Оден: другие произведения.

Стихотворения

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa

Уистен Хью Оден
Ноктюрн
Фокстрот из пьесы
Похоронный блюз
О, расскажите мне правду о любви
1 сентября 1939 года
Калипсо
Восхваления
Ода отелю 'Джордж Вашингтон'
Ночная Почта
Корабль
Ад
Когда бы я мог рассказать вам
Наши склонности
Песня пастушка
Орфей
Эпитафия тирану
Песня-нонсенс
Похоронный блюз (из пьесы 'Восхождение на Ф6')
Тот, кто любит сильней
Испания
Один
Важное любовное свидание
Воспринятое обонянием и вкусом
Услышанное и увиденное
Эхо Смерти
Wystan Hugh Auden
Nocturne
Foxtrot from a play
Funeral blues
O tell me the truth about love
September 1, 1939
Calypso
Lauds
Ode to the George Washington hotel
Night Mail
The Ship
Hell
If I could tell you
Our bias
Shepherd's carol
Orpheus
Epitaph on a Tyrant
Nonsense song
Funeral Blues (from 'The Ascent of F6')
The More Loving One
Spain
Alone
Heavy date
Smelt and Tasted
Heard and Seen
Death's echo

Ноктюрн

Пусть будет ночь полна любви,
Луна, над нами проплыви,
Как око. Мир затих.
Меня, меня благослови
И всех друзей моих.

Среди безоблачных высот,
Где одиночество гнетёт,
Во снах увидим мы
Глубины, дали, небосвод
И белые холмы.

Жизнь заявляет: "Встреч не жди".
Ты шепчешь: "Встреча - впереди".
И мы в мечтах порой
Встречаемся, с огнём в груди,
Под ледяной струёй.

Свети же ярко для того,
В ком, не жалея ничего,
Проснётся ярость вновь,
Желая только одного:
Чтоб умерла любовь.
Nocturne

Make this night loveable,
Moon, and with eye single
Looking down from up there,
Bless me, One especial
And friends everywhere.

With a cloudless brightness
Surround our absences;
Innocent be our sleeps,
Watched by great still spaces,
White hills, glittering deeps.

Parted by circumstance,
Grant each your indulgence
That we may meet in dreams
For talk, for dalliance,
By warm hearths, by cool streams.

Shine lest tonight any,
In the dark suddenly,
Wake alone in a bed
To hear his own fury
Wishing his love where dead.

Фокстрот из пьесы

Солдат влюблён в оружье,
   Учёный - в стопку книг.
Крестьянин любит лошадь,
   Кинозвезда - свой шик.
Любовь повсюду в мире,
   У каждого - мечты.
Кому - Мерлин*, кому - Марлен,
   А мне по вкусу ты.

Кого пленяет Цезарь,
   Кого - киноактёр,
У той герой - патлатый,
   У этой - ухажёр,
Кому милей погоны,
   Кому милей кресты,
Кому-то мил такой, чтоб бил,
   А мне по вкусу ты.

Кто без ума от догов,
   А кто - от злых борзых,
От кошек, попугаев
   И свиночек морских.
Больные мнят в дурдоме,
   Что все они - цветы.
У тёти Джун - наследник-вьюн,**
   А мне по вкусу ты.

Кто с носом как картошка,
   Кто жирный, кто худой,
Кто со смещённой почкой,
   А кто с кривой ногой,
Кто с локтем теннисиста,
   А у кого кисты.
Знал кой-кого, кто был У.О.,***
   А мне по вкусу ты.

Гадюка любит солнце,
   А чёрный дрозд - червей,
Медведь полярный - льдину,
   А слон - что повкусней,
Форели любят реки,
   И океан - киты,
Мой пудель Боб - фонарный столб,
   А мне по вкусу ты.
Foxtrot from a play

The soldier loves his rifle,
   The scholar loves his books,
The farmer loves his horses,
   The filм star loves her looks.
There's love the whole world over
   Wherever you may be;
Some lose their rest for gay Mae West,
   But you're my cup of tea.

Some talk of Alexander
   And some of Fred Astaire,
Some like their heroes hairy
   Some like them debonair,
Some prefer a curate
   And some an A.D.C.,
Some like a tough to treat'em rough,
   But you're my cup of tea.

Some are mad on Airedales
   And some on Pekinese,
On tabby cats or parrots
   Or guinea pigs or geese.
There are patients in asylums
   Who think that they're a tree;
I had an aunt who loved a plant,
   But you're my cup of tea.

Some have sagging waistlines
   And some a bulbous nose
And some a floating kidney
   And some have hammer toes,
Some have tennis elbow
   And some have housemaid's knee,
And some I know have got B.O.,
   But you're my cup of tea.

The blackbird loves the earthworm,
   The adder loves the sun,
The polar bear an iceberg,
   The elephant a bun,
The trout enjoys the river,
   The whale enjoys the sea,
And dogs love most an old lamp-post,
   But you're my cup of tea.
* Анахронизм, умышленно допущенный переводчиком.
** Оригинальная строка:
I had an aunt who loved a plant
В данном контексте слово "plant" может иметь два значения: распространённое "растение" и устаревшее "наследник". Более точным русским аналогом является слово "поросль", поэтому возможен такой вариант перевода:
"О поросль!.." - млел мой дядя Сэл.
*** У.О. -умственно отсталый.

Похоронный блюз

Стоп всем часам, не нужен телефон,
Псу дайте косточку, чтоб не залаял он,
Молчи, рояль, пусть барабаны бьют,
Выносят гроб, скорбящие идут.

Аэроплан, чей в небе слышен рёв,
Путь настрочит известие: 'Он мёртв'.
Пусть будет креп на грудках голубей,
У постовых - перчатки почерней.

Он был мой север, запад, юг, восток,
Недельный труд, воскресный отдых в срок.
Рассвет, закат, звучание октав.
Любовь считал я вечной. Я неправ*.

До звёзд нет больше дела - задувай,
Пакуй луну и солнце разбирай.
Сливай моря и выметай весь лес,
Не будет больше никаких чудес.
Funeral blues

Stop all the clocks, cut off the telephone,
Prevent the dog from barking with a juicy bone,
Silence the pianos and with muffled drum
Bring out the coffin, let the mourners come.

Let aeroplanes circle moaning overhead
Scribbling on the sky the message 'He is Dead'.
Put crepe bows round the white necks of the public doves,
Let the traffic policemen wear black cotton gloves.

He was my North, my South, my East and West,
My working week and my Sunday rest,
My noon, my midnight, my talk, my song;
I thought that love would last forever: I was wrong.

The stars are not wanted now; put out every one,
Pack up the moon and dismantle the sun,
Pour away the ocean and sweep up the wood;
For nothing now can ever come to any good.
* Так как стихотворение написано для исполнения Хендри Андерсон, лирическим героем может быть женщина:
Рассвет, закат, и песня, и слова,
Любовь считая вечной, неправа.

О, расскажите мне правду о любви

Кто скажет, что Любовь - малыш;
   Кто птицей назовёт;
Кто - силой, движущею мир;
   'Абсурд', - иной вздохнёт.
Когда ж соседа я спросил
   (Бывалый он на вид),
Не думал, что его жену
   Всё это разозлит.

Неужели она как пижама
   Иль гостиничная ветчина?
Неужели воняет, как лама,
   Или пахнет приятно она?
Выставляет колючки украдкой
   Иль гагачьего пуха нежней?
Острый край у неё или гладкий?
   Расскажите мне правду о ней.

Хронисты любят на неё
   Туманно намекать.
Нам тоже нравится о ней
   На палубе болтать.
Самоубийцы в дневниках
   Одну её клянут.
На расписанье поездов -
   И там о ней черкнут.

Может, воет она, словно псина,
   Иль гремит, как оркестр полковой?
И прекрасны её каватины,
   Как дуэт фортепьяно с пилой?
Песни бунта её вдохновляют -
   Или классика всё же милей?
По желанью любого стихает?
   Расскажите мне правду о ней.

Я в летних домиках смотрел.
   Увы, её там нет.
Потом весь Брайтон обежал
   И съездил в Мейденхед.
Но ни тюльпана, ни дрозда
   Я не могу понять,
Хотя в курятник заглянул
   И даже под кровать.

Неужели всех дразнит, чудачка,
   Иль её от качелей мутит?
И торчит постоянно на скачках
   Иль сонату для скрипки зубрит?
В банке счёт пополняет исправно?
   Патриотка до мозга костей?
Будет пошлым рассказ иль забавным -
   Расскажите мне правду о ней.

Ах, незабвенна встреча с ней
   На жизненном пути!
Её ищу я с детских лет -
   И не могу найти.
Мне тридцать пять, и я пока
   Не смог понять, зачем
Так много горя и тревог
   Она приносит всем?

Неужели посмеет явиться,
   Если я ковыряюсь в ушах?
Спозаранку ли в дверь постучится?
   По ногам ли пройдёт впопыхах?
Как внезапная смена погоды?
   Всех ли ласковей? Всех ли грубей?
Ну а я - изменюсь ей в угоду?
   Расскажите мне правду о ней.
O tell me the truth about love

Some say that Love's a little boy,
   And some say it's a bird,
Some say it makes the world go round,
   And some say that's absurd,
And when I asked the man next door,
   Who looked as if he knew,
His wife got very cross indeed,
   And said it wouldn't do.

