Оден: другие произведения.

Стихи (1933-1938)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa

Уистен Хью Оден
Стихи (1933-1938)
Одна из летних ночей
Paysage Moralisé
О, что за странный тревожащий звук?..
Отцы-охотники
Сквозь зеркало
Два восхождения
Мейоз
Один из видов непонимания
Кто есть кто
Школьники
Май
Невеста в 30-е
На этом острове
Ночная почта
Вышел я как-то под вечер
Песня нищих
"Шахтёр весь чёрный, а любовь - что кража..."
"Пышно, музыка, воспой..."
"Любимый, ночь прошла..."
"В озёрах стаи рыб..."
Осенняя песня
"Кто влюблён, под ивой хилой..."
"Секрет наконец раскрыт, как всегда в конце должно быть..."
Похоронный блюз
"О долина знойным летом, где мой Джон и я..."
Блюз римской стены
"О, расскажите мне правду о любви..."
Его превосходительство
Казино
Оксфорд
Дувр
Поездка в Исландию
Детектив
Эхо Смерти
Цена
Пляска Смерти
Колыбельная
Орфей
Мисс Джи
Wystan Hugh Auden
Poems (1933-1938)
A Summer Night
Paysage Moralisé
O What Is That Sound
Our Hunting Fathers
Through the Looking-Glass
Two Climbs
Meiosis
A Misunderstanding
Who's Who
Schoolchildren
May
A Bride in the 30's
On This Island
Night Mail
As I Walked Out One Evening
Song of the Beggars
O lurcher-loving collier, black as night
Let a florid music praise
Dear, though the night is gone
Fish in the unruffled lakes
Autumn Song
Underneath an abject willow
At last the secret is out, as it always must come in the end
Funeral blues
O the valley in the summer where I and my John
Roman Wall Blues
O Tell Me The Truth About Love
His Excellency
Casino
Oxford
Dover
Journey to Iceland
Detective Story
Death's Echo
The Price
Danse Macabre
Lullaby
Orpheus
Miss Gee

Одна из летних ночей1

            Джеффри Хойланду2

Лежу в своей кровати на
Лужайке, Вега мне видна;
Безветренная ночь,
Все листья, что шумели днём,
Затихли; я в луну носком
Прицелиться не прочь.

Я это время, этот кров
Удачно выбрал для трудов,
Здесь воздух лета страстный,
Купанье, обнажённость рук,
В поездках среди ферм досуг
Для новичка прекрасны.

По вечерам в кругу коллег
Сижу, им свойский человек,
Как и цветы, пленённый,
Свет изначальный - сам собою
Из скрытого, и в нём с мольбою -
Мощь, логики законы:

Расстанемся - и вот тогда
Припомним вечера, когда
Страх взглядом не гнетёт;
Печали льва из тени к нам -
И мордами легли к ногам;
Смерть прерывала счёт.

Глаза, в которые, чуть встреть,
Всегда приятно мне смотреть,
Мой возвращают взгляд;
А птица возвестит зарю -
Проснувшись, с тем поговорю,
Кто не уйти был рад.

Восток, юг, север, запад - там,
Кого люблю, всем отдых дан.
Луна, на них глядишь,
Эксцентрики и краснобаи,
Тихони, что в тиши гуляют,
Высокий и крепыш.

Над всей Европою луна:
Церквей и фабрик цепь видна,
Как на земле крепленья;
И в галереи взгляд проник -
Взглянула тупо, как мясник,
На чудные творенья.

Она вольна не обращать
Вниманье, нас не замечать,
Кого не растравит
И голод; из садов взглянув
На небо, терпим мы, вздохнув,
Жестокости любви:

Совсем не знать в своём кругу,
Где Польша выгнута в дугу3,
Что разрушают там;
Какой сомнительнейший акт4
Жить в Англии позволил так
Легко, свободно нам.

Встаёт стена, чтобы спрятать нас
От скопища нам чуждых масс,
Кто голодом унижен;
Чтоб скрыть от их презренных мук
Метафизичный наш недуг
И доброту для ближних.

Мы лишены путей своих,
Зато видны следы чужих
Намерений, заслуг;
Способные достичь подчас
Того, что волновало нас,
Но - неподвижность рук...

Что по природе, от ученья
Любили - мало в том значенья:
Хоть рады подарить
Весь Оксфорд, колледжи, Биг Бен,
Всех наших птиц в Уикен Фен5, -
Ничто не хочет жить.

И наши дамбы, близок срок,
Прорвёт стремительный поток;
Деревьев выше, вдруг
Смерть в наших явится глазах,
Её река таит размах
И мощь морей вокруг.

Когда же схлынут воды, грязь
Вся будет в зелени, лоснясь,
В пробившихся ростках;
Монстр издыхающий лежит,
Пугая, клёпки звук стоит
В его чудных ушах, -

А в радостях, что потерять
Боюсь, не нужно извинять -
Даны нам силой той,
Так в детских возгласах слышны
Глухие голоса родных
Бесскорбною хвалой.

Когда тревоги отгремят,
Те радости и усмирят
Пульс раздражённых наций,
Убийцу в зеркале простим,
Сильны в терпенье, победим
Стремительность тигрицы.
A Summer Night

(to Geoffrey Hoyland)

Out on the lawn I lie in bed,
Vega conspicuous overhead
In the windless nights of June,
As congregated leaves complete
Their day's activity; my feet
Point to the rising moon.

Lucky, this point in time and space
Is chosen as my working-place,
Where the sexy airs of summer,
The bathing hours and the bare arms,
The leisured drives through a land of farms
Are good to a newcomer.

Equal with colleagues in a ring
I sit on each calm evening
Enchanted as the flowers
The opening light draws out of hiding
With all its gradual dove-like pleading,
Its logic and its powers:

That later we, though parted then,
May still recall these evenings when
Fear gave his watch no look;
The lion griefs loped from the shade
And on our knees their muzzles laid,
And Death put down his book.

Moreover, eyes in which I learn
That I am glad to look, return
My glances every day;
And when the bird and rising sun
Waken me, I shall speak with one
Who has not gone away.

Now north and south and east and west
Those I love lie down to rest;
The moon looks on them all,
The healers and the brilliant talkers,
The eccentrics and the silent walkers,
The dumpy and the tall.

She climbs the European sky,
Churches and power-stations lie
Alike among earth's fixtures:
Into the galleries she peers
And blankly as a butcher stares
Upon the marvellous pictures.

To gravity attentive, she
Can notice nothing here, though we
Whom hunger does not move,
From gardens where we feel secure
Look up and with a sigh endure
The tyrannies of love:

And, gentle, do not care to know,
Where Poland draws her eastern bow,
What violence is done,
Nor ask what doubtful act allows
Our freedom in this English house,
Our picnics in the sun.

The creepered wall stands up to hide
The gathering multitudes outside
Whose glances hunger worsens;
Concealing from their wretchedness
Our metaphysical distress,
Our kindness to ten persons.

And now no path on which we move
But shows already traces of
Intentions not our own,
Thoroughly able to achieve
What our excitement could conceive,
But our hands left alone.

For what by nature and by training
We loved, has little strength remaining:
Though we would gladly give
The Oxford colleges, Big Ben,
And all the birds in Wicken Fen,
It has no wish to live.

Soon, soon, through dykes of our content
The crumpling flood will force a rent
And, taller than a tree,
Hold sudden death before our eyes
Whose river dreams long hid the size
And vigours of the sea.

But when the waters make retreat
And through the black mud first the wheat
In shy green stalks appears,
When stranded monsters gasping lie,
And sounds of riveting terrify
Their whorled unsubtle ears,

May these delights we dread to lose,
This privacy, need no excuse
But to that strength belong,
As through a child's rash happy cries
The drowned parental voices rise
In unlamenting song.

After discharges of alarm
All unpredicted let them calm
The pulse of nervous nations,
Forgive the murderer in his glass,
Tough in their patience to surpass
The tigress her swift motions.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфы 5, 10, 11 и 12. Стихотворение связано с реальным мистическим опытом Одена, видением агапэ, произошедшим с поэтом однажды ночью в июне 1933 года. Оден сидел на лужайке с тремя коллегами-учителями (двумя женщинами и одним мужчиной) и испытал чувство общего понимания и любви. Этот опыт стал одной из причин возвращения Одена к христианской вере в 1940 году.
2 Джеффри Хойланд - директор школы Даунс Малверн, в которой Оден преподавал несколько лет.
3 Речь идёт о Польском коридоре, в те годы считавшемся вероятной причиной новой войны. Так, писатель-фантаст Г. Уэллс в произведении 'Облик грядущего' ('The Shape of Things to Come'), опубликованном в сентябре 1933 года, написал, что вторая мировая война начнётся со столкновения немцев и поляков в Данциге в январе 1940 года.
4 Очевидно, имеется в виду Версальский договор 1919 года, условия которого были крайне тяжелыми для Германии, но выгодными для стран Антанты (включая Великобританию).
5 Уикен Фен - заповедник в Англии.

Paysage Moralisé1

Плач жатвы слыша, что гниёт в долине,
За улицей пустые видя горы,
Возникшую внезапно рябь на водах
И зная: тот погиб, кто плыл на остров, -
Чтим тех, кто воздвигал сей мрущий город,
Чью славу отражает наше горе,

Что не узрит подобия в их горе,
Приведшем их тогда на край долины;
Мечтая о прогулках через город,
Взнуздали лошадей, забравшись в горы,
Поля - как бриг для вплавь достигших остров,
Видение для тех, кто ищет воду.

Они у рек селились, ночью воды
Текли вдоль окон и смягчали горе;
В постели каждому являлся остров,
Где каждый день он танцевал в долине,
В цветущей зелени стояли горы,
Любовь не осквернял далёкий город.

Но вновь рассвет - и вновь их держит город;
Нет чудища, что взволновало воды;
И златом, и сребром богаты горы,
Но голод - вот насущнейшее горе,
Хотя скопленью жителей в долине
Рассказывают странники про остров:

'Нас боги посетят, покинув остров,
Проследуют торжественно чрез город;
Покиньте вашу жалкую долину,
Чтоб переплыть с богами вместе воды,
Воссядьте с ними, позабыв про горе,
Тень, что на вашу жизнь бросали горы'.

Так много тех, кого сгубили горы,
Всходивших на скалу, чтоб видеть остров;
Так много тех, кому досталось горе,
Когда достигли несчастливый город;
Так много тех, кого сокрыли воды;
Так много тех, кто доживёт в долине.

Вот наше горе. Будет таять? - Воды
Омоют эти горы и долину;
Отстроим город, позабыв про остров.
Paysage Moralisé

Hearing of harvests rotting in the valleys,
Seeing at end of street the barren mountains,
Round corners coming suddenly on water,
Knowing them shipwrecked who were launched for islands,
We honour founders of these starving cities
Whose honour is the image of our sorrow,

Which cannot see its likeness in their sorrow
That brought them desperate to the brink of valleys;
Dreaming of evening walks through learned cities
They reined their violent horses on the mountains,
Those fields like ships to castaways on islands,
Visions of green to them who craved for water.

They built by rivers and at night the water
Running past windows comforted their sorrow;
Each in his little bed conceived of islands
Where every day was dancing in the valleys
And all the green trees blossomed on the mountains,
Where love was innocent, being far from cities.

But dawn came back and they were still in cities;
No marvellous creature rose up from the water;
There was still gold and silver in the mountains
But hunger was a more immediate sorrow,
Although to moping villagers in valleys
Some waving pilgrims were describing islands...

"The gods," they promised, "visit us from islands,
Are stalking, head-up, lovely, through our cities;
Now is the time to leave your wretched valleys
And sail with them across the lime-green water,
Sitting at their white sides, forget your sorrow,
The shadow cast across your lives by mountains."

So many, doubtful, perished in the mountains,
Climbing up crags to get a view of islands,
So many, fearful, took with them their sorrow
Which stayed them when they reached unhappy cities,
So many, careless, dived and drowned in water,
So many, wretched, would not leave their valleys.

It is our sorrow. Shall it melt? Then water
Would gush, flush, green these mountains and these valleys,
And we rebuild our cities, not dream of islands.
1 Нравоучительный пейзаж (фр.). Комментатор Одена Джон Фуллер приводит следующее символическое толкование ключевых слов секстины: долины (valleys) - утроба и защищённость; горы (mountains) - фаллический символ поиска; вода (water) - творение человека и поиск им цели; города (cities) - общество; острова (islands) - возможность бегства от общества; горе (sorrow) - состояние человека, его пассивность.

О, что за странный тревожащий звук?..1

О, что за странный тревожащий звук,
Схож с барабанным боем, боем?
Всего лишь солдаты в алом, мой друг,
Движутся строем.

О, что за резвые блики вокруг,
Будто бы вспышки, сверкают, сверкают?
Солнце играет на стали, мой друг, -
Резво шагают.

О, сколько копий, у каждого лук,
Что замышляют к полудню, к полудню?
Просто манёвры проводит, мой друг,
Армия в будни.

О, почему повернули на юг,
Путь свой направив к строеньям, к строеньям?
Может, приказ изменили, мой друг.
Ты на коленях?..

О, нужен доктор, их мучит недуг,
Остановились их кони, их кони?
Раненых или недужных, мой друг,
Нет в батальоне.

О, посмотри же, делают крюк
К старому пастору, правда, правда?
Нет, не к нему в ворота, мой друг,
Взяли чуть вправо.

О, перед ними фермера луг,
Значит, к нему, всё хитрее, хитрее.
Ферму они миновали, мой друг,
Шаг стал быстрее.

О, куда ты, мой милый супруг,
Как мог ты, клянясь, лукавить, лукавить?
Я клялся любить, но тебя, мой друг,
Должен оставить.

О, выбита дверь и сломан замок,
В ворота они въезжают, въезжают;
Пол стонет под тяжестью их сапог,
Их очи пылают.
O What Is That Sound

O what is that sound which so thrills the ear
Down in the valley drumming, drumming?
Only the scarlet soldiers, dear,
The soldiers coming.

