Сухоросов Михаил Александрович: другие произведения.

Тихие игры

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Короткий рассказ в жанре "исторической фэнтези".

  М. Сухоросов
  
  ТИХИЕ ИГРЫ
  
  Летом, как известно, ночи короткие, и Ката на сеновале уже извертеться успела: ну когда ж наконец стемнеет и отец спать уйдет? Колдун, не колдун - а ночами-то спать надо! А ну как она к полуночи опоздает? Юркая Тень - этот еще ладно, этот поймет, а вот Белянчик обидеться может. Белянчик - он правильный... таким занудой иногда бывает!
  Но все никак не темнело, и жбан с крепкой наливкой все не пустел, и троица за столом, вынесенным ради жары во двор, расходиться не собиралась.
  - Да хватит тебе, святой отец, кружку крестить! Нечистый уже в жбане мерещится? - широкий, разлапистый Лешко-мельник хохотнул гулко, довольный своим остроумием. Ката вчера его сыну, Больке, такому же рыжему и щекастому, как отец, хор-рошую трепку дала. Надо ж, говорит, будто отцов меч в руках держал, да еще и "сатанинским семенем" обзывается!
  - Не бойтесь, святой отец, нечистый к этой наливке не притрагивался. Маловат кувшинчик - с нечистыми делиться... - Витко-колдун, отец Каты, осклабился, плеснул по новой в глиняные кружки, сверкнул на левой руке тусклым серебром тесный браслет-оберег. Татка говорит, чуть ли не родился с ним, и снять можно, только если сам кому отдать захочет. Конечно, оберег колдуну - первое дело...
  Патер Николаус возвел к темнеющему небу выцветшие круглые глазки:
  - ...Ибо рыщет повсюду, подобно льву рыкающему, и козни его неисчислимы. И дабы в тенета дьявольские ненароком не попасть... - шмыгнул острым носиком, мелким, почти вороватым движением кружку крестом осенил, запрокинул - только кадык заходил на тощей морщинистой шее. Мельник аж крякнул восхищенно:
  - Ну, христовы гвозди! Как архиепископ пьешь, святой отец! Только скажи ты мне, что нечистому - не к ночи будь помянут! - в наших-то краях делать? Голытьба ведь одна... Вот разве только наливкой у Витко баловаться... А у него, поди, тоже губа не дура, ему красавиц белотелых подавай, князей в золотой короне - то пожива добрая...
  Патер стыдливо промокнул бледные старческие губы рукавом сутаны:
  - Не божись, Лешко, ибо...
  - Не скажу насчет нечистого, - неторопливо перебил колдун, - а вот князь Мечислав, который с нашим Лодимиром воюет, у нас погулять-поживиться не прочь. Недалеко где-то гуляет, того и гляди, к нам пожалует. Может, даже этой ночью.
  - Один, что ли?
  - Зачем - один? С дружиной.
  - Так надо к Лодимиру скакать, пусть воев даст!
  - Поздно. Да и не придет он - занят, с князем Вырой воюет - с тем, который старому князю двоюродный брат. Может, потом у Мечислава деревеньку-другую спалит...
  - Сатана им в штаны, жеребцам стоялым! Как подать брать - всегда тут как тут... Бьерн-управитель, варяжское племя, нехристь шведский, весной приезжал, так муки десять мешков забрал, да солоду, да масла бочонок... - мельник горестно закопошился пятерней в бороде. - Разрази его святой Петр с ключами и все святые ангелы! Хотя, опять же, Лодимировых воев на постой пустить - еще больше сожрут, язви их в крест и в бога душу, чумы на них нет!
  - Не божись, Лешко, ибо...
  - И чуму не зови, она тоже близко ходит. Неровен час, услышит.
  - А, ну вас! - мельник мрачно захрустел огурцом. - Пить с вами тошно, Господни язвы! Того не говори, сего не поминай... "Отче наш", что ли, читать?
  - А ты, Лешко, еще "Отче наш" помнишь ли? - тихо поинтересовался патер Николаус. Он и вообще тихий, незаметный почти. И проповедует, говорят, все тем же маленьким голосочком. Сама Ката не слышала, ей-то в церкви делать нечего, да и Белянчик получше любого священника будет, а может, и самого Папы. Но все равно хороший он, патер Николаус - не ругается никогда, при встрече через плечо не сплевывает, как некоторые... Только если народ на работу поднимать - крышу в церкви чинить, звонницу ставить - он Петра посылает, служку, третьего сына Радима-кузнеца. У Петра глотка луженая, кулачищи в пол-арбуза - любого уговорит...
  Ката перекатилась на спину, руки заложила под голову. Ну сколько, в самом-то деле, разговаривать можно? Дождь на них, что ли, наслать? Татка рассердится... А Ката его сердить не любит, хотя он ее и пальцем не трогает. Раз только и досталось - когда зимой пыталась на бондаревых сыновей Морену заговорить. Татка тогда испугался - Ката знает, почуяла - да с испугу вожжами... До сих пор вспоминается. Конечно, не его же головой в сугроб засунули... А потом спрашивал долго: кто научил, да кто научил? Ката наконец, кулаком размазывая слезы, проревела: "Сама!". Татка сразу какой-то старый стал, всю долгую зимнюю ночь за жбаном просидел. Даже мельника на порог не пустил...