Does it look like a pair of pyjamas,
   Or the ham in a temperance hotel?
Does its odour remind one of llamas,
   Or has it a comforting smell?
Is it prickly to touch as a hedge is,
   Or soft as eiderdown fluff?
Is it sharp or quite smooth at the edges?
   O tell me the truth about love.

Our history books refer to it
   In cryptic little notes,
It's quite a common topic on
   The Transatlantic boats;
I've found the subject mentioned in
   Accounts of suicides,
And even seen it scribbled on
   The backs of railway guides.

Does it howl like a hungry Alsatian,
   Or boom like a military band?
Could one give a first-rate imitation
   On a saw or a Steinway Grand?
Is it's singing at parties a riot?
   Does it only like Classical stuff?
Will it stop when one wants to be quiet?
   O tell me the truth about love.

I looked inside the summer-house;
   It wasn't even there;
I tried the Thames at Maidenhead,
   And Brighton's bracing air.
I don't know what the blackbird sang,
   Or what the tulip said;
But it wasn't in the chicken-run,
   Or underneath the bed.

Can it pull extraordinary faces?
   Is it usually sick on a swing?
Does it spend all its time at the races,
   Or fiddling with pieces of string?
Has it views of its own about money?
   Does it think Patriotism enough?
Are its stories vulgar but funny?
   O tell me the truth about love.

Your feelings when you met it, I
   Am told you can't forget,
I've sought it since I was a child
   But haven't found it yet;
I'm getting on for thirty-five,
   And still I do not know
What kind of creature it can be
   That bothers people so.

When it comes, will it come without warning
   Just as I'm picking my nose?
Will it knock on my door in the morning,
   Or tread in the bus on my toes?
Will it come like a change in the weather?
   Will its greeting be courteous or rough?
Will it alter my life altogether?
   O tell me the truth about love.

1 сентября 1939 года

В одном из баров сижу
На Пятьдесят Второй,
Напуган, подавлен. Крах
Вполне разумных надежд
Подлых последних лет.
Волнами гнев и страх
Кружат над светлой страной
И той, что лежит во мгле,
Вторглись в частную жизнь.
В сентябрьской ночи разлит
Смерти запах гнилой.

Учёный определит
Плоды одного греха,
Что с лютеровых времён*
Культуру сводят с ума;
Что в Линце** произошло:
Гигантским имаго*** был
Создан бог-психопат****.
И мне известно, и вам -
В школе учили все:
Кому мы сделали зло,
Злом же ответит нам.

Знал изгой Фукидид*****
Всё, что людям сулит
Демократический строй,
А тиранов дела:
Вздор обращают свой
К тем, кто в могилах нем
(Книга его - о том);
Знанья отбросив прочь,
Сделав привычной боль,
Правят на горе всем.
Это нам предстоит.

Нейтралитет небес,
Где любой небоскрёб
Провозглашает мощь
Коллективных Людей,
Пустых сожалений треск
Заполнил на всех языках.
Но дальше нельзя витать
В эйфорических снах.
Скалятся из зеркал
Империализм на нас
И международная ложь.

В баре лица у всех
Выражают одно:
Пусть все лампы горят,
Музыка пусть звучит.
Согласен каждый субъект:
Обставить барный окоп
Домашней мебелью, чтоб
Не видеть того, что мы -
Кучка жалких детей,
Что несчастны вовек
В дебрях дремучей тьмы.

Вопли Важных Людей
Про войну - не страшней
Того, что у нас в крови:
То, что, сойдя с ума,
О Дягилеве писал
Нижинский******, можно сказать
Почти о любом из нас,
Ибо глубже всего
Каждый в сердце таит:
Не нужно вселенской любви,
Пусть любят только его.

Из мглы традиций текут
Пассажиры рекой
В мир морали, обет
Утренний на устах:
"Я буду верен жене,
Работе силы отдам".
Мэры в своих городах
Продолжают игру.
Кто нас избавит от них?
Кто убедит глухих,
Выскажет всё за немых?

Мне же лишь голос дан,
Чтоб из умов стереть
Ложь, которой давно
Тешится индивид,
И ложь, что возводит Власть.
Нет никаких Держав,
Нельзя в одиночку жить.
Прохожий ли, полисмен -
Голоду всё равно.
Ближнего возлюбить -
Или же умереть.

Оцепеневший мир
Беззащитен в ночи.
Точками, словно смешки,
Вспыхивают лучи,
Там, где вдруг зазвучат
Праведные слова:
Я - лишь Эрос и прах,
Я, как и все, объят
Неверием и тоской,
Да смогу утвердить
Пламя веры в сердцах.
September 1, 1939

I sit in one of the dives
On Fifty-second Street
Uncertain and afraid
As the clever hopes expire
Of a low dishonest decade:
Waves of anger and fear
Circulate over the bright
And darkened lands of the earth,
Obsessing our private lives;
The unmentionable odour of death
Offends the September night.

Accurate scholarship can
Unearth the whole offence
From Luther until now
That has driven a culture mad,
Find what occurred at Linz,
What huge imago made
A psychopathic god:
I and the public know
What all schoolchildren learn,
Those to whom evil is done
Do evil in return.

Exiled Thucydides knew
All that a speech can say
About Democracy,
And what dictators do,
The elderly rubbish they talk
To an apathetic grave;
Analysed all in his book,
The enlightenment driven away,
The habit-forming pain,
Mismanagement and grief:
We must suffer them all again.

Into this neutral air
Where blind skyscrapers use
Their full height to proclaim
The strength of Collective Man,
Each language pours its vain
Competitive excuse:
But who can live for long
In an euphoric dream;
Out of the mirror they stare,
Imperialism"s face
And the international wrong.

Faces along the bar
Cling to their average day:
The lights must never go out,
The music must always play,
All the conventions conspire
To make this fort assume
The furniture of home;
Lest we should see where we are,
Lost in a haunted wood,
Children afraid of the night
Who have never been happy or good.

The windiest militant trash
Important Persons shout
Is not so crude as our wish:
What mad Nijinsky wrote
About Diaghilev
Is true of the normal heart;
For the error bred in the bone
Of each woman and each man
Craves what it cannot have,
Not universal love
But to be loved alone.

From the conservative dark
Into the ethical life
The dense commuters come,
Repeating their morning vow;
"I will be true to the wife,
I'll concentrate more on my work,"
And helpless governors wake
To resume their compulsory game:
Who can release them now,
Who can reach the deaf,
Who can speak for the dumb?

All I have is a voice
To undo the folded lie,
The romantic lie in the brain
Of the sensual man-in-the-street
And the lie of Authority
Whose buildings grope the sky:
There is no such thing as the State
And no one exists alone;
Hunger allows no choice
To the citizen or the police;
We must love one another or die.

Defenceless under the night
Our world in stupor lies;
Yet, dotted everywhere,
Ironic points of light
Flash out wherever the Just
Exchange their messages:
May I, composed like them
Of Eros and of dust,
Beleaguered by the same
Negation and despair,
Show an affirming flame.
* Лютером была заложена идейная основа отделения государства от церкви: "И я настаиваю: так как светская власть учреждена Богом для наказания злых и защиты благочестивых, то круг ее обязанностей должен свободно и беспрепятственно охватывать все Тело христианства, без всякого исключения, будь то папа, епископ, священник, монах, монахиня или кто-нибудь еще... Поэтому светская христианская власть должна исполнять свою службу беспрепятственно, не опасаясь затронуть папу, епископа, священника: кто виноват, тот и отвечай". По мнению Одена, это привело к тому, что государство, перестав ориентироваться на христианские нормы, оказалось беззащитным перед идеологическими доктринами.
** В Линце прошло детство Гитлера.
*** "Имаго - (в психоанализе) внутреннее бессознательное представление какой-либо важной личности в жизни человека, особенно кого-либо из родителей" (Медицинский словарь).
**** Гитлер.
***** "Действительно, у главарей обеих городских партий на устах красивые слова: "равноправие для всех" или "умеренная аристократия". Они утверждают, что борются за благо государства, в действительности же ведут лишь борьбу между собой за господство. Всячески стараясь при этом одолеть друг друга, они совершали низкие преступления, но в своей мстительности они заходили ещё дальше, руководствуясь при этом не справедливостью или благом государства, а лишь выгодой для той или иной партии. Достигнув власти путём нечестного голосования или насилием, они готовы в каждый момент утолить свою ненависть к противникам. Благочестие и страх перед богами были для обеих партий лишь пустым звуком, и те, кто совершал под прикрытием громких фраз какие-либо бесчестные деяния, слыли даже более доблестными. Умеренные граждане, не принадлежавшие ни к какой партии, становились жертвами обеих, потому что держались в стороне от политической борьбы или вызывали ненависть к себе уже самим своим существованием" (Фукидид).
****** "Дягилев не хочет любви ко всем. Дягилев хочет любви к самому себе" (Нижинский).