O what is that light I see flashing so clear
Over the distance brightly, brightly?
Only the sun on their weapons, dear,
As they step lightly.

O what are they doing with all that gear,
What are they doing this morning, this morning?
Only their usual manoeuvres, dear,
Or perhaps a warning.

O why have they left the road down there,
Why are they suddenly wheeling, wheeling?
Perhaps a change in their orders, dear.
Why are you kneeling?

O haven't they stopped for the doctor's care,
Haven't they reined their horses, their horses?
Why, they are none of them wounded, dear,
None of these forces.

O is it the parson they want, with white hair,
Is it the parson, is it, is it?
No, they are passing his gateway, dear,
Without a visit.

O it must be the farmer who lives so near,
It must be the farmer so cunning, so cunning?
They have passed the farmyard already, dear,
And now they are running.

O where are you going? Stay with me here!
Were the vows you swore deceiving, deceiving?
No, I promised to love you, dear,
But I must be leaving.

O it's broken the lock and splintered the door,
O it's the gate where they're turning, turning;
Their boots are heavy on the floor
And their eyes are burning.
1 Стихотворение написано под впечатлением от картины Беллини 'Моление о чаше (Агония в саду)'.

Отцы-охотники

Отцов-охотников сказанья -
   О грусти твари божьей,
Которой не даны слова:
   Всё выразить не может;
В непримиримом взгляде льва,
Когда для жертвы меркнет свет,
Им виделись Любви метанья,
   Триумф, звериный норов,
Мощь и обильный аппетит,
   И правота богов.

Кто из потомков сих традиций
   Предвидели в итоге
Любовь, которую влекут
   Вины пути-дороги;
Людские узы вроде пут
Их южной резвости лишат,
Оставят взрослым из амбиций:
   Лишь о себе и мыслить,
Жить вне закона, голодать,
   И безымянным быть?
Our Hunting Fathеrs

Our hunting fathers told the story
   Of the sadness of the creatures,
Pitied the limits and the lack
   Set in their finished features;
Saw in the lion's intolerant look,
Behind the quarry's dying glare,
Love raging for the personal glory
   That reason's gift would add,
The liberal appetite and power,
   The rightness of a god.

Who, nurtured in that fine tradition,
   Predicted the result,
Guessed Love by nature suited to
   The intricate ways of guilt,
That human ligaments could so
His southern gestures modify
And make it his mature ambition
   To think no thought but ours,
To hunger, work illegally,
   And be anonymous?

Сквозь зеркало1

Земля вращается; у нас мороз,
В колодцах снежных2 задохнулась жизнь,
Ослабло сердце - и замрёт подчас,
И пруд замёрз, там детвора визжит.
Хожу среди подарков и венков3,
Хоралов ноты, и горит очаг, -
Всё, чем исток, рождение влечёт.
Но есть твой вызов - изменить любовь.

Портрет твой на стене передо мной.
А вот какой хочу найти пейзаж,
Лесист иль каменист, хоть не любой
Художник выпуклость ему придаст;
Цвет ириса - как небо неудачи,
С обратной Логикой зеркальный мир,
Где даже старец, как ребёнок, мил;
Матросам сельским - море, не иначе.

Вот комиксы из жизни мы возьмём:
Отец - эрделец4 и садовник даже,
Мать, потрошащая счета ножом5.
Ты не присутствуешь как персонаж;
(Лишь у родни есть роли не без слов).
А ты - долина у речных излук,
Тот, кто для тётушки своей - как друг,
Столб, где начало гоночных витков.

Сопернику сродни, за мной рычит
Тотальный мир любви; ты правишь в нём,
Там все должны носить твои значки,
Как в школе юнг, порядок там во всём.
Возвышенных эмоций грузный ряд
Построен ровно: память осветить,
Чтоб образ твой сверкающий воспеть;
Страсть, вспыхнув, подавляется стократ.

И там твоё лишь имя всех звучней,
Влияние семьи неразличимо.
План улиц, и больниц, и площадей -
Вот утешенье для детей без дома,
Я окружен мечтаньями всегда
И выбрать не могу себе приют,
Я твой возлюбленный, кто не придёт
В твои объятья в полночь никогда.

В таких мечтах амурное царит:
Лишь я любим в них, а не кто иной,
И время над мечтателем летит,
Летит, летит с твоею красотой;
Успехи же к гордыне приведут,
Способной, где возможно, жизнь скупать
И лишь свою свободу разрешать,
За пораженьем назначать салют.

Умерив речь, никак не утаишь:
Моё пустынно море, бьёт волна;
На карте берег детства не найдёшь,
Где в играх лаской вскормлено оно.
Архипелаг потерян позади,
Мой остров Я, где плавал я весь день,
Пиратским флагом украшал бизань.
Потерян путь к свершеньям и к тебе.

Потеряны. Корабль несом волной,
Риф иллюзорный обогну едва,
Ступлю на землю, празднуя с тобой
Рождение любви и естества.
И сцена будет радостной для нас:
Вот мой отец по саду в гетрах ходит,
Вот мать посланья за бюро выводит,
Свобода в склонностях, и званий нет.
Through the Looking-Glass

Earth has turned over; our side feels the cold,
And life sinks choking in the wells of trees,
A faint heart here and there stops ticking, killed,
Icing on ponds entrances village boys:
Among wreathed holly and wrapped gifts I move,
Old carols on the piano, a glowing hearth,
All our traditional sympathy with birth,
Put by your challenge to the shifts of love.

Your portrait hangs before me on the wall,
And there what view I wish for I shall find,
The wooded or the stony, though not all
The painter's gifts can make its flatness round;
Through each blue iris greet the heaven of failures,
That mirror world where Logic is reversed,
Where age becomes the handsome child at last,
The glass wave parted for the country sailors.

There move the enormous comics, drawn from life-
My father as an Airedale and a gardener,
My mother chasing letters with a knife.
You are not present as a character;
(Only the family have speaking parts).
You are a valley or a river-bend,
The one an aunt refers to as a friend,
The tree from which the weasel racing starts.

Behind me roars that other world it matches,
Love's daytime kingdom which I say you rule,
His total state where all must wear your badges,
Keep order perfect as a naval school.
Noble emotions, organised and massed,
Line the straight flood-lit tracks of memory
To cheer your image as it flashes by,
All lust at once informed on and suppressed.

Yours is the only name expressive there,
And family affection speaks in cypher.
Lay-out of hospital and street and square
That comfort to its homesick children offer,
As I, their author, stand between these dreams,
Unable to choose either for a home,
Your would-be lover who has never come
In a great bed at midnight to your arms.

Such dreams are amorous; they are indeed:
But no one but myself is loved in these,
While time flies on above the dreamer's head,
Flies on, flies on, and with your beauty flies,
And pride succeeds to each succeeding state,
Still able to buy up the life within,
License no liberty except his own,
Order the fireworks after the defeat.

Language of moderation cannot hide:-
My sea is empty and its waves are rough;
Gone from the map the shore where childhood played,
Tight-fisted as a peasant, eating love;
Lost in my wake the archipelago,
Islands of self through which I sailed all day
Planting a pirate's flag, a generous boy;
And lost my way to action and to you.

Lost if I steer. Tempest and tide may blow
Sailor and ship past the illusive reef,
And I yet land to celebrate with you
The birth of natural order and true love:
With you enjoy the untransfigured scene,
My father down the garden in his gaiters,
My mother at her bureau writing letters,
Free to our favours, all our titles gone.
1 Название стихотворения вызывает ассоциации со сказкой Кэрролла 'Through the Looking-Glass, and What Alice Found There' ('Сквозь зеркало, и что там нашла Алиса').
2 Снежный колодец (tree well) - яма, возникающая возле дерева с низкими ветвями после обильного снегопада. Представляет опасность для жизни человека: из глубокого колодца трудно выбраться без посторонней помощи.
3 Венками остролиста (holly) украшают дома в Англии на Рождество.
4 Эрделец - житель долины реки Эйр (Airedale) в Йоркшире. Сам Оден родился в Йорке.
5 В оригинале присутствует игра смыслов: 'mother chasing letters with a knife'. Дословный перевод: 'мать, с ножом преследующая письма'. Но chasing letters - письма, которые рассылаются гражданам для взыскания с них долгов, до судебной процедуры. Это превращает мать в преследуемую письмами.

Два восхождения

От бритых представителей властей -
Дом окружён толпой унылых рях -
Всхожу на горы, где живёт мой страх:
Там голова кружится; ни пещер,
Ни впадин. Оправданье сочинив,
Пыхтя, усталый, я срываюсь вниз,
В огрехах выставляя напоказ
Жизнь, что они улучшили, украв.

Взойти с тобой легко, как дать обет.
Достигли мы вершин, не голодны,
Глядим в глаза, не на окрестный вид, -
Себя, потерянных, и видим мы.
Вниз. Личным же загадкам нет числа:
Любовь, дав силу, волю отняла.
Two Climbs

Fleeing from short-haired mad executives,
The sad and useless faces round my home,
Upon the mountains of my fear I climb:
Above, a breakneck scorching rock; no caves,
No col, no water. With excuse concocted,
Soon on a lower alp I fall and pant,
Cooling my weariness in faults that flaunt
A life which they have stolen and perfected.

Climbing with you was easy as a vow.
We reached the top not hungry in the least,
But it was eyes we looked at, not the view,
Saw nothing but ourselves, left-handed, lost,
Returned to shore, the rich interior still
Unknown: love gave the power, but took the will.

Мейоз1

Любовь дала проворство, но с борьбой
Он лишь Другою овладеть пытался,
В их смерти не учтённой западнёй;
Тебе, потомку, матерью являлся,
Ты о любви свободной не слыхал,
Пока весь мир в руках он нёс с собою
И ночью под водою курс держал
На запад и на север - зданье строить.

Года и города до твоего
Размера сжаты, и хоть всё почти
Искусней станет, коль взрослеешь ты,
Но в том 'почти' - все чаянья его:
Любовью лжи не перекрыть никак
Поток, что, движим, движет всё вокруг.
Meiosis

Love had him fast but though he fought for breath
He struggled only to possess Another,
The snare forgotten in their little death,
Till you, the seed to which he was a mother,
That never heard of love, through love was free,
While he within his arms a world was holding,
To take the all-night journey under sea,
Work west and northward, set up building.

Cities and years constricted to your scope,
All sorrow simplified though almost all
Shall be as subtle when you are as tall:
Yet clearly in that "almost" all his hope
That hopeful falsehood cannot stem with love
The flood on which all move and wish to move.
1 Герой стихотворения - сперматозоид. Так как сперматозоид несёт половину мужских хромосом, он может нести лучшую половину. Комментатор Одена Джон Фуллер приводит заметку из записных книжек поэта. Под диаграммой мейоза и митоза написано: 'Направленность каждого естественного желания - это оргазм. Будучи удовлетворенными, они хотят своей собственной смерти (The course of every natural desire is that of the orgasm. Being satisfied they desire their own death)'.

Один из видов непонимания

Как он мечтал, так всех их встретил он:
Чумазый паренёк при гаражах,
Возникший прежде, чем нажат клаксон;
С карманами, что трав полны, в горах
Профессор с ним общался час, пока не
Решился он; глухая дева, что
Казалась ждавшей лишь его в шато;
Еда готова, и в цветах вся спальня.

Их речь была, какой бы он желал,
Случались паузы - совет спросить,
Но он при каждой встрече познавал:
Всё то ж непониманье может быть.
Кому - помочь? Они иль он средь них -
Целитель, подстрекатель и жених?
A Misunderstanding

Just as his dream foretold, he met them all:
The smiling grimy boy at the garage
Ran out before he blew his horn; the tall
Professor in the mountains with his large
Tweed pockets full of plants addressed him hours
Before he would have dared; the deaf girl too
Seemed to expect him at her green chateau;
A meal was laid, the guest-room full of flowers.

More, their talk always took the wished-for turn,
Dwelt on the need for someone to advise,
Yet, at each meeting, he was forced to learn
The same misunderstanding would arise.
Which was in need of help? Were they or he
The physician, bridegroom and incendiary?

Кто есть кто

Жизнь в шиллинг вам покажет каждый факт:
Как бил его отец; как он бежал;
Как, молодой, боролся с жизнью; как
Крупнейшею фигурой на день стал -
Охотился, работал по ночам,
Всходил на горы, открывал моря.
Исследователи расскажут нам:
Он плакал от любви, как ты и я.

При почестях, он об одном грустил,
Кто - критик изумится - домосед,
По дому делать кое-что умел -
И только; мог насвистывать; сидел
В саду; а иногда писал в ответ -
Его ж пространных писем не хранил.
Who's Who

A shilling life will give you all the facts:
How Father beat him, how he ran away,
What were the struggles of his youth, what acts
Made him the greatest figure of his day:
Of how he fought, fished, hunted, worked all night,
Though giddy, climbed new mountains; named a sea:
Some of the last researchers even write
Love made him weep his pints like you and me.

With all his honours on, he sighed for one
Who, say astonished critics, lived at home;
Did little jobs about the house with skill
And nothing else; could whistle; would sit still
Or potter round the garden; answered some
Of his long marvellous letters but kept none.

Школьники

Вот все виды плена, и камеры есть,
но эти для нас - не как арестанты,
что в гневе, тоскуют, подчинены
   иль лишены желаний.

Для этих ссоры так мелки, так суть
близка к немой игре собак, к лизанью,
барьер любви так прочен, что их тайный сговор
   слаб, как обеты пьяниц.

Да, странность их непросто наблюдать:
кто осуждён, лишь ложных ангелов увидит;
так мало стараний в их улыбках;
   напугано звериное начало.

Но наблюдай, настроив против наших мерок
бесполость их в их неуклюжем совершенстве;
здесь - пол, разорванный шнурок разорван:
   профессора мечтанье не правдиво.

Удобна тирания. Бранным словом
фонтан украшен - это ли мятеж?
И буря слёз, в углу пролитых, - это ль
   посевы новой жизни?
Schoolchildren

Here are all the captivities, the cells are as real,
but these are unlike the prisoners we know,
who are outraged or pining or wittily resigned
   or just wish all away.

