Какой чорт занес в то смурное время в Горестаевку эту московскую певичку - не знаю. Чорт был явно не в себе, когда творил такие пакости! Факт остается фактом. NN давала концерт в Керчи, потом должна была ехать в Феодосию и дальше по побережью, но ее импрессарио посмотрел по карте обнаружил на пол-пути между Керчью и Феодосией некий "крупный населенный пункт" и решил подзаработать еще чуть-чуть, если есть лишние пара дней в расписании. Когда NN увидела место и сцену, на которой ей предстояло выступать, она должна была послать всё - во главе с импресарио - куда подальше. Но, к несчастью, она была слегка пьяна и решила, что из такого приключения, как выступление перед пастухами и доярками в конюшне, можно сделать неплохую байку. В таком настроении она и отбыла почивать в бывший "Дом колхозника" ныне нечто постоялое без вывески. Мы с Маринкой возвращались с наших посиделок у отца Андрея. Я тоже был пьян и даже не слегка, потому что только что кончился какой-то очередной пост, а отец Андрей торопился наверстать упущенное.
Маринка остановилась возле афиши, прилепленной на бывшем стенде передовиков производства.
- Тебе нравится, как она поет?
- Нет.
- А она сама?
- Нет.
- А ты пойдешь завтра на концерт?
- Нет.
- Конечно... Ты в Москве на нее находился-насмотрелся...
- Нет.
- Что нет?
- Нет, нет и нет! Никогда я не ходил слушать такое. Такое можно только... Э-э-э... Ну, в общем...
- Продолжай-продолжай, поручик Ржевский! Что с ней можно?
- Нет! Ты и тут неправа! Я бы ее в Москве даже в постель не пустил!
- Ой, как интересно. Да она бы тебя - сковородкой!
- Откуда у нее сковородка! Она и готовить-то, наверное, не умеет. Она вообще ничего не умеет. Даже петь!
К несчастью, именно в этот момент мы проходили как раз под окнами этой самой неумехи (знать бы - да язык прикусить!). Осенняя ночь была теплой и окошко ее, прячущееся среди тополиной листвы, было распахнуто. Почетная гостья Горестаевки сидела на подоконнике и курила. Вот уж не думал, что певицы курят. Хотя какая она на самом деле певица...
- Кто это тут из Москвы и такой хам? - послышалось из ветвей, - Кого это нужно сковородкой!
- Qui, madame, был неправ, осознал-раскаяся, - на автомате выпалил я и тут осознал пикантность ситуации, - А что, это действительно вы?
- Это действительно я! - засмеялась NN, - Если меня еще не подменили в этой Гавностаевке.
Тут взвилась патриотка Маринка.
- Не Гавностаевка, а Горестаевка!
- Ах, извините - ГОВностаевка!
- Не говно... - Маринка запнулась и потянула меня за руку. - Пойдем. Не о чем с ней разговаривать. Ты, видимо, прав.
- Молодой человек, - крикнули сверху, - Куда же вы! С вами, в отличие от вашей спутницы, есть, о чем поговорить! Вы действительно из Москвы? Или сковородки боитесь?
Я действительно был из Москвы... Более того, я был уверен, что за время своей короткой, но бурной богемной жизни познакомился с людьми, которые были бы нашими общими с NN знакомыми.
А она, оказавшись в пустом облезлом номере в самой что ни на есть дыре, видимо, решила, что ее приключение становится совсем нереспектабельным и тут же решила компенсировать это настроение. Для начала рюмочкой-другой согревающего. От этого большинство женщин, даже - или особенно! - певички становятся игривыми. Некоторые - с логическим продолжением.
Я отцепился от Маринки и продекламировал в ответ:
- С Масквы, с пасаду, с калашникова ряду. С Зинзивером пил, с Полькой-гадючкой Метрополь громил.
Это были прозвища самых одиозных личностей из тогдашней московской шоубизной тусовки. Про "пил и громил" - я врал, но самих прозвищ должно было быть достаточно, чтобы оказаться для NN своим.
Зачем я сделал это... Если бы я не расставался с другими своими зароками с таким удовольствием всю предыдущую неделю. Если бы не проклятое окончание поста. Если бы не жара в середине сентября, от которой распахивались окна... Если бы...
- Ты знаешь Зюзю и Полину?
- Нет. Я их знать-не-знаю-и-знать-не-желаю - но почему-то с ними пью...
- А со мной выпьешь, друг моих друзей? Или меня тоже знать не желаешь?
Вот так... И что мне прикажете было делать? После двух месяцев воздержания. Ах, со мной была Маринка! А какие-такие обязательства у меня были перед этой мололеткой? И не нравилась она мне нисколько! Разве умна была - не по годам и не по месту жительства. Но считается, что за это баб не любят.
И я чмокнул Маринку в щеку, сказал ей: "Ну, беги домой! А я со своей землячкой немного поболтаю", в течение минуты взлетел по тополю к раскрытому окошку и - перепрыгнул в комнату. Этакий Горестаевский Джеймс Бонд! Тьфу...
Окошко закрылось. За ним запахнулась штора.
...