Калипсо

Мчи же, шофёр, быстрее, быстрей
По залитой солнцем Спрингфилд-лейн.

Лети, как пилот, держись за штурвал.
Наша цель - Нью-Йорк, Центральный вокзал,

Зал ожиданья. Там встречу я
Того, кто дороже всех для меня.

А если его не будет там,
На улицы выйду, дам волю слезам.

Он для меня всех на свете милей.
Он - совершенство. Он всех добрей.

Возьмёт меня за руку, скажет: "Люблю", -
Своего восхищенья не утаю.

Вдоль дороги - яркая зелень кустов.
Они тоже любят, но молча, без слов.

А банкир в роллс-ройсе, жирный и старый,
Не любим никем, лишь своей сигарой.

Мне бы Папою иль президентом стать -
Я бы пудрила нос, заставляя их ждать.

Потому что любовь важней и сильней,
Чем политик или архиерей.
Calypso

Driver drive faster and make a good run
Down the Springfield Line under the shining sun.

Fly like an aeroplane, don't pull up short
Till you brake for Grand Central Station, New York.

For there in the middle of the waiting-hall
Should be standing the one that I love best of all.

If he's not there to meet me when I get to town
I'll stand on the side-walk with tears rolling down.

For he is the one that I love to look on,
The acme of kindness and perfection.

He presses my hand and he says he loves me,
Which I find an admirable peculiarity.

The woods are bright green on both sides of the line,
The trees have their loves though they're different from mine.

But the poor fat old banker in the sun-parlour car
Has no one to love him except his cigar.

If I were the Head of the Church or the State,
I'd powder my nose and just tell them to wait.

For love's more important and powerful than
Ever a priest or a politician.

Восхваления

В листве малиновки звенят;
Повсюду петухи кричат:
В уединении, с друзьями.

Льёт солнце свет на смертный род;
Сосед соседа не клянёт:
В уединении, с друзьями.

Повсюду петухи кричат;
Уже в колокола звонят:
В уединении, с друзьями.

Сосед соседу руку жмёт;
Господь, благослови Народ:
В уединении, с друзьями.

Уже в колокола звонят;
У мельниц жернова скрипят:
В уединении, с друзьями.

Господь, благослови Народ;
И бренный мир, раз он цветёт:
В уединении, с друзьями.

У мельниц жернова скрипят;
В листве малиновки звенят:
В уединении, с друзьями.
Lauds

Among the leaves the small birds sing;
The crow of the cock commands awaking:
In solitude, for company.

Bright shines the sun on creatures mortal;
Men of their neighbours become sensible:
In solitude, for company.

The crow of the cock commands awaking;
Already the mass-bell goes dong-ding:
In solitude, for company.

Men of their neighbours become sensible;
God bless the Realm, God bless the People:
In solitude, for company.

Already the mass-bell goes dong-ding;
The dripping mill-wheel is again turning:
In solitude, for company.

God bless the Realm, God bless the People;
God bless this green world temporal:
In solitude, for company.

The dripping mill-wheel is again turning;
Among the leaves the small birds sing:
In solitude, for company.

Ода отелю "Джордж Вашингтон"

В нашу эпоху купли-продажи,
   Когда вас всюду сыщет агент,
И в мире даже Правительства, даже
   Они кричат: "Лучше всех - наш брэнд",
Когда рекламируют нам заборы
   Средство, чтоб запах плохой истребить,
Также лекарство от детских запоров
   И пояс, чтоб сексапильным быть,
И мыло, что сразу всё отмывает, -
   Я иногда размышляю о том,
Сколько рекламщик за всё получает,
   И есть ли хоть слово правды во всём.

О, найду ли тогда приёмы,
   Чтобы отель "Вашингтон" воспеть,
Нисколько не подражая приёмам,
   Которыми "профи" должен владеть,
Семипудовых матрон уверяя,
   Что смогут как пёрышко лёгкими стать?
Итак, в отеле том проживая,
   Намерен правду о нём рассказать.
Адрес его - остров Манхэттен,
   Недалеко от Лексингтон-лейн.
Не моден среди обжор, но при этом
   Есть зал для обеда шумных друзей.

Стены его пока не крошились,
   Но скажем прямо, без обиняков:
Несколько энтомологов злились,
   Что очень редко здесь встретишь клопов,
Нормальным Людям вольготно живётся,
   Они не сердятся в свой черёд,
Узнав, что с кухни еда подаётся,
   А для воды есть водопровод,
На простынях нет следов карамели,
   И, думаю, может любой ожидать,
Что в утреннем кофе не будет форели
   И кобра не заползёт под кровать.

Меж тем персонал, навостривши уши,
   Может породы людей изучить,
Чтобы не спутать Цыпочку с Клушей,
   Зануду от Весельчака отличить;
Ещё объекты для изучений:
   Кто от безденежья стал поджар,
Кто ищет секса и развлечений,
   Кому поможет ветеринар;
И среди пар, одинаково пёстрых,
   Определять, рентгена верней,
Сколько миссис - действительно сёстры,
   А сколько - жёны этих мужей.

А напоследок - пара аллюзий,
   Скромно о том, что известно мне:
Наше Я - одна из иллюзий,
   Слова же нас оставляют во тьме,
Каждый, кто думает, что понимает,
   Что что-то знает, - сошёл с ума;
Итак, где паспорт мне позволяет
   Бывать, отели - мои дома
(Конечно, кроме Британских владений,
   Турции и СССР),
И этот отель, вне всяких сомнений,
   Для остальных - отличный пример.
Ode to the George Washington hotel

In this epoch of high-pressure selling
   When the salesman gives us no rest,
And even Governments are yelling
   'Our Brand is Better than Best';
When the hoardings announce a new diet
   To take all our odor away,
Or a medicine to keep the kids quiet,
   Or a belt that will give us S.A.,
Or a soap to wash shirts in a minute,
   One wonders, at times, I'm afraid,
If there is one word of truth in it,
   And how much the writers were paid.

O is there a technique to praise the
   Hotel "George Washington" then,
That doesn't resemble the ways the
   Really professional men
Convince a two hundred pound matron
   She's the feather she was in her youth?
Well, considering who is the patron,
   I think I shall stick to the truth.
It stands on the Isle of Manhattan
   Not far from the Lexington line,
And although it's demode to fatten,
   There's a ballroom where parties may dine.

The walls look unlikely to crumble
   And although, to be perfectly fair,
A few entomologists grumble
   That bugs are exceedingly rare,
The Normal Man life is so rich in
   Will not be disgusted, perhaps,
To learn that there's food in the kitchen,
   And that water comes out of the taps,
That the sheets are not covered with toffee,
   And I think he may safely assume
That he won't find a fish in his coffee
   Or a very large snake in his room.

While the curious student may study
   All the sorts and conditions of men,
And distinguish the Bore from the Buddy,
   And the Fowl from the Broody Old Hen;
And presently learn to discover
   How one looks when one's deeply in debt,
And which one is in search of a lover,
   And which one is in need of a vet;
And among all these Mrs and Mr's,
   To detect as each couple arrives,
How many are really their sisters,
   And how many are simply their wives.

But now let me add in conclusion
   Just one little personal remark:
Though I know that the Self's an illusion,
   And that words leave us all in the dark,
That we're serious mental cases
   If we think that we think that we know,
Yet I've stayed in hotels in most places
   Where my passport permits me to go
(Excluding the British Dominions
   And Turkey and U.S.S.R.),
And this one, in my humble opinion's
   The nicest I've been in so far.

Ночная Почта

I

Ночная Почта Границу пересекает,
Чеки и переводы нам доставляет,

Письма для бедных и для богатых есть,
В магазин на углу и соседке в квартиру 6.

Минует Битток, холм впереди высок,
Долгий подъём, но почта прибудет в срок.

Позади валуны и хлопковые поля,
Пар клубится, из чёрной трубы валя.

Травы к земле пригибая, поезд летит
Миля за милей и в тишине свистит.

Его приближенье пугает сов:
На окна вагона пялятся из кустов.

Овчаркам поезд с рельс не согнать,
Лапы поджав, продолжают дремать.

На фермах окрест от грохота ни один
Не проснётся, только тихо звенит кувшин.

II

Рассвет и прохлада. Окончен подъём.
Теперь спускается в Глазго она,
Где рёв буксиров и кранов лес,
Пасутся машины и трубы торчат
Гигантскими шахматами в темноте.
Её вся Шотландия ждёт:
В тёмных долинах, у бледно-зелёных озёр
Люди ждут новостей.

III

Письма смешные и деловые,
Про всё подряд от парней и девчат,
Также расписки и приглашенья,
В салон и к тёте на день рожденья,
Обращенья и заявленья,
Робких любовников объясненья,
И отовсюду - сплетен сплетенья,
Новости спорта и мира комфорта,
Письма со снимками модных курортов,
Письма, где рожицы в виде эскорта,
Письма от дядюшек и кузин,
Письма в Шотландию с Филиппин,
Жителям гор, равнин и низин.
Оттенки бумаги - найдёшь любой:
И жёлтый, и розовый, и голубой.
Послания скучные и беспечные,
Официальные и сердечные,
Написанные от руки, на машинке,
И даже такие, где сплошь ошибки.