For these dissent so little, so nearly content
with the dumb play of dogs, with licking and rushing;
the bars of love are so strong, their conspiracies
   weak like the vows of drunkards.

Indeed, their strangeness is difficult to watch:
the condemned see only the fallacious angels of a vision,
so little effort lies behind their smiling,
   the beast of vocation is afraid.

But watch them, set against our size and timing
their almost neuter, their slightly awkward perfection;
for the sex is there, the broken bootlace is broken:
   the professor's dream is not true.

Yet the tyranny is so easy. An improper word
scribbled upon a fountain, is that all the rebellion?
A storm of tears wept in a corner, are these
   the seeds of a new life?

Май

Май лёгким поведеньем1
Кровь, зренье оживит,
Кто одинок, несчастен
Выздоровленья алчет;
Беспечно к лебединым речкам2
На пикники идут,
Все в белом или в красном.

Покойники, укрыты,
В лощинах спят, но мы
Из их чащоб бежали;
Лес, где детей встречают
И ангело-вампир летает,
Теперь стоит тенист;
Опасный плод сорвали.

Реальный мир пред нами,
Бесстрашье молодых,
Желанье умереть,
Преследуя, прельщает:
Владыка в муках угасает
Средь подданных своих,
Неправых же не счесть.

Любовь же - нетерпенье
Икры и черепах,
С блондинкою мулат,
Кровь горяча, притом
Являют пред добром и злом
Свою неполноту
Касанье, ласка, взгляд.
May

May with its light behaving
Stirs vessel, eye and limb,
The singular and sad
Are willing to recover,
And to each swan-delighting river
The careless picnics come
In living white and red.

Our dead, remote and hooded,
In hollows rest, but we
From their vague woods have broken,
Forests where children meet
And the white angel-vampires flit,
Stand now with shaded eye,
The dangerous apple taken.

The real world lies before us,
Brave motions of the young,
Abundant wish for death,
The pleasing, pleasured, haunted:
A dying Master sinks tormented
In his admirers' ring,
The unjust walk the earth.

And love that makes impatient
Tortoise and roe, that lays
The blonde beside the dark,
Urges upon our blood,
Before the evil and the good
How insufficient is
Touch, endearment, look.
1 Начало стихотворения перекликается с началом поэмы Т. С. Элиота 'Бесплодная земля'.
2 Аллюзия на стихотворение У. Б. Йейтса 'Дикие лебеди в Куле'.

Невеста в 30-е1

Лёгок шаг, легка голова, притом
Ведёшь меня, словно листая альбом,
Сквозь ночи услады, дня впечатленья,
Жильё в аренду, лесистый край,
Хотя небеса Европы мрачны
   И мрачен Дунай.

Глядя, любя, мы привыкали
К вещам из камня, стекла и стали;
Это удача - Любить2 магистраль,
Фермы, чьим видам - глаз насыщать,
И в городах неудачи удача -
   С нею - в кровать.

Она, из царства девизов звериных,
Делает мир, как у Поттер3, невинным;
В странах-банкротах, где чинят пути,
Она не жалеет усилий
На поиск средь бесконечных равнин
   Зелени, лилий.

В твоём обличии ей видны
Благости башня, пруд тишины;
Камеру в розу спрятать легко,
Брошенный взгляд, мелькнув, возбудил.
Кони, фонтаны, тромбон, барабан,
   Танец светил.

И призовёт современный джаз
Такие образы напоказ -
Ни освятить, ни развеять Тщете;
Глядя на то, как движутся птицы,
Группы калек, голодных и в страхе,
   И просто убийцы,

Марш отчаявшихся совсем,
Ростом пять футов, шесть футов и семь;
Позы Гитлера и Муссолини;
Черчилль с приветственной речью;
Рузвельт у микрофона; смех ван дер Люббе4;
   Наша первая встреча.

Любовь же, кроме наших планов,
Распоряжается без обмана;
Программу, что выполняет она,
Мы относим к заслугам,
И наше личное движет всегда
   Её общим духом.

Случилось, хоть не по всем статьям:
Есть призы, совсем безразличные нам.
Болезнями детскими выбор убит,
Слезами в оранжерее,
Словом, нарушенным в саду,
   Тёткою-жердью.

Пока в повседневности кутерьмы
Желаний, для коих бесплодны мы,
Мельче и чище всякий наш план,
Схемы жизни, ненависть вслед,
И рано в моих занятных набросках
   Возник твой портрет.

Так стань предо мной, кости и плоть,
Которыми духи желают владеть:
Остерегайся их, будь глуха,
Коль ярость склоняет тебя к злорадству
Иль слава на пустяки меняет
   Твоё богатство.

Так будь глуха, сомневайся во всём,
Тень сосны на челе твоём;
Что слышу, чего желаю, не сделал.
Голос любви звучит ясно, мощно:
'Будь Люббе, будь Гитлером, будь моим
   Денно, нощно'.

Власть портит, и с властью можно уметь
Красиво, с естественностью владеть:
Отцов и детей к себе обратит,
Все, кто не склонны к её развращенью,
Высокомерно, униженно ждут
   Её повеленья.

Глаза твои лень обведёт, как чума?
Иль мягкой, как отдых, ты станешь сама,
Войдёшь в погибших ехидный круг,
Лишишься прелести и падёшь?
Там муки - всё, там лицо подлеца
   Милым сочтёшь.

Горы во мгле, деревья качает,
Сердце твердит, хоть мы не внимаем:
'Вы - выбор богов, вам даровали
Язык любви, язык, чтоб учиться;
Двигаться криво, как рак, многоножка,
   Иль прямо, как птица'.
A Bride in the 30's

Easily you move, easily your head,
And easily, as through leaves of an album, I'm led
Through the night's delights and the day's impressions,
Past tenement, river, upland, wood,
Though sombre the sixteen skies of Europe
   And the Danube flood.

Looking and loving, our behaviours pass
Things of stone, of steel and of polished glass;
Lucky to Love the strategic railway,
The run-down farms where his looks are fed,
And in each policed unlucky city
   Lucky his bed.

He from these lands of terrifying mottoes
Makes worlds as innocent as Beatrix Potter's;
Through bankrupt countries where they mend the roads,
Along unending plains his will is,
Intent as a collector, to pursue
   His greens and lilies.

Easy for him to find in your face
A pool of silence or a tower of grace,
To conjure a camera into a wishing-rose,
Simple to excite in the air from a glance
Horses, fountains, a side-drum, a trombone,
   The cosmic dance.

Summoned by such a music from our time,
Such images to sight and audience come
As Vanity cannot dispel or bless,
Hunger and fear in their variations,
Grouped invalids watching movements of birds,
   And single assassins,

Ten desperate million marching by,
Five feet, six feet, seven feet high,
Hitler and Mussolini in their wooing poses,
Churchill acknowledging the voters' greeting,
Roosevelt at the microphone, van der Lubbe laughing,
   And our first meeting.

But Love except at our proposal
Will do no trick at his disposal,
Without opinions of his own performs
The programme that we think of merit,
And through our private stuff must work
   His public spirit.

Certain it became, while still incomplete,
There were prizes for which we would never compete:
A choice was killed by each childish illness,
The boiling tears amid the hot-house plants,
The rigid promise fractured in the garden,
   And the long aunts.

While every day there bolted from the field
Desires to which we could not yield,
Fewer and clearer grew our plans,
Schemes for a life-time, sketches for a hatred,
And early among my interesting scrawls
   Appeared your portrait.

You stand now before me, flesh and bone
That ghosts would like to make their own:
Beware them, look away, be deaf,
When rage would proffer her immediate pleasure
Or glory swap her fascinating rubbish
   For your one treasure.

Be deaf, too, standing uncertain now,
A pine-tree shadow across your brow,
To what I hear and wish I did not,
The voice of Love saying lightly, brightly,
"Be Lubbe, be Hitler, but be my good,
   Daily, nightly."

The power that corrupts, that power to excess
The beautiful quite naturally possess:
To them the fathers and the children turn:
And all who long for their destruction,
The arrogant and self-insulted, wait
   The looked instruction.

Shall idleness ring then your eyes like the pest?
O will you unnoticed and mildly like the rest,
Will you join the lost in their sneering circles,
Forfeit the beautiful interest and fall
Where the engaging face is the face of the betrayer,
   And the pang is all?

Trees are shaken, mountains darken,
But the heart repeats, though we would not hearken:
"Yours the choice to whom the gods awarded
The language of learning, the language of love,
Crooked to move as a money-bug, as a cancer,
   Or straight as a dove."
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфы 12 и 13.
2 У Одена Любовь - мужского рода (he). Также сам объект определяется через глагол (to Love). Не имея возможности передать это по-русски, ограничимся упоминанием в комментарии.
3 Беатрис Поттер - английская детская писательница и художница.
4 Маринус ван дер Люббе - голландский коммунист, обвинённый в поджоге Рейхстага 27 февраля 1933 года. Его присутствие в одном ряду с Гитлером, Муссолини, Черчиллем и Рузвельтом не только отражает дух времени, но и показывает откровенную политическую направленность поэзии Одена тех лет.

На этом острове

Вот, странник, остров, и на нём
Свет мельтешащий всё тебе покажет,
Здесь твёрдо стой,
Молчи, угрюм,
И через твой канал ушной,
Как реки, путь проложит
Колеблющийся моря шум.

Здесь, на краю, передохни,
Где перед пеной меловой заслон,
Скал полоса,
Прилив дробится,
И галька катится в заса-
сывающий прибой, баклан
На волны примостится.

Вдали, как зёрна, корабли
Спешат по порученьям торопливо,
И этот вид
Проникнет в память,
Там поплывёт; так облако скользит
Над водами залива,
Как зеркало, их летом затуманит.
On This Island

Look, stranger, on this island now
The leaping light for your delight discovers,
Stand stable here
And silent be,
That through the channels of the ear
May wander like a river
The swaying sound of the sea.

Here at a small field's ending pause
Where the chalk wall falls to the foam and its tall ledges
Oppose the pluck
And knock of the tide,
And the shingle scrambles after the suck-
ing surf, and a gull lodges
A moment on its sheer side.

Far off like floating seeds the ships
Diverge on urgent voluntary errands,
And this full view
Indeed may enter
And move in memory as now these clouds do,
That pass the harbour mirror
And all the summer through the water saunter.

Ночная почта1

I

Ночная почта через границу2
С чеками и переводами мчится.

Письма для бедных и богатых,
В лавку и для соседки Агаты.

Минует Битток3, подъём высок
И труден, но почта прибудет в срок.

Позади валуны и хлопка поля,
Клубится пар, из трубы валя.

Поезд милю за милей летит,
Травы к земле пригибая, свистит.

Своим приближеньем пугает сов:
На вагоны пялятся из кустов.

Овчаркам поезд с рельс не согнать,
Лапы поджав, продолжают дремать.

На фермах от грохота ни один
Не вскочит - только звенит кувшин.

II

Рассвет и прохлада. Окончен подъём.
Теперь спускается в Глазго она,
Где рёв буксиров и кранов лес,
Пасутся машины и трубы торчат
Гигантскими шахматами в темноте.
Её вся Шотландия ждёт:
В тёмных долинах, у бледно-зелёных озёр
Люди ждут новостей.

III

Письма смешные и деловые,
Про всё подряд от парней и девчат,
Также расписки и приглашенья,
В салон и к тёте на день рожденья,
Обращенья и заявленья,
Робких любовников объясненья,
И отовсюду - сплетен сплетенья,
Новости спорта и мира комфорта,
Письма со снимками модных курортов,
Письма, где рожицы в виде эскорта,
Письма от дядюшек и кузин,
Письма в Шотландию с Филиппин,
Жителям гор, равнин и низин.
Оттенки бумаги - найдёшь любой:
И жёлтый, и розовый, и голубой.
Послания скучные и беспечные,
Официальные и сердечные,
Написанные от руки, на машинке,
И даже такие, где сплошь ошибки.

IV

Многие всё ещё спят,
Видят ужасных монстров
Или себя с друзьями в кафе в Крэнстоне или Кроуфорде.
В рабочем Глазго, в приморском Эдинбурге,
В гранитном Абердине4
Люди всё ещё видят сны,
Но скоро проснутся с надеждой на письма,
И нет сердца, которое не забьётся
Быстрей, когда постучит почтальон.
И кто не расстроится, не получив письма?
Night Mail

I

This is the Night Mail crossing the Border,
Bringing the cheque and the postal order,

Letters for the rich, letters for the poor,
The shop at the corner, the girl next door.

Pulling up Beattock, a steady climb:
The gradient's against her, but she's on time.

Past cotton-grass and moorland boulder
Shovelling white steam over her shoulder,

Snorting noisily, she passes
Silent miles of wind-bent grasses.

Birds turn their heads as she approaches,
Stare from bushes at her blank-faced coaches.

Sheep-dogs cannot turn her course;
They slumber on with paws across.

In the farm she passes no one wakes,
But a jug in a bedroom gently shakes.

II

Dawn freshens, Her climb is done.
Down towards Glasgow she descends,
Towards the steam tugs yelping down a glade of cranes
Towards the fields of apparatus, the furnaces
Set on the dark plain like gigantic chessmen.
All Scotland waits for her:
In dark glens, beside pale-green lochs
Men long for news.

III

Letters of thanks, letters from banks,
Letters of joy from girl and boy,
Receipted bills and invitations
To inspect new stock or to visit relations,
And applications for situations,
And timid lovers' declarations,
And gossip, gossip from all the nations,
News circumstantial, news financial,
Letters with holiday snaps to enlarge in,
Letters with faces scrawled on the margin,
Letters from uncles, cousins and aunts,
Letters to Scotland from the South of France,
Letters of condolence to Highlands and Lowlands,
Written on paper of every hue,
The pink, the violet, the white and the blue,
The chatty, the catty, the boring, the adoring,
The cold and official and the heart's outpouring,
Clever, stupid, short and long,
The typed and the printed and the spelt all wrong.

