Он уткнулся лицом в запах солярки и смерти. Топливо протекло из баков сгоревших бронетранспортёров, пропитав торфяник придеснянских болот. Смерть кружила где-то рядом – вонь её перебивала слабый след горючки – дрон еле слышно жужжал, всматриваясь.

Сгрёб ладонью клочья осоки. Молился: путано, не знал подходящих слов, истово просил. Сжимал ракетницу, вывернув в грязи голову, воткнув правый глаз в синеву. Если коптер снизится – есть шанс попасть.

Беспилотник кивнул и ушёл в небо.

...

– Капитан?

Оператор зумил, разглядывая полусорванный погон. Разговаривал сам с собой, множа эхо в бункере.

– Как же ты очутился здесь, капитан?

Ответить было некому. Фасетчатый глаз дрона раскладывал по экранам измождённое лицо, грязную выцветшую форму, огрубевшие пальцы...

– Когда последний раз находили таких?

Голос был невозможно чужим для этого места. Оператор обернулся, различив петлицы, вскочил, пытаясь собрать себя в стойку, как учили. Получилось плохо: руки выстрелили врозь – то ли защищаясь, то ли приветствуя.

– Отставить, – бесцветно обозначил голос. – Просто покажите его ещё раз.

...

За соглядатаем придёт убийца. Это простое знание шло из самых первых дней войны, до сих пор не было повода ему не верить.

Бежал, спешиваясь на старых вешках, где приходилось вспоминать – куда. Слишком давно он не заходил так далеко, память держала маршрут кусками: где-то осыпался край траншеи, где-то размыло следы траков, где-то сгнила трава, и проступившая немая глина блестела, насмехаясь.

Никогда больше – скороговоркой убеждал он сам себя, прячась под осевшим, почти сгнившим накатом блиндажа.

...

– Мы отправили ему открытку, – отрапортовал оператор.

Руки его по-прежнему вели себя не по уставу.

Полковник прикрыл глаза. Открытки – ламинированный картон, много букв о мирных соглашениях – сбрасывали в серой зоне с дронов в конце войны. Почти никто им не верил тогда. Отчего бы сейчас поверил этот робинзон крузо?

– Покажите.

Экраны просияли, демонстрируя картинку с дрона, танцующего над блиндажом. Шарахнуло зелёным, издёвкой плеснули помехи.

– Поздравляю, – устало уронил полковник. – Парень хорошо стреляет. А вы, прежде чем доблестно продолжать, дайте сводку по этому сектору за полгода. Надеюсь, хотя бы кто-то смотрел в эту сторону.

Мониторы виновато моргнули.

...

В лесополосе, где чернели вывернутые взрывами брёвна опорного пункта и кустами торчала ржавая арматура, не было больше ничего, кроме лохмотьев мешковины, пластиковых стяжек, обрывков скотча, размокших остовов коробок, клубков проволоки, промасленной бумаги, гари и плесени. Две банки-сироты с тушёнкой вздулись, выбросил. Галеты кончились. Рация умерла ещё до осенних дождей.

Отчаянный марш-бросок по вешкам среди мин лишь обозначил его для дронов, против которых он теперь мог положить только пээм с двумя патронами да пустую ракетницу – в последний раз она огрызнулась сегодня утром, а тот дрон вряд ли был последним.

...

– С мая по октябрь в секторе потеряно две наземки-курьера – подрыв на минах. Перемещений неустановленных лиц не фиксировалось. Надзор несистемный: приоритет низкий, зачистка – более года назад.

Оперативник замолчал, будто споткнувшись.

– Это же не всё, верно? – поднял глаза полковник.

– Нет, – виновато обозначил штабист. – Было устное свидетельство выхода в эфир в августе с позывным Химера... Мы нашли его.

– Так читайте. Впрочем, лучше своими словами.