Когда я тем же путем вылезал в предрассветное зябкое утро, моя ночная прелестница спала и улыбалась во сне. Мне тоже было весело. Пусть она проснувшись не найдет меня и попробует вспомнить, как меня зовут. По моему, мы за всю ночь так ни разу и не называли друг друга по именам, хотя я с самого начала и представился ей - только имя, никаких фамильярностей. Зато сегодня вечером она должна была, как мне думалось, высматривать меня в полумраке Дома Культуры и опасаться, что я устрою какое-нибудь дурацкое разоблачение или провокацию. А я в это время... С такими ехидными мыслями я спрыгнул с последней тополиной ветки и тут - наткнулся на Маринку. Она стояла вся закоченевшая, обхватив себя руками и дрожала. Я глупо вытаращился на нее, а она запрокинула голову ко мне и попыталась что-то сказать. У нее это не получилось - губы прыгали и не слушались. Тогда она опустила голову, разорвала объятие своих рук вокруг самой себя, схватила меня - не за большой палец, как обычно, а за рукав рубашки - и потащила за собой к дому. Я поплелся за ней, пытаясь придумать какую-нибудь подобающую фразу. Фраза не придумывалась.
Уже за калиткой, в углу между виноградом и стеной летней кухоньки, она бросила мою руку и резко обернулась. Я ожидал каких-то слов. Но слов опять не было. Она дважды ударила меня кулаками в грудь, а потом обхватила руками крепко-крепко - как ей было удобно. Удобно ей, с ее ростом, было обхватить - пардон, за задницу. Именно обхватила, а не обняла. Ее ледяной нос уткнулся мне в грудь - сквозь щель в криво застегнутой рубашке. Холодно и щекотно - из носа у нее текло. И тут же потекло обжигающе горячее - это из глаз. Она плакала беззвучно и бездвижно... До того женщины орали на меня - в слезах, матерились - в слезах, пытались чем-нибудь пристукнуть - в слезах, но плакать вот так, беззвучно и бездвижно - Маринка была первой. Эта искренняя дура потом сказала мне, что от меня исходило такое чувство, будто я понимаю всё, что она думает, через какие-то невидимые нити между нами, и она боялась звуками и словами разрушить, разорвать эту паутину. Я с удовольствием бы вытравил из себя такое внешнее впечатление, но знать бы, что вытравливать...
- От тебя должно сейчас пахнуть чужим, а ты всё равно свой. Ты - мой. Правда? - вдруг простужено-гнусяво спросила она оттуда, из моей рубашки.
- Марина... Понимаешь...
Ее руки скользнули через недозаправленный подол рубахи на спину и впились там ногтями в кожу. Хуже того - она еще и больно укусила меня за сосок. А после этого отшмыгала носом и снова спросила - уже не простужено: "Ты - мой?"
Пропади всё пропадом. "Конечно - твой!". Сегодня твой - а завтра разберемся. Пусть успокоится. А девочка-то оказалась совсем не умной, а до банальности глупой. И что мне теперь с ее любовью делать? Особенно сегодня. Когда вечером я должен как-то "свести в ноль" историю с NN. "Всё-всё-всё... Утро вечера мудренее..."
...
Я проснулся к обеду. Воскресный день за окнами уже шумел - привычно и взбалмашно. Квокочат хозяйские индюшки, тяфкает соседский брехливый пес, стонет без остановки горлица, ветер шелестит в здоровенной черешне у дома. А вот технические звуки: где-то далеко-далеко тарахтит то ли мопед, то ли мотоцикл, щелкает электросчетчик в углу, тикает будильник... Техники по сравнению с живой природой в Горестаевке маловато, и она куда тише... Тут я вспомнил события прошедшей ночи и подпрыгнул на кровати. То ни одной бабы - то сразу две, причем обе нафиг не нужны! Ну ладно - разберемся... Я надел кое-как рубашку и протянул руку к спинке стула. Штанов не было. Ну, потерять я их вчера не мог - "а я всё помню, я был не пьяный". Значит - Маринка! Если просто из мелкой мести, то... А если нет, то... Посмотрим... В ящике рассохшегося комода, где были свалены мои вещи, такая категория, как штаны, отсутствовала. Джинсы, тренировочные и прочее - изъято было всё, чем можно прикрыть мои тощие, все еще по-московски бледные ноги. Единственный костюм, который висел в шифоньере в горнице, был тоже уполовинен.
Я пробежал, оглядываясь по сторонам, по двору - к уборной и обратно. Никого. Всё правильно: бабка с утра ушла в церковь на службу, потом у нее плановый еженедельный выезд в город - в Керчь. Вернется к вечеру. А Маринка естественно скрывается. Я осторожно покричал ее из окошка, не надеясь, впрочем, на отклик. Ну и чорт с ними - и со штанами, и с Маринкой! Значит, пойти на концерт, чтобы там слезно попрощаться с моей новой знакомой - не судьба. Скорее всего, с этой целью кража и совершена.
Я налил в кружку молока с утренней дойки, отрезал толстый ломоть хлеба и снова улегся на кровать. Достоевский писатель плодовитый, продукты в хате есть - можно существовать и без штанов, вкушая духовную и плотскую пищу. Воскресенье - работать и суетиться грех.