  Глаза сами закрывались, и Ката, стараясь не шуршать соломой, села, обхватив руками колени. Не помогло это, и чтоб не уснуть, она снова стала слушать хмельной говор.
  - ...А епископ тебя, святой отец, не похвалит, не-ет... Вот узнает, что ты с колдуном наливку хлещешь, того и гляди, с нечистым - не к ночи будь помянут - обедню служить станешь - и не похвалит... Может, и расстриг бы он тебя, да стричь-то нечего, - мельник снова хохотнул. Патер только улыбнулся грустно. В самом деле, тонзуру уж и брить не надо - только редкие седые кустики по краям обширной плеши торчат...
  - Вспомните притчу о блудном сыне: один раскаявшийся господу милей, нежели десять праведников. Витко, Витко, блудный сын, скорбит душа моя: такой человек умный да дельный, а в господа нашего Иисуса не веруешь, - перекрестился пьяно-истово. - Любомудрию сатанинскому да ворожбе предаешься, Витко, душа твоя заблудшая... А все равно люблю тебя, истинно, истинно тебе говорю... Ведь не веруешь, Витко?
  - Отчего же... Верую, отец Николаус, только и других не забываю. Ибо сказано: воздавай богу богово, кесарю кесарево, дьяволу дьяволово, а мне мое отдай, и не греши.
  - Ну, Витко! - мельник от восторга головой замотал. - Кабы не колдун, какой бы проповедник вышел, христовы гвозди! Налей-ка святому отцу по этому случаю, да и меня не забудь.
  Сколько Ката помнит, эти двое - патер и рыжий вороватый мельник - всегда любили у татки посидеть, языки почесать, а не в корчме на другом конце деревни. Мельник по первости пытался как-то татку надуть - по привычке, он без этого не может. Потом, поняв, кого обманывает, испугался, с бочонком пива прибежал... С тех пор зачастил. А патер Николаус вознамерился было изгнать дьявола, наставить на путь истинный и окрестить колдуна - да только выяснилось, что окаянный колдун в святом писании не хуже него разбирается, да и наливка у него добрая, в корчме такой нет... После третьей кружки кончались душеспасительные беседы тем, что сам патер начинал запутываться и сомневаться. Но ходить к колдуну не перестал - очень уж ему наливка полюбилась, да и сам колдун полюбился.
  - Во многой мудрости, Витко, многие печали, а мудрость не от господа - сие дьявольский соблазн...
  - Соблазн соблазном, но живому псу, отец Николаус, лучше, нежели мертвому льву, а живому колдуну - нежели мертвому священнику.
  - Ну, я пока, хвала Иисусу, живой священник.
  - А хочешь и дальше живым оставаться, готовься к набату. Мечиславовы дружинники - им все равно, в штанах ты или в рясе.
  - А, в Богородицу и святого Иосифа их! Опять прятаться, что ли? Так ведь что не унесут, то пожгут...
  - Да их всего человек двадцать будет. Поднимай людей, пока время есть.
  - Двадцать не двадцать, а в железе все... Ладно, Харек Толстый еще у старого князя в дружинниках ходил, Радимов средний не только по железу стучал, знает, как копье держат... Еще с хуторов подтянутся... А ты-то что?
  - Увидим.
  - Увидим... Людей будить надо, по хуторам слать. Опять, скажут, напился Лешко...
  - Скажи, Витко-колдун сказал.
  - Эх... Может, уж в леса, ну их?
  - Твое дело. Я предупредил.
  - Предупредил он, господни ребра... - мельник грузно поднялся, пропал в темноте. Наконец-то! Ката размяла затекшие ноги. Полночь ведь уже скоро! Белянчик-то еще ладно, обидится, конечно, но дождется, а вот Юркая Тень подождет-подождет, да и один куда-нибудь удирает, а потом вернется, и такого понарасскажет - неделю завидуешь...
  Наконец ушел, пропустив напоследок кружечку, и патер, дверь дома скрипнула - татка спать отправился. Он не запирает никогда - кто ж к колдуну в самое логово полезет?.. Ох, до полуночи-то и в самом деле мало осталось, а Кате еще на другой конец деревни зайти, за Янкой-байстрюком... Еще и татка мельника переполошил со своим Мечиславом, тот всю деревню сейчас поднимет, задами пробираться придется, да еще мимо дома тетки Грипы, ведьмы липовой. Она, эта Грипа, вредная, как старуха, хоть и лет ей меньше, чем татке... Сама румяная, личико круглое, и вся она какая-то кругленькая, голосок ласковый, сладенький - а все равно вредная. Подлая. Чужих коров она по ночам выдаивает. Как-то, весной еще, Кату встретила, давай охать-ахать, жалеть: "Ох, сиротинушка, ах, неприкаянная..." - а потом вдруг: "Не хочешь ко мне в науку?"... Тоже, хитрая какая! Всей науки-то у нее - травки-корешки собирать, узелки завязывать, да солому на свечке жечь. Ката еще пешком под стол ходила, а уже все это знала... Тогда она сказала только: "А я не сирота, я с таткой живу" - и посмотрела на Грипу, а смотреть - это она умеет. Ох, тетка Грипа перепугалась - весь румянец сошел... Смех: ведьма, а чуть не перекрестилась. С тех пор, как Кату встретит - губы подожмет, бормочет под нос: "Вражья сила, семя сатанинское". Бормочет, а сама боится, рукой-то обережные знаки так и пишет... С ней бы встретиться не хотелось, это да. А вот как приспичит ей сегодня за своими травками-корешками?.. Да нет, до того, как луна в силу войдет, еще четыре дня, а Грипа дура дурой, но это уж знает...