IV

Thousands are still asleep,
Dreaming of terrifying monsters
Or a friendly tea beside the band in Cranston's or Crawford's:
Asleep in working Glasgow, asleep in well-set Edinburgh,
Asleep in granite Aberdeen,
They continue their dreams,
But shall wake soon and hope for letters,
And none will hear the postman's knock
Without a quickening of the heart.
For who can bear to feel himself forgotten?
1 Стихи написаны для документального фильма 'Ночная почта' ('Night Mail'), снятого в 1936 году. Фильм повествует о ночном почтовом поезде, курсировавшем между Лондоном и Шотландией.
2 Граница между Англией и Шотландией.
3 Битток - деревня на юге Шотландии.
4 В Шотландии поезд сперва прибывал в Глазго, затем в Эдинбург и в Абердин.

Вышел я как-то под вечер

Вышел я как-то под вечер,
  Шёл я по Бристоль-стрит,
Толпа на тротуаре,
  Как поле пшеницы, кипит.

И у реки услышал
  Влюбившегося певца,
Что пел у моста под аркой:
  'Нет у любви конца.

Буду любить, пока не
  Сойдутся Китай и Цейлон,
Река не прыгнет на гору,
  Не споёт на улице сом.

Буду любить, пока не
  Исчезнет море в песках,
Семь звёзд не загогочут,
  Как гуси, о небесах.

Годы бегут, как зайцы,
  Но в руках моих вновь
Держу Цветок Столетий,
  Первую в мире любовь'.

Но в городе все куранты
  Стали шумно звонить:
'Ты не обманешь Время,
  Время не покорить.

В норах ночных кошмаров
  Голая Правда ждёт,
Время кашлем из тени
  Твой поцелуй прервёт.

Тревоги, боль головная -
  Так и жизнь утечёт,
Сегодня и завтра время
  Всё, что желает, возьмёт.

Всюду в зелёные долы
  Ужасный снег нанесёт;
А Время и хороводы,
  И нырянье прервёт1.

О, погрузи руки в воду
  По запястья и
Пялься в таз, размышляя
  Про потери свои.

Глетчер в шкафу стучится,
  В койке пустыня ждёт,
Трещина в чашке откроет
  В земли умерших ход.

Где нищие мнут банкноты,
  Джека Гигант победил,
Стал Крикуном Белый мальчик,
  На спину грохнулась Джилл2.

В зеркало ли посмотришь,
  К бедам ли взор обратишь,
Жизнь - благословенна,
  Ты не благословишь.

Стань у окна, дай волю
  Жгучим своим слезам;
Люби нечестных соседей,
  В сердце нечестен сам.

Поздний, поздний был вечер,
  Любовники - те ушли;
Часы звонить перестали,
  И реки дальше текли.
As I Walked Out One Evening

As I walked out one evening,
  Walking down Bristol Street,
The crowds upon the pavement
  Were fields of harvest wheat.

And down by the brimming river
  I heard a lover sing
Under an arch of the railway:
  "Love has no ending.

"I'll love you, dear, I'll love you
  Till China and Africa meet,
And the river jumps over the mountain
  And the salmon sing in the street,

"I'll love you till the ocean
  Is folded and hung up to dry
And the seven stars go squawking
  Like geese about the sky.

"The years shall run like rabbits,
  For in my arms I hold
The Flower of the Ages,
  And the first love of the world."

But all the clocks in the city
  Began to whirr and chime:
"O let not Time deceive you,
  You cannot conquer Time.

"In the burrows of the Nightmare
  Where Justice naked is,
Time watches from the shadow
  And coughs when you would kiss.

"In headaches and in worry
  Vaguely life leaks away,
And Time will have his fancy
  To-morrow or to-day.

"Into many a green valley
  Drifts the appalling snow;
Time breaks the threaded dances
  And the diver's brilliant bow.

"O plunge your hands in water,
  Plunge them in up to the wrist;
Stare, stare in the basin
  And wonder what you've missed.

"The glacier knocks in the cupboard,
  The desert sighs in the bed,
And the crack in the tea-cup opens
  A lane to the land of the dead.

"Where the beggars raffle the banknotes
  And the Giant is enchanting to Jack,
And the Lily-white Boy is a Roarer,
  And Jill goes down on her back.

"O look, look in the mirror,
O look in your distress;
Life remains a blessing
  Although you cannot bless.

"O stand, stand at the window
  As the tears scald and start;
You shall love your crooked neighbour
  With your crooked heart."

It was late, late in the evening,
  The lovers they were gone;
The clocks had ceased their chiming,
  And the deep river ran on.
1 Данная строка ('the diver's brilliant bow') - автоцитата из стихотворения 'No trenchant parting this', в котором ныряльщик символизирует витальное начало.
2 Оден перечисляет героев английского фольклора. Джек - герой английской сказки 'Джек - победитель великанов'. Белый (лилейно-белый) мальчик - герой детского стишка 'Lilies are white, Rosemary's green'. Джилл - героиня детского стишка 'Jack and Jill'.

Песня нищих

'Ради открытых дверей, приглашенья на обед
К лорду Елде с графом Астмой на платиновый табурет;
Чмок поцелуев, жаркое, салют и курбет', -
          Плач калек у безмолвной статуи,
          Шести нищих калек.

'Ради ума Гарбо, Клеопатры, чтоб страстям потакать,
В океане бурном рыбачить или играть,
Веселиться, когда петух уже начал кричать', -
          Плач калек у безмолвной статуи,
          Шести нищих калек.

'Чтоб мне стоять на дерне, средь жёлтых лиц, не мигая
Глядящих: вот вороная, Арабка, гнедая.
А я сквозь волшебный кристалл их места различаю', -
          Плач калек у безмолвной статуи,
          Шести нищих калек.

'Площадь палубой сделать и голубей снарядить,
С ветерком по морю, как поросёнок, уплыть
К островам тенистым1 и дынями чрево набить', -
          Плач калек у безмолвной статуи,
          Шести нищих калек.

'Чтоб превратились лавки в клумбы цветов.
Я бы своим костылём бил мёртвых купцов,
Чуть высунут из бутонов лысины злых голов', -
          Плач калек у безмолвной статуи,
          Шести нищих калек.

'Ради дыры в небесах, чтоб оттуда мог
Выпасть всякий самодовольный пророк.
И всех одноногих нищих оставить без ног', -
          Плач калек у безмолвной статуи,
          Шести нищих калек.
Song of the Beggars

-"O for doors to be open and an invite with gilded edges
  To dine with Lord Lobcock and Count Asthma on the platinum benches,
  With somersaults and fireworks, the roast and the smacking kisses"-
          Cried the cripples to the silent statue,
          The six beggared cripples.

-"And Garbo's and Cleopatra's wits to go astraying,
  In a feather ocean with me to go fishing and playing,
  Still jolly when the cock has burst himself with crowing"-
          Cried the cripples to the silent statue,
          The six beggared cripples.

-'And to stand on green turf among the craning, yellow faces
  Dependent on the chestnut, the sable, and Arabian horses,
  And me with a magic crystal to foresee their places"-
          Cried the cripples to the silent statue,
          The six beggared cripples.

-"And this square to be a deck and these pigeons canvas to rig,
  And to follow the delicious breeze like a tantony pig
  To the shaded feverless islands where the melons are big"-
          Cried the cripples to the silent statue,
          The six beggared cripples.

-"And these shops to be turned to tulips in a garden bed,
  And me with my crutch to thrash each merchant dead
  As he pokes from a flower his bald and wicked head"-
          Cried the cripples to the silent statue,
          The six beggared cripples.

-"And a hole in the bottom of heaven, and Peter and Paul
  And each smug surprised saint like parachutes to fall,
  And every one-legged beggar to have no legs at all"-
          Cried the cripples to the silent statue,
          The six beggared cripples.
1 Аллюзия на остров волшебницы Цирцеи, превратившей спутников Одиссея в свиней.

'Шахтёр весь чёрный, а любовь - что кража...'1

Шахтёр весь чёрный, а любовь - что кража.
Спеши к холму, где милая видна;
Погасла лампа, в клетях тишина;
Не промахнись, её лови,
Воскресный день прошёл почти, Кейт, быстро не лети,
А в будни всем не до любви:
Как мрамор, будь бела для чёрного, как сажа.
O lurcher-loving collier, black as night

O lurcher-loving collier, black as night,
Follow your love across the smokeless hill;
Your lamp is out, the cages all are still;
Course for her heart and do not miss,
For Sunday soon is past and, Kate, fly not so fast,
For Monday comes when none may kiss:
Be marble to his soot, and to his black be white.
1 Стихотворение написано для документального фильма 'Coal Face' о жизни шотландских шахтёров. Название фильма можно перевести и как 'Угольный забой', и как 'Лицо в угольной саже'.

'Пышно, музыка, воспой...'

Пышно, музыка, воспой -
  Флейта и труба -
Покоривших красотой:
Где костей и плоти край,
Где твердыни высота,
Стяг твой реет, Красота.
    Солнце, пылай,
    Сияй, сияй!

Нелюбимых сила ждёт -
  Плачут и разят -
Только часа. Он пробьёт.
Вечно скрытных их детей
Чутким вздохам - уводить
К Смерти, что не искупить.
    Нарушен мой
    Обет пред ней.
Let a florid music praise

Let a florid music praise,
  The flute and the trumpet,
Beauty's conquest of your face:
In that land of flesh and bone,
Where from citadels on high
Her imperial standards fly,
    Let the hot sun
    Shine on, shine on.

O but the unloved have had power,
  The weeping and striking,
Always: time will bring their hour;
Their secretive children walk
Through your vigilance of breath
To unpardonable Death,
    And my vows break
    Before his look.


'Любимый, ночь прошла...'

Любимый, ночь прошла,
Но грёз дурман не стих,
Он заманил нас в те
Пещеры-номера,
Что как вокзал; вчера
Теснились в темноте
Кровати. Из угла
Глядим с одной их них.

Шептались, не шумев.
И поцелуй мне мил,
И то, что делал ты.
Нам безразличны все
Те пары, чьи глаза
Враждебны и пусты.
Друг друга приобняв,
Сидят грустны, без сил.

Сомнений злобных быть
Иль скрытого червя
Мне жертвой, дорогой?
Что нагло совершил,
Когда заговорил
Ты о любви другой...
Покорно пережить,
Что бросил ты меня...
Dear, though the night is gone

Dear, though the night is gone,
Its dream still haunts to-day,
That brought us to a room
Cavernous, lofty as
A railway terminus,
And crowded in that gloom
Were beds, and we in one
In a far corner lay.

Our whisper woke no clocks,
We kissed and I was glad
At everything you did,
Indifferent to those
Who sat with hostile eyes
In pairs on every bed,
Arms round each other's necks,
Inert and vaguely sad.

What hidden worm of guilt
Or what malignant doubt
Am I the victim of,
That you then, unabashed,
Did what I never wished,
Confessed another love;
And I, submissive, felt
Unwanted and went out.


'В озёрах стаи рыб...'

В озёрах стаи рыб
Сверкают чешуёй,
И лебеди зимой
Белы, прекрасней всех,
Идёт великий лев
Вдоль тихих рощ своих;
Рыба, лебедь, лев
Пропадут, прожив,
И Время смоет их.

Мы дни влачим в тени.
Нам - с плачем воспевать
Долг (вред его сознать)
И Дьявола в часах,
И ветхость доброты
(С ней - кара и успех).
Нам - любовь терять,
На птиц, зверей взирать
Лишь с завистью в глазах;

О глупостях жалеть
В круговороте дней.
Но я тебя звучней,
Мой лебедь, воспою.
Тебе, как дар, дала
Природа всю свою
Величественность, мощь.
Добавит ночь
Ещё любовь твою.
Fish in the unruffled lakes

Fish in the unruffled lakes
Their swarming colours wear,
Swans in the winter air
A white perfection have,
And the great lion walks
Through his innocent grove;
Lion, fish and swan
Act, and are gone
Upon Time's toppling wave.

We, till shadowed days are done,
We must weep and sing
Duty's conscious wrong,
The Devil in the clock,
The goodness carefully worn
For atonement or for luck;
We must lose our loves,
On each beast and bird that moves
Turn an envious look.

Sighs for folly done and said
Twist our narrow days,
But I must bless, I must praise
That you, my swan, who have
All gifts that to the swan
Impulsive Nature gave,
The majesty and pride,
Last night should add
Your voluntary love.

Осенняя песня

Листья падают быстрей,
Нянины цветы - бледней,
Няни у своих могил.
Кто ж коляски покатил?

Шёпотом любой сосед
Радости сведёт на нет,
А рукам умелым, знать,
На коленях замерзать.

Вслед за нами, кто мертвы,
Плачут сотнями: 'Увы!'
Вскинув руки, объяви
Ложью склонности любви.

В нищей чаще за еду
С троллем тролль ведёт вражду,
Соловей с совой молчат,
Ангелы не прилетят.

Вырастают на пути
Горы Вместо1 впереди,
Там чиста вода в ручьях,
Но напьёмся лишь в мечтах.
Autumn Song

Now the leaves are falling fast,
Nurse's flowers will not last,
Nurses to their graves are gone,
But the prams go rolling on.

Whispering neighbours left and right
Daunt us from our true delight,
Able hands are forced to freeze
Derelict on lonely knees.

Close behind us on our track,
Dead in hundreds cry Alack,
Arms raised stiffly to reprove
In false attitudes of love.

Scrawny through a plundered wood,
Trolls run scolding for their food,
Owl and nightingale are dumb,
And the angel will not come.

Clear, unscaleable, ahead
Rise the Mountains of Instead,
From whose cold cascading streams
None may drink except in dreams.
1 Горы Вместо (the Mountains of Instead) - некий край, куда ведёт героев дорога, полная утрат. Очевидно, Вместо (Instead) - ещё и внутреннее состояние, когда героям будут возмещены их потери. Возможны разные трактовки, но вряд ли Вместо - это смерть, потому что с мёртвыми герои встречаются уже на своём пути. Более вероятным кажется такое объяснение: Вместо - обретение утешения и забвения. Это предположение подкрепляет и ранняя версия стихотворения, оканчивавшаяся так: 'Cold, impossible, ahead / Lifts the mountain's lovely head / Whose white waterfall could bless / Travellers in their last distress (Холодная, невероятная, впереди / Возвышается прекрасная вершина горы, / Чей белый водопад мог осчастливить / Путешественников в их последнем бедствии)'.