IV

Многие всё ещё спят,
Видят ужасных монстров
Или себя с друзьями в кафе в Крэнстоне или Кроуфорде.
В рабочем Глазго, в приморском Эдинбурге,
В гранитном Абердине
Люди всё ещё видят сны,
Но скоро проснутся с надеждой на письма,
И нет сердца, которое не забьётся
Быстрей, когда постучит почтальон.
И кто не расстроится, не получив письма?
Night Mail

I

This is the night mail crossing the Border,
Bringing the cheque and the postal order,

Letters for the rich, letters for the poor,
The shop at the corner, the girl next door.

Pulling up Beattock, a steady climb:
The gradient's against her, but she's on time.

Past cotton-grass and moorland boulder
Shovelling white steam over her shoulder,

Snorting noisily as she passes
Silent miles of wind-bent grasses.

Birds turn their heads as she approaches,
Stare from bushes at her blank-faced coaches.

Sheep-dogs cannot turn her course;
They slumber on with paws across.

In the farm she passes no one wakes,
But a jug in a bedroom gently shakes.

II

Dawn freshens, Her climb is done.
Down towards Glasgow she descends,
Towards the steam tugs yelping down a glade of cranes
Towards the fields of apparatus, the furnaces
Set on the dark plain like gigantic chessmen.
All Scotland waits for her:
In dark glens, beside pale-green lochs
Men long for news.

III

Letters of thanks, letters from banks,
Letters of joy from girl and boy,
Receipted bills and invitations
To inspect new stock or to visit relations,
And applications for situations,
And timid lovers' declarations,
And gossip, gossip from all the nations,
News circumstantial, news financial,
Letters with holiday snaps to enlarge in,
Letters with faces scrawled on the margin,
Letters from uncles, cousins, and aunts,
Letters to Scotland from the South of France,
Letters of condolence to Highlands and Lowlands
Written on paper of every hue,
The pink, the violet, the white and the blue,
The chatty, the catty, the boring, the adoring,
The cold and official and the heart's outpouring,
Clever, stupid, short and long,
The typed and the printed and the spelt all wrong.

IV

Thousands are still asleep,
Dreaming of terrifying monsters
Or of friendly tea beside the band in Cranston's or Crawford's:
Asleep in working Glasgow, asleep in well-set Edinburgh,
Asleep in granite Aberdeen,
They continue their dreams,
But shall wake soon and hope for letters,
And none will hear the postman's knock
Without a quickening of the heart,
For who can bear to feel himself forgotten?

Корабль

Освещены проходы, всюду - чистота,
По крупной ставит свет, по мелкой - прочий люд,
Всем ясно, почему на баке - беднота:
Ей ни к чему смотреть на жизнь кают.

Атлет - с мячом, и пишет письма донжуан,
Кто сомневается в добре, а кто - в жене,
Юнец же мнит: всех ненавидит Капитан;
Иной живёт цивилизованно вполне.

Культура Запада, помпезная, плывёт
По морю, впереди - септическая твердь
Востока, странных птиц и платьев хоровод:

Ждёт европейцев испытаний круговерть.
Никто не думает, что Завтра принесёт:
Одним - позор, другим - богатство, третьим - смерть.
The Ship

All streets are brightly lit; our city is kept clean;
Her Third-Class deal from greasy packs, her First bid high;
Her beggars banished to the bows have never seen
What can be done in state-rooms: no one asks why.

Lovers are writing letters, athletes playing ball,
One doubts the virtue, one the beauty of his wife,
A boy's ambitious: perhaps the Captain hates us all;
Someone perhaps is leading a civilised life.

Slowly our Western culture in full pomp progresses
Over the barren plains of a sea; somewhere ahead
A septic East, odd fowl and flowers, odder dresses:

Somewhere a strange and shrewd To-morrow goes to bed,
Planning a test for men from Europe; no one guesses
Who will be most ashamed, who richer, and who dead.

Ад

Ад - не тут, не там,
Ад - нигде, и сам
Ад трудно вынести нам.

О детях трудно нам мечтать,
О прошлом трудно вспоминать,
Зато легко существовать.

Способность гордость пробудить,
Желанье что-то изучить
Ещё мешают нам хандрить.

Болтать же обо всём подряд
Без слов, что истину таят,
Не смог бы дарвинский примат.

Но мало гордости одной,
И мы надеемся порой:
Реален ад, как я с тобой.

Век притворяется слепым,
Глухим и абсолютно злым.
Любой безумьем одержим.

Когда б никчёмными нам стать,
То было бы de trop* рыдать,
Зато - бездействие и ложь,
Раз не живёшь - легко умрёшь.
Hell

Hell is neither here nor there,
Hell is not anywhere,
Hell is hard to bear.

It is so hard to dream posterity
Or haunt a ruined century
And so much easier to be.

Only the challenge to our will,
Our pride in learning any skill,
Sustains our effort to be ill.

To talk the dictionary through
Without a chance word coming true
Is more than Darwin's apes could do.

Yet pride alone could not insist
Did we not hope, if we persist,
That one day Hell might actually exist.

In time, pretending to be blind
And universally unkind
Might really send us out of our mind.

If we were really wretched and asleep
It would be then de trop to weep,
It would be natural to lie,
There'd be no living left to die.
* излишне (фр.)

Когда бы я мог рассказать вам

Безмолвно время, я предупреждал,
Оно лишь счёт нам может предъявлять;
Когда б я мог, про всё бы рассказал.

Когда над клоуном рыдает зал
И, не споткнувшись, танца не начать,
Безмолвно время, я предупреждал.

Хоть счастья мне никто не обещал,
Как я люблю тебя - не передать,
Когда б я мог, про всё бы рассказал.

Откуда дуют ветры, кто б узнал;
Зачем-то нужно листьям опадать;
Безмолвно время, я предупреждал.

Желанье розы - чтоб никто не рвал,
Виденье не желает исчезать;
Когда б я мог, про всё бы рассказал.

Допустим, львы шагают среди скал,
Солдатам и ручьям пора бежать;
Безмолвно ль время, хоть предупреждал?
Когда б я мог, про всё бы рассказал.
If I could tell you

Time will say nothing but I told you so
Time only knows the price we have to pay;
If I could tell you I would let you know.

If we should weep when clowns put on their show,
If we should stumble when musicians play,
Time will say nothing but I told you so.

There are no fortunes to be told, although,
Because I love you more than I can say,
If I could tell you I would let you know.

The winds must come from somewhere when they blow,
There must be reason why the leaves decay;
Time will say nothing but I told you so.

Perhaps the roses really want to grow,
The vision seriously intends to stay;
If I could tell you I would let you know.

Suppose the lions all get up and go,
And the brooks and soldiers run away;
Will Time say nothing but I told you so?
If I could tell you I would let you know.

Наши склонности

Часы песочные рычащим шепчут львам,
Часы на башне отмеряют жизнь дубрав,
Как много промахов прощает время нам,
Как ошибается любой, кто вечно прав.

Но бой курантов, звонкий или же глухой,
И убегающего Времени поток
Не помешают розе расцвести весной,
Но остановят льва стремительный прыжок.

И для такого в жизни важен лишь успех,
А мы в словах звучаньем тешимся пустым,
Для нас запутанный вопрос важнее всех,

Всегда тревожил образ времени умы.
Когда ж прямой дороге к нам самим
Не предпочтём бродить кругами мы?
Our bias

The hour-glass whispers to the lion's roar,
The clock-towers tell the garden's day and night
How many errors Time has patience for,
How wrong they are in being always right.

Yet Time, however loud its chimes or deep,
However fast its falling torrent flows,
Has never put one lion off his leap
Nor shaken the assurance of a rose.

For they, it seems, care only for success:
While we choose words according to their sound
And judge a problem by its awkwardness;

And Time with us was always popular.
When have we not preferred some going round
To going straight to where we are?
Песня пастушка

Протяни же свои ручонки,
   Чтобы зимнее небо достать.
Туда, где любовь над горами,
   Красота придёт умирать.

Будь Время мерзким шерифом
   В одной из ковбойских премьер,
Я б ездить верхом научился
   И отнял у него револьвер.

Будь сам я как Валентино*,
   То Фортуну, что как зима
Холодна, подверг бы гипнозу:
   Пусть целует меня сама.

Будь сам я галантным франтом,
   Что злую жену схоронил,
Разводил бы я канареек
   И какао в постели пил.

Но грязны мои манжеты,
   На кухне часы отстают,
Над моей Голубой Мечтою
   Уж давно сорняки растут.

Я не болтаю с цветами,
   Да и вряд ли это изъян,
Мне не нужно живой печали,
   Упакованной в целлофан.

Солидно то, что играет
   Теперь Буги-Вуги-Мэн;
Но кто находил подковы,
   Танцевал на Фиддлерс Грин**?

