Аннотация: Это первая часть повести, главные герои которой обозначены в заглавии...
Андрей Свечин
Люди, звери, медведи, цыгане...
Медведь был в ярости... Его непропорционально большая голова (если вы горожанин: увеличьте младенца-рахитика и добавьте стократ мышечной массы) раскачивалась из стороны в сторону с такой амплитудой, что грозила сорваться с принципиально отсутствующей между ней и туловищем шеи; приоткрытая пасть должна была, судя по ее виду, изрыгать из себя оглушающие басовые аккорды, но, видимо, от избытка чувств, это было только глухое сдавленное ворчание - правда, пугающее не менее. Жених, вскочивший с места раньше других, держал в руках большой штоф самогонки и делал им жесты, подразумевающие то ли желание запустить им в зверя, то ли налить ему стакан пойла (последнее было бы более серьезным оружием и точно свалило бы противника с ног). Выражение лица оставшейся сидеть невесты было прикрыто фатой и оставалось неясным - затененным "брачной вуалью". Гости, как это бывает с толпой в первые минуты всеобщей опасности, замерли... Сорвись с места один - замечутся все; не будет этого одного - повальное оцепенение может длиться, длиться и длиться... Кто-то прошептал: "Точно, он взбесился". Но вот один из гостей, белобрысый круглолицый парень, приподнялся... И не в панике, а умно: тягуче медленно, не сводя глаз со зверя... Медведь, не обращая внимания ни на кого, кроме счастливой еще минуту назад пары, шатаясь из стороны в сторону, как больной, продвигался вдоль левой лавки, за спинами сидящих - ближе и ближе к изголовью стола. Взмах лапы и неудачливая банка с белыми хризантемами, оказавшаяся в это мгновение рядом, отправилась под стол вместе с опрокинутой табуреткой. Вслед за звоном было слышно, как мужик на противоположной от медведя стороне стола отчетливо икнул. Страха в мутных глазах этого бедолаги заметно не было; налей ему кто-нибудь еще немного и он отправится под стол вслед за банкой без помощи медведя. В это время выпрямившийся парень стал также медленно-медленно протягивать руку назад к стене. Бояться ему, если разобраться, нечего: зачем медведю бросаться на него, через стол, когда рядом, по другую сторону застолья, и так достаточно хорошей добычи? Куда это он тянется? Понятно... Там, на костыле, вбитом в бревенчатую стену, висит ружье. Оно, по моему воспоминанию, покачивалось, задетое кем-то незадолго до появления медведя. Ружье, кажется, ожидало и подзывало руку, которая должна была вот-вот его схватить, оно подмигивало отражениями на начищенном до блеска стволе, и до сих пор ни один из гостей, кроме меня, ни жених с невестой не смотрели ни на ружье, ни на парня - только на медведя! Я проклинаю теперь Чехова: не нужно давать стрелять ружьям, даже тем, которые висят в обстановке полной и окончательной театральности! Или заряжайте их, как сценарный реквизит - холостыми! Это было заряжено жаканом...
...Медведь упал некрасиво. Не было взмаха лапой, не было раззёва пасти, не было предсмертного громогласного рева. Он упал не плашмя и не сразу - осыпался как поленица, которую толкнули со стороны забора. Упал и больше не шевелился... Когда над всей этой полусумасшедшей сценой возник первый после выстрела звук, он был громче выстрела, был продолжительнее, он был страшнее... Кричала невеста...
-------------
Отодвинемся чуть в прошлое и определимся во времени и пространстве, так как это делает наутро гуляка. Происходила эта история со мной, Александром Беляниным - следовательно, отнимите от моего сегодняшнего возраста мой тогдашний, который легко понять прямо из повествования и вы получите разницу между сегодняшним временем и теми, почти былинными временами. Впрочем, и без этой подсказки вы почувствуете аромат той эпохи, когда правил нами владыка - не разберешь то ли умный, то ли прикидывавшийся, когда жил народ не столько хорошо, сколь неплохо, когда все надеялись на лучшее, а с плохим научились сосуществовать. Место тоже идентифицируется абсолютно точно. Посреди России-матушки. Попасть сюда - как мне однажды объяснили дорогу на далекой Кубани - очень просто: то едэмо, то пийдэмо, так и вопрэшься.