'Кто влюблён, под ивой хилой...'

Кто влюблён, под ивой хилой
  Не вздыхай совсем.
Если нет за мыслью дела,
  То она - зачем?
Холод в этом отрешенье -
  Убедись;
  Встань, не глядись
В своё опустошенье.

Колокол, окрест в долине
  Мрачно призови
Тени, ибо не любимы,
  Не нужны любви.
Всё живое любит. Дальше
  Чтя недуги,
  Скрестим руки?
Победит восставший.

Над тобою - гуси; стая
  Знает свой маршрут.
Под тобою - воды; струи
  В океан текут.
Ты уныл в своём смятенье:
  Не робей,
  Иди смелей
К удовлетворенью.
Underneath an abject willow

Underneath an abject willow,
  Lover, sulk no more:
Act from thought should quickly follow.
  What is thinking for?
Your unique and moping station
  Proves you cold;
  Stand up and fold
Your map of desolation.

Bells that toll across the meadows
  From the sombre spire
Toll for these unloving shadows
  Love does not require.
All that lives may love; why longer
  Bow to loss
  With arms across?
Strike and you shall conquer.

Geese in flocks above you flying,
  Their direction know,
Icy brooks beneath you flowing,
  To their ocean go.
Dark and dull is your distraction:
  Walk then, come,
  No longer numb
Into your satisfaction.

'Секрет наконец раскрыт, как всегда в конце должно быть...'

Секрет наконец раскрыт, как всегда в конце должно быть,
Приятный рассказ дозрел, чтоб с другом его обсудить;
За чашкой чая, на площади - везде слышна болтовня;
Пока воды текут, дорогая, и дыма нет без огня.

Призрак на поле для гольфа и в бассейне мертвец,
Женщина, что танцует, мужчина, что спился вконец,
Усталость и просто вздохи, сильно болит голова -
Всегда найдётся такое, чего не видно сперва.

Со стен монастырских запевший чистейший из голосов,
Газеты спортивные в зале, запах старых кустов,
Рукопожатие, кашель, поцелуи, крокет -
Всегда есть личный повод, есть порочный секрет.
At last the secret is out, as it always must come in the end

At last the secret is out, as it always must come in the end,
The delicious story is ripe to tell to the intimate friend;
Over the tea-cups and in the square the tongue has its desire;
Still waters run deep, my dear, there's never smoke without fire.

Behind the corpse in the reservoir, behind the ghost on the links,
Behind the lady who dances and the man who madly drinks,
Under the look of fatigue, the attack of migraine and the sigh
There is always another story, there is more than meets the eye.

For the clear voice suddenly singing, high up in the convent wall,
The scent of the elder bushes, the sporting prints in the hall,
The croquet matches in summer, the handshake, the cough, the kiss,
There is always a wicked secret, a private reason for this.

Похоронный блюз

Стоп всем часам, не нужен телефон,
Псу дайте косточку, чтоб не залаял он,
Молчи, рояль, пусть барабаны бьют,
Выносят гроб, скорбящие идут.

Аэроплан, чей в небе слышен рёв,
Путь настрочит известие: 'Он - Мёртв'.
Пусть будет креп на грудках голубей,
У постовых - перчатки почерней.

Он был мой север, запад, юг, восток,
Недельный труд, воскресный отдых в срок.
Рассвет, закат, и песня, и слова.
Любовь я мнила1 вечной. Не права...

До звёзд нет больше дела - задувай,
Пакуй луну и солнце разбирай.
Сливай моря и выметай весь лес,
Не будет больше никаких чудес.
Funeral blues

Stop all the clocks, cut off the telephone,
Prevent the dog from barking with a juicy bone,
Silence the pianos and with muffled drum
Bring out the coffin, let the mourners come.

Let aeroplanes circle moaning overhead
Scribbling on the sky the message He Is Dead.
Put crêpe bows round the white necks of the public doves,
Let the traffic policemen wear black cotton gloves.

He was my North, my South, my East and West,
My working week and my Sunday rest,
My noon, my midnight, my talk, my song;
I thought that love would last forever: I was wrong.

The stars are not wanted now: put out every one;
Pack up the moon and dismantle the sun;
Pour away the ocean and sweep up the wood;
For nothing now can ever come to any good.
1 Стихотворение написано для исполнения Хедли Андерсон и входило в цикл 'Четыре эстрадные песни для мисс Хедли Андерсон' ('Four cabaret songs for miss Hedli Anderson'). Это позволяет отвергнуть позднюю, гомосексуальную трактовку стихотворения и выполнить перевод как речь, произносимую женщиной перед мёртвым возлюбленным.

'О долина знойным летом, где мой Джон и я...'1

О долина знойным летом, где мой Джон и я
Вновь и вновь гуляли вместе вдоль ручья.
Птицы звонко пели в небе и цветы цвели,
О любви взаимной нежно спор вели.
На плечо склонилась: 'Джонни, поиграй со мной'.
Но, как туча хмурый, он ушёл долой.

О, ту пятницу я помню, перед Рождеством
Бал благотворительный, и были мы на нём.
Пол был гладкий, очень громко там оркестр играл.
Я гордилась: Джонни красотой блистал.
'Потанцуем, Джонни, обними, родной'.
Но, как туча хмурый, он ушёл долой.

Разве я забуду вечер в Гранд-опера?
Пеньем изливалась там каждая звезда.
Бриллиантов блеск и нити жемчугов,
Серебро и золото - лишь цвета шелков.
Я шептала: 'Джонни, это - рай земной'.
Но, как туча хмурый, он ушёл долой.

Словно сад цветущий, светел и пригож,
С Эйфелевой башней статностью был схож.
На прогулке в вальсе закружились, вмиг
Взор его весёлый в сердце мне проник.
'Джонни, буду верной любящей женой'.
Но, как туча хмурый, он ушёл долой.

В час последний, Джонни, ты пришёл из сна,
Солнце на ладони, на другой - луна.
Было синим море, был зелёным луг,
Звёзды били в тамбурин вокруг.
В глубочайшей яме я нашла покой.
Но, как туча хмурый, ты ушёл долой.
O the valley in the summer where I and my John

O the valley in the summer where I and my John
Beside the deep river would walk on and on
While the flowers at our feet and the birds up above
Argued so sweetly on reciprocal love,
And I leaned on his shoulder; "O Johnny, let's play":
But he frowned like thunder and he went away.

O that Friday near Christmas as I well recall
When we went to the Charity Matinee Ball,
The floor was so smooth and the band was so loud
And Johnny so handsome I felt so proud;
"Squeeze me tighter, dear Johnny, let's dance till it's day":
But he frowned like thunder and he went away.

Shall I ever forget at the Grand Opera
When music poured out of each wonderful star?
Diamonds and pearls they hung dazzling down
Over each silver or golden silk gown;
"O John I'm in heaven," I whispered to say
: But he frowned like thunder and he went away.

O but he was as fair as a garden in flower,
As slender and tall as the great Eiffel Tower,
When the waltz throbbed out on the long promenade
O his eyes and his smile they went straight to my heart;
"O marry me, Johnny, I'll love and obey":
But he frowned like thunder and he went away.

O last night I dreamed of you, Johnny, my lover,
You'd the sun on one arm and the moon on the other,
The sea it was blue and the grass it was green,
Every star rattled a round tambourine;
Ten thousand miles deep in a pit there I lay:
But you frowned like thunder and you went away.
1 Стихотворение из цикла 'Четыре эстрадные песни для мисс Хедли Андерсон' ('Four cabaret songs for miss Hedli Anderson').

Блюз римской стены1

Ветер сырой в вересковой глуши.
Сопли в носу и в тунике вши.

Небо уже прохудилось совсем.
Я - страж Стены; я не знаю, зачем.

Туман к камням ползёт из долин,
Подруга - у тунгров2; я сплю один.

Авлус захаживает к ней в дом,
Гадок манерами, гадок лицом.

Пизо же христианином стал,
Он бы любовь из мира изгнал.

Её кольцом долги уплачу,
Свою подругу и денег хочу.

А глаз доведётся мне потерять,
Бездельник, стану на небо взирать.
Roman Wall Blues

Over the heather the wet wind blows,
I've lice in my tunic and a cold in my nose.

The rain comes pattering out of the sky,
I'm a Wall soldier, I don't know why.

The mist creeps over the hard grey stone,
My girl's in Tungria; I sleep alone.

Aulus goes hanging around her place,
I don't like his manners, I don't like his face.

Piso's a Christian, he worships a fish;
There'd be no kissing if he had his wish.

She gave me a ring but I diced it away;
I want my girl and I want my pay.

When I'm a veteran with only one eye
I shall do nothing but look at the sky.
1 Стихотворение написано Оденом для радиопередачи о стене (вале) Адриана. Вал Адриана - оборонительное укрепление, построено древними римлянами в Великобритании.
2 Тунгры - племя, жившее на территории современной Бельгии. Подруга солдата живёт в более удачном по сравнению с валом Адриана месте.

О, расскажите мне правду о любви1

Кто скажет, что любовь - малыш;
   Кто птицей назовёт;
Кто - силой, движущею мир;
   'Абсурд', - иной вздохнёт.
Когда ж соседа я спросил
   (Бывалая на вид),
То сразу разговор прервал
   Её супруг, сердит2.

Неужели она как пижама
   Иль гостиничная ветчина?
Неужели воняет, как лама,
   Или пахнет приятно она?
Выставляет колючки украдкой
   Иль гагачьего пуха нежней?
Острый край у неё или гладкий?
   Расскажите мне правду о ней.

Хронисты любят на неё
   Туманно намекать.
Нам тоже нравится о ней
   На палубе болтать.
Самоубийцы в дневниках
   Одну её клянут.
На расписанье поездов -
   И там о ней черкнут.

Может, воет она, словно псина,
   Иль гремит, как оркестр полковой?
И прекрасны её каватины,
   Как дуэт фортепьяно с пилой?
Песни бунта её вдохновляют -
   Или классика всё же милей?
По желанью любого стихает?
   Расскажите мне правду о ней.

Я в летних домиках смотрел.
   Увы, её там нет.
Потом весь Брайтон обежал
   И съездил в Мейденхед.
Но ни тюльпана, ни дрозда
   Я не могу понять,
Хотя в курятник заглянул
   И даже под кровать.

Неужели всех дразнит, чудачка,
   Иль её от качелей мутит?
И торчит постоянно на скачках
   Иль сонату для скрипки зубрит?
В банке счёт пополняет исправно?
   Патриотка до мозга костей?
Будет пошлым рассказ иль забавным -
   Расскажите мне правду о ней.

Ах, незабвенна встреча с ней
   На жизненном пути!
Её ищу я с детских лет -
   И не могу найти.
Мне тридцать пять, и я пока
   Не смог понять, зачем
Так много горя и тревог
   Она приносит всем?

Неужели посмеет явиться,
   Если я ковыряюсь в ушах?
Спозаранку ли в дверь постучится?
   По ногам ли пройдёт впопыхах?
Как внезапная смена погоды?
   Всех ли ласковей? Всех ли грубей?
Ну а я - изменюсь ей в угоду?
   Расскажите мне правду о ней.
O Tell Me The Truth About Love

Some say that love's a little boy,
   And some say it's a bird,
Some say it makes the world go round,
   And some say that's absurd,
And when I asked the man next-door,
   Who looked as if he knew,
His wife got very cross indeed,
   And said it wouldn't do.

Does it look like a pair of pyjamas,
   Or the ham in a temperance hotel?
Does its odour remind one of llamas,
   Or has it a comforting smell?
Is it prickly to touch as a hedge is,
   Or soft as eiderdown fluff?
Is it sharp or quite smooth at the edges?
   O tell me the truth about love.

Our history books refer to it
   In cryptic little notes,
It's quite a common topic on
   The Transatlantic boats;
I've found the subject mentioned in
   Accounts of suicides,
And even seen it scribbled on
   The backs of railway guides.

Does it howl like a hungry Alsatian,
   Or boom like a military band?
Could one give a first-rate imitation
   On a saw or a Steinway Grand?
Is it's singing at parties a riot?
   Does it only like Classical stuff?
Will it stop when one wants to be quiet?
   O tell me the truth about love.

I looked inside the summer-house;
   It wasn't even there:
I tried the Thames at Maidenhead,
   And Brighton's bracing air.
I don't know what the blackbird sang,
   Or what the tulip said;
But it wasn't in the chicken-run,
   Or underneath the bed.

Can it pull extraordinary faces?
   Is it usually sick on a swing?
Does it spend all its time at the races,
   Or fiddling with pieces of string?
Has it views of its own about money?
   Does it think Patriotism enough?
Are its stories vulgar but funny?
   O tell me the truth about love.

Your feelings when you met it, I
   Am told you can't forget,
I've sought it since I was a child
   But haven't found it yet;
I'm getting on for thirty-five,
   And still I do not know
What kind of creature it can be
   That bothers people so.

When it comes, will it come without warning
   Just as I'm picking my nose?
Will it knock on my door in the morning,
   Or tread in the bus on my toes?
Will it come like a change in the weather?
   Will its greeting be courteous or rough?
Will it alter my life altogether?
   O tell me the truth about love.
1 Стихотворение из цикла 'Четыре эстрадные песни для мисс Хедли Андерсон' ('Four cabaret songs for miss Hedli Anderson'). Сам Оден рассказывал Алану Ансену о создании стихотворения: 'Я написал его в Средиземном море, на корабле по пути в Китай в 1938-м'. Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфу 7.
2 В оригинале рассказчица обращается к соседу и получает отпор от его жены. Так как перевод дан от лица мужчины, в сцене допущена перестановка героев.