Протяни же свои ручонки,
   Чтобы зимнее небо достать.
Туда, где любовь над горами,
   Красота придёт умирать.
Shepherd's carol

O lift your little pinkie,
   And touch the winter sky.
Love's all over the mountains
   Where the beautiful go to die.

If Time were the wicked sheriff
   In a horse opera,
I'd pay for riding lessons
   And take his gun away.

If I were a Valentino,
   And Fortune were abroad,
I'd hypnotise that iceberg
   Till she kissed me of her own accord.

If I'd stacked up the velvet
   And my crooked rib were dead,
I'd be breeding white canaries
   And eating crackers in bed.

But my cuffs are soiled and fraying,
   The kitchen clock is slow,
And over the Blue Waters
   The grass grew long ago.

I ain't speaking through the flowers
   Not trying to explain,
But there ain't a living sorrow
   Comes wrapped in cellophane.

O solid is the sending
   Of the Boogie Woogie Man;
But who was found the horseshoes
   Or dancing on Fiddler's Green?

O lift your little pinkie,
   And touch the winter sky.
Love's all over the mountains
   Where the beautiful go to die.
* Рудольф Валентино - популярный голливудский киноактёр, игравший в вестернах.
** Fiddler's Green (поляна скрипача) - вымышленное место, где находят последний приют погибшие моряки и солдаты.

Орфей

На что надеется песня? В движеньях рук
Так много робкого птичьего очарованья.
   Быть счастливой, запутать себя
   Иль обрести всё знание жизни?

Но красоте хватает звучанья диезных нот;
Пока что тепло. А если вправду зима,
   Пусть и не сильно снежная,
   Что станет с желаньями, с танцем?
Orpheus

What does the song hope for? And the moved hands
A little way from the birds, the shy, the delightful?
   To be bewildered and happy,
   Or most of all the knowledge of life?

But the beautiful are content with the sharp notes of the air;
The warmth is enough. O if winter really
   Oppose, if the weak snowflake,
   What will the wish, what will the dance do?

Эпитафия тирану

Чем-то а-ля совершенство он после стал,
Стихи сочинял простые и без затей;
Знал как свои пять пальцев глупость людей,
Армия с флотом большой интерес у него вызывали;
Когда смеялся, почтенных сенаторов смех распирал,
Когда же вопил, на улицах малыши умирали.
Epitaph on a Tyrant

Perfection, of a kind, was what he was after,
And the poetry he invented was easy to understand;
He knew human folly like the back of his hand,
And was greatly interested in armies and fleets;
When he laughed, respectable senators burst with laughter,
And when he cried the little children died in the streets.

Песня-нонсенс

Моя любовь - как розы цвет*
Иль для слепых концерт.
Зад - словно тир, а передок -
Сплошной мясной десерт.

Как зеркало, её власы,
А брови - топь, обман,
Глаза - как овцы, что бредут
Сквозь лондонский туман.

С ирландской джигой носик схож,
И как автобус - рот,
А подбородок - в миске суп,
Пусть каждый зачерпнёт.

Подобна карте США
Божественная стать,
И за авто без номеров
Ступню легко принять.

Нас ни шофёр, ни верхолаз
Не смогут разлучить.
Любовь могла бы и вязать,
И корабли топить.
Nonsense Song

My love is like a red red rose
Or concerts for the blind,
She's like a mutton-chop before
And a rifle-range behind.

Her hair is like a looking-glass,
Her brow is like a bog,
Her eyes are like a flock of sheep
Seen through a London fog.

Her nose is like an Irish jig,
Her mouth is like a bus,
Her chin is like a bowl of soup
Shared between all of us.

Her form divine is like a map
Of the United States,
Her foot is like a motor-car
Without its number-plates.

No steeple-jack shall part us now
Nor fireman in a frock;
True love could sink a Channel boat
Or knit a baby's sock.
* Пародия на стихотворение Роберта Бёрнса 'A red, red rose':
My love is like a red, red rose
   That's newly sprung in June:
My love is like the melody
   That's sweetly played in tune.

Похоронный блюз (из пьесы 'Восхождение на Ф6')

Стоп всем часам, не нужен телефон,
Псу дайте косточку, чтоб не залаял он,
Молчи, рояль, пусть барабаны бьют,
Выносят гроб, скорбящие идут.

Аэроплан, чей в небе слышен рёв,
Путь настрочит известие: 'Он мёртв'.
Пусть будет креп на грудках голубей,
У постовых - перчатки почерней.

Зонты раскройте, чтоб не замочил
Вас ливень: доктор Вильямс вену вскрыл;
'Угасла жизнь', - изрёк сей консультант.
Схватить того, кто подмигнул, сержант!

А Шоукросс для плачущей толпы
Речь произносит: 'Общества Столпы...'
Лэмп с мощным микроскопом так и сяк
На лицах ищет хоть надежды знак.

И автокатафалком правит Ганн,
Он гонит всех быстрей, как ураган.
Он до упора выжимает газ
И мчит к могиле с девяносто в час.
Funeral Blues (from 'The Ascent of F6')

Stop all the clocks, cut off the telephone,
Prevent the dog from barking with a juicy bone,
Silence the pianos and with muffled drum
Bring out the coffin, let the mourners come.

Let aeroplanes circle moaning overhead
Scribbling on the sky the message 'He is Dead'.
Put crepe bows round the white necks of the public doves,
Let the traffic policemen wear black cotton gloves.

Hold up your umbrellas to keep off the rain
From Doctor Williams while he opens a vein;
Life, he pronounces, it is finally extinct.
Sergeant, arrest that man who said he winked!

Shawcross will say a few words sad and kind
To the weeping crowds about the Master-Mind,
While Lamp with a powerful microscope
Searches their faces for a sign of hope.

And Gunn, of course, will drive the motor-hearse:
None could drive it better, most would drive it worse.
He'll open up the throttle to its fullest power
And drive him to the grave at ninety miles an hour.

Тот, кто любит сильней

Глядя на звёзды, я понял сам:
Для них я - вроде 'катись к чертям'.
А на земле безразличия суть:
Людей и зверей бояться чуть-чуть.

Можно ль представить, что им под стать
К нам безответным чувством пылать?
Раз нет любви, равной моей,
Я буду тем, кто любит сильней.

Поклонником звёзд себя возомнив,
Хоть им до лампочки мой порыв,
Я не скажу ночною порой,
Что днём тоскую лишь по одной.

Случись им исчезнуть иль умереть -
На небо пустое стану глядеть,
На полную темноту в вышине,
Хоть к этому нужно привыкнуть мне.
The More Loving One

Looking up the stars, I know quite well
That, for all they care, I can go to hell,
But on earth indifference is the least
We have to dread from man or beast.

How should we like it were stars to burn
With a passion for us we could not return?
If equal affection cannot be,
Let the more loving one be me.

Admirer as I think I am
Of stars that do not give a damn,
I cannot, now I see them, say
I missed one terribly all day.

Were stars to disappear or die,
I should learn to look at an empty sky
And feel its total dark sublime,
Though this might take me a little time.

Испания

Вчерашнее - в прошлом. Язык величин*,
Что на торговых путях известен аж до Китая;
Счётов и кромлеха распространенье;
Вчера - измеренья по тени в солнечных странах.

Вчера - оценка страховки согласно билетам,
Гадание на воде; вчера - изобретенье
Часов, колеса, приручение и объездка
Коней. Вчера - суматошный мир навигаций.

Вчера - отрицание фей и великанов,
Крепость, что схожа с недвижным орлом над долиной,
Часовня, построенная в лесу;
Вчера - резные ангелы, пугающие гаргульи;

Суд над еретиками у каменного столба**;
Вчера - богословские распри в тавернах,
Чудесное исцеление у ключа;
Вчера - ведьмовской шабаш; а сегодня - борьба.

Вчера - установка динамо-машин и турбин,
Прокладка рельсов в колониальной пустыне;
Вчера - в классической лекции - происхожденье
Человечества. А сегодня - борьба.

Вчера - вера в эллинский абсолют,
Падение занавеса после смерти героя;
Вчера - молитва закату
И обожанье юродивых. А сегодня - борьба.

И шепчет поэт в смятении среди сосен,
Или где гулко поёт водопад, или стоя, как перст,
На утёсе у покосившейся башни:
'О моё зренье, пошли мне везение морехода'.

И устремлён учёный, благодаря приборам,
К внечеловеческим сферам, закончив с вирильной бациллой
Или огромным Юпитером, со словами:
'Но судьбы моих друзей. Вот вопрос. Вот вопрос'.

И беднота в лишённых огня жилищах швыряет листы
Вечерней газеты: 'Наш день - наша потеря. О, покажите
Того, кто Истории манипулятор
И устроитель. Время - живительная река***'.

Вопли наций слились в едином воззванье к жизни,
Что набьёт персональное брюхо, назначит
Личный ночной кошмар:
'Разве не вы заложили град-государство губки****,

Подняли военную мощь империй акул
И тигров, отважной зарянки кантон***** основали?
Вмешайтесь. Спуститесь голубем или
Яростным Папой, тихим ли инженером, только спуститесь'.