Деревня звалась Екатериновка. Нет, не по имени какой-нибудь заводной девки или бабы-бобылихи, бери выше. Екатерину-царицу знаете? Вот она за такое наименование и отвечает. Истинный крест! Проезжала она мимо по шляху и увидела красивую излучину на реке. Остановилась и соизволила полюбоваться (может, по малой нужде ее приперло или еще что...). Чтобы такое времяпрепровождение спутникам не показалось никчемным, государыня повелела мостить на оном лепом месте набережную и ставить село. Села не получилось или оно к нашему времени сильно поусохло, но каменная набережная из крупного булыжника, нелепая рядом с облезлыми избами, количеством всего в два с хвостиком десятка, действительно существовала. Набережная ли породила легенду, либо легенда была правдой-истиной - мне узнать не удалось. Наши краеведы столь глухими и неперспективными изысканиями не занимались, а я сам слишком ленив, чтобы из-за такой малости дышать вековой архивной пылью. Выбирайте, господа-читатели, любое объяснение или свое придумывайте. Вот вам еще фактик на закуску. Камней таких, коими наш берег выложен, поблизости не найдешь - значит, нелегкая заставила свозить их если не из-за тридевяти земель, то из-за тридесяти верст. Но польза от набережной действительно есть - если бы не она, Река-кормилица давно бы наш берег слизнула и дальше в поля двинулась.
А сколько глиняных, стеклянных, фаянсовых, а то и фарфоровых черепков лежит на дне Реки вдоль деревни! Затягивает их песком, заносит илом, а пройдет половодье или сброс воды с верхних плотин и снова вымываются-выглядывают они наружу в мутной торфяной воде. Не одно поколение баб колотило здесь крынки, миски и кувшины, а потом стаканы, тарелки и чашки, поскальзываясь на замшелых камнях, что осыпались с излома набережной в самую воду. А какие жирные бычки-подкаменщики стояли под этими камнями, дожидаясь, пока я ширну их заточенной вилкой. Один был не меньше, чем граммов на двести! Почувствовали, однако? Историческое, одним словом, место действия!
Еще у нас была своя Венеция. Там, где в большую Реку впадала маленькая речка, естественно именовавшаяся так же, как и деревня, Екатериновкой, пойма расширялась и обе реки, перед тем, как слиться воедино, обвивались друг вокруг друга страстными змеиными петлями. Вот здесь неизвестный предок Еропкиных, семьи в прошлом явно зажиточной, решил устроить свой дом - свою крепость. Не просто выбрал самую кривую излучину за краем набережной, а не поленился прокопать широченную канаву, так что дом оказался на искусственном острове с не одной даже, а с двумя линиями водных преград вокруг. Естественно существовали мостки - в мою бытность, к сожалению, уже не разводные (но, говорят, когда-то они именно такими и были). А может Еропкин-предок просто занял безопасное обжитое место еще более далеких предков-екатериновцев: уж очень холмик, на котором стоял его дом, походил на древнее городище. Но какой же хозяин разрешит раскопки на своем дворе делать, хоть и при трижды самовластной власти. Так и оставался этот дом на отшибе еще одной деревенской полузагадкой-полудостопримечательностью.
Выслушали и можете забыть - ни Еропка, ни Еропкина Венеция никакого отношения к дальнейшим событиям не имеют и помещены здесь исключительно как иллюстративный материал. Этакое визуально-описательное hors d'oeuvres. Теперь приступаем к основному блюду.
---------------
...Их изба тоже стояла на отшибе. Только они были людьми не водяными, как Еропкины, а скорее полевыми. Или лесными... Или дорожными... Ну не хочется мне называть их кочевыми!