Его превосходительство

Как есть - достаток;
Подтверждено:
Счастье - ребятам,
Авто, авто,
Что мчит под сто,
И жена - верна:
Всему - как есть,
Банку, работе.
С его облысеньем,
С его самомненьем -
В почёте, в почёте.

А что обдумал - всё,
Возможно, и не то;
Чего хотелось вновь -
Любовь, любовь,
И будущее - как сырьё
Для тех, кто гнёт своё,
С предательской улыбкой,
Предательство - с улыбкой:
Не то - и пусть;
Забудь, забудь.

Пусть хвалит он сильней
Дни гордости своей;
Успех, что пожинает,
Пусть он благословляет:
Пусть видит это как
Грешок с расплатой,
Прибыли столбец,
Чтобы увидел это так:
Тяжёлая утрата,
Конец, конец.
His Excellency

As it is, plenty;
As it's admitted
The children happy,
And the car, the car
That goes so far,
And the wife devoted:
To this as it is,
To the work and the banks
Let his thinning hair
And his hauteur
Give thanks, give thanks.

All that was thought
As like as not, is not;
When nothing was enough
But love, but love,
And the rough future
Of an intransigeant nature,
And the betraying smile,
Betraying, but a smile:
That that is not, is not;
Forget, forget.

Let him not cease to praise,
Then, his lordly days;
Yes, and the success
Let him bless, let him bless:
Let him see in this
The profit larger
And the sin venial,
Lest he see as it is
The loss as major
And final, final.

Казино

У них лишь руки живы - колесо их манит;
движенья безрассудны, как у ланей,
   в пустыне воду чующих, иль мягки,
      как поворот подсолнуха за светом;

и эта ночь полна тревожных детских стонов,
желаний львов и увлечений донов,
   собрав их всех, покуда длится ночь;
      и комната мольбами их полна.

На празднество отъединенья напросившись,
толпятся, связаны неверья ритуалом;
   все звёзды созданы для них из чисел,
      чарующи, мирски, унылы.

Снаружи реки вдоль всего живого
текут, сливаясь; горы между ними;
   и птицы в зелени и влаге лета
      труды их воспевают.

Но здесь нет нимф, что к пастухам приходят;
фонтан весь высох; лавры не растут;
   и бесконечен лабиринт без монстра,
      и - Ариадны порванная нить;

удачу глубже зарывают руки;
счастливых мало, вряд ли кто любим;
   что быть могло хорошим в поколенье,
      то и не родилось.
Casino

Only their hands are living, to the wheel attracted
are moved, as deer trek desperately towards a creek
   through the dust and scrub of a desert, or gently,
      as sunflowers turn to the light,

and, as night takes up the cries of feverish children,
the cravings of lions in dens, the loves of dons,
   gathers them all and remains the night, the
      great room is full of their prayers.

To a last feast of isolation selt-invited,
they flock, and in a rite of disbelief are joined;
   from numbers all their stars are recreated,
      the enchanted, the worldly, the sad.

Without, calm rivers flow among the wholly living
quite near their trysts, and mountains part them, and birds,
   deep in the greens and moistures of summer,
      sing towards their work.

But here no nymph comes naked to the youngest shepherd,
the fountain is deserted, the laurel will not grow;
   the labyrinth is safe but endless, and broken
      is Ariadne's thread,

as deeper in these hands is grooved their fortune: lucky
were few, and it is possible that none was loved,
   and what was god-like in this generation
      was never to be born.

Оксфорд1

Вторглась природа: в колледжских скверах грачи
Всё говорят языком ощущений, как дети,
Речка у башен течет и течь будет после,
      Камни тех башен вполне
      Весом довольны своим.

Минерал и живое так сильно в себя влюблены;
Леность, их грех, исключает все остальные,
Вызов небрежно бросая нервным студентам,
      Только один недостаток
      Против ошибок без счёта.

О, в этих скверах, где Мудрость себя почитает,
Камень исконный лишь эхом вторит хвале
Иль исполняет комфорту вкрадчивый гимн,
      Благословенье с намёком
      Тех, кто Успех превозносит?

Острым мечам обещаны здесь все награды,
Служба, отели, авто и бурное ложе,
Чтобы словами завета смирялось насилье,
      Вдовьи слёзы забыты,
      Сирота не услышан.

Донам, туристам, шофёрам, девчонкам шепча,
Знанье зачато в горячем чреве Насилья,
Что в поздний час опасений и истощений
      С плачем прижмёт к груди
      Голубоглазое Знанье.

Весело ли оно с коробкой счастливых книг,
С шутками при обученье? Птицы не могут скорбеть,
Мудрость - прекрасная птица; но мудрым
      Часто отказано быть
      Красивыми или хорошими.

Снаружи - заводы, дальше - зелёное графство,
Где сигарета смягчает зло, слабому гимн,
Где тысячи суетятся и тратят деньги:
      Эрос Педагогос
      Плачет на ложе невинном.

Если бы эта среда, естественна и безрассудна,
Чувственным сердцем своим его одолела печаль!
Но, Эрос, он ненавидит, что любо ему;
      А она вся - Природа; Природа
      Может любить лишь себя.

Все тропки его желаний уводят в могилу:
Влюбленных в объятиях сказочных отравили,
Друзья обречённые движутся к уничтоженью,
      Флаги - как третий пол,
      И музыка nobilmente2.

Над этим болтливым городом, как над любым,
Плачь неприкаянных ангелов. Знанье о смерти здесь -
Всепоглощающая любовь, и сердце отвергнет
      Голос правды, который не стихнет,
      Пока не коснётся слуха.
Oxford

Nature invades: old rooks in each college garden
Still talk, like agile babies, the language of feeling,
By towers a river still runs coastward and will run,
      Stones in those towers are utterly
      Satisfied still with their weight.

Mineral and creature, so deeply in love with themselves
Their sin of accidie excludes all others,
Challenge our high-strung students with a careless beauty,
      Setting a single error
      Against their countless faults.

O in these quadrangles where Wisdom honours herself
Does the original stone merely echo that praise
Shallowly, or utter a bland hymn of comfort,
      The founder's equivocal blessing
      On all who worship Success?

Promising to the sharp sword all the glittering prizes,
The cars, the hotels, the service, the boisterous bed,
Then power to silence outrage with a testament,
      The widow's tear forgotten,
      The fatherless unheard.

Whispering to chauffeurs and little girls, to tourists and dons,
That Knowledge is conceived in the hot womb of Violence
Who in a late hour of apprehension and exhaustion
      Strains to her weeping breast
      That blue-eyed darling head.

And is that child happy with his box of lucky books
And all the jokes of learning? Birds cannot grieve
Wisdom is a beautiful bird; but to the wise
      Often, often is it denied
      To be beautiful or good.

Outside, some factories, then a whole green county
Where a cigarette comforts the evil, a hymn the weak,
Where thousands fidget and poke and spend their money:
      Eros Paidagogos
      Weeps on his virginal bed.

Ah, if that thoughtless almost natural world
Would snatch his sorrow to her loving sensual heart!
But he is Eros and must hate what most he loves;
      And she is of Nature; Nature
      Can only love herself.

And all the lanes of his wish twist down to the grave:
The lovers poisoned in a fabulous embrace,
The doomed comrades riding to their known destruction,
      The flags like a third sex,
      And the music nobilmente.

And over this talkative city like any other
Weep the non-attached angels. Here too the knowledge of death
Is a consuming love, and the natural heart refuses
      A low unflattering voice
      That sleeps not till it find a hearing.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфы 3, 4, 5, 6, 8, 9.
2 исполнение с достоинством, благородно (ит.)

Дувр

Подступ крутой, туннель между скал меловых1,
Смотрит на бухту из молов руина-маяк2;
Набережной красота; но весь этот вид
Смутные, грязные корни таит в глубине:
      Город живёт не трудом.

Высится замок3, светом залит по ночам;
Пар поездов, у моря построен вокзал;
Всё указует на жизнь и её интерес:
Тут обжились, кто знает, что хочет солдат;
      Знают, каков пассажир

На кораблях, приплывающих к маякам,
Что охраняют покой этой бухты навек,
Словно бы пара каменных псов у ворот.
В этих границах приличный английский звучит,
      Атлас наречий - вовне.

Глаза уезжающих прочь смотрят на море,
Судьбу вызывая из безликой воды:
'Я вижу: решенье принято у пруда,
Болезнь, борода, Аравия прямо в постели,
      Няни победа, Деньги'.

В красных от неудач иль ярких от славы
Глазах приезжающих - благодарность тем скалам:
'Зеркало больше не лжёт, нет упрека часов;
Под тисом в тени или на празднике детском -
      Всё должны объяснить'.

Башня4 и старый георгианский город -
Как традиций оплот для редких мгновений;
Клятвы, слёзы и прощальные жесты
Выглядят как обыденные поступки:
      Пахота, песенка пьяных.

В пабах солдаты толпой в красивых мундирах,
Розовые и глупые, как институтки;
'Розе', 'Короне' и 'Льву' их смерть не нужна,
Не здесь, не сейчас: они убивают лишь время;
      Ждёт нищета на 'гражданке'.

Над ними, блестящий, как велосипед дорогой,
В новых просторах Европы гудит самолёт,
Менее значимой Англию сделав теперь;
Отлив для купальщиков - как сигнал о звезде
      Остывшей, чей близок конец.

В небе над Францией холодом манит луна,
Льстивым подобна, которых мы любим порой,
Если погано совсем; укажет и нам:
Рекруты ночи кругом; для тысяч скитальцев
      Мекка есть холод сердец.

Чаек вопль на заре, как работа, уныл:
Путника, что заплатил, охраняет солдат,
Всяк о себе лишь печётся, но над годами
И над погодой не властен никто. А есть и герои,
      Ибо не все тут несчастны.
Dover

Steep roads, a tunnel through chalk downs, are the approaches;
A ruined pharos overlooks a constructed bay;
The sea-front is almost elegant; all the show
Has, inland somewhere, a vague and dirty root:
      Nothing is made in this town.

A Norman castle, dominant, flood-lit at night,
Trains which fume in a station built on the sea,
Testify to the interests of its regular life:
Here dwell the experts on what the soldiers want,
      And who the travellers are

Whom ships carry in or out between the lighthouses,
Which guard for ever the made privacy of this bay
Like twin stone dogs opposed on a gentleman's gate.
Within these breakwaters English is properly spoken,
      Outside an atlas of tongues.

The eyes of departing migrants are fixed on the sea,
Conjuring destinies out of impersonal water:
"I see an important decision made on a lake,
An illness, a beard, Arabia found in a bed,
      Nanny defeated, Money."

Red after years of failure or bright with fame,
The eyes of homecomers thank these historical cliffs:
"The mirror can no longer lie nor the clock reproach;
In the shadow under the yew, at the children's party,
      Everything must be explained."

The Old Town with its Keep and Georgian houses
Has built its routine upon such unusual moments;
Vows, tears, emotional farewell gestures,
Are common here, unremarkable actions
      Like ploughing or a tipsy song.

Soldiers crowd into the pubs in their pretty clothes,
As pink and silly as girls from a high-class academy;
The Lion, The Rose, The Crown, will not ask them to die,
Not here, not now: all they are killing is time,
      A pauper civilian future.

Above them, expensive, shiny as a rich boy's bike,
Aeroplanes drone through the new European air
On the edge of a sky that makes England of minor importance;
And tides warn bronzing bathers of a cooling star
      With half its history done.

High over France, a full moon, cold and exciting
Like one of those dangerous flatterers we meet and love
When we are utterly wretched, returns our stare:
The night has found many recruits; to thousands of pilgrims
      The Mecca is coldness of heart.

The cries of the gulls at dawn are sad like work:
The soldier guards the traveller who pays for the soldier,
Each prays in a similar way for himself, but neither
Controls the years or the weather. Some may be heroes:
      Not all of us are unhappy.
1 Белые скалы Дувра - природная достопримечательность южного побережья Великобритании.
2 Римский маяк (восточный), находящийся на территории Дуврского замка. Единственный сохранившийся из двух маяков, построенных здесь римлянами в начале II века нашей эры. Остатки фундамента второго, западного, маяка называются Бреденстоун.
3 Дуврский замок - средневековый замок, часто именуемый 'Ключом к Англии'.
4 Донжон Генриха II в Дуврском замке.

Поездка в Исландию1

Молится каждый путник: 'Быть бы подальше
от врачей'; у каждого порта название есть;
   местность без городов, коррозия, скорбь;
      Север для всех - как Отказ.

Всюду равнины, где на живность охота,
вечны: белых крыльев мельканье, размах;
   и под яростным флагом любитель
      островов увидит теперь,

как тесно надежде, - он приближается к блеску
глетчера, к несформированным голым горам,
   долгим северным днём, и к рекам,
      чей песок - что полип.

Пусть гражданин отыщет дива природы,
ущелье - как след от подковы2, пар из расселин
   в скале, и скалы, и как водопад вычищает
      скалы, и птиц среди скал;

изучит места, которые нужно увидеть:
церковь, где был упрятан епископ в мешок3;
   купальню историка4; форт, в котором боялись
      разбойники в темень бывать5;

вспомнит страдальца, с коня упавшего, стоны:
'Склоны холма прекрасны, я не уйду',
   старухи признанье: 'Он, мною любимый,
      лучший, я для него хуже всех'.

Нет Европы: это остров, что станет
приютом, где можно купить влияние мёртвых
   тем, чьи мечты - обвинение, что живут,
      злобой полны; и бледный

от поцелуев чувствует чистым себя в пустыне.
Но так ли, смогут ли, если мир этот лжив?
   Узкий мост над потоком,
      ферма ли под скалой -

вот обстановка для ревности в захолустье:
верности шаткая клятва у груды камней,
   перед фигурой всадника, что из здешних,
      на верховой тропе у озёр

кровь в нём течёт всё также тайно и криво,
наши вопросы звучат: 'Где уваженье? Когда
   будет всё справедливо? Кто против меня?
      Почему я вечно один?'

Тогда мир покажем миру с нищею тенью;
блеск номера люкс, министр торговли - безумен,
   пусть джазом одарят хижины, а красота -
      с космополитичной улыбкой.