  Ката отодвинула заранее отодранную доску, повисла на руках, соскользнула в холодную от росы траву, подвернула подол, чтоб не замочить. Тоже, Грипы бояться! Не маленькая уже, зимой одиннадцать стукнет...
  А у Грипы вон огонек сквозь ставни видно. Опять чьих-то коров выдаивает. Сквасить бы ей молоко как-нибудь... Так ведь сразу поймет, чьих рук дело... А тут старый Чок живет со всей большущей семьей. Внучка у него, Елька рыжая - дурочка, пауков боится до визгу. Дурочка. Не знает, что пауки счастье приносят. Не всем, правда... Дальше - бондарь, у него на дворе Хват, злющий кобелина. Кату он, конечно, не тронет - не родился еще такой зверь, чтоб ее тронуть, - а вот на Янку может и лай поднять...
  Хват, помахивая хвостом, ткнулся мордой в колено. Ката, тихонько напевая без слов - тут и слов-то не надо, - провела ладонью по собачьей лобастой башке. Пусть спит Хват, свои собачьи сны смотрит. Интересно, что ему сниться может?
  Хата Марыськи - Янкиной матери - на отшибе стоит, и собаки нет. Когда же Марыська что-то делать успевает? Целыми же днями перед распятием колени протирает... Сама черная, сухая, глаза жгучие, на Янку не похожа совсем... Интересно, а кто его отец? Одни говорят - дружинник старого князя, другие - бродяга с клюкой, из сказителей... А Янка-то в последний момент не забоится? Если сегодня в доме спит, это ж сколько времени зря пропало! Ну, тогда завтра Ката ему покажет... Договорились ведь!..
  
  ... Днем на старом кладбище скучно было. Юркая Тень, как обычно, мотался где-то, Белянчика, похоже, опять не отпустили... В лес и к горным карлам одной неинтересно, да и не хочется, Плывуна старого - и того куда-то унесло. Тоска. С горя пришлось куст ежевики объесть - и тут Ката почувствовала, что не одна на кладбище. Выкапываться днем ни один нормальный мертвяк не станет, да и не хоронили никого с весны... Наверно, опять Ильяшка-деревяшка на сосновой подпорке прихромал с баклажкой вина. Он, как выпьет, рассказывать любит - и как со старым князем, с Лихославом, за море плавал, к финнам и дальше, до самой Дании, и как там княжичи за корону дрались. И сказки знает всякие - там еще про русалок смешно, настоящие вилы и русалки не такие совсем, Ката уж знает, видит их чуть не каждый день... хотя, опять же, может, в море русалки другие?
  В тени, в ивняке, обнаружился не одноногий пьяница, а веснушчатый чумазый парнишка тех же лет, что и Ката. Сидит, губы надуты, руками колени обхватил, костяшки ободраны. Янка-байстрюк, Марыськин сын.
  - Ты чего тут делаешь?
  Вздрогнул, обернулся. Вместо холодной Морены в белом платье стоит по колено в траве худенькая светловолосая девчонка, дочь Витко-колдуна. Стоит, и на щеке царапина - кто ж виноват, что ежевика такая колючая? И тут же ощетинился привычно:
  - А ты чего? Ворожишь да могилы раскапываешь?
  - Вот, смотрю, чтоб мертвяки одного дурака не утащили... А чего это у тебя руки ободраны? Выкапываться трудно было?
  - Спроси Яроша корчмарева, чего у него нос разбит.
  - Чего не поделили?
  Не ответил. Шмыгнул носом, отвернулся.
  - А я тебя знаю. Ты Марыськи с выселков сын.
  - Ну.
  - А отец твой кто? Умер, что ли?
  Вскочил, кулаки сжаты:
  - Знаешь что...
  - Не-а, не знаю. Расскажи, буду знать.
  Странно, вроде, не смеется колдунова дочка... Сел опять, бросил коротко:
  - Не было у меня отца.
  Ничего, конечно, Ката не поняла, но решила не выспрашивать. Помолчала, потом тоже села рядом:
  - А у меня мамки нет. Померла, говорят, когда меня рожала...
  Нагнулась, поискала - вот она, жив-трава, на кладбище ее хоть косой коси. Тоже понятно, лучше всего на мертвых костях растет...
  - Давай руку.
  Янка поглядел исподлобья, но руку все ж протянул. Ката траву в ладонях растерла, к разбитому приложила, нужные слова пропела. Слова-то она давно знает - не учил никто, просто знает, и все, - только тут не в словах дело. Тут надо подумать правильно...
  Янка зажившую руку долго разглядывал, на Кату круглые глаза вскинул:
  - Ты что - тоже колдовать умеешь? Как тетка Грипа?
  - Дура твоя тетка Грипа. И молоко чужое любит. Только не говори никому - сглазит.
  - А ты тоже сглазить можешь?
  - Дурацкое дело нехитрое...
  - А-а, тебя отец учит, да?
  - Да никто меня не учит. Юркая Тень говорит, я Прирожденная.
  - Кто-кто говорит?
  Вот Кату угораздило - проговорилась, как маленькая!
  - Да так... Много будешь знать - скоро состаришься.
  - Тетка Грипа говорит, ты с нечистым знаешься... Это он и есть, что ли?
  - Сам-то ты больно чистый... Умылся бы.
  - Так что ж она - врет, что ли?
  - Врет.
  - Значит, нет никакого нечистого? Этой Юркой Тени твоей?
  - Дурак. Хочешь его увидеть?
  - Ну-ка?
  - Быстрый выискался... Приходи ночью сюда - может, увидишь.
  Отскочил Янка, снова оскалился, как волчонок:
  - Заманиваешь, колдунья, семя сатанинское?!
  - Че-го?! - Ката тоже поднялась. Ох, сказать бы сейчас пару слов, да познакомить нахала с Волосатым Духом... или Лесному Рогачу отдать? А может, просто в нос ему двинуть?
  Ничего этого не стала Ката делать, только произнесла свысока:
  - Нужен ты мне - заманивать... Штаны сначала просуши.
  Янка невольно вниз глянул, на свои штаны. Сообразил, что попался по-глупому, покраснел. А колдунова дочка, сатанинское семя, еще и смеется!..
  - Думаешь, испугался? Приду!
  - Так-таки придешь?
  - Сказал, приду!
  Ката остыла слегка. Юркая Тень, конечно, пошутить мастер, да только не всем его шутки нравятся. Недавно вот плотника из Лосиной Долины мало что нее до смерти напугал... А Белянчик - тот и вообще людям на глаза показываться не любит. Как-то наткнулся тут на них с Катой Ильяшка-деревяшка, Кату и не заметил даже, сразу на землю - хлоп, и ну голосить: "Ангел небесный, ангел небесный!"... Потом и по всей деревне разнес, да только не поверили ему. Мало ли что после жбана браги примерещится? Видели его как-то - по церковному двору метлой чертей гонял...
  - Ты один-то не ходи. Одному тут опасно.
  - А вдвоем что - не опасно?
  - Со мной не тронут, меня тут знают... Ладно. Ты на сеновале ночуешь? Я за тобой зайду, свистну три раза - вот так...
  
  Ката трижды тихонько свистнула по-птичьи, замерла. Долго ждать не пришлось: зашуршала солома, тоненькая фигурка соскочила с сеновала, что-то у нее под ногами хрустнуло...
  - Тише ты! Всю деревню разбудишь.
  - Чего будить, не спит никто... Двери везде хлопают, свет вон горит... Чего это они?
  - Татка говорит, Мечислава ждут. Ох и будет этому Мечиславу... Только через деревню ходить нельзя, заметят. Пошли по болоту?
  - Ты чего?! Там же болотницы!
  - Ну и что?
  - Затянут же!
  - Сдались мы им, у них и без нас тесно... Вот колесник, в прошлом году там потонул, помнишь? - этот может... Только со мной ему не сладить. Пошли, только быстро, полночь скоро.
  А в лесу - хоть глаз выколи, только над болотом огоньки вьются. Ката Янку за руку вела - сама-то она через все это болото что днем, что ночью с закрытыми глазами пройдет. Только ночью тут про себя Сторожевую Песню петь надо - болотницы эти злые бывают. С тоски, что ли? Никто ведь с ними разговаривать нее желает... С Лесовиками - с теми охотники стараются дружбу водить, а кто поудачливей - те и с самим Лесным Рогачом. Он, толстомордый, пиво да брагу очень любит... Старатели все с Горными Карлами якшаются. Карлы эти тоже не мед, но если очень хорошо попросить, и агаты покажут, и другие всякие камушки. Плывун - тот жирует: и рыбаки его задабривают, и сплавщики, и мельник, вот и плавает старик надутый, что сам князь. А в болоте чего кому надо? Вот и бесятся болотницы.
  - Что там? - Янка сильно рванул Кату за руку. Ката только его ладонь сжала. Не знает, что ли - когда Сторожевую Песню поешь, отвлекать нельзя. Даже если колесник из трясины вылез. И ползет, пьянь болотная, прямо к Янке с Катой! Совсем, видать, нюх потерял...
  Колесник, бледно светящийся, дорогу загородил, руки расставил. Ката брови свела по-взрослому:
  - Тины обожрался, лягушачий нахлебник?! Не видишь, кто идет?
  - Ох ты, дочка колдунова, Прирожденная... А чего тебе на болоте надо?
  - Не твое лягушачье дело.
  - Ну и не мое... Подари мальчонку, а? У меня внизу хорошо, только скука одному...
  - Сейчас договоришься - запою... Паром стать не терпится?
  Колесник, потускнев, стушевался перед нешуточной угрозой, что-то недовольно-ругательное бормоча, зашлепал дальше по водяным окнам - по своим утопленницким делам. Только тут Ката услышала, что Янка зубами стучит.
  - Испугался, что ли?
  - Н-нет...
  Ката решила не настаивать. Тем более, вон и кладбище недалеко, и Белянчик точно там - сияние легкое видно. Не такое, как от колесника и болотных огней - от Белянчика свет ровный и чистый. Как Ледяная Шапка.
  Когда в темноте сквозь густой ивняк продрались, Янка уже зубами стучать перестал. А Ката почуяла - оба друга уже здесь, ее ждут. Белянчик, понятно, до поры до времени на глаза не показывается, а Юркая Тень - тот сразу навстречу кинулся. Слава Великой Матери, в человечьем обличье. Вообще-то обличий у него гибель, не поймешь, какое настоящее - иногда даже Ката пугается... А сейчас человек человеком - худущий, чернявый. Цыган - Ката их как-то видела. Только у людей глаза в темноте желтым не светятся.
  - Хей-я! Сестренка приползла! А это кто еще?
  Янка обиделся даже:
  - А ты-то сам кто? Нечистый, что ли?
  - Посмотрим? - ну и зубы у Юркой Тени - даже в темноте светятся... Ох, эти парни - все бы собачиться, а с Юркой Тенью шутки плохи... Вот с этим и Белянчик согласен - тоже на открытое место вышел:
  - Хватит, Темный. Не драться же вам.
  - Почему же?
  - Нечестно. Он-то человек, а ты...
  Янка Белянчика увидел - глаза совсем круглые стали:
  - А ты кто? Ангел, что ли?
  - Ангел, ангел... - Юркая Тень опять зубами засверкал. - Ангелов не видел? Смотри, пока не улетел.
  Ну вот, и Белянчик обиделся:
  - Сейчас сам улетишь. Это ваши дело не в дело на глаза всем лезут, креста на вас нет...
  - И не надо мне твоего креста, - Юркая Тень на Белянчикову обиду внимания не обратил. - Куда сегодня? На Пасеках костры сегодня всю ночь жгут, медведь там одного заломал.
  - А зачем костры? - поинтересовался Янка.
  - Маленький, что ли - не знаешь? Мертвяка самого в лодке отправили, по реке, а пока доплывет, знаешь, сколько времени пройдет? Изголодается мертвяк, вот и кидают в костер всякое - еду, питье, чтоб он за ними не вернулся... Только это ж Мечиславовы земли, тамошние Дикие вас не любят, будь ты хоть сто раз Прирожденная.
  - Какие еще Дикие?
  - Ох, учить вас - кулаки разболятся... Ну, боги бывшие. Как вот Лесной Рогач.
  - В лодках хоронить неправильно, - сообщил Белянчик.
  - А правильно - ночами на кладбищах гулять? - коварно осведомился Юркая Тень. Белянчик опять надулся и замолчал. Вообще, дуется он часто, зато отходит быстро. Он не как Юркая Тень, мары никакой не наводит, если б не сияние - просто светленький губастый парнишка. И нос картошкой, как у жителей Побережья. Жила в деревне семья оттуда, только всех за одну зиму сюда стаскали...
  - А этот, в волчьей шкуре, там будет? Помнишь, мы его у Горных видели? Они его еще боялись?
  - А как без него-то? Он тебе кто - дядька? - ухмыльнулся Юркая Тень.
  - Дядька не дядька, а говорит, обижать не даст.
  - Ого... - Юркая Тень с уважением на Кату поглядел. Белянчик, насупившись, буркнул:
  - Я тебя тоже обижать не дам. А с бывшими мне даже говорить не разрешают.
  - А с нами что, разрешают?
  - Так я ж не спрашивал. А то еще не разрешат тоже...
  - Эх ты, воин небесный... - Юркая Тень вздохнул даже. - Ну что, пошли, или подождем, пока там все упьются?
  - А скоро упьются? - подал голос Янка. Юркая Тень на него глянул быстро - что-то сообразил:
  - Да, а ты-то туда как? Человеку до Пасек три дня ходу... если ходит быстро и дорогу знает.
  - А Ката?
  - Да она-то Прирожденная, ей просто...
  - Может, к Плывуну? - Белянчик, как обычно, пытается, чтоб всем хорошо вышло.
  - А, скажешь... Русалок тухлых не видел? Да и Плывун твой, щучье семя, вредный, как зараза болотная. Жертвы-то жрет, а живых не любит, утянет к себе - и поминай, как звали...
  - А к Рогачу?
  - Рогач тоже на Пасеках. Ему там два жбана браги выставили, а к нему, к пьяному, даже я под руку не сунусь.
  Янка беспомощно на Кату глянул - это из-за него ничего сегодня не выходит? - и Ката решилась:
  - Ладно, вы на Пасеки отправля йтесь, или куда, а мы... мы здесь.
  - Боишься, сестренка?
  Ничего Ката не сказала, просто посмотрела на Юркую Тень. Юркая Тень - он, конечно, не Грипа, его этим не испугаешь, но понял, что говорить этого не стоило:
  - Ладно, ладно, сестренка, пошутил... Да и вам тут сегодня весело будет.
  - Почему?
  - Увидишь, сестренка, - Юркая Тень подмигнул. - Ну что, небесный воин, полетели?
  Белянчик поколебался-поколебался, на Кату еще оглянулся, потом кивнул.
  - Только на глазах там не вертись. Дикие, сам понимаешь, вашего брата не жалуют... Увидимся, сестренка.
  Юркая Тень в пятно черноты перетек, пропал. Белянчик еще померцал виновато, видно, сказать чего хотел, да так и не придумал, что - и тоже пропал. Остались Ката с Янкой да луна в небе, почти круглая, белая в синих прожилках.
  - Ну что? Наврала, скажешь? - Кате грустно стало - там, на Пасеках, сейчас весело будет, костры будут жечь... а она вот...
  Янка глянул на нее - почти так же, как Белянчик:
  - А эти... Они кто? Откуда?
  - Отовсюду, - Кате все равно обидно. Сама, конечно, осталась, никто за язык не тянул, а все-таки...
  - А почему ты с ними можешь, а я нет? Ты ж тоже...
  - Что - тоже? Сказано тебе - Прирожденная я.
  - Ты и летать, что ли, умеешь?
  - Да не умею я летать! - разозлилась Ката. - Это просто... А, да ты не поймешь.
  - А может, научишь? Чтоб с вами можно было, а?
  Ката испугалась слегка. Конечно, может она сделать, чтоб Янка с ней, да с Белянчиком, да с Юркой Тенью играть мог, только как-то страшно все это. Татка узнает - влетит как за Морену, если не хуже.
  - Тут не научить, тут другое.
  - Ну и пусть другое.
  - Сам же потом жаловаться будешь.
  - Не буду.
  - Ладно, подумаю, - неохотно пообещала Ката. И не ломалась - просто и в самом деле очень ей не хотелось того, что сделать придется. Янка, конечно, после хоть к Плывуну в гости ходить сможет, хоть Лесного Рогача в глаза ругать, а вот с Болькой мельниковым рыбку ловить ему уже не придется.
  - А когда...
  - Тихо! - Ката негромко говорила, но - велела. Татка ей почудился, в хате. Над большой деревянной чашей наклонился, смотрит в нее до головной боли, а кого зовет -непонятно...
  - Пошли. Не болотом только - не успеем.
  Глина дороги под луной блестит мокро, жирно. А по обочинам лозняк густой - Ката с Янкой как раз спрятаться успели, услышав всадников. Те, дробя блеск луж, расшвыривая копытами темные комья, махом пролетели с тяжелым грохотом - грузные, бородатые, в черных шлемах... Стих топот.
  - Кто это? Мечислав? - Ката на Янку оглянулась, тот улыбнулся наконец:
  - Не, это Йошко Некрещеный с Кабаньего хутора... Опять Мечислав идет? Он приходил как-то - я маленький был, мать в погребе со мной пряталась...
  Густой хриплый звон по верхушкам деревьев прошелся, улетел к низкой луне, еще раз ударил в уши, еще, зачастил, слился в сплошной опасный гул.
  - Побежали! - Кате кричать пришлось. Луна в гладких лужах разбрызгалась и пропала, податливая дорога заставляет босые ноги скользить... Корчма на въезде - огни погашены, только хриплый колокол стонет в высоте, на бревенчатой игле-колокольне. Замолк.
  Не успели оглянуться Ката с Янкой - уже крайний дом, за ним - толпа. Кто с луком, кто с рогатиной, кто с копьями да с топорами. Хуторские плотной кучей - у этих всех мечи длинные. Ката и Янка в кустах спрятались, гомон слушают:
  - Коров в лес гоните!
  - Э, у кого луки, сюда!
  - Не рассыпайся, держись кучней!
  - Радим, сюда, к нам становись!
  - У меня рука тяжелая...
  - Огня! Не видно ни...
  А дальше - внезапно, как во сне: черные кони на дороге, луна серебром на доспехах, вопль пронзительный - непонятно, кто кричит, что... Стога на лугу разом вспыхнули, земля под копытами загудела, факела мелькают. Один из седла вырвался, остальные накрыли, пронеслись. Навстречу кто-то длинный выскочил, с жердиной, жердь коню в грудь угодила, подняла его на дыбы. Взлетел, царапая луну, широкий меч, не стало длинного. Не разобрать, где кто, только огонь мельтешит...
  Отца Ката не увидела - почувствовала. Как он нужные слова договорил. И вышел из леса тот самый, в волчьей шкуре. Понятно, никто его кроме Каты не увидел - лошади только. Не понравился он лошадям - заржали визгливо, заплясали, понесли - прочь, по белой дороге за черный лес. Мечиславовых только двое осталось, спешенные - бородач в кожаном жилете, с браслетами на толстых руках, усы по груди метут - и второй, молодой, в шлеме и с широким топором. Встали спина к спине, толпа вокруг сомкнулась, а нападать никому не хочется. Молодой выкрикнул:
  - Ну, говнюки, подходи! Подходи, кто в землю хочет!
  Выскочил из толпы Лешко-мельник с мечом, встал раскорякой, толпа еще придвинулась, рогатины со всех сторон метнулись - молодой заорал хрипло, от земли на трех рогатках оторвался, задергался, как рыба на остроге. Остальные вокруг бородатого сомкнулись с воем, отхлынули. Затихло все. Только слышно, как трещит, полыхая, солома, разбрасывает огненные клочья...
  - Все, что ли?
  - Горим!
  Стога седым пеплом рассыпались, непонятно - то ли ветром огонь перекинуло, то ли из Мечиславовых кто факел швырнул - только горит Марыськин дом. Крыша с треском рухнула, искры в черное небо улетели... Янка Кату за рукав дернул - глаза огромные, блестят странно:
  - Ну, колдунья, давай! Делай, что хотела. Быстрее!