Изба была старая, почерневшая от времени и пользовалась дурной славой задолго до того, как они поселились в ней. Какое еще может быть отношение к дому, в котором никто не живет и который стоит к лесу гораздо ближе, чем к деревне? Даже мы, вездесущие мальчишки, не залезали внутрь запустелого жилья. Не раз в сумерки, когда, возвращаясь с вечернего купания, мы проходили мимо проломленной изгороди, неожиданный шум то ли с ближней опушки, то ли из самого дома вспугивал нас и, подчиняясь первородному страху, уносились мы прочь. Потом, на деревне, отдышавшись, каждый пытался выдать свой испуг за чужой, и часто - почти всегда!- крайними оказывались мы, младшие, на которых ребята постарше начинали показывать пальцем и дразнить трусом, скрывая за натужным смехом свою собственную стыдобу. А мы, оплеванные, оправдываясь, выдумывали истории одна другой страшнее: о высунувшейся из-за угла лохматой роже, о словах, произнесенных неизвестно кем среди шума ветвей, о тайком-впотай шагах по скрипучим половицам внутри дома. Удивительно, но иногда нам верили... Тогда очередное подтверждение нечистости дома расползалось по деревне, а бабки посуевернее снова и настрого предупреждали своих внуков, чтобы они и близко носа не казали к чертову лежбищу.
Но судьба хранила этот дом от обычной судьбы брошенных домов - запустения и пожара. Тем более, что хозяин у него был и не имел ничего общего с потусторонностью... Мы, ребятишки, этого человека ни разу не видели, но мои дед с бабкой знали его неплохо.
Они всех знали неплохо! Были они учителями и прошло через них все население деревни, станции и окрестных хуторов от двадцати пяти до сорока пяти лет, в том числе те, кто уже навсегда уехал из губернской глубинки много лет назад и стал в другой, столичной жизни человеком, окружению которого слова "я с Екатериновки" ничего не говорят.
Тот безалаберный хозяин был писателем... Не каким-нибудь модным-известным, чьи книги продаются тысячными тиражами, а средненьким борзописецем, завсегдатаем злобной-злободневной периодики. Он, неизвестно из каких соображений, считал деда с бабкой своими духовными наставниками, регулярно отправлял им длинные письма о жизни столичной богемы и каялся. Дед (бывший математик, физик и директор школы) ни письма, ни повести, ни тем более статьи своего ученика не читал, но бабка (русский, литература, география - завуч) читала и то, и другое, и третье и кое-что даже хвалила и кратко пересказывала, хотя мне почему-то никогда его книги в оригинале не подсовывала. И это несмотря на то, что считала своим долгом направлять своего городского внука в его беспорядочном чтении. Потом, когда я их прочитал, то решил, что бабка была не права. И в похвалах и в запретах...
Именно деда с бабкой этот, с позволения сказать, писатель и выбрал своими поверенными в деле продажи своего родового имения, в котором последние пятнадцать лет не показывался. Где и как он нашел покупателей, осталось навсегда загадкой. В письмах он эту тему обходил стороной, а сами новые хозяева ловко уклонялись не только от ответов, но и от самих вопросов.
--------------
Мы с двоюродным братом Костькой только что позавтракали и были готовы увильнуть от утренних хозяйственных забот, когда в сенях кто-то закашлял-зашаркал, и в дверь осторожно постучали. Мы не слишком любили деревенских гостей. Они приходили к деду или к бабке (в зависимости от пола гостя) посоветоваться о вопросах скучных и нам неинтересных: как составить "заявление" во власть, как правильно заполнить квитанцию, что нового в Москве и в Гондурасе и, главное, не повысят ли цены на хлеб и водку. Единственной компенсацией за такие консультации были деревенские сплетни, которые гости, чувствуя себя обязанными, обильно вываливали на поддакивающих деда с бабкой. Дед к слухам относился презрительно и поэтому, выслушав, немедленно забывал, но бабка с полдня обдумывала их и к вечеру выдавала деду различного рода выводы, иногда очень далеко отстоящие от исходной информации. Выводы, как и сами сплетни, дед забывал так же легко. Иное дело мы с Костькой! Если собственно слухи, говоримые шепотом и сдобренные полуцензурными выражениями, нам слушать настрого запрещалось - и мы на время их доверительной передачи выдворялись из кухни - то бабкины выводы, приведенные в окультуренную литературную форму, излагались обычно в торжественной обстановке за ужином - с назидательными моралями (отдельно для деда - отдельно для нас). Обе разновозрастные морали мы, по примеру деда, отбрасывали, а суть, не всегда правильно понятую, наматывали на ус и чуть не с трехлетнего возраста щеголяли в компании замечаниями типа: "Колькиного-то отца за колеса с трактора могут в тюрьму сдать, а могут только на комбикорм переведти. Тетке-то Марфе нужно к пердседателю на поклон идтить и тебя, Колька, с собой брать для убельдительности. Господины заповеди блестить надо!". Никто из мальчишек, как и мы сами, не мог понять, почему комбикорм и тюрьма оказывались равнозначными наказаниями, а равно и причем здесь Колька, но часть уважения, которым пользовались мои якобы всезнающие дед с бабкой, доставалась и нам.