Спустя несколько часов, когда Карамазовы начали надоедать, а Маринка так и не появилась, меня начали терзать сомнения. Сомнения - нормальная вещь, когда в пузе от молока бурлит, а ты в этот момент читаешь Достоевского. Мне Маринка уже отомстила по мелочи, но ведь ее оскорбленные чувства скорее должны были направить свое острие не на меня... Точнее, не только на меня. Как бы она не учудила что-нибудь на концерте! Певицу в этот момент мне не было жалко, не было жалко и Маринку, которую в таком случае ждали неприятности и дурная слава. Мне стало страшновато за себя самого. В моих обстоятельствах любое паблисите - вредная роскошь. Что меня понесло к этой артисточке?! И баба-то она оказалась - скучнее не придумаешь! А если сейчас шум-гам, то она это свое приключение точно запомнит - и, не дай Бог, по приезду в Москву вычислит меня. В тусовке-то я действительно засветился! И так далее, и тому подобное...
Я вскочил с кровати. Маринку - найти и запереть, чтобы не дергалась! С артисткой - больше не видеться! Вперед! ... Назад! Штанов-то нет!
Короткий мозговой штурм. Сваять из подручных материалов!? Как будто я шить умею... Взять в долг. У кого. Телефонов тут не было, нет и не будет - разве в голос докричаться до друзей... Соседи? И там и там - по одинокой бабке. Впрочем... У этой, как её - Кузьминишны! - муж помер только недавно. Штаны, небось, еще не все извела на тряпки!
Это хорошо, что Кузьминишна была неверующая и в город не ездила. Еще хорошо, что она подслеповата по старости лет, а вдоль дырявого плетня посажены огурцы, которые заштопали эти дырки. Хорошо, что она подслеповата, но не глуха и услышала меня, когда я ее взывал через плетень. А главное: хорошо, что лишних вопросов задавать не стала. Плохо было то, что ее муж видимо был местным Поддубным и его порты в диковатую сероголубую полосочку были мне велики размеров на пять.
Ну, подвернуть я их подвернул... Ну, веревкой подвязал... Посмотрел на себя в зеркало - прослезился от злости и от смеха. В модифицированном виде брюки очень сильно напоминали козацкие шаровары.
Но время не ждет! Время не ждет... Сколько же человек платит - часами, днями, жизнью! - за минутное удовольствие... Я еще успевал философствовать...
Нет, я, конечно, не пошел сразу к Дому Культуры в этом клоунском наряде. Я добежал переулком и задами до церкви - к пристанищу всех заблудших и согрешивших. Меня даже не очень много народу видели по дороге - служба давно кончилась, а кто по воскресеньям по задворкам лазит. Всепонимающий батюшка от моего "прикида" поржал, но видя, что я не расположен к шуткам, тоже вопросов задавать не стал и выдал мне в обмен на кузьминишнины шаровары нормальные тренировочные - по Горестаевским меркам вполне элегантная одежда для посещения культурных мероприятий. Вот в таком виде я и отправился на поиски Маринки. До концерта оставалось около часа. Возле места проживания гостьи шума и визга не было, значит, Маринка там еще не побывала. Расспросы местного населения дали смутную информацию. Маринку видели. Ничего особенного не приметили. Ну, ведро какое-то тащила, по воду что ли шла - ну, возле ДК крутилась...
Когда я делал второй круг вокруг ДК - я набежал на милицейского капитана. Тот, верный своей привычке, совершал пост-сиестовый променад по главной улице вверенного расположения. Набежал - и взял его в работы. В конце концов, кто должен пресекать планирующиеся противоправные действия!? Капитан - не поп. Попу нужно рассказывать всё только на исповеди - правоохранительным органам по их первому требованию. Я постарался изложить всё быстро и четко. Для повышения остроты момента пришлось даже намекнуть, что я приехал сюда совсем не из тяги к сельской жизни и именно поэтому огласка мне очень вредна. Правда, теперь я понимаю, что к тому моменту капитан и сам обо всем догадывался. Его розыскная хватка была на высоте, в чем я не преминул убедиться в течение ближайшего получаса.
- Так.. Значит, Маринка на тебя глаз положила... Эх, опять горестаевскую девку на приезжего потянуло... Впрочем, ей тут всё одно не жить. Умна больно для сельской жизни. Но и для городской - дура дурой!
Разглагольствуя так, он острым взором окидывал окрестности, а я... Я чувствовал себя доктором Ватсоном рядом с мудрым Шерлоком Холмсом. Детектив продолжал мыслить вслух:
- В морду она ей не вцепится. Интеллигентности в Маринке многовато. Просто поорать-поскандалить - не тот эффект. Она должна что-то соорудить. Что-то этакое... Бросить в нее чем-нибудь, например. Помидоры жалко сошли... Но внутрь много помидор не пронесешь... А если тухлое или вонючее, то тем более... Значит она ее где-то на подходе встретит... Поведут эту певичочку с ее места базирования вон оттуда... Вот этой тропиночке... Тут где-то Маринка! Рядом... Чую...
