобны
    Для их голов.
Назавтра - жребий их,
    Судьбы причастность,
Один уйдёт, найдёт
    Печаль, опасность.

Это я? Это я?

Ты в сердце загляни:
    Ответ известен.
Хоть сердце как ловкач,
    Танцор, кудесник,
С тобой пускало в ход
    Любой приём.
Как 'зайцев', поздно суть
    Причин найдём.

Тот, сердце чьё 'Уйди' решит,
    Что совершит?


Он будет сердцем твёрд,
    Изгнав истому,
На грузных птиц смотреть
    В саду у дома.
Преодолеет путь
    Самовлюблённо
От риска без нужды
    К защите полной.

Огласит он, живой,
    Возвращенье домой?


С угрозой тучи, львы
    Пред ним восстанут,
Ещё - враждебность грёз.
    Пусть Нас восславит,
Чтобы не быть
    В час кризиса несмелым,
Чтоб в долах едких блеск
    Не потускнел.

Кто Вы, чья речь одна
    Так далеко слышна?

The Witnesses

Young men late in the night
    Toss on their beds,
Their pillows do not comfort
    Their uneasy heads,
The lot that decides their fate
    Is cast to-morrow,
One must depart and face
    Danger and sorrow.

Is it me? Is it me?

Look in your heart and see:
    There lies the answer.
Though the heart like a clever
    Conjuror or dancer
Deceive you often with many
    A curious sleight,
And motives like stowaways
    Are found too late.

What shall he do, whose heart
    Chooses to depart?


He shall against his peace
    Feel his heart harden,
Envy the heavy birds
    At home in a garden,
For walk he must the empty
    Selfish journey
Between the needless risk
    And the endless safety.

Will he safe and sound
    Return to his own ground?


Clouds and lions stand
    Before him dangerous,
And the hostility of dreams.
    Then let him honour Us,
Lest he should be ashamed
    In the hour of crisis,
In the valley of corrosion
    Tarnish his brightness.

Who are You, whose speech
    Sounds far out of reach?


   ***

Ты - город, ну а Мы - часы,
У горних врат на страже, как псы,
    Двое.
С правой и с левой стороны
Ночью и днём повсюду Мы
    Следим за тобою.

Мудрее не спрашивать, каков
Жребий не слушавших наших слов;
    Для них
Мы были и омутом, и скалой,
Несчастья розою и бедой
    В кошмарах ночных.

Влезь на кран, матросских слов
Наберись, когда корабли с островов
    Сброд подвозят;
О великом - при скудной жизни- мечтай,
О рыбалке и жёнах чужих болтай
    На подворье.

Не воображай, что не ясно нам
И что не увидят, как прячешь сам
    То, чем дорожишь;
Нечего сделать или сказать,
Ошибка мёртвыми нас представлять;
    И не пляши.

Твоё паденье с ужасом ждём,
Следим через стену парка вдвоём,
    Где ты:
Небо тёмное, как пятно,
Что-то прольётся ливнем, но
    То - не цветы.

Когда зелень луга начнёт исчезать,
Обнажая то, что лучше скрывать -
    Несносное, -
Взгляни: позади беззвучно вдруг
Поднялись деревья, став в полукруг
    Смертоносный1.

Болт плавно входит в свой паз;
За окном - чёрный фургон раз-
    возчика:
Внезапно входит горбатый хирург,
В капюшонах женщины тоже тут,
    И - Человек-Ножницы2.

Такое может случиться всегда.
Будь осторожен в словах, в делах
    Своих:
Опрятным будь, за замко́м следи,
Пропалывай сад, часы заводи;
    Помни Двоих.
   ***

You are the town and We are the clock.
We are the guardians of the gate in the rock,
    The Two.
On your left and on your right,
In the day and in the night,
    We are watching you.

Wiser not to ask just what has occurred
To them who disobeyed our word;
    To those
We were the whirlpool, we were the reef,
We were the formal nightmare, grief
    And the unlucky rose.

Climb up the crane, learn the sailors' words
When the ships from the islands laden with birds
    Come in;
Tell your stories of fishing and other men's wives,
The expansive dreams of constricted lives,
    In the lighted inn.

But do not imagine We do not know,
Or that what you hide with such care won't show
    At a glance:
Nothing is done, nothing is said,
But don't make the mistake of believing us dead;
    I shouldn't dance.

We're afraid in that case you'll have a fall;
We've been watching you over the garden wall
    For hours:
The sky is darkening like a stain;
Something is going to fall like rain,
    And it won't be flowers.

When the green field comes off like a lid,
Revealing what was much better hid -
    Unpleasant:
And look, behind you without a sound
The woods have come up and are standing round
    In deadly crescent.

The bolt is sliding in its groove;
Outside the window is the black remov-
    -er's van:
And now with sudden swift emergence
Come the hooded women, the hump-backed surgeons,
    And the Scissor Man.

This might happen any day;
So be careful what you say
    And do:
Be clean, be tidy, oil the lock,
Weed the garden, wind the clock;
    Remember the Two.
1 Аллюзия на пьесу Шекспира 'Макбет': согласно одному из пророчеств, данных Макбету, он не будет побеждён, пока Бирнамский лес не пойдёт на Дунсинанский замок.
2 Человек-Ножницы - персонаж книги Генриха Гофмана 'Неряха Петер' ('Struwwelpeter'). В шестой главе рассказывается о мальчике Конраде, который любил сосать пальцы. Однажды появился Человек-Ножницы и отрезал Конраду пальцы.

Quique amavit1

'Amo!'2 Стремленье - в четырёх стенах,
Чтоб раздражать, полмига - пополам,
Кричать: 'Держи!' (Мелодия замрёт)
Amo ещё не amavit, свежо,
Сгущается вне тишины. В ушах
Не заткнутых - мелодия опять;
Ты - Будущее, горизонт смещён,
И проступает на щеке дуга,
Ты - ноготь или пульс, а потому
Ты здесь? Который Ты? Вот этот Ты,
Коль зришь, окурок в блюдце раздавив;
На кухне настоящего Себя
Смущаешь. А былое - не твоё:
Один, овечий череп я нашёл,
Одна, пред смертью жизнь проходит, как
Курьерский, Время к вечеру смягчить -
Сказать: 'Спокойной ночи!'. Тот и Та,
Чужие прежде, вместе, без Тебя.

Спокойной ночи! Сбилась страсть с пути,
Бесцельная, скорее там, чем здесь,
Обет - лишь эпизод; что есть - есть я.
Один играю. Как ребёнок, вял.
День - тёмный, слышу ветер, что летит
Над морем необузданным, землёй,
Ударится об окна и о вяз,3
Чьи соки вверх бегут, хоть нет коры.
'Quique amavit cras amet' - мысли так
По кругу с чьим-то именем идут,
Конец же света словно за углом,
И 'Θαλασσα'4, припав к горе, кричать;
Схватить за хвост дракона; резкий визг.
Quique amavit

'Amo!' Four walls constrict great purposes
To vex themselves, Halve the halved moment, keen
To rap out 'Hold!' (The tune congeals) display
Amo not yet complete Amavit, fresh
Amo condensing out of silence. Tune
On unstopped ears bursts frantically again;
Horizon marches, Future is coming You,
Your cheek's arisen overwhelming arc,
And You a nailbreadth or a pulsebeat hence
You here? Which you? As lids unclose, the You
Crushing a cigarette-end in a saucer,
You in a kitchen, drinking, wet with snow,
Confound the present You. Past is not yours:
Alone, I found the sheep skull in the grass,
Alone, amazed by death, life passes like
The flashing train, thaws Time to evening thoughts -
I said 'Good-night!' and hid them. This and This,
Once alien, are acquainted, lacking You.

Good-night, good-night! Desire has lost its way,
Aimless for faces rather there than here,
And vows are episodes; what is, is I.
As listless as a child, playing alone
On darkened afternoons, I hear the wind
Driven across the ignorant sea, the ground,
To hurt itself on panes, on bark of elm,
Where sap unbaffled rises, being Spring.
'Quique amavit cras amet' - So thoughts
Draw circles round a name, worshipping air,
Divine the world's end round the corner, breast
The hill 'Θαλασσα' ready on the tongue,
Snap at the dragon's tail, astonished yelp.
1 Разлюбивший (лат.)
Название стихотворения - часть рефрена из анонимной древнеримской поэмы 'Ночное празднество Венеры' ('Pervigilium Veneris'). Полностью рефрен звучит так: 'Завтра полюбит ещё не любивший, разлюбивший полюбит завтра' ('Cras amet qui nunquam amavit; quique amavit cras amet').
2 Люблю (лат.)
3 Эта и следующая строка присутствуют в стихотворении Одена 'Водораздел'.
4 Море (др.-греч.)
В 'Анабасисе' Ксенофонта описано возвращения греческого войска на родину через Армянское нагорье. Когда греки увидели море, они восторженно закричали 'Θαλασσα'.

Гордыня

Когда Большого Малый Клаус1 встретит вдруг,
То, словно карлик, обойдёт бочком;
А вспоминая позже, скажет: 'Да!
Я к свету знанья ближе был, чем он'.

Он и в горах, и в лондонском метро
Сидит один, отдельно, напоказ;
Он, наблюдая за игрой зверей,
Впадает в эстетический экстаз.

Обезоружен скрипками в кафе;
Толкнётся что-то в душу - он следит;
Взор - в блюдце, но сентиментальность и
Сквозь щёлки между пальцами сквозит.

Бунтует артистичный нрав, влечёт
К цирцее2. Он ликует и весьма
Охотно предаётся ласкам с ней,
Сам врачеватель своего ума.

'Авессалом взмыл с лошади своей,
Запуталась в ветвях волос копна.
Давид рыдал', - и нем был Вавилон3.
Но - лязг оков: 'Бесславью -- грош цена'.
Pride

When Little Claus meets Big Claus in the road
The shadow dwarfs him, and he sidles by;
Then, recollecting later, thinks - 'Of course!
For he was further from the light than I'.

Alone on mountains, in the Underground,
He folds his arms, is set apart, secure;
Watching the animals at play, he feels
Aesthetic pleasure, sublimated, pure.

At restaurants, disarmed by violins,
Sometimes the soul is jostled, and he stares;
Lowers the glances to the saucer, but
Through finger-chinks the sentiment declares.

Artistic temperament revolts, divines
A Circe. He congratulates himself;
Indulges in approved embraces now,
His own physician to his mental health.

'-So Absalom was lifted from his horse,
Swung by his dead hair from the swaying bough.
While David wept-' speech slept in Babylon,
But handcuffs clanked 'What price pricked bladders now?'
1 Большой Клаус и Маленький Клаус - герои сказки Андерсена 'Маленький Клаус и Большой Клаус'. Маленький Клаус постоянно обманывал Большого Клауса, а под конец утопил его.
2 Цирцея - волшебница, превратившая спутников Одиссея в свиней. В оригинале у Одена - 'a Circe', то есть цирцея, а не Цирцея.
3 У Авессалома, сына Давида, были очень красивые волосы. Он восстал против отца, но его войско было разбито. Спасаясь бегством, он зацепился волосами за сук и повис, что позволило преследователям догнать его и убить. Давид, приказавший своим воинам щадить Авессалома, оплакивал его смерть.

"Пусть встретились они, и процедура..."

Пусть встретились они, и процедура
Похлопыванья заглушила крик
Кукушек, дня детрит отфильтровала,
Нарушила привычной жизни ток.

Но дряхлый Иегова, что на смех
Был поднят ими, всё ж внушает страх;
Довольно, если к ним заглянет он:
Спят порознь при незапертых дверях.

(Вот наконец выталкивает лоно.
Одежда вымокла у рыбаков.
Борт чист, и внесло на берег бот
. Пал уцелевший, ближе ряд штыков.)

Средь тех, кто, видя, глаз не протирал,
Танцоров множество покой настиг,
Оркестром в лилии превращены.
Не странно то, что никого из них

Не впечатлила на крыльце резьба,
То был великодушный знак судьбы
Тех, кто спасенья купно лишены.
Они упали. Скорбь лишь обрели.
Suppose they met, the inevitable procedure

Suppose they met, the inevitable procedure
Of hand to nape would drown the staling cry
Of cuckoos, filter off the day's detritus,
And breach in their continual history.

Yet, spite of this new heroism they feared
That doddering Jehovah whom they mocked;
Enough for him to show them to their rooms-
- They slept apart, though doors were never locked.

(The womb began its crucial expulsion.
The fishermen, aching, drenched to the skin.
The ledge cleared, dragged their boat upon the beach.
The survivor dropped, the bayonets closing in.)

In these, who saw and never rubbed an eye
A thousand dancers brought to sudden rest,
Transformed to tiger-lilies by the band,
It was no wonder they were not impressed

By certain curious carvings on the porch,
A generous designation of the fate
Of those shut altogether from salvation.
Down they fell. Sorrow they had after that.

"Нет, это не разрыв..."

Нет, это не разрыв
Грядущего с былым;
Не, идола разбив,
Напуган букой злым.
Но всё ж в уме растёт
И дразнит раздраженье,
И сложный образ ждёт
Любого объясненья.
В пространство напоказ
Направить руку, дать
Опору щедро - нас
К ошибке побуждать;
Коль это взгляд смягчит -
Косится глаз на путь;
День тенью засквозит -
Поймёшь, что довод - пуст,
Как маятник, опять
Все жалобы назвать.

Но, стоя, вижу я
Ныряльщика: плывёт,
Меж волн легко снуя,
Лишь головой мотнёт -
Со лба отбросить прядь.
Ужален солнцем, тщусь
Довольным быть, понять,
Что, хоть и улыбнусь,
Глаз опытен притом,
Чтоб счастье оценить.
То, что мы создаём,
Мы можем истребить.
No trenchant parting this

No trenchant parting this
Of future from the past,
No idol fractured is,
Nor bogey scared at last.
But still the mind would tease
In local irritation,
And difficult images
Demand an explanation.
Across this finite space,
Buttressed expensively,
The pointed hand would place
Error in you, in me;
Eye squiny for a way
To mitigate the stare,
When shadow turns on day
Find argument too bare,
Till pendulum again
Restore the gravamen.

But standing now I see
The diver's brilliant bow,
His quiet break from the sea,
With one trained movement throw
The hair from his forehead.
And I, stung by the sun,
Think, semi-satisfied,
That ere the smile is done
The eye deliberate
May qualify the joy,
And that which we create
We also may destroy.

"Жили отцы подагру нажив..."

Жили отцы подагру нажив
    Мы родились
Неправильно вкривь да вкось:
Орел задыхается в западне
    Схлынул прилив
    Шлак виден вполне

Ложка в стакане звенит
    Иди смелей
Мимо шипящих гусей
У стены бормочут бездумно
    Молнией сбит
    Череп безумный
Truly our fathers had the gout

Truly our fathers had the gout
    And we were born
On the wrong side of the line:
The eagle strangles in the snare
    The tide is out
    And the ash-pit bare

Over a crooked steeple geese
    Incurious pass
The spoon tinkles in the glass
A dry face mutters to the wall
    Till lightning loose
    The frantic skull

"Мы, зная семейное прошлое..."

Мы, зная семейное прошлое,
Летальные факторы и родство,
Едва ль удивились пути его,
Трудно предвидеть тревожное.
И крах ожидаем в известный час,
Польза раз от него была.
Под кожей язва лени жила,
Таилась, пока за кость не взялась.

Когда непреложен каждый факт,
Настал момент, пришлось выбирать,
Чтоб путь, что виден нам, продолжать,
Вроде вопросов 'когда' и 'как'.
Скрытней не был ещё рассказ,
Всегда много сказать боясь.
We, knowing the family history

We, knowing the family history
The lethal factors there were in the stock
Were scarcely surprised at the way he took
If at first the danger were hard to see,
And collapse no sooner suspect than known,
What was laudable once. There must have been
An indolent ulcer beneath the skin
Which burrowed until it attacked the bone.

A moment there was between certainties
When a thought decided it less or more
For the case which proceded the way we saw
As to how and when, or questions like these
The story was never more reticent
Always afraid to say more than it meant.

Бах и леди

Не смейтесь, если один за другим,
Кто шли за ней, исчезли как дым,
Чтобы душить свои тени; плюя,
Возлежать со шлюхами. Я
В фуге Баха слышал пассаж;
Смущённый цветами, солнца лучом,
Утром славлю её, как паж;
Щедрее и ничтожней нас,
Прокомментирует подчас
С небрежностью её плечо.
Bach and the lady

Do not sneer, stranger, if one by one,
The crowd who followed her are gone
To strangle their own shadows, or lie
Bitterly with a harlot. I
Have heard in a Bach fugue some phrase,
Perplexed with flowers and sunlight, wake
The green-leaved morning to her praise;
More generous, pitiful than we
However casual may be
The comment that her shoulders make.

"О Боже, всех прощая, всем не враг..."

О Боже, всех прощая, всем не враг,
Плохое в нас преобрази для благ:
Пошли нам свет, пошли нам сил стократ,
Касаньем исцели наш нервный зуд,
Ангину-ложь, хворь без груди кормящей
И искаженья девственности вросшей.
Повтор ответа строго запрети
И постепенно труса измени;
Пусть защищён в изгнанье будет всяк,
Кто и в отступничестве был велик;
Кто исцеляет в городах, дай знать,
Где в глухомани можно домик снять;
Разрушь дом смерти, думая в лучах
О новом зодчестве: творить в сердцах.
Sir, no man's enemy, forgiving all

Sir, no man's enemy, forgiving all
But will his negative inversion, be prodigal:
Send to us power and light, a sovereign touch
Curing the intolerable neural itch,
The exhaustion of weaning, the liar's quinsy,
And the distortions of ingrown virginity.
Prohibit sharply the rehearsed response
And gradually correct the coward's stance;
Cover in time with beams those in retreat
That, spotted, they turn though the reverse were great;
Publish each healer that in city lives
Or country houses at the end of drives;
Harrow the house of the dead; look shining at
New styles of architecture, a change of heart.

"И то был не финал, как раз в тот час..."

И то был не финал, как раз в тот час
На север все бакланы понеслись,
Под кожей тайное - сюрприз для них.

'Тот крест прекрасен, а во мне - лишь грех'.
'Приди, безмерной щедростью даря,
Живя все эти годы для меня'.

Вернувшись из тех стран бесчестья, мы
Бдим, хоть сладчайшей ложью рты полны;
Во всём различны юные сейчас.

Нет, тем костям - всё жить, пока нарцисс
И саксофон напоминают всем
О лбе Адама, раненой пяте.1
Nor was that final, for about that time

Nor was that final, for about that time
Gannets, blown over northward, going home,
Surprised the secrecy beneath the skin.

'Wonderful was that cross, and I full of sin.'
'Approaching, utterly generous, came one,
For years expected, born only for me.'

Returned from that dishonest country, we
Awake, yet tasting the delicious lie;
And boys and girls, equal to be, are different still.

No, these bones shall live, while daffodil
And saxophone have something to recall
Of Adam's brow and of the wounded heel.
1 Активно используя цитирование и реминисценции в данном стихотворении, Оден ориентируется на творческие установки Т. С. Элиота. Комментатор Одена Джона Фуллера указывает следующие источники: стихотворение Одена 'Скиталец' ('The Wanderer'), древнеанглийская поэма 'Мечта о Кресте' ('The Dream of the Rood'), 'Антоний и Клеопатра' Шекспира, Книга пророка Иезекииля, 'Шепотки бессмертия' Т. С. Элиота.

Знающий

            Счастье делает нас подлыми.
            Марстон, 'Софонисба'


Всё: вывих, хныканье, морщины, первый блеск,
Громада чуда, годы - знанье нам несут.
Прах оцени, что нам вещает о корнях,
Смягчённый слизью, Слово поглотит,
Что было прежде; тесто с мясом заполняет
Дух впалый, ты - чем я владею, но - покинул,
Душа застыла; пистолет начищенный
В траве, пассивен разум, тускл, нетронут,
Хоть тело движется, лопата входит в землю,
Стекает пот; вынашивают те
Огонь и рёв, но чисты, спят пока
Двуличным сном - звучит 'хочу' тройное, как
Крик петуха с Востока - средь цветов, навоза.
Глаза, сокровища немытые, День ощущают,
Жизнь, монохромную по сути. Ложь инстинкта,
Фигура, признак, форма, отклоненье -
Всё через правильные точки; ты согласен,
Да или нет. Тут мои 'но' неосторожны.
Aware