...Готовые услышать типичное: "Ой-ей! Ихто дома-то?", мы с братом почти одновременно повернулись к двери и с изумлением увидели незнакомого мужика с окладистой, черной, даже не бородой, а бородищей, в блескучих кирзовых сапогах, старомодных голубовато-полосатых штанах и коричневом пиджаке. Последний едва застегивался на могучем торсе, чем выгодно дополнял общий впечатляющий антураж. Под пиджаком была рубаха цвета комариного брюха после сытного обеда. В совокупности - великолепная палитра цветов! Малявин - не меньше! Даже более смелый брат Костька съежился, а я позорно ойкнул от неожиданности. Мужик тоже смутился. Не встретив взрослых, он еще раз откашлялся и, все еще не разродившись речью, начал жевать ус, готовясь сменить заготовленное приветствие на что-то типа "эй, огольцы". Опомнившийся Костька опередил его: "Здравствуйте! Вам, наверное, нужно бабушку или дедушку? Дедушка в лес ушел, а бабушка в огороде, вы подождете - я сейчас ее позову!". Выпалив этот набор слов, он сорвался с места, обогнул мужика по замысловатой траектории, и вылетел через сени во двор, оставляя меня - вот поросенок! - наедине с незнакомцем. Удирать вслед за братом было неудобно с точки зрения приличий (за этим строго следила бабка) и с точки зрения безопасности (вдруг этот бугай решит чем-нибудь поживиться - это скорее дедово воспитание). За себя я не слишком опасался - посредине дня и деревни ничего сверхъестественного случиться не могло. Мы с мужиком, так и не обменявшись ни единым словом, смотрели в сторону - каждый в свою. Ожидание затягивалось, мне становилось скучно, и я прислушался к тому, что творилось на улице: знакомые звуки - куры квохчут, кто-то тюкает топором, вдалеке на узкоколейке гудит тепловозик, тащащий платформы с торфом, вот лошадь заржала и затрясла головой, позвякивая сбруей, вот собака зарычала... Чья бы это могла быть собака с таким звучным рыком? Мужик тоже услышал этот звук и осклабился, наконец соизволив открыть рот:
- Не бойся! Он на цепи. Поэтому и сердится.
Я поразился, насколько недалеко и его голос ушел от собачьего рычания - он был низким и от долгого молчания хриплым. Вторым планом осознавался незнакомый, неместный говор в его речи.
- А я и не боюсь - что я собак не видел. Вы ее во двор впустили или на улице оставили?
Мужик засмеялся гулко - было ощущение, что в углу откликнулись пустые ведра:
- Он к шарабану привязан. Пошли к окну - посмотришь.
Я посмотрел сначала на открытую дверь горницы, потом на его сапоги. Несмотря на то, что он их явно продраил тряпкой на крыльце, пускать его в передний дом обутым нельзя - за это бабка точно надает по шее. Мужик, к счастью, оказался догадливым и стал стягивать свои кирзачи. От портянок по комнате пошел дух. Я инстинктивно поморщился, а мужик снова смутившись, выставил сапоги вместе с портянками за дверь в сени.