Я слушал поток милицейского сознания и тоже вертел головой - на 180 градусов. В какой-то момент 180 показалось мало, и я зачем-то захватил взглядом верхнюю полусферу - на все 360 дурацких Горестаевских градусов! Подсознание сразу отметило там вверху нечто нелогичное. В ветвях шелковицы, раскинувшейся над тропинкой, что-то виднелось. Я дернул капитана за рукав - смотри.
В ветвях висело ведро. Капитан осклабился.
- Вот видишь, как все просто! Хорошо, что успели. Мы сейчас тут затаимся поодаль. Появится Маринка и полезет к ведру на дерево. Тут мы ее и...
Капитан и я уже подошли к ведру и стояли прямо под ним, обозревая орудие мести.
- Интересно, что у неё в вед...
Закончить фразу капитан не успел. Маринка действительно была умна, но дура дурой. Даже еще умнее и еще более дурой, чем о ней думал капитан. Она устроила мину с дистанционным управлением. Я успел заметить натянувшийся шпагат, который вел куда-то в сторону, и тут из ведра полился жидкий коровий навоз...
Я думаю, что в учебники по антитерроризму Маринкино творчество не попало, но нам - хватило.
Надо отдать должное капитану. Первое, что он сказал, были не матюги - эту часть эмоций выдал на гора я. А он сказал следующее:
- Ну... По крайней мере, певицу от покушения мы спасли.
Верх профессионализма и самоотверженности! Он и дальше оставался при исполнении - рванул в кусты. Задерживать хулиганку. В зарослях акации, куда вела веревка, естественно никого уже не было. Упавшее ведро было опознано капитаном, как утащенное с пожарного щита на ДК. Опознавать навоз, чтобы идентифицировать по нему корову и ее хозяина - было слишком сложно, даже для капитана. Итак, Маринка прямых улик против себя не оставила. Я с самобичеванием подумал, что в отличие от нее я сам умудрился наследить в Москве - хуже не придумаешь! Аж на Украину пришлось ехать - под ведра с дерьмом!
Когда мы с капитаном отмылись в его летнем душе и почти отжулькали дерьмо от одежды, концерт гремел вовсю. В Горестаевке было принято выводить происходящее в ДК наружу - на висевший на столбе перед зданием громкоговоритель. Судя по трансляции, ничего экстраординарного там не происходило. Маринка решила оставить певицу в покое - нашего позорища ей хватило.
- Слушай! Я, конечно, понимаю, что она в несознанке будет, если я ее спрошу... Но если ты? Пусть она хоть постирает всё это. Что-то у меня, да и у тебя, не очень получается, а вонять уж очень не хочется.
Маринка была дома и призналась мгновенно (ох и довольная физиономия у нее была!). И действительно побежала к капитану извиняться и стирать. А я остался - думать, что же мне делать дальше с этой сумасшедшей девкой. Про певичку я даже не вспомнил...
Шмотки мои мокли в большой бочке в лягушачьей воде. Мы ждали, когда она вернется.
...
Формально Маринка призналась мне в любви на следующий вечер. Между двумя задачками по химии.
- Ну вот и получилось. 53 грамма калия... А ты понял, что я в тебя влюбилась?
- Понял, - ответил я, не задумываясь, потому что ждал от нее чего-то похожего.
- Ну и молодец. Мы сегодня пойдем на посиделки?
- Пойдем, - вздохнул я, - Нужно у отца Андрея соседкины штаны забирать. Отдавать ему тренировочные, наверное не стоит. Она всё равно пованивают...
- Хорошо, что дядька Дмитрий не очень-то и ругался. А что мне оставалось делать?! Я столько мучилась с этим ведром, пока повесила. А вы бы его просто сняли...
- Ты знаешь, Маринка - эта певица была права! Тут все-таки Говностаевка!
Будем считать, что мы - квиты.
...
Жизнь - зверь полосатый. Это банально. То хорошо - то плохо. То по голове - то, наоборот, под зад. То не успеваешь разгребать - то тишь-да-гладь. Вот и у меня после всех этих приключений наступил период полного затишья.
Претензии Маринки на меня были почти платоническими, и в этом я ей не сопротивлялся. За рамками "почти" были поцелуйчики на диване, а от дальнейшего я себя успешно сдерживал. Для "стравливания пара" я использовал задорную замужнюю доярку, которая заскакивала ко мне в кабинет - в самую сиесту. Потная и жаркая. Мы справлялись с поставленной задачей за пять минут - не больше. Дамочка боялась слухов. Я тоже огласки не хотел. Маринкино ведро - это цветочки. Бугай дояркин муж - мог бы и топор применить.
Помимо регулярных посиделок у попа в том же составе (изредка к нам присоединялся еще один местный интеллигент - главный инженер хозяйства), Маринка для более разнообразного вечернего времяпрепровождения попыталась приучить меня к танцам. Неудачно. Не она одна пыталась. Много у нее предшественниц было - только у меня способности к ритмическим движениям на уровне глухой задумчивой сороконожки. Еще она пробовала выводить меня в свет посредством кино. Принималось через раз. Уж очень фильмы привозили в Горестаевку - мхом покрытые. Как бы то ни было, но наши появления вместе, местной публикой были восприняты однозначно. Ко мне даже подваливали одноклассники Маринки - "разобраться", но авторитет моего друга капитана, незримо маячившего за моим плечом, не дал их энтузиазму развиться до степеней болезненных. Мы даже не поругались. И вообще действие это носило ритуальный характер. Маринкины сомнительные прелести конкретных поклонников не снискали.
Бабы и бабки за нашей спиной шушукались. Особенно шумно шушукались, когда приходили в гости к хозяйке. Но Клавдия Ивановна смотрела на всё с фатализмом женщины, приручившей огонь, воду и медные трубы.
- Моя Валька была шалава. Маринка от нее недалеко ушла. Но тут хоть под присмотром всё, а не в сибирях всяких. Случись что - окорот будет!
Я представлял себе этот "окорот" очень конкретно. С применением каких-нибудь бараньих ножниц. Плевал я, конечно, на все эти опасности - тем более, что от наших с Маринкой отношений никаких "последствий" случиться не могло. Разве моральные травмы.
Сердечные страдания, как беременность. Месяцев восемь-девять и пройдут.
...
Маринка очень любила историю. Не исторические анекдоты, а именно скучную пыль веков. В Крыму это обычно не пыль, а какие-нибудь черепки. Какое отношение история имеет к медицине - я не понимал. Может быть после своего медицинского института Маринка собиралась лечить своих несчастных пациентов методами прошлых веков? Вроде оборачивания в мокрую простыню, когда и бедного пациента жар.
Так или иначе, на ее столе среди множества учебников должное место занимали и всякое "краеведение". Меня история тогда не привлекала. Мне бы в настоящем разобраться. Маринкины книги я листал, но так ни разу и не прочитал больше чем страницы наподряд. С большим удовольствием я ходил с ней на местные экскурсии. Маринка рассказывала о всяких эпизодах прошлой жизни Горестаевки - а я пытался о них съязвить.
Однажды Маринка вытащила меня смотреть какой-то "химерический вал". Потом я прочитал, что правильно он назывался киммерийский, только мне это название и теперь ничего не говрит. Маринка рассказывала о степных армиях, которые были скорее целыми кусками народов и перемещались со стадами, бабами и детями. Я смотрел на низенький оплывший вал, а Маринка, размахивая руками, в лицах объясняла мне как застревали на этом валу повозки с низкими деревянными колесами, сделанными из цельных спилов огромных деревьев.
- Вот уж трагедия. Застряла сзади теща в повозке! Да и жену с детьми можно на время отставить подалее. А самим погулять на просторе. Уж, наверное, просто на лошади перескочить такой бугор - плевое дело.
- Какой же ты вредный! Они же тоже своих жен любили.
- А сколько штук их у них было - на каждого? Любимых. И еще сколько-то нелюбимых - для хозяйственных целей.
- Ты варвар. Тебе нужно не в нашем времени жить, а с троглодитами.
- Я и живу. Ты вот типичная троглодитка. Только учёная.
Маринка тут же обиделась. Поджала губы и села на краю размытого в валу овражка-промоины. Чорт меня дернул толкнуть ее. Она покатилась вниз по колючей степной траве. Она тут вся колючая, даже та которая зеленая. Поняв свою ошибку, я прыгнул за ней и тоже поскользнулся. В итоге я не спустился к ней, а прикатился. Уткнулся мордой в морду. Маринка пока кувыркалась чуть расцарапала щеку, и я не нашел ничего лучшего, как слизнуть соленую капельку крови. Это мое действие Маринку возбудило сразуи слишком сразу. Мы вцепились друг в друга и тут на колючей траве - а нет ничего хуже, чем трахаться в степи, скажу я вам! - свершилось грехопадение горестаевской Евы. Чортов Адам был к тому времени настолько грешен, что мог выступать - змием по совместительству. Я виню во всем этом киммерийцев! Понастроят всякой фигни, а потом бросят без присмотра. Вот гуляла бы тут какая-нибудь киммерийская стража, Маринке и в голову не пришло впадать тут в грех - у всех на виду.
Конечно, мы еще долго продержались! Ибо отношения между мужчиной и женщиной, не ведущие к постели - худшее из извращений, а мы с Маринкой были совсем не извращенцы. Да, Маринкина бабка прекрасно знала свою внучку. если смотрела на наши с ней отношения с таким фатализмом.
Клавдия Ивановна обнаружила перемены в своем доме через дня два. Высказано это было так:
- Ну что? Вас теперь в одну кровать стелить надо? Стирки меньше! Ишь сидят - глаза замасленные, как у кошек по весне.
- Бабушка, ты о чем?
- О том, что у тебя под подолом, - закончила бабка дискуссию и действительно постелила нам вместе. Со мной обсуждать вопрос о будущем моих отношений с ее внучкой она посчитала пока преждевременным. К несчастью, я был относительно честный человек.
...
Два раза в месяц, как за зарплатой, я ездил в Керчь. Именно: снять денег с карточки (тогда банкоматы были редкостью, а уж моя золотая кредитка от Bank of New York...), позвонить по делам и родным (я не делал этого ни с переговорного пункта, ни с телефона в милицейском участке), просто прикоснуться к цивилизации (хотя назвать Керчь цивилизацией может только человек, погрязший в Горестаевских реалиях).
Вот и в этот раз, слазив ритуально на гору Митридат, и посмотрев в строну родной страны, я отправился брать городскую "почту-телеграф-телефон и т.д.". Банк был в этом списке четвертым. Еще я собирался купить подарков бабке и внучке и посетить книжный магазин - Маринкина библиотека заканчивалась, а судя по всему мне предстояли тут долгие зимние вечера.
По крутой лестнице, а потом по не менее крутым и извилистым улочкам я спустился с Митридата к центральному проспекту. Первое, что мне попалось на пути - аптека. А не прикупить ли мне там...
- Девушка! У вас презервативы только отечественные или поприятнее что-нибудь имеется?
- У меня никаких нет - в аптеке есть всякие. Смотрите на витрине, - девушка была сердита.
- Да-да! Постеснялись бы, молодой человек, - тетка-посетительница была тоже сердита, - Такие вещи шепотом просят!
- Шепотом нужно лекарство от геморроя просить! - ответствовал я и стал изучать разноцветных врагов детей. Милые дамы с оберток призывно улыбались. Интересно, а почему на женских противозачаточных пилюлях не печатают обнаженных Джеймс Бондов или Ричардов Гиров? Взяв с десяток разных вариантов (с пупырышками и с ребрышками, в малине и ананасах, толстые и тонкие, для варки и для жар... - нет таких вроде не было) я покинул еще более осердившуюся неудовлетворенную аптекаршу и само фармацевтическое заведение. Первый шоппинг мне понравился. Я двинулся дальше, предвкушая рассказ Маринке о достоинствах и недостатках каждого из отобранных образцов. Следующим симпатичным магазинчиком был ювелирный. В самом его центре на огромных планшетах покоились мечты каждой порядочной женщины - обручальные кольца. Где-то рядом были и устройства для кольцевания мужчин, но на них я не смотрел. Успею еще. А вот с камушками... Я прикинул оставшуюся в кармане сумму - сместился в сторону серебряных колечек. Успею еще надарить ей дорогих каменьев, а пока...
- Покажите, пожалуйста, вот это колечко - с зернью. Это какой размер?
Кажется, подарок девушке кольца назывался обручением. Я вспомнил об этом, когда кольцо уже лежало в нагрудном кармане. "Ладно, ничего не решено. И не трави себе душу" - подумал я без энтузиазма. Сама логика моего перемещения по магазинам подсказывала, что моё подсознание уже давно определило мой жизненный маршрут. Остается смирить с этим мой разум. "Фигушки! Никаких подарков и продуктов! Пойду-ка я позвоню. Пусть мои московские друзья выведут меня из состояния ёжика под шкафом.
Но и первый, и второй номера, с которых я начал свои звонки были заняты, а третий не отвечал. И тогда я позвонил отцу. Этот пенсионер в такое время суток всегда дома!
- Здравствуй, папа! Это твой блудный сын!
- Здравствуй-здравствуй! Мог бы и почаще вспоминать о родителях! Матери-то звонил! Она, небось...
- Папа! Я тебе звоню и про тебя хочу говорить, а с мамой - буду о ней разговаривать!
- А я хочу про тебя слушать! Мне про себя рассказывать нечего! А матери твоей сон приснился - она даже мне позвонила! Дескать, ты женишься! Нет такого?
- От этого никто не застрахован! Ты же женился на маме!
- Мало ли! Я с ней не только женился, а и развелся. А на скольких я НЕ женился...
- Догадываюсь...
Отец мой действительно был ловеласом. Он и развелся с мамой, будучи банально пойман на адюльтере в собственной квартире. Это было последней каплей в его похождениях в женатом виде. Дальше он гулял в холостом состоянии и действительно больше жениться уже не собирался.
Отец стал в десятый раз расспрашивать меня о том, как я устроился на новом месте. Какие тут люди, где я поселился и про прочие бытовые мелочи из которых состоит на 90% жизнь. Теперь я не очень хотел рассказывать ему о Маринке, но слово за слово - она всплыла в разговоре и больше его уже не покидала. Отец для начала почувствовал "нечто", и вопросы его стали мелочными и любопытствующими. Я рассказал и как она выглядит, и какая у нее странная бабка и про ее мать, и про отсутствующего отца... К концу рассказа я с неудовольствием понял, что отец уже всё понял. Еще бы ему не понять с его опытом.
- Так говоришь, она еще десятиклассница?
- Да. Но...
- А что "но". На Украине в брак можно с 17 лет. Я вижу обратали тебя крепко! Советов давать не буду. Пока сам не обожжешься - не поверишь, что все они одинаковые!
- Она не...
- Она - да!
Отец замолчал. В трубке было слышно, как он чиркнул спичкой возле самой мембраны. Закурил.
- А старый я становлюсь, - вдруг сменил он тему, - Того и гляди дедом стану. А с тобой связи никакой нет! Диктуй адрес. Хватит шифроваться. Ты уж столько про свою будущую супругу наговорил, что я тебя и без него найду, но лучше продиктуй.