Ныне любимых окраин нет, как и признаков местных
средь молодых, чтоб об этом заботился каждый;
   и обещанье - лишь обещанье; чудесный
      край откровенно далёк.

Слёзы падают в реки: снова водитель,
перчатки надев, в слепящий буран начинает
   поездку смертельную, снова писатель
      бросается с воплем к перу.
Journey to Iceland

Each traveller prays Let me be far from any
physician
, every port has its name for the sea,
   the citiless, the corroding, the sorrow,
      and North means to all Reject.

These plains are for ever where cold creatures are hunted
and on all sides: white wings flicker and flaunt;
   under a scolding flag the lover
      of islands may see at last,

in outline, his limited hope, as he nears a glitter
of glacier, sterile immature mountains intense
   in the abnormal northern day, and a river's
      fan-like polyp of sand.

Here let the citizen, then, find natural marvels,
a horse-shoe ravine, an issue of steam from a cleft
   in the rock, and rocks, and waterfalls brushing
      the rocks, and among the rocks birds;

the student of prose and conduct places to visit,
the site of a church where a bishop was put in a bag,
   the bath of a great historian, the fort where
      an outlaw dreaded the dark,

remember the doomed man thrown by his horse and crying
Beautiful is the hillside. I will not go,
   the old woman confessing He that I loved the
      best, to him I was worst
.

Europe is absent: this is an island and should be
a refuge, where the affections of its dead can be bought
   by those whose dreams accuse them of being
      spitefully alive, and the pale

from too much passion of kissing feel pure in its deserts.
But is it, can they, as the world is and can lie?
   A narrow bridge over a torrent,
      a small farm under a crag

are natural settings for the jealousies of a province:
a weak vow of fidelity is made at a cairn,
   within the indigenous figure on horseback
      on the bridle-path down by the lake

his blood moves also by furtive and crooked inches,
asks all our questions: Where is the homage? When
   shall justice be done? Who is against me?
      Why am I always alone?


Present then the world to the world with its mendicant shadow;
Let the suits be flash, the Minister of Commerce insane;
   Let jazz be bestowed on the huts, and the beauty's
      Set cosmopolitan smile.

Our time has no favourite suburb, no local features
are those of the young for whom all wish to care;
   its promise is only a promise, the fabulous
      country impartially far.

Tears fall in all the rivers: again some driver
pulls on his gloves and in a blinding snowstorm starts
   upon a fatal journey, again some writer
      runs howling to his art.
1 Стихотворение является поэтическим дополнением к 'Письмам из Исладнии' ('Letters from Iceland'), травелогу Одена и Макниса. Исландия привлекала Одена в связи с германо-скандинавской мифологией, так как фамилия поэта была схожа с именем бога Одина. Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфу 11.
2 Каньон Аусбирги, по своей форме похожий на подкову. Согласно легенде, является следом копыта Слейпнира, коня Одина.
3 Йонс Ерекессон, архиепископ Уппсалы и Исландии. Два знатных исландца из мести утопили его, связанного в мешке, в реке Бруара близ Скалхольта, одного из центров исландской епархии. Так как современный собор Скалхольта воздвигнут позднее, чем написано стихотворение, очевидно, что поэт имел в виду более старую церковь.
4 Сноралауг, купальня Снорри Стурлусона, автора 'Младшей Эдды'.
5 Диммуборгир ('Тёмный форт'), лавовое плато, внешне напоминающее развалины замка. Согласно легенде, именно туда упал Сатана, когда его сбросили с неба. Поэтому бывать в этом месте в тёмное время небезопасно.

Детектив

Кто существует без привычных видов,
Без сельской улицы, деревьев, хижин
Близ церкви? Или городского дома,
Угрюмого, с коринфскими столбами,
Иль крошечной квартирки, всё равно -
Жилища, где события случились,
Которые случиться и должны?
Кто не начертит карту жизни, скроет
Вокзал, где он свою любовь встречает
И вновь прощается, отметит место,
Где счастье облеклось впервые плотью?

Бродяга ли? Магнат? Всегда загадка,
Со скрытым прошлым: ну а если правда
О нашем счастье выплывет наружу -
Благодаря разврату, шантажу.

А что затем - привычно. Всё по плану
Идёт: вражда меж частным здравым смыслом
И интуицией, что раздражает
Любителя, кто вечно всюду лезет;
И всё идет по плану, ложь, признание,
Вплоть до финальной травли и убийства.

Последняя страница - и сомнение:
Заслужен приговор? Судьи нервозность,
Улика, возраженье против казни,
Улыбка наша... отчего же, да...

Всегда виновно время. Кто-то платит
За наше счастье - и потерю счастья.
Detective Story

Who is ever quite without his landscape,
The straggling village street, the house in trees,
All near the church? Or else, the gloomy town-house,
The one with the Corinthian pillars, or
The tiny workmanlike flat, in any case
A home, a centre where the three or four things
That happen to a man do happen?
Who cannot draw the map of his life, shade in
The country station where he meets his loves
And says good-bye continually, mark the spot
Where the body of his happiness was first discovered?

An unknown tramp? A magnate? An enigma always,
With a well-buried past: and when the truth,
The truth about our happiness comes out,
How much it owed to blackmail and philandering.

What follows is habitual. All goes to plan:
The feud between the local common sense
And intuition, that exasperating amateur
Who's always on the spot by chance before us;
All goes to plan, both lying and confession,
Down to the thrilling final chase, the kill.

Yet, on the last page, a lingering doubt:
The verdict, was it just? The judge's nerves,
That clue, that protestation from the gallows,
And our own smile . . . why, yes . . .

But time is always guilty. Someone must pay for
Our loss of happiness, our happiness itself.

Эхо Смерти

'О, разве кому-то вид надоест, -
   Рыбак и фермер твердят, -
Родных берегов и холмов окрест?
В мозолях ладони, в теле недуг,
Но отцы и деды - все жили тут,
И сюда наскитавшись, дети придут'.
   Так рыбак и фермер твердят,
   Когда всё идёт на лад:
Но Смерти поблизости слышен вой,
Коль улов пустой, урожай плохой
   Или в мае беды грозят.
"Земля - пустая внутри ракушка,
   А не родиться лучше, чем жить;
Итог же трудов - пристав с приказом,
   Бросай мотыгу и в танце кружись".

'О, жизнь коротка для друзей порой, -
   Путникам шепчут сердца, -
Кто делят постель и воздух ночной,
И пляж, и отдых средь горных высот,
Что ни день - случается эпизод
Из-за жестов столь памятных и острот'.
   Так путникам шепчут сердца,
   Пока от злого словца
Веселье внезапно не пропадёт:
И сразу же Смерть лукаво шепнёт,
   Цепким домыслам нет конца.
"Твой друг - как древний сказ о Нарциссе,
   А не родиться лучше, чем жить;
Активный приятель в чём-то нечестен,
   Меняй приятеля, в танце кружись".

'О, руки мне протяни за моря, -
   Пылкий любовник кричит, -
Сюда, где тобой был покинут я.
Луг зелен, и ложе чувств - как тогда,
У изножья нежно поёт вода,
В изголовье пасутся мирно стада'.
   Так пылкий любовник кричит,
   Пока желанье бурлит:
Но едва затихли страсти валы,
От спинки кровати и от скалы
   Эхо Смерти, дразня, летит.
"Чем любовь сильней, тем больше фальши,
   А не родиться лучше, чем жить;
Кого целовал - схватил бы за горло,
   Прочь из объятий, в танце кружись".

'Я вижу прощённым наш грешный мир, -
   Фантаст и пьяный поют, -
Нам спущены лестницы в рай, в эфир,
И лавр впитает замученных кровь,
Где рыдали - дети резвятся вновь,
Нет вражды меж зверей и чиста любовь'.
   Так фантаст и пьяный поют,
   Но трезвость днём обретут:
Пред Смертью любой с попугаем схож,
Ощенится страх, угнездится ложь,
   Дебри с эхом в кольцо возьмут.
"Желанья сердца кривы, как штопор,
   А не родиться лучше, чем жить;
Не-самый-лучший - просто формальность,
   Порядок в танце; в танце кружись.
Танцуй, танцуй, движенья - простые,
   И сам мотив тебя закружил;
Пока со стропил не посыпались звёзды,
   Танцуй, пока не рухнешь без сил".
Death's Echo

"O who can ever gaze his fill,"
   Farmer and fisherman say,
"On native shore and local hill,
Grudge aching limb or callus on the hand?
Father, grandfather stood upon this land,
And here the pilgrims from our loins will stand."
   So farmer and fisherman say
   In their fortunate hey-day:
But Death's low answer drifts across
Empty catch or harvest loss
   Or an unlucky May.
The earth is an oyster with nothing inside it,
   Not to be born is the best for man;
The end of toil is a bailiff's order,
   Throw down the mattock and dance while you can.


"O life's too short for friends who share,"
   Travellers think in their hearts,
"The city's common bed, the air,
The mountain bivouac and the bathing beach,
Where incidents draw every day from each
Memorable gesture and witty speech."
   So travellers think in their hearts,
   Till malice or circumstance parts
Them from their constant humour:
And slyly Death's coercive rumour
   In that moment starts.
A friend is the old old tale of Narcissus,
   Not to be born is the best for man;
An active partner in something disgraceful,
   Change your partner, dance while you can.


"O stretch your hands across the sea,"
   The impassioned lover cries,
"Stretch them towards your harm and me.
Our grass is green, and sensual our brief bed,
The stream sings at its foot, and at its head
The mild and vegetarian beasts are fed."
   So the impassioned lover cries
   Till the storm of pleasure dies:
From the bedpost and the rocks
Death's enticing echo mocks,
   And his voice replies.
The greater the love, the more false to its object,
   Not to be born is the best for man;
After the kiss comes the impulse to throttle,
   Break the embraces, dance while you can.


"I see the guilty world forgiven,"
   Dreamer and drunkard sing,
"The ladders let down out of heaven,
The laurel springing from the martyr's blood,
The children skipping where the weeper stood,
The lovers natural and the beasts all good."
   So dreamer and drunkard sing
   Till day their sobriety bring:
Parrotwise with Death's reply
From whelping fear and nesting lie,
   Woods and their echoes ring.
The desires of the heart are as crooked as corkscrews,
   Not to be born is the best for man;
The second-best is a formal order,
   The dance's pattern; dance while you can.
Dance, dance, for the figure is easy,
   The tune is catching and will not stop;
Dance till the stars come down from the rafters;
   Dance, dance, dance till you drop.


Цена

Кто сможет нам воспеть, как мил
Его воззрений мир?
Возле дома там и тут
Скачет детство-сорванец,
Зла не ведает любовь,
Мирно путники бредут,
Верит в холоде гробниц
Старость отзвукам шагов.
Кто в красках передаст листву,
Фантазии траву?

Чтоб то создать и защитить,
Придётся заплатить:
Будет он рыдать, стеречь,
Чрева матери лишён,
Без отцовских ласк благих;
С девкой восемь спать ночей,
На девятую же он -
Духу жертва и жених,
Чтоб в яму страха улететь,
Гнев одному терпеть.
The Price

Who can ever praise enough
The world of his belief?
Harum-scarum childhood plays
In the meadows near his home,
In his woods love knows no wrong,
Travellers ride their placid ways,
In the cool shade of the tomb
Age's trusting footfalls ring.
Who can paint the vivid tree
And grass of phantasy?

But to create it and to guard
Shall be his whole reward:
He shall watch and he shall weep,
All his father's love deny,
To his mother's womb be lost,
Eight nights with a wanton sleep,
Then upon the ninth shall be
Bride and victim to a ghost,
And in the pit of terror thrown
Shall bear the wrath alone.

Пляска Смерти1

Стенанье в гостиной, прощай навсегда,
Профессора логика - 'как' и 'куда',
Прощай, дипломата лощёный апломб;
Всё с помощью газа решится и бомб.

Картины, сюиты для двух фортепьяно,
Рассказы о феях и великанах,
Фигурка с веткой оливы в руке
Отныне хранятся на чердаке.

Дьявол нарушил обет и восстал,
Свою тюрьму динамитом взорвал,
Вне стен, куда его бросил Отец,
Мятежный ангел воскрес наконец.

Как инфлюэнца, он всюду проник,
Стоит у моста, ждёт там, где родник,
Птицей летит, взмыв в синеву,
Прячется под кроватью, в шкафу.

Он примет самый удачный вид,
Чтоб ненависть скрыть, что в глазах горит;
Он может быть малышом в коляске
Или бабулей в трамвае тряском.

Сантехник, доктор - он может впредь
Любой профессией овладеть;
В танце - как принц, в хоккее - велик,
Свирепый, как тигр, и скрытный, как шпик.

Когда бы, любимая, он победил,
То в бездну позора тебя б утащил;
Он украл бы тебя у меня в тот же миг,
Он украл бы и пышные кудри остриг.

Уже миллионам ущерб причинён,
Как горлиц гадюка, влечёт к себе он;
Сотням деревьев в лесу - лишь гнить:
Я - топор, который их должен срубить.

Ведь я же, Счастливчик, такой один,
Везунчик, испорченный Третий Сын;
Начертано мне: Сатану изгонять
И землю навек от людей очищать.

Привычное нам людей поведенье -
Содом и Гоморра, мир омерзенья;
Мне следует жидкий огонь добыть
И на города их желаний пролить.

Еда-питьё и купля-продажа,
Коварство машин и помыслов наших;
Милые олухи снова и снова
Горечь амбиций будить готовы.

Я приду, накажу, и Дьявол умрёт,
Я толсто намажу икрой бутерброд,
Как жильё, я бы личный собор вознёс,
И чтоб в каждой комнате - пылесос.

На парад в дорогой машине помчусь,
Назовусь Звездой и весь залучусь,
Днём и ночью в колокол буду звонить,
И по длинной улице колесить.

Пол, Питер, Джон Длинный и Малый Джон,
Бедняжка Гораций с одним яйцом2,
Оставьте свой завтрак, парту, игру,
Чтоб Дьявола летом убить поутру.