Мы прошли к окнам, выходящим на улицу. Я отдернул занавески и выглянул наружу. Мужик остановился сзади, стукнул поверх моей головы по стеклу - привлекая внимание тех, кто был на улице. А привлекать внимание было кого...
Такого зрелища я не видел больше никогда. Все последующее время, пока они жили у нас в деревне, они не выезжали все вместе и при полном параде. Хорошо, что окна были закрыты наглухо (от комаров и мошки) и шум, который всегда их сопровождал, был слегка приглушен. Мой нос просто прилип к стеклу.
Телега была запряжена парой лошадей. Одна бы такую не вытянула. Это была не наша северорусская таратайка - сооружение поднималось своими решетчатыми бортами почти до окон избы. Но самое интересное творилось вокруг - сверкая одеждой всех цветов радуги, толкались у колес, скакали внутрь и наружу, кувыркались на траве у дома целой хоккейной командой черноголовые ребятишки. В первый момент мне показалось, что их было с полтора десятка. На самом деле вместе со старшими - Ириной и Яковом, которых ребятишками уже сложно было назвать - детей у Никифоровых было только семеро (считая уже выданную замуж Тамару). Но самое интересное я, как и полагается, сразу не приметил.
Среди этой круговерти приплясывал некто, одетый в лохматый меховой тулуп. Я не успел подумать о том, что до зимы вроде еще далеко, как этот плясун повернулся ко мне и я с замиранием обнаружил вместо человечьей физиономии медвежье рыло. Мой нос немедленно отлип от стекла, и я спиной уткнулся в стоящего сзади гостя.
- Хорош у нас работник? - осведомился тот.
В неожиданные моменты человек иногда говорит неосознанно остроумно.
- На вас похож, - выпалил я первое пришедшее в голову и, осознав сказанное, стал ожидать, как проявится обида гостя на мое заявление. Извиняться за правду - не хотелось...
- Конечно, похож. Поближе познакомишься, увидишь: у него и характер - вылитый мой.
Ага, значит решил, что я про кого-то из сыновей сказал - подумал я и снова прилип к окну, пытаясь понять к кому из мальчишек было отнесено мое замечание.
- Только не любит, когда его в дороге цепью к шарабану привязывают. Сердится. Ишь как выделывается! Он хорошо пляшет, когда сердится! А еще, когда его дочка уговорит... Хотя меня самого на привязи никогда не держали - может и я бы злость плясовой забивал...
Однако, он меня понял абсолютно точно!
- Ты заходи к нам. Мои ребята хорошие.
- И ... он?
- Ну, если на меня похож...
На этом разговор прервался, потому что в сенях дважды хлопнули двери - это влетел торопыга-Костька и вошла моя неторопливая бабушка. Разница в скоростях - всегда источник какого-нибудь шума.
Вот так, с гамом, рыком и пляской в Екатериновке появились покупатели "нехорошего" дома - цыганская семья с русской фамилией Никифоровы.
---------
Катерина была четвертой по старшинству среди детей. Что-то исторически произошло в семье Никифоровых, и между старшими и Катькой случился перерыв года в три-четыре. После нее был снова пересменок и опять пошли погодки-двугодки. Наверное, поэтому и отношение к Катьке у ее родителей было особенное. Например, прореживают все свеклу. Тетка Зема- это мать - подойдет-посмотрит и наорет только на Катьку (что конкретно - остается неясным; она командует в основном по-цыгански). Не потому, что она делает хуже всех, а потому что Катька поймет лучше, где прореха в работе и не обидится, но только и в долгу не остается - в ответ завернет что-нибудь такое соленое, хоть святых выноси (попонятнее - русских слов в ее речи побольше). За пререкания всем младшим от матери хворостиной перепадало - но Катьке хоть по заднице, хоть по голым ногам, а все как с гуся вода. А отец... Что тут сказать, когда его любимец, медведь Михаил, потихоньку в Катькино ведение перешел.
Неизвестно, как бы у Никифоровых сложились первые месяцы их жизни в Екатериновке, если бы не Мишка. К цыганам отношение известное - только их нам и не хватало: все крыши с домов поворуют, с живых свиней жир спустят, коровы начнут кислым молоком доиться, а в реке раки выродятся. Попугали бы так друг друга, возбудились и - дай только повод - "попросили" их с Екатериновки подобру-поздорову.