И жизнь - если это было ответом - откликнулась сердцем,
Глазами и лёгкими, магазинами и площадями:
'О нет, я не движущий импульс;
Не сегодня и не для вас. А для вас я

Подпевала, и собутыльник, и простофиля;
Что бы ни делали вы - это я. Ваша клятва
Быть хорошим, ваш анекдот.
Ваша речь деловая. Ваш брак.

Что предложите вы? Воздвигнуть град справедливости? Ладно.
Я согласна. Или конвенцию самоубийств, романтической
Смерти? Отлично, я принимаю, ибо
Я ваш выбор, ваше решение. Да, я - Испания'.

Многие слышали это на дальних мысах,
На сонных равнинах, на островах рыбаков необычных
Или в города сердце порочном.
Слышали и прилетали, как чайки или пыльца.

Как пиявки, они прилипали к длинным экспрессам, идущим
Чрез земли несправедливых, чрез ночь, чрез альпийский туннель;
Океаны они переплыли;
Миновали ущелья. Все были готовы жизни отдать.

На квадрате засушливом, что откололся от знойной
Африки, сросся так грубо с изобретательною Европой;
На плоскогорье, пересечённом реками,
Воплощаются наши мысли; зловещие образы нашего возбужденья

Отчётливы, живы. Ибо страх, порождавший наш отклик
На рекламу лекарств, и брошюра о зимних круизах
Обернулись вторжением батальонов;
Наши лица, фасад института, сеть магазинов, руины -

Отраженье их алчности, словно команды 'Огонь!' или бомбы.
Мадрид - это сердце. Мгновенья, когда наши чувства раскрылись,
Схожи со 'скорой помощью'****** и мешком песка;
Часы нашей дружбы в народном войске.

Видимо, завтра - будущее. Изученье усталости
И движений упаковщиков; постепенное выявление всех
Октав радиации;
Завтра - расширенье сознанья путём диеты, дыхательных упражнений.

Завтра - опять открыть романтическую любовь*******,
Фотографировать воронов; радость, веселье в
Грозной тени свободы;
Завтра - час музыканта и распорядителя сцены********,

Великолепный рёв хора, звучащий под куполом;
Завтра - обмен опытом по разведенью терьеров,
Страстные выборы председателя
Мгновенным лесом рук. А сегодня - борьба.

Завтра - для молодёжи поэты стихами взорвутся, как бомбы,
Прогулки у озера, дни идеальных бесед;
Завтра - велосипедные гонки
По предместьям в летние вечера. А сегодня - борьба.

Сегодня - шансы смерти намеренно увеличить,
Признать вину в необходимом убийстве;
Сегодня - трата энергии
На однодневный памфлет и скучный митинг.

Сегодня - нехитрые утешенья: общая сигарета,
Игра в подкидного в сарае при свечке, концерт для скребковых,
Мужские шутки; сегодня -
Неуклюжие и скупые объятья перед страданьем.

Звёзды мертвы. Звери не взглянут на нас.
Мы остались одни в настоящем, а времени мало, и
Побеждённым История
Может сказать: 'Увы!' - но не сможет помочь и простить.
Spain

Yesterday all the past. The language of size
Spreading to China along the trade-routes; the diffusion
Of the counting-frame and the cromlech;
Yesterday the shadow-reckoning in the sunny climates.

Yesterday the assessment of insurance by cards,
The divination of water; yesterday the invention
Of cartwheels and clocks, the taming of
Horses. Yesterday the bustling world of the navigators.

Yesterday the abolition of fairies and giants,
The fortress like a motionless eagle eyeing the valley,
The chapel built in the forest;
Yesterday the carving of angels and alarming gargoyles;

The trial of heretics among the columns of stone;
Yesterday the theological feuds in the taverns
And the miraculous cure at the fountain;
Yesterday the Sabbath of witches; but to-day the struggle.

Yesterday the installation of dynamos and turbines,
The construction of railways in the colonial desert;
Yesterday the classic lecture
On the origin of Mankind. But to-day the struggle.

Yesterday the belief in the absolute value of Greek,
The fall of the curtain upon the death of a hero;
Yesterday the prayer to the sunset
And the adoration of madmen. but to-day the struggle.

As the poet whispers, startled among the pines,
Or where the loose waterfall sings compact, or upright
On the crag by the leaning tower:
"O my vision. O send me the luck of the sailor."

And the investigator peers through his instruments
At the inhuman provinces, the virile bacillus
Or enormous Jupiter finished:
"But the lives of my friends. I inquire. I inquire."

And the poor in their fireless lodgings, dropping the sheets
Of the evening paper: "Our day is our loss. O show us
History the operator, the
Organiser. Time the refreshing river."

And the nations combine each cry, invoking the life
That shapes the individual belly and orders
The private nocturnal terror:
"Did you not found the city state of the sponge,

"Raise the vast military empires of the shark
And the tiger, establish the robin's plucky canton?
Intervene. O descend as a dove or
A furious papa or a mild engineer, but descend."

And the life, if it answers at all, replied from the heart
And the eyes and the lungs, from the shops and squares of the city
"O no, I am not the mover;
Not to-day; not to you. To you, I'm the

"Yes-man, the bar-companion, the easily-duped;
I am whatever you do. I am your vow to be
Good, your humorous story.
I am your business voice. I am your marriage.

"What's your proposal? To build the just city? I will.
I agree. Or is it the suicide pact, the romantic
Death? Very well, I accept, for
I am your choice, your decision. Yes, I am Spain."

Many have heard it on remote peninsulas,
On sleepy plains, in the aberrant fishermen's islands
Or the corrupt heart of the city.
Have heard and migrated like gulls or the seeds of a flower.

They clung like burrs to the long expresses that lurch
Through the unjust lands, through the night, through the alpine tunnel;
They floated over the oceans;
They walked the passes. All presented their lives.

On that arid square, that fragment nipped off from hot
Africa, soldered so crudely to inventive Europe;
On that tableland scored by rivers,
Our thoughts have bodies; the menacing shapes of our fever

Are precise and alive. For the fears which made us respond
To the medicine ad, and the brochure of winter cruises
Have become invading battalions;
And our faces, the institute-face, the chain-store, the ruin

Are projecting their greed as the firing squad and the bomb.
Madrid is the heart. Our moments of tenderness blossom
As the ambulance and the sandbag;
Our hours of friendship into a people's army.

To-morrow, perhaps the future. The research on fatigue
And the movements of packers; the gradual exploring of all the
Octaves of radiation;
To-morrow the enlarging of consciousness by diet and breathing.

To-morrow the rediscovery of romantic love,
the photographing of ravens; all the fun under
Liberty's masterful shadow;
To-morrow the hour of the pageant-master and the musician,

The beautiful roar of the chorus under the dome;
To-morrow the exchanging of tips on the breeding of terriers,
The eager election of chairmen
By the sudden forest of hands. But to-day the struggle.

To-morrow for the young the poets exploding like bombs,
The walks by the lake, the weeks of perfect communion;
To-morrow the bicycle races
Through the suburbs on summer evenings. But to-day the struggle.

To-day the deliberate increase in the chances of death,
The conscious acceptance of guilt in the necessary murder;
To-day the expending of powers
On the flat ephemeral pamphlet and the boring meeting.

To-day the makeshift consolations: the shared cigarette,
The cards in the candlelit barn, and the scraping concert,
The masculine jokes; to-day the
Fumbled and unsatisfactory embrace before hurting.

The stars are dead. The animals will not look.
We are left alone with our day, and the time is short, and
History to the defeated
May say Alas but cannot help nor pardon.
* Цитата из вышедшей в 1936 году книги Хогбена 'Математика для миллионов': 'Точка зрения, которую мы будем рассматривать, заключается в том, что математика представляет собой язык величин, фигур и очерёдности и является важной частью инструментария интеллигентного гражданина для понимания этого языка'. ('The view which we shall explore is that mathematics is the language of size, shape and order and that it is an essential part of the equipment of an intelligent citizen to understand this language'.) Переводчик не утверждает, что Оден был знаком с книгой Хогбена и именно оттуда взято выражение 'language of size', но данное сопоставление показалось ему интересным.
** К каменным столбам привязывали цепями еретиков для сожжения.
*** Укажем, что в 1943 году вышла книга Нидэма 'Время: живительная река' ('Time: The Refreshing River (Essays and Addresses, 1932-1942)').
**** Губка - типичный образ города, впитывающего в себя жизнь окружающей его местности.
***** Намёк на Швейцарию.
****** Приехав в Испанию, Оден хотел стать водителем 'скорой помощи', но был назначен на работу в отделе пропаганды.
******* Из 'Лекций о Шекспире' Одена: 'Как случилось, что романтическая любовь стала в литературе объектом пристального внимания? Влюбленность сделалась довольно распространенной темой. Некоторые критики связывают зарождение романтической традиции в Провансе с присутствием множества неприкаянных рыцарей в замках, в то время как число достигших брачного возраста дам было очень невелико. Песни провансальских трубадуров были разновидностью холостяцкой литературы, созданной в условиях преобладавшего в ту пору mariage de convenance [брак по расчёту, фр.], и вполне могли происходить из того же неоманихейского источника, что и катаристская ересь того времени, согласно которой материя есть зло'.
******** Pageant-master - человек, занимавшийся подбором и обучением актёров и следивший за ходом представления в средневековом театре, предшественник режиссёра.

Один

Есть у влюблённых множество доктрин
О способах по-разному страдать,
Когда с любимой и когда один:

С мечтою чувственной во сне един,
При пробужденье должен осознать:
Она - лишь симулякр его личин.

Нарцисс не верит в таинство глубин;
Ему дано свой образ созерцать,
Но слиться с ним нельзя, и он - один.

Кто как дитя, огонь, скопленье льдин -
Способен вред невольно причинять,
Как будто он - вселенной господин.

А кто, как Пруст, дожили до морщин,
В любви обман стремятся распознать;
Сильнее любят - и сильнее сплин.

Всегда доискивайтесь до причин,
Зачем влюблённым нужно создавать
Одну из им не свойственных личин:
Никто из нас, по правде, не один.
Alone

Each lover has a theory of his own
About the difference between the ache
Of being with his love, and being alone:

Why what, when dreaming, is dear flesh and bone
That really stirs the senses, when awake,
Appears a simulacrum of his own.

Narcissus disbelieves in the unknown;
He cannot join his image in the lake
So long he assumes he is alone.

The child, the waterfall, the fire, the stone,
Are always up to mischief, though, and take
The universe for granted as their own.

The elderly, like Proust, are always prone
To think of love as a subjective fake;
The more they love, the more they feel alone.

Whatever view we hold, it must be shown
Why every lover has a wish to make
Some other kind of otherwise his own:
Perhaps, in fact, we never are alone.

Важное любовное свидание

Чётко различим и
Тих, в октябрьском свете
В воскресенье утром
   Город мой лежит.
Из окна смотрю на
Мир, где правит Бизнес,
Так, как лишь любовник
   На него глядит.

Думаю, что каждый,
В лёгком возбужденье
Ожидая нечто
   Вроде рандеву,
Занимает время
Кучей разных мыслей.
К логике влюблённых
   Я не призову.

Дольше, чем возможно,
К своему Объекту
И любовь не в силах
   Мысли приковать.
Гёте же отметил:
Красота заката
Лишь минут пятнадцать
   Будет волновать**.

Без тебя я время
Трачу, сочиняя,
В голову приходит
   Лишь галиматья.
Ну а жизнь, что скрыта
В Личном Подсознанье***
Так легко, восстанет
   Из небытия.

Отчего такая
Нить ассоциаций:
Устлан кучей писем,
   Луг зазеленел
От игры бульдога
На трубе? Не знаю.
Видно, это 'Чело-
   веческий удел'****.

Словно на экране,
Образы проходят;
По фруктовой роще
   На катке летит
Няня, сокрушаясь:
'Ох, Золя, бедняжка,
Неисправной печкой
   Был Золя убит'*****.

Речи св. Франциска******
Я теперь внимаю,
Вместе довелось нам
   Возле ГЭС бродить:
'Птиц любить несложно -
Сможет всякий дурень,
Но, признаюсь, трудно
   Вшей своих любить'.

Малиновский, Риверс,
Бенедикт******* покажут
Действие культуры
   Той или иной.
У матрилинейных
Рас - убийство брата
Матери, женитьба
   На сестре родной.

Интеллектуальный
Представитель класса
Среднего, считаю,
   Пусть и невпопад,
Что без Формы Сущность
Тщетна, хоть свободна,
Знанья и рожденье
   В жизни всё решат.

Кто, в метро на лица
Глядя, изучая
(Все - неповторимы),
   Не спросил хоть раз
Прямо: что за формы,
Отражая склонность
К страсти, к безрассудству,
   Подчиняют нас?

Знаете, как может
Повлиять работа
На людское мненье
   О людской судьбе:
Ящички у клерка
На гнездо похожи,
Брокер же товаром
   Мыслит 'вещь в себе'********?

А когда политик
Думает о милой,
Милую к толпе он
   Станет причислять?
А она 'всё-или-
ничего' заявит?
Купит ли её он,
   Чтоб облобызать?

Странно чувств развитье:
Древняя поэма
О телесных тайнах
   Явно тут и там
В нас перерастает
В интеллектуальну-
ю любовь********* Спинозы;
   Как - неясно нам.

Медленно вникаем,
В то, что изучали,
Что гораздо больше
   Следует забыть,
Пестуем упорно
Всяческие догмы;
А Любовь способна
   Необычной быть.

У Любви в Объекте
Есть необходимость,
Из объектов всякий
   Подойдёт, поверь.
Для меня же в детстве
Паровая помпа
Так была прекрасна,
   Как и ты теперь.

У Любви нет чина,
Это - образ жизни,
Форма отношений
   Между всем живым,
Что возможна только
При одном условье:
Это - sine qua non**********,
   Нужное другим.

Так мы открываем
Тайну, чьё названье
Для одних - Спасенье,
   Для других - Успех.
Можем мы любить лишь
То, что нам доступно.
О луне же плакать -
   Озорство и грех.

Много лет считал я,
Что любовь - слиянье
Двух противоречий;
   Вздор тогда молол.
Юноши боятся,
Что любви не стоят.
Чудо, что в тебе я
   Сам себя нашёл.

Мне сказать приятно,
Что тебя люблю я,
Лишь с тобой возможно
   Счастье обрести,
Но нелепо думать,
Что о том ты знаешь,
Что всегда внезапно
   Можешь ты прийти.

Но зато при встрече
С тем, кого ты любишь,
Позабудь про Мысли
   Умные свои:
Как и перед смертью,
Неуч и писатель -
Все равны в постели,
   Все равны в любви.
Heavy Date

Sharp and silent in the
Clear October lighting
Of a Sunday morning
   The great city lies;
And I at the window
Looking over water
At the world of Business
   With a lover's eyes.

All mankind, I fancy,
When anticipating
Anything exiting
   Like a rendezvous,
Occupy the time in
Purely random thinking,
For when love is waiting
   Logic will not do.

Much as he would like to
Concentrate completely
On the precious Object,
   Love has not the power;
Goethe put it neatly:
No one cares to watch the
Loveliest sunset after
   Quarter of an hour.

So I pass the time, dear,
Till I see you, writing
Down whatever nonsense
   Come into my head;
Let the life that has been
Lightly buried in my
Personal Unconscious
   Rise up from the dead.

Why association
Should see fit to set a
Bull-dog by a trombone
   On a grassy plain
Littered with old letters,
Leaves me simply guessing,
I suppose it's La Con-
   -dition Humaine.

As at lantern lectures
Image follows image;
Here comes a steam-roller
   Through an orange grove,
Driven by a nursemaid
As she sadly mutters:
'Zola, poor old Zola
   Murdered by a stove.'

Now I hear Saint Francis
Telling me in breezy
Tones as we are walking
   Near a power-house:
'Loving birds is easy,
Any fool can do it,
But I must admit it's
   Hard to love the louse.'

Malinowski, Rivers,
Benedict and others
Show how common culture
   Shapes the separate lives:
Matrilineal races
Kill their mothers' brothers
In their dreams and turn their
   Sisters into wives.

As an intellectual
Member of the Middle
Classes or what-have-you
   So I have to dream:
Essence without Form is
Free but ineffectual,
Birth and education
   Guide the living stream.

Who when looking over
Faces in the subway,
Each with its uniqueness,
   Would not, did he dare,
Ask what forms exactly
Suited to their weakness
Love and desperation
   Take to govern there:

Would not like to know what
Influence occupation
Has on human vision
   Of the human fate:
Do all clerks for instance
Pigeon-hole creation,
Brokers see the Ding-an-
   -sich as Real Estate?

When a politician
Dreams about his sweetheart,
Does he multiply her
   Face into a crowd,
Are her fond responses
All-or-none reactions,
Does he try to buy her,
   Is the kissing loud?

Strange are love's mutations:
Thus, the early poem
Of the flesh sub rosa
   Has been known to grow
Now and then into the
Amor intellectu-
-alis of Spinoza;
   How we do not know.

Slowly we are learning,
We at least know this much,
That we have to unlearn
   Much that we were taught,
And are growing chary
Of emphatic dogmas;
Love like Matter is much
   Odder than we thought.

Love requires an Object,
But this varies so much,
Almost, I imagine,
   Anything will do:
When I was a child, I
Loved a pumping-engine,
Thought it every bit as
   Beautiful as you.

Love has no position,
Love's way of living
One kind of relation
   Possible between
Any things or persons
Given one condition,
The one sine qua non
   Being mutual need.

Through it we discover
An essential secret
Called by some Salvation
   And by some Success;
Crying for the moon is
Naughtiness and envy,
We can only love what-
   -ever we possess.

I believed for years that
Love was the conjunction
Of two oppositions;
   That was all untrue;
Every young man fears that
He is not worth loving:
Bless you, darling I have
   Found myself in you.

I should love to go on
Telling how I love you,
Thanking you for happy
   Changes in my life,
But it would be silly
Seeing that you know it
And that any moment
   Now you may arrive.