Я никому до сих пор своего адреса естественно не давал, но тут что-то во мне поддалось и смягчилось. А ведь он действительно стареет. Ему самому бы успеть жениться до старости. Чтобы доживать век вдвоем с какой-нибудь старушкой. И няньчить внуков.
- Записывай! Украина, Крымская автономная обл., пос. Горестаевка, ул. Ленина, д.44, Бурмаченко М.В. В скобках - для меня.
Отец записал и теперь молчал в трубку - перечитывал написанное.
- А как, говоришь, звали мать этой твоей Маринки.
- Татьяна, а отчество не помню.
- И привезла она Маринку с ***, - он назвал ту самую комсомольскую стройку, которую Маринка считала своей родиной. А ведь я, кажется, ему эти подробности не рассказывал?
- И родилась она в *** году. В каком месяце - сейчас-сейчас - не в марте ли?
- В марте, - ответил я, пока еще не насторожившись. Мир тесен - оказывается, мой отец знал Маринкину мать. Вот будет сюрприз для Маринки, может он и отца ее зна... Тут я похолодел. Это еще мягко сказано - похолодел. Маринка - моя сестра? Я собираюсь жениться на своей сестре?
- Отец! Ты что - это серьезно?
- Ты понял? Серьезней некуда! Я уехал как раз в июле - вот отсюда март и получается. Искать ее мать, конечно, не искал и даже не писал - мне твоей матери хватало. Ну я и знать не знал, что эта дура забеременела и родила! Вот так...
Отец помолчал. Я представил, как он прикуривает сигарету от сигареты...
- Так что, сын - ты давай-ка забудь о ней!
- Что за ерунда... А, может, ты перепутал что? Столько времени прошло!
- У твоего отца провалов в памяти пока не наблюдается! Вот сейчас глаза закрою, представлю Таньку и скажу, какие она любила сережки носить! Ты знаешь, какая у меня визуальная память! Я в свое время...
- Отец! К чорту твое время! К чорту твою память! К чорту... Ты что серьезно думаешь, что Маринка твоя дочь!? Что она моя сестра!?
- Если она моя дочь - так уж точно твоя сестра. Твоя мать на сторону ходить не научилась.
- Так... Подожди! Я тебе перезвоню. Нужно сосредоточиться.
...
Я сосредотачивался не очень долго. Нужно знать моего отца, чтобы не сомневаться в том, что на просторах родной страны у меня не один братик или сестренка имеются. Но зачем же мне с ними вот в такой обстановке встречаться. Только инцеста в моей биографии мне не хватало! Впрочем, счастлив мой Бог - нужно поставить свечку у отца Андрея! Грех, конечно, на мне и на Маринке страшный, но если бы мы взяли и сдуру расписались втихомолку. Или того хуже, если ребенок бы...
Холодное пиво - немного охладило мозг. А руки от запотевшей бутылки стали даже мерзнуть. Нужно было не просто смириться с тем, что произошло, но и понять, что делать дальше.
Я представил себе, что должен буду рассказать всё это Маринке, и заскрипел зубами - и чуть не откусил горлышко от бутылки, которое в тот момент оказалось во рту. Я-таки отхлебнул пива и подавил желание проблеваться...
Значит я с ней не увижусь. По-английски. И она никогда не узнает... Нет, узнает, но я ей лучше напишу. Писать легче. Нужно забрать вещи потихоньку. А зачем мне эти вещи! Документы у меня с собой, карточка с собой, ежедневник с записями - тут в кейсе. А носки, тапки, костюм - пропади они пропадом. Очень хорошо, что их не будет со мной - лишнее напоминание. Буду натыкаться на старые ботинки и поминать, как я со своей сестрой умудрился... Пришлось опять подавить желание сплюнуть.
А вдруг отец всё-таки ошибся. Нет, точно нельзя рассказывать Маринке, пока я подтверждения не будет. А как убедиться?
...
Водитель старой "волжанки" высадил меня у кладбища в Горестаевке и нервно закурил. Я думаю, что пока он ждал меня за оградой, то десять раз подумал уехать, но "часы авансом сначала - печатку потом под расчет", которые я ему предложил за поездку из Керчи и обратно, его всё-таки удержали (денег-то у меня почти не было - банк был в очереди после телефона...).
На кладбище, на которое я перелез через забор, мне страшно не было. Хватило сегодняшней встряски, чтобы я еще покойников боялся. Я теперь сам такой грешник, что праведники меня бояться должны. Я вернулся к водиле (тоже грешник - жаден до бесстрашия) и через миг мы рванули с места - обратно в Керчь. Интересно, что он подумал о цели моего визита. Плевать, что подумал! В кармане у меня лежал медальон с могилы Маринкиной матери - с ее портретом.
На следующее утро, сразу после того, как открылся банк, и я, наконец, получил в карман немного наличных денег, я купил билет на ближайший поезд на Москву и уже через два часа трясся в вагоне по крымской степи - как мне думалось в последний раз.
...
Москва встретила меня радостно. Дождем и промозглостью. Идя по перрону я подставлял лицо под порывы ветра, насыщенные моросью и наслаждался. За всё время моего "отдыха" в Горестаевке там выпал один дождь...