            Happiness makes us base
            - Marston, Sophonisba

Bones wrenched, weak whimper, lids wrinkled, first dazzle known,
World-wonder hardens as bigness, years; brings knowledge, you.
Rank presence-smell a rich mould augurs for roots urged,
Eased by mucous tenderness, to absorb the Word
Which was before began; flesh-dough suffills to spilling
Concave of spirit-so you here I have: but gone,
The soul is tetanous; gun-barrel burnishing
In summer grass, mind lies to tarnish, untouched, undoing,
Though body stir, hand hold a spade, leg lever ground,
Sweat trickle down to loin; these, squat as idols, brood
Infuriate the fire with bellows, blank till sleep
And two-faced dream-'I want' voiced treble as once
Crudely through flowers till dunghill cock-crow, crack at East.
Eyes, unwashed jewels, the glass-floor slipping, feel, know Day,
Life, stripped to girders, monochrome. Deceit of instinct,
Figure, feature, form, irrelevant, dismissed,
Ought passes through points fair plotted; and you conform,
Seen yes or no. Before which argument my buts are imprudent.

Схватка

            Из ничего ничто придёт
            Шекспир, 'Король Лир'


Тьма сломлена зарёй. Глаза мужчин -
Подобные сокровищам немытым;
От ночи радости всё затхло. Дождь
О камень ударяется. - Сейчас!

Вот мысли в целое соединились,
Как на назад бегущей киноплёнке,
Сознание отбросит солнце вспять,
Чтоб сумерки увидеть и тебя.

Пал лысый, как щитом, накрыт закатом;
Нет двух существ, свои пути скрестив,
Чтоб не остановились. Гибнет день;
Глаза мужчин того не замечают,

Не происходит ничего. Надежда
Не умирает от движенья стрелок;
Не проглотили мужество, и взглядам
Не избежать оборванных прощаний.

Взаимным осознаньем пульс не сбит,
Покуда все не вывихнуты члены.
Так меж страниц задушена Любовь
И вышвырнута, хладная, как камень.

В котлы герои пали, варят их,
Мужчины пиво выпили. Оркестр
Ритм перенял у птиц. Без рукава
Рука точна, как камень. Все молчат.
Не будет знака, что однажды вы
Убили меньше, чем в другие дни.
Encounter

            Nothing will come of nothing
            - Lear

Dark struggles broken westward. Men blink out
With eyes like unwashed jewels at the dawn,
Stale from a night of joy. Rain falls for miles
To dash itself against a stone.- To-day!

Now thoughts begin to piece themselves together
Like window-breaking on a film run backwards,
Between the earth's legs mind throws back the sun,
Grows roots again to watch dusk go, and you.

The bald fells crested with a hopeless sunset
See no two atomies whose paths cross but
Who do not stop. Day goes its road to ruin;
It makes no comment on the eyes of men,

It sees that nothing happens. No expectation
Died slowly of exposure on a dial;
No courage gulped, no looks averted from
The ragged ends of overdrawn farewells.

No mutual consciousness whipped pulses up,
Till creeping fingers touched, wrenched limbs together.
So Love was stifled 'twixt a pair of sheets
And thrust out like a bottle turned stone-cold.

Heroes have fallen into vats and stewed
And men drunk up their beer unknowing. Birds
Stir orchestras to rhythm. Unsleeved arms lend
Stone precision. None speak to them about it.
Nor shall a sign be given you that once
You made a day less mortal than its fellows.



РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  А.Крайн "Стальные люди. Отравленная пешка" (Научная фантастика) | | М.Атаманов "Искажающие реальность-4" (ЛитРПГ) | | Д.Владимиров "Киллхантер 2: Цель - превосходство" (Постапокалипсис) | | Е.Сволота "Механическое Диво" (Киберпанк) | | М.Эльденберт "Танцующая для дракона. Книга 3" (Любовное фэнтези) | | А.Мичи "Академия Трёх Сил. Книга вторая" (Любовное фэнтези) | | А.Дмитриев "У Подножья" (ЛитРПГ) | | В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда" (Боевик) | | Л.Каримова "Вдова для лорда" (Любовное фэнтези) | | Р.Цуканов "Серый кукловод" (Боевая фантастика) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"