When two lovers meet, then
There's the end of writing
Thought and Analytics:
   Lovers, like the dead,
In there loves are equal;
Sophomores and peasants,
Poets and their critics
   Are the same in bed.
* Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии значительно сократил его, убрав строфы 4, 5, 6, 7, 9, 19.
** Афоризм Гёте: 'Радугу, которая держится четверть часа, перестают замечать'.
*** В оригинале - 'Personal Unconscious (личное бессознательное)', термин, введённый в психоанализ Юнгом.
**** 'Человеческий удел (La Condition humaine)' - роман А. Мальро.
***** Золя умер от отравления угарным газом из-за неисправности дымохода в камине. Позднее выдвигалась версия, согласно которой дымоход был заблокирован умышленно с целью убить писателя.
****** Франциск Ассизский - учредитель ордена францисканцев, католический святой, проповедовавший аскетизм и любовь не только к людям, но и ко всем живым тварям.
******* Бронислав Малиновский, Уильям Риверс, Рут Бенедикт - учёные-антропологи.
******** 'Вещь в себе (Ding an sich)' - философский термин, введённый Кантом.
********* В оригинале - 'Amor intellectualis', подразумевается термин Спинозы 'Amor dei intellectualis (интеллектуальная любовь к богу)'.
********** 'Sine qua non' - необходимое условие; то, без чего что-либо невозможно.

Воспринятое обонянием и вкусом

Не ошибутся нос со ртом
В своих вердиктах обо всём,
Что чувствуют, иль с похвалой,
Иль с осуждением порой:
Наш вкус меняется, о да,
Но только к лучшему всегда.

Хоть ощущенья у людей
Не остры так, как у зверей,
Но чуткие не ощутят
Всю ту мистерию услад,
Когда любви усилит взмах
Химический аккорд в сердцах.
Smelt and Tasted

The nose and palate never doubt
Their verdicts on the world without,
But instantaneously condemn
Or praise each fact that reaches them:
Our tastes may change in time, it's true,
But for the fairer if they do.

Compared with almost any brute,
Our savouring is less acute,
But, subtly as they judge, no beast
Can solve the mystery of a feast,
Where love is strengthened, hope restored,
In hearts by chemical accord.

Услышанное и увиденное

Сколь громко - ухо различит,
А дальность не определит,
В услышанном воспримем мы
Тональность, временность, шумы:
Лай, хохот, выстрелов дублет -
Расслышим их, а может, нет.

Что-быть-должно и что-есть-тут
Единство в зренье обретут:
Холм, что мы видим, точно там,
Но ближе кажется он нам,
И это на пути своём
Мы с радостью осознаём.
Heard and Seen

Events reported by the ear
Are soft or loud, not far or near,
In what is heard we only sense
Transition and impermanence:
A bark, a laugh, a rifle-shot,
These may concern us or may not.

What-has-been and what-is-to-be
To vision form a unity:
The seen hill stays the way it is,
But forecasts greater distances,
And we acknowledge with delight
A so-on after every sight.

Эхо Смерти

'О, разве кому-то вид надоест, -
   Рыбак и фермер твердят, -
Родных берегов и холмов окрест?
В мозолях ладони, в теле недуг,
Но отцы и деды - все жили тут,
И сюда наскитавшись, дети придут'.
   Так рыбак и фермер твердят,
   Когда всё идёт на лад:
Но Смерти поблизости слышен вой,
Коль улов пустой, урожай плохой
   Или в мае беды грозят.
Земля - пустая внутри ракушка,
   А не родиться лучше, чем жить;
Итог же трудов - пристав с приказом,
   Бросай мотыгу и в танце кружись.


'О, жизнь коротка для друзей порой, -
   Путникам шепчут сердца, -
Кто делят постель и воздух ночной,
И пляж, и отдых средь горных высот,
Что ни день - случается эпизод
Из-за жестов столь памятных и острот'.
   Так путникам шепчут сердца,
   Пока от злого словца
Веселье внезапно не пропадёт:
И сразу же Смерть лукаво шепнёт,
   Цепким домыслам нет конца.
Твой друг - как древний сказ о Нарциссе,
   А не родиться лучше, чем жить;
Активный приятель в чём-то нечестен,
   Меняй приятеля, в танце кружись.


'О, руки мне протяни за моря, -
   Пылкий любовник кричит, -
Сюда, где тобой был покинут я.
Луг зелен, и ложе чувств - как тогда,
У изножья нежно поёт вода,
В изголовье пасутся мирно стада'.
   Так пылкий любовник кричит,
   Пока желанье бурлит:
Но едва затихли страсти валы,
От спинки кровати и от скалы
   Эхо Смерти, дразня, летит.
Чем любовь сильней, тем больше фальши,
   А не родиться лучше, чем жить;
Кого целовал - схватил бы за горло,
   Прочь из объятий, в танце кружись.


'Я вижу прощённым наш грешный мир, -
   Фантаст и пьяный поют, -
Нам спущены лестницы в рай, в эфир,
И лавр впитает замученных кровь,
Где рыдали - дети резвятся вновь,
Нет вражды меж зверей и чиста любовь'.
   Так фантаст и пьяный поют,
   Но трезвость днём обретут:
Пред Смертью любой с попугаем схож,
Ощенится страх, угнездится ложь,
   Дебри с эхом в кольцо возьмут.
Желанья сердца кривы, как штопор,
   А не родиться лучше, чем жить;
Не-самый-лучший - просто формальность,
   Порядок в танце; в танце кружись.
Танцуй, танцуй, движенья - простые,
   И сам мотив тебя закружил;
Пока со стропил не посыпались звёзды,
   Танцуй, пока не рухнешь без сил.

Death's Echo

"O who can ever gaze his fill,"
   Farmer and fisherman say,
"On native shore and local hill,
Grudge aching limb or callus on the hand?
Father, grandfather stood upon this land,
And here the pilgrims from our loins will stand."
   So farmer and fisherman say
   In their fortunate hey-day:
But Death's low answer drifts across
Empty catch or harvest loss
   Or an unlucky May.
The earth is an oyster with nothing inside it,
   Not to be born is the best for man;
The end of toil is a bailiff's order,
   Throw down the mattock and dance while you can.


"O life's too short for friends who share,"
   Travellers think in their hearts,
"The city's common bed, the air,
The mountain bivouac and the bathing beach,
Where incidents draw every day from each
Memorable gesture and witty speech."
   So travellers think in their hearts,
   Till malice or circumstance parts
Them from their constant humour:
And slyly Death's coercive rumour
   In that moment starts.
A friend is the old old tale of Narcissus,
   Not to be born is the best for man;
An active partner in something disgraceful,
   Change your partner, dance while you can.


"O stretch your hands across the sea,"
   The impassioned lover cries,
"Stretch them towards your harm and me.
Our grass is green, and sensual our brief bed,
The stream sings at its foot, and at its head
The mild and vegetarian beasts are fed."
   So the impassioned lover cries
   Till the storm of pleasure dies:
From the bedpost and the rocks
Death's enticing echo mocks,
   And his voice replies.
The greater the love, the more false to its object,
   Not to be born is the best for man;
After the kiss comes the impulse to throttle,
   Break the embraces, dance while you can.


"I see the guilty world forgiven,"
   Dreamer and drunkard sing,
"The ladders let down out of heaven,
The laurel springing from the martyr's blood,
The children skipping where the weeper stood,
The lovers natural and the beasts all good."
   So dreamer and drunkard sing
   Till day their sobriety bring:
Parrotwise with Death's reply
From whelping fear and nesting lie,
   Woods and their echoes ring.
The desires of the heart are as crooked as corkscrews,
   Not to be born is the best for man;
The second-best is a formal order,
   The dance's pattern; dance while you can.
Dance, dance, for the figure is easy,
   The tune is catching and will not stop;
Dance till the stars come down from the rafters;
   Dance, dance, dance till you drop.




РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Ю.Королёва "Эйдос непокорённый" (Научная фантастика) | | К.Вэй "По дорогам Империи" (Боевая фантастика) | | С.Панченко "Ветер" (Постапокалипсис) | | Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих" (ЛитРПГ) | | Е.Шторм "Плохая невеста" (Любовное фэнтези) | | Е.Сволота "Механическое Диво" (Киберпанк) | | Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 2" (Антиутопия) | | А.Михална "Путь домой" (Постапокалипсис) | | В.Кощеев "Тау Мара-02. Контролер" (Боевая фантастика) | | Е.Флат "Невеста на одну ночь 2" (Любовное фэнтези) | |

Хиты на ProdaMan.ru Перерождение. Чередий ГалинаПодари мне чешуйку. Гаврилова АннаТитул не помеха. Сезон 1. Olie-Букет счастья. Сезон 1. Коротаева ОльгаТону в тебе. Настасья Карпинская��Помощница верховной ведьмы��. Анетта ПолитоваМои двенадцать увольнений. K A AСнежный тайфун. Александр МихайловскийЯ хочу тебя трогать. Виолетта РоманЛюбовь по-драконьи. Вероника Ягушинская
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"