Сержант задребезжал, косясь на планшет:

– Крамской Константин Яковлевич, восемьдесят третьего, станица Букановская, отец – нет данных, мать – Вера Павловна Крамская, сельская школа – до пятого класса, после – кадетский корпус в хуторе Попов, затем Камышинское высшее военное...

(Камышинское полковник помнил. Солнечные пятна, пляшущие на огрызках оконного стекла, латунную россыпь на полу караулки, и кровь, кровь. И рваное поблёкшее воспоминание это казалось здесь и сейчас совершенно ненужным.)

...воинское звание капитан присвоено в шестнадцатом, весной двадцать второго по контракту направлен в Сумскую область для выполнения боевых задач, Конотопская группировка, позывной – Химера...

– Довольно. Родственники? Друзья? Сослуживцы?
– Мать умерла в ковид. О родне, друзьях – ничего. Говорят, нелюдим был, дефект речи сильно мешал.
– Какой?

Оперативник беспомощно развёл руками.

Полковник нашарил на столе полупустую пачку, выдернул сигарету, расчеркнулся ею в воздухе, сломал, стряхнул с пальцев.

– Слышали ли вы, сержант, когда нибудь о японском лейтенанте Онода?.. Простите, зря спросил. Так вот, вкратце: его отправили на Филиппины в сорок четвёртом с наказом партизанить, запретив накладывать на себя руки; пообещали: что бы ни было, вернёмся за тобой.

Штабист, вытянувшись, молчал.

– Он воевал двадцать девять лет, сержант. Воевал уже после войны. Не верил открыткам. Мукаэ ни куру. А сдался, лишь когда к нему послали бывшего командира, отставного майора, сказавшего, что всё давно кончилось.

Шипели строкой развёртки мониторы.

– Найдите хоть кого-нибудь, сержант. Если сгинули все его сослуживцы и командиры – найдите того, кому он поверит.

...

Тянуло гнилой водой и мокрым деревом, ползла по лужам рябь. Небо, отяжелев, клонилось к бесцветной траве, прошитой изморозью.

Он пересчитал два патрона.

...

Нескладная маленькая сухая женщина отказалась присесть. Перебирала ленту гостевого бейджа, как чётки; смотрела просто и пристально.

– Простите, Ольга Юрьевна, ради бога простите. Вам рассказали?
– Про Костю? Да. Хотите, чтобы я, – запнулась, – поговорила с ним?..

(Помню его хорошо, конечно же: очень плохо у него было с ударениями. Смеялись, когда отвечать пытался. А руку тянул. Я к доске вызывать сразу перестала, и ответы писать просила. Но не дразнили его за это, нет: кличка у него была – Матроскин, бутерброды с собой в школу носил, мать собирала, не было у них денег на школьный буфет.)

– Он узнает вас издалека?
– Наверно. У меня косынка приметная была, кофейная, в мелкий горошек.

...

Шум мотора выдернул из холода и сна. Он стиснул пистолет, выбрался из укрытия, подтянулся к краю бруствера. Всмотрелся.

Сыпался с неба лохматый снег, похожий на пепел. Серое небо стекало на землю, отменяя горизонт. На просевшей насыпи, у кювета с маслянистой чёрной водой, возле буханки мышиного цвета маячил призрак.

Минуту спустя он различил плащ и косынку, и вспомнил имя.

...

Обняла. И продрогший полуживой капитан Крамской стал Костиком, тщедушным заплаканным Матроскиным, что носит бутерброды в ранце и коверкает ударения. И капитан, наверно, спросил у неё что-то своё, но Матроскин спросил:

– А кто победил – наши?
– Живые победили, Костя. Значит, и ты тоже.

Но он всё так же всхлипывал и ждал. И она поняла, что ответила капитану, а надо – Матроскину. Запрокинула голову, подставив лицо сухой горькой крупе. И произнесла уже с его ударением:

– Наши победили, наши.

Серый снег-пепел кружил над ними. Ложился на волосы, трогал за плечи, и не таял.