Как же я соскучился по Москве! Даже по ее грязной слякоти и серым людским лицам.
К отцу я поехал немедленно, даже не позвонив с вокзала. Он открыл дверь и нисколько не удивился:
- А я тебя еще вчера ждал. Думал ты на самолете примчишься!
- Я из-за тебя психом стану. По крайней мере, уже отупел. Мне самолет даже в голову не пришел!
- Зря нервничаешь. Мало ли девок на свете. Или ты с ней уже переспал?
Я промолчал.
- Нда... Ну и сынок у меня. Школьница. Несовершеннолетняя. Невинная, наверное. Правильно, что тебя Бог наказал! Дочка на меня-то непохожа? Что ж ты ее не узнал? Сердцем! - тут папочка заржал.
Еще чуть-чуть и я бы его ударил. Вместо этого я шлепнул на стол медальон.
- Посмотри! Может всё-таки не она? Не её мать?
Отец взял бляшку обоими руками и дальнозорко отвел от лица.
- Принеси лупу с кухни.
- Может очки?
- Нет, лупу. Ага! Спасибо... Ну что ж... Радуйся! Это не она. Ничего общего. Тут уж не перепутаешь. Однофамилица, наверное. Фамилия распространенная. А с Украины там у нас полно девчонок было. Стройка-то огромная. У меня там помимо Татьяны...
Нет, мне надо было его ударить!
- Точно не она? Посмотри еще раз!
- Я же тебе говорил, что у меня визуальная память идеальная. В свое время...
- Скотина ты, отец! Какая же ты скотина... И какая я скотина - у тебя выросла!
В ответ на эту мою тираду он не расстроился и не обиделся, а самодовольно посмотрел в зеркало, видимо, желая убедиться, что скотство его не может быть никем оспорено. Если уж мне не суждено было согрешить в постели с сестрой, то может не помешает согрешить по-другому - мордобоем с отцом?! Карамазовщина...
Только дня три спустя, уже у себя на квартире, гоняю по полу полугодовую пыль, я чуть посомневался: "А не придумал ли он всё это? Разыграл меня и вытащил из лап несовершеннолетней охотницы за московскими женихами!" Способен он был на такие шутки или нет, я никогда не узнал. Больше мы с ним не разговаривали. Я был на него сильно зол и ему не звонил. У него же привычки звонить самому не было отродясь.
Он умер спустя две недели. Сердце. В гостях у какой-то девчонки. Совершеннолетней, но очень слабо совершеннолетней. Кажется, ей исполнилось восемнадцать пару недель до столь печально закончившегося совокупления. Выглядела же она - не больше, чем на шестнадцать. Я думаю, что этим своим похождением папа был обязан именно истории с Маринкой. Истории в таком виде, как он ее себе представлял. С клубничкой, чуть тронутой гнильцой. Ему тоже захотелось сладкого. На старости лет - это оказалось смертельным.
Две недели - до смерти отца... - я с удовольствием разбирался в ситуации с моим бывшим "делом" и прочими событиями вокруг него. И с неудовольствием - в ситуации с моими бывшими деньгами (часть счетов действительно опустела). Впрочем, что кривить душой и сердиться! В сумме денег стало больше - ребята не зря прокрутили их часть. Мое полное оправдание в официальных инстанциях давало мне возможность продолжить дело всей жизни - отъем денег у честных граждан и не очень честного государства путем их "зарабатывания". А после отцовских похорон меня захватили еще и хлопоты по наследству. Четырехкомнатная в центре и дача в *** - это неплохой довесок к любому капиталу. Москва закрутила меня - без надежды на паузы между вдохом и выдохом. Живи - не надышишься!
Я написал телеграммы с извинениями за отъезд "по-английски" - отцу Андрею и Митьке, а Маринке писать не стал. Всё, что ни делается - делается к лучшему. Если я сын своего отца, а она мне не сестра - это не значит, что я должен портить ей жизнь. Яблочко от яблони недалеко падает. Незачем ей связываться со мной. На примере покойного я знаю, что ничего хорошего от таких людей бабам ждать нечего.
Зато я анонимно послал на имя бабки большую сумму, назвав это в пояснении к переводу - "наследством". Бабка должна была принять деньги без звука, потому что в законах о наследстве и способах его оформления нормальному человеку было не разобраться. Я это прекрасно понял после хлопот с отцовским имуществом. Куда там бабке!
Да, вы правильно поняли - в Горестаевку я не вернулся. Я даже ни разу не попытался связаться с Марннкой. Она же ни моего телефона, ни моего адреса не знала. Помочь ей мог бы дядька Дмитрий, но тот мой дружок который меня сватал в Горестаевку, сгинул сам. Видимо, тоже уехал из страны, но не в ближнее, а в дальнее зарубежье. Как-то за месяц до исчезновения он поинтересовался у меня отличием испанского от португальского, из чего я сделал потом вывод, что собрался он либо на Пиренейский полуостров или в Южную Америку. Попробуй, найди его при таком неопределенном адресе. Проще найти меня, чем такого провожатого. Я даже не узнал, предпринимала ли она такие попытки...