  - Пошли, - поняла Ката, что не отвертеться. И страшно, а делать надо. Словно не сама шла, а за руку кто вел... Молча до своего дома добралась - Янка не отставал. Хорошо еще, на глаза никому не попались... У Каты рядом с углом дома под большим камнем нож спрятан - бывает такое, что без ножа никак не обойтись. Правда, убивать этим ножом никого не пришлось пока... Развернула тряпицу, роговая рукоятка в ладонь легла.
  - Пойдем, - тяжело Кате, муторно, мыслей никаких. И рада бы она не делать этого, а тот, кто ведет, не отпускает. Янка молчит, только глаза блестят все так же.
  И в лесу почему-то пусто и страшно стало, как в заброшенном доме. Ни человека не слыхать, ни зверя, ни птицы, ни нечисти какой, словно разом все куда-то подевались. Вот и поляна круглая. На ней раньше большие камни стояли, только Лихослав старый, когда народ крестил, расколоть их приказал - Ката знает, отец рассказывал... И заросло все, трава Кату почти с головой скрывает. Теперь и у нее зубы застучали - наверно, от росы промокла. Мокрая трава пахнет - голова кругом, метнулся над поляной и пропал одинокий светляк...
  - Ну, колдунья! - Янка смотрел серьезно, сдвинув светлые брови. - Делай, что задумала.
  - Да, сейчас, - словно кто другой вместо Каты произнес. - Ляг на землю, глаза закрой.
  Янка лег послушно, руки вдоль тела вытянул, Ката рядом на колени опустилась, зажмурилась. Широкий нож неподъемной тяжестью руку оттянул. Ну, пора... А Янка зато и с Юркой Тенью играть сможет, и к Рогачу в гости ходить... и на Пасеки... и к Горным Карлам...
  Ката примерилась, быстро ножом по тонкой шее провела, под откинутым упрямым подбородком. Сперва туго пошло, с каким-то скрипом царапающим, а потом нож словно провалился разом в живое тело, Янка выгнулся, ногами забил, захрипел, на руки, на траву плеснуло темным и горячим... Ката, сглатывая слезы, забормотала - словам ее никто не учил, они просто сами с языка шли:
  - Мать Великая, земля сырая, прими его кровь горячую на щедрое поле, отец, Гром Небесный, прибери его тело молодое, дай ему свои стрелы... Сестрица-Луна, омой ему лицо, заплети ему кудри, братец вольный Ветер, унеси его на светлую реку, и все вы, что в ночи гуляете, огнем и водой, землей и воздухом вас прошу, примите его, как брата родного...
  Слова еще отзвучать не успели, и тело Янки холодеть не начало, а Ката поняла вдруг, что не одна она тут. Подняла глаза - и точно: стоит тот самый, в волчьей шкуре, стоит и на нее смотрит, и лицо печальное, строгое, а рядом с ним - высокая женщина в белом платье, в венке. И оба, вроде, здесь, а все сквозь них видно: и траву, и звезды...
  Мужчина заговорил наконец - негромко и грустно, обращаясь не к Кате, а к своей спутнице:
  - Девочка все же смогла... Ты думаешь, это к лучшему?
  - Так надо. Для нее это неизбежно. Если б она испугалась, было бы хуже.
  - Ты считаешь, будет лучше? То, что есть у нее, счастья никому не принесет - и ей тоже.
  - Так надо, - негромко повторила женщина. И снова Ката одна осталась. И еще одинокий светляк на мокром стебле и вытянувшийся в траве Янка - серый, чужой. И небо над лесом светлеть начало.
  А татка, похоже, ждал ее - у самой деревни из-за дерева вышагнул, руку тяжелую на плечо опустил. Ката, сжавшись, снизу вверх на него глянула - поняла: знает. Брови сошлись, складка между ними, усы обвисли... Постоял, не убирая руку, пробормотал почти про себя:
  - Значит, кровь ты прошла... Верил я, что без этого... Видно, ты в самом деле Прирожденная, теперь учить тебя придется. Ох, боюсь я, и от тебя много зла будет, и тебе...
  
  Тетка Грипа рассказывала потом, будто Витко-колдун напился в ту ночь пьяным, ушел куда-то на болота, и уж что там творилось, никто не скажет: будто бы и гром гремел, и огни сверкали... Грипа, конечно, и соврать могла, только люди с тех пор это болото Пьяной Марой прозвали и обходят подальше: нечего там крещеному человеку делать, да и некрещеному забредать не стоит - мало ли чего...
  
  - Да-а, христовы гвозди... Петра убили Радимова, Йошковых ребят помяли, сено все спалили, да Марыську сожгли - а так, можно сказать, обошлось... - мельник пьяно помотал головой. - И байстрюк Марыськин пропал. Оно, конечно, чего пащенка жалеть, пропал - туда и дорога, нечистый его забери. А только люди болтают, нечистое тут дело...
  - Пусть болтают, - колдун угрюмо дергал себя за ус. Патер на него только поглядывал - обеспокоено, но и с надеждой. Мается человек, мается - а вдруг ему в голову раскаяться взбредет?..
  - Не-ет, Витко, - мельник потряс коротким пальцем перед лицом колдуна. - Нечистое тут дело. Да ты и сам, небось, знаешь: видели твою дочку с байстрюком... Может, ты сам его, чтоб греха не вышло, а? Кто вас, колдунов, отродье сатанинское, поймет... - расхохотался было мельник, но тут же смех оборвал - стальные пальцы колдуна у него на запястье сомкнулись:
  - Забыл, с кем разговариваешь, Лешко? - и колдун улыбнулся. От такой улыбки мельник даже протрезвел:
  - Ты чего, Витко? Да ей-богу... Чего ты? Пошутить уж нельзя, святая колбаса...
  - Не божись, Лешко, - привычно промямлил патер Николаус. Мельник размял освобожденную кисть, с опаской глядя на колдуна:
  - Экий ты, Витко... Уж и пошутить, в самом деле, нельзя, христовы гвозди... Пойду я, пожалуй.
  Поднялся, заторопился прочь, часто оглядываясь. А колдун со священником сидеть остались. Колдун голову руками подпер, в стол глядя. А патер Николаус - он же добрый. Ему утешить человека надо:
  - Брось, Витко, нет такого прегрешения, которое бы не отпустил отец наш небесный. Только покайся...
  - Перед кем же каяться, святой отец?
  - Ах, Витко, гордыня твоя станинская в геену огненную приведет тебя, прямо в адову пасть...
  Поднял голову колдун, на патера тяжелым взглядом уставился:
  - В ад, отец Николаус? Это ты верно сказал, только нет в вашем аду для меня теплого места, а свой ад я с собой ношу. Холодно там, отец Николаус, ох, как холодно...
  
  Солнце уже за самый лес уползло, но припекает все равно, и Ката забралась в самую гущу ивняка, сидит, травинку жует. Недалеко тут неделю назад Петра зарыли, служку, которого Мечиславовы зарубили. Патер Николаус еще важный такой был, читал что-то нараспев... Только неправильно он читает, нет у него в голосе настоящей силы. Но правильно или нет, а Петр спокойно лежит, из-под земли не лезет, как некоторые...
  - Хей-я! Сестренка!
  Обернулась Ката - а Юркая Тень уже тут как тут, и Янка с ним. Оба чумазые, рты до ушей:
  - Угадай, где мы были!
  - На Пасеках?
  - Ну-у, сестренка...
  - Да рассказывайте уж!
  - А мы к Диким забрались!
  - И что?
  - А в нас молнией шарахнули! - довольно сообщил Янка.
  - И что, попали?
  - Куда им, стареньким, - Юркая Тень рукой махнул. - Убегать вот долго пришлось - они, Дикие, теперь шуток не понимают. Кстати о шутках: а где это наш воин небесный запропал?
  - Опять его не пускают...
  - Ладно, так и быть, слетаю поглядеть, как он там. Авось, вытащу, - Юркая Тень - он такой. Ни минуты на месте не сидит. Вот и сейчас - только что тут был, и пропал... А Янка напротив Каты на землю уселся - прямо как живой:
  - А там, у Диких, интересного столько...
  Но Ката - она и сама знает, сколько у Диких интересного, поэтому она на Янку посмотрела внимательно:
  - Слушай, а ты на меня не сердишься? Ну, что я тогда...
  Янка, похоже, смутился даже:
  - Ты чего это вдруг?
  - Нет, не сердишься?
  - Да не сержусь я! Я ж тогда понял, что ты делать будешь... А потом кто приходил?
  - Потом? - Ката о тех, о мужчине в волчьей шкуре и женщине в венке, даже Янке рассказывать не захотела, произнесла невпопад:
  - Лето скоро кончится...
  - Ну и что?
  - Что-что... Зимой-то я сюда приходить не смогу.
  - Так потом-то опять лето будет. Да и сейчас не кончилось.
  - Будет, будет... Зима-то длинная.
  Янка на нее смотрел - не поймешь, то ли серьезно, то ли посмеиваясь:
  - А давай тем летом с тобой поженимся?
  - Дурак!
  - Сама такая. Весело ж будет, все подарки нам дарить будут, Лесного Рогача попросим, чтоб музыкантов прислал...
  - А пиво для него ты где возьмешь? Лесной Рогач за так ничего не делает... Ладно, меня татка зовет. Ночью-то тут будешь?
  - Понятно, тут.
  - Увидимся.
  Ката не спеша шла по тропинке, почти незаметной, нагретая за день трава щекотала подошвы. Поженимся... Шутник этот Янка. Впереди-то еще зима, да потом весна, много всякого случиться может. А потом... потом снова лето, и Юркая Тень, и Белянчик, и Янка.
  Мягкое и теплое солнце тонуло в листве, лениво гудел припозднившийся гнус, да где-то за лесом мычало на разные голоса, возвращаясь домой, деревенское стадо.
  
  1998 г.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Кочеровский "Баланс Темного"(ЛитРПГ) А.Кристалл "Покорение небесного пламени"(Боевое фэнтези) М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) Ю.Руни "Близнец"(Научная фантастика) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) В.Соколов "Прокачаться до сотки"(ЛитРПГ) А.Гаврилова, "Дикарь королевских кровей 2"(Любовное фэнтези) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"