Труба с барабаном, приказы звучат,
Гнев, сила и слава прийти вам велят,
Могилы раскроются, впустят всех,
Чтоб был истреблён на земле смертный грех.

Глубоко в океане рыбы молчат,
Небеса рождественской ёлкой горят,
Звезда на западе будет реветь:
'Человечество живо - должно умереть'.

Прощай же, с обоями красными дом,
Прощай, постель, где мы грелись вдвоём,
Прощайте, птицы во всей красе,
Прощай, дорогая, прощайте все-все.
Danse Macabre

It's farewell to the drawing-room's mannerly cry,
The professor's logical whereto and why,
The frock-coated diplomat's polished aplomb,
Now matters are settled with gas and with bomb.

The works for two pianos, the brilliant stories
Of reasonable giants and remarkable fairies,
The pictures, the ointments, the frangible wares
And the branches of olive are stored upstairs.

For the Devil has broken parole and arisen,
He has dynamited his way out of prison,
Out of the well where his Papa throws
The rebel angel, the outcast rose.

Like influenza he walks abroad,
He stands by the bridge, he waits by the ford,
As a goose or a gull he flies overhead,
He hides in the cupboard and under the bed.

Assuming such shapes as may best disguise
The hate that burns in his big blue eyes;
He may be a baby that croons in its pram,
Or a dear old grannie boarding a tram.

A plumber, a doctor, for he has skill
To adopt a serious profession at will;
Superb at ice-hockey, a prince at the dance,
He's fierce as the tigers, secretive as plants.

O were he to triumph, dear heart, you know
To what depths of shame he would drag you low;
He would steal you away from me, yes, my dear,
He would steal you and cut off your beautiful hair.

Millions already have come to their harm,
Succumbing like doves to his adder's charm;
Hundreds of trees in the wood are unsound:
I'm the axe that must cut them down to the ground.

For I, after all, am the Fortunate One,
The Happy-Go-Lucky, the spoilt Third Son;
For me it is written the Devil to chase
And to rid the earth of the human race.

The behaving of man is a world of horror,
A sedentary Sodom and slick Gomorrah;
I must take charge of the liquid fire
And storm the cities of human desire.

The buying and selling, the eating and drinking,
The disloyal machines and irreverent thinking,
The lovely dullards again and again
Inspiring their bitter ambitious men.

I shall come, I shall punish, the Devil be dead,
I shall have caviar thick on my bread,
I shall build myself a cathedral for home
With a vacuum cleaner in every room.

I shall ride the parade in a platinum car,
My features will shine, my name will be Star,
Day-long and night-long the bells I shall peal,
And down the long street I shall turn the cartwheel.

So Little John, Long John, Peter and Paul
And poor, little Horace with only one ball,
You shall leave your breakfast, your desk and your play
On a fine summer morning the Devil to slay.

For it's order and trumpet and anger and drum
And power and glory command you to come;
The graves will fly open to let you all in,
And the earth be emptied of mortal sin.

The fishes are silent deep in the sea,
The skies are lit up like a Christmas tree,
The star in the West shoots its warning cry:
"Mankind is alive, but Mankind must die."

So good-bye to the house with its wallpaper red,
Good-bye to the sheets on the warm double bed,
Good-bye to the beautiful birds on the wall,
It's good-bye, dear heart, good-bye to you all.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфы 5 и 6.
2 В ранней версии стихотворения Гораций был с одной ногой, но позднее Оден изменил его физический дефект.

Колыбельная

Сонной головой склонись
В плен моих неверных рук;
Время красоты лишит
Вдумчивых детей навек;
Эфемерно детство - нас
Убедит могила в том;
Но в моих руках лежишь
Ты, живой, на склоне дня,
Смертный, грешный, для меня
Всех красивее притом.

Без границ душа и плоть:
Тем влюблённым, что легли
На её манящий склон
В их привычном забытьи,
Сны Венеры насылать
Вдруг начнёт могила, грёз
Сверхъестественный обман;
Озаренье пробудит,
Где снегов и скал гранит,
У отшельника экстаз.

Ясность, преданность пройдут
Ровно в полночь стороной,
Словно гул колоколов,
И - безумцев модных вой,
Педантично ныть начнут:
Каждый фартинг пусть учтут,
Карточный расклад таков;
Но отныне, хоть шумят,
Поцелуи, мысли, взгляд
Шёпот - зря не пропадут.

Ночь с видением умрут:
Пусть рассветный ветерок,
Овевающий чело, -
Словно благость, коей в срок
Взгляд и сердце озарят.
Смертный мир как есть прими,
Полдню чёрствому назло
Полон безотчётных сил,
Чтоб всегда тебя хранил
В ночь обиды - взор любви.
Lullaby

Lay your sleeping head, my love,
Human on my faithless arm;
Time and fevers burn away
Individual beauty from
Thoughtful children, and the grave
Proves the child ephemeral:
But in my arms till break of day
Let the living creature lie,
Mortal, guilty, but to me
The entirely beautiful.

Soul and body have no bounds:
To lovers as they lie upon
Her tolerant enchanted slope
In their ordinary swoon,
Grave the vision Venus sends
Of supernatural sympathy,
Universal love and hope;
While an abstract insight wakes
Among the glaciers and the rocks
The hermit's carnal ecstasy.

Certainty, fidelity
On the stroke of midnight pass
Like vibrations of a bell
And fashionable madmen raise
Their pedantic boring cry:
Every farthing of the cost,
All the dreaded cards foretell,
Shall be paid, but from this night
Not a whisper, not a thought,
Not a kiss nor look be lost.

Beauty, midnight, vision dies:
Let the winds of dawn that blow
Softly round your dreaming head
Such a day of welcome show
Eye and knocking heart may bless,
Find our mortal world enough;
Noons of dryness find you fed
By the involuntary powers,
Nights of insult let you pass
Watched by every human love.

Орфей

На что надеется песня? В движеньях рук
Так много робкого птичьего очарованья.
   Быть счастливой, запутать себя
   Иль обрести всё знание жизни?

Но красоте хватает звучанья диезных нот;
Пока что тепло. А если вправду зима,
   Пусть и не сильно снежная,
   Что станет с желаньями, с танцем?
Orpheus

What does the song hope for? And his moved hands
A little way from the birds, the shy, the delightful?
   To be bewildered and happy,
   Or most of all the knowledge of life?

But the beautiful are content with the sharp notes of the air;
The warmth is enough. O if winter really
   Oppose, if the weak snowflake,
   What will the wish, what will the dance do?

Мисс Джи

Расскажу небольшую повесть
  О некой мисс Эдит Джи,
Проживавшей в Кливдон Террас
  В номере 73.

Левым глазом она косила,
  Губы - тонки, видны чуть-чуть,
Покатые узкие плечи,
  Совершенно плоская грудь.

Носила с оборками шляпу
  И серый костюм из сукна,
Проживала в Кливдон Террас
  В тесной квартирке она.

У неё макинтош имелся
  И зонт, если дождик лил,
И велосипед с корзиной,
  С педальным тормозом был.

Святого Алоиза1 церковь
  Стояла недалеко;
Мисс Джи для церковных базаров
  Много связала всего.

'Заботит кого, - бывало,
  Глядя на звёзды, вздохнёт, -
Что живу я в Кливдон Террас
  Всего на сто фунтов в год?'

Раз вечером захотелось
  Королевой Франции стать,
И чтобы викарий той церкви
  Пригласил Её танцевать.

Но буря дворец накрыла;
  Покатила мисс по полям,
И викарий в обличье бычьем
  Грозно мчал за ней по пятам.

Ощущала его дыханье,
  Он уже её догонял,
Не крутились быстрей педали,
  Потому что тормоз мешал.

Живописны деревья летом,
  А зима им приносит вред;
К вечерне мисс, застегнувшись,
  Гнала свой велосипед.

Гнала мимо пар влюблённых,
  Отворачиваясь, мисс Джи,
Гнала мимо пар влюблённых,
  Не кричавших ей: 'Подожди'.

Мисс Джи садилась в проходе,
  И в церкви орган играл,
И хор пел сладко-пресладко,
  Покуда день угасал.

Мисс Джи стояла в проходе,
  Колени свои преклоня.
'Меня не введи в искушенье,
  Хорошей сделай меня'.

А дни и ночи бежали,
  Как меж обломков волна,
И к доктору, застегнувшись,
  Поехала раз она.

Поехала к доктору срочно,
  Нажала звонок на стене.
'Мне больно внутри, о доктор,
  От этого плохо мне'.

Её осмотрел доктор Томас,
  Внимательно изучил,
До раковины прошёлся.
  'Что ж вы тянули?' - спросил.

Хотя жена не звонила,
  Доктор отправился есть;
Шарик хлебный катая,
  Сказал: 'Рак - странная вещь.

Никто не знает причины,
  Хоть кто-то любит мудрить.
Рак, словно скрытый убийца,
  Ждёт, чтобы тебя пронзить.

Чаще - у женщин бездетных
  И тех, кто долго прожил.
Это как некий выход
  Сгубленных жизненных сил2'.

Жена позвала прислугу.
  'Да ты расстроен вконец'. -
'Я видел мисс Джи сегодня.
  Боюсь, она не жилец'.

Мисс Джи отвезли в больницу,
  Сочтя уж совсем плохой;
Лежала в женской палате,
  Накрытая простынёй.

На стол её положили,
  Студенты подняли гам,
И вот хирург, мистер Роуз,
  Разрезал мисс пополам.

К студентам он повернулся:
  'Прошу, взгляните, - сказал, -
Столь выраженную саркому
  Я очень редко встречал'.

Мисс Джи со стола убрали
  И быстренько увезли
В анатомический корпус,
  Чтоб изучать мисс Джи.

Подвесили тело повыше.
  Мисс Джи подвесили, о!
И оксфордские студенты
  Вскрыли колено её.
Miss Gee

Let me tell you a little story
  About Miss Edith Gee;
She lived in Clevedon Terrace
  At Number 83.

She'd a slight squint in her left eye,
  Her lips they were thin and small,
She had narrow sloping shoulders
  And she had no bust at all.

She'd a velvet hat with trimmings,
  And a dark grey serge costume;
She lived in Clevedon Terrace
  In a small bed-sitting room.

She'd a purple mac for wet days,
  A green umbrella too to take,
She'd a bicycle with shopping basket
  And a harsh back-pedal brake.

The Church of Saint Aloysius
  Was not so very far;
She did a lot of knitting,
  Knitting for that Church Bazaar.

Miss Gee looked up at the starlight
  And said, "Does anyone care
That I live in Clevedon Terrace
  On one hundred pounds a year?"

She dreamed a dream one evening
  That she was the Queen of France
And the Vicar of Saint Aloysius
  Asked Her Majesty to dance.

But a storm blew down the palace,
  She was biking through a field of corn,
And a bull with the face of the Vicar
  Was charging with lowered horn.

She could feel his hot breath behind her,
  He was going to overtake;
And the bicycle went slower and slower
  Because of that back-pedal brake.

Summer made the trees a picture,
  Winter made them a wreck;
She bicycled to the evening service
  With her clothes buttoned up to her neck.

She passed by the loving couples,
  She turned her head away;
She passed by the loving couples
  And they didn't ask her to stay.

Miss Gee sat down in the side-aisle,
  She heard the organ play;
And the choir it sang so sweetly
  At the ending of the day.

Miss Gee knelt down in the side-aisle,
  She knelt down on her knees;
"Lead me not into temptation
  But make me a good girl, please."

The days and nights went by her
  Like waves round a Cornish wreck;
She bicycled down to the doctor
  With her clothes buttoned up to her neck.

She bicycled down to the doctor,
  And rang the surgery bell;
"O, doctor, I've a pain inside me,
  And I don't feel very well."

Doctor Thomas looked her over,
  And then he looked some more;
Walked over to his wash-basin,
  Said, "Why didn't you come before?"

Doctor Thomas sat over his dinner,
  Though his wife was waiting to ring,
Rolling his bread into pellets;
  Said, "Cancer's a funny thing.

"Nobody knows what the cause is,
  Though some pretend they do;
It's like some hidden assassin
  Waiting to strike at you.

"Childless women get it,
  And men when they retire;
It's as if there had to be some outlet
  For their foiled creative fire."

His wife she rang for the servant,
  Said, "Don't be so morbid, dear";
He said: "I saw Miss Gee this evening
  And she's a goner, I fear."

They took Miss Gee to the hospital,
  She lay there a total wreck,
Lay in the ward for women
  With the bedclothes right up to her neck.

They laid her on the table,
  The students began to laugh;
And Mr Rose the surgeon
  He cut Miss Gee in half.

Mr Rose he turned to his students,
  Said, "Gentlemen, if you please,
We seldom see a sarcoma
  As far advanced as this."

They took her off the table,
  They wheeled away Miss Gee
Down to another department
  Where they study Anatomy.

They hung her from the ceiling,
  Yes, they hung up Miss Gee;
And a couple of Oxford Groupers
  Carefully dissected her knee.
1 Святой Алоиз Гонзага - монах, умерший в 23 года от чумы, которой заразился, оказывая помощь больным во время эпидемии. Судьба мисс Джи противопоставляется судьбе святого Алоиза: тот умер от 'внешнего' фактора, активно помогая ближним, а мисс Джи умирает от фактора 'внутреннего', вызванного пассивностью её существования.
2 Комментатор Одена Джон Фуллер указывает, что идею о том, будто рак является следствием подавления жизненных сил, поэт почерпнул из психосоматических теорий Лейна и Гроддека.



Популярное на LitNet.com А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) Д.Игнис "Безудержный ураган 2"(Уся (Wuxia)) В.Соколов "Мажор 2: Обезбашенный спецназ "(Боевик) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) Н.Опалько "Я.Жизнь"(Научная фантастика) А.Верт "Нет сигнала"(Научная фантастика) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) Д.Куликов "Пчелиный Рой. Уплаченный долг"(Постапокалипсис) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) А.Дашковская "Пропуск в Эдем. Пробуждение"(Постапокалипсис)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"