Но с первого же дня разговоров больше было не о самих цыганах, а об их медведе - он, привязанный у ворот, и на глазах у всех маячил больше. Рядом с ним возможные напасти от медвежьих хозяев казались не такими опасными. Ну пес, ну кот, ну журавль, ну заяц... Но медведь! Тем более, не в клетке, а иногда даже не на привязи. Страх лесного Хозяина - он в нас генетический.
Никифоров-главный - Коста - требовал держать медведя на цепи возле ворот, Катерина же при первой возможности запускала его в сени, а то и в избу. Попробовала бы она это сделать, если бы не изумительная чистота, в которой она содержала медведя. Вид у него был, будто он дважды в день салон красоты посещает. Катька расчесывала его тяжелую густую шерсть чаще, чем свои лохмы.
Конечно, попахивало в их доме зверино. Но от иного мужика запах похуже бывает. Единственное, с чем справиться было невозможно - вонь из медвежьей пасти. Не заставишь же медведя для свежести дыхания зубы чистить. А Катьке - по барабану. Она с ним чуть не целовалась демонстративно. И еще... Медвежья болезнь у медведей бывает не только от испуга. Куда чаще по более банальным причинам. Стоило ему сожрать что-нибудь непотребное и лучше рядом с ним не оказываться.
В гигиенических целях она выезжала с ним на речку. Точнее на нем. По настоящему красивое зрелище такой выезд стал представлять только на следующий год после того, как Катька появилась у нас. В первый - она была совсем невзрачна по сравнению со своим Буцефалом. Михаил по годам был младше, но гораздо крупнее.
Катька ложилась на его спину, коленями обхватывала широкий крестец, ступни ног забрасывала наверх к широкому заду зверя. Обняв руками шею и прижавшись подбородком к медвежьему затылку, она разворачивала эту махину так, как хороший наездник норовистого жеребца. В таком виде эта парочка зигзагами проносилась по полю на задворках и исчезала за бугром. Купались они подальше от деревни. Катька стеснялась своего тощего голого тела.
Укусить Михаил не мог. Намордник он воспринимал скорее как часть своего тела. Его снимали только для еды и сразу же после этого мишка просто требовал, чтобы его украшение вернулось на законное место. Причем Михаил казался более "в наморднике", когда был без него. Под пластинами и ремнями шерсть на его голове вытерлась в светлые, почти до кожи проплешины, и их узор на медвежьей морде был куда заметнее, когда не был прикрыт темными металлом и кожей. Когти у него были вырваны. Катька утверждала, что не из безопасности, а чтобы половики в доме не драл. Но помять при желании Миша мог быстро и до смерти - весил он по моим грубым и, наверное, завышенным оценкам за полтонны.
Каким красивым и ухоженным ни был Михаил - красотой деревню не прошибешь. И Михаила, и Никифоровых окончательно признали, когда они взялись запахать наши огороды. Продемонстрировали, так сказать, свою полезность "для обчества".
Тогда, как и сейчас, лошадь в деревне была уже не то чтобы редкость, но и не та скотина, что имеется в каждом дворе. В ту осень кобыла и мерин, которых держал Васька-конюх, в три дня сгорели от неизвестной лошадиной болезни, а оставшийся жеребчик, которого (слава богу!) Васька за неделю до этого продал на хутор Петру Огорелову, со всей работой, которая доставалась до этого Васькиным лошадям, справиться не мог. Тогда народ и вспомнил, что у Цыгана Никифорова тоже кони имеются, и отправился к нему сговариваться о том, чтобы поднять под зиму огороды.
По рассказу Катьки разговор происходил примерно так.
- У тебя, Коста, лошадей - целых две жируют, а нам бы огород перепахать надо. О цене не обижайся. Как Ваське платили, так и тебе будет.
- Вам лошадь нужна или огород пахать?
(Пауза).
- Ну да... Огород - под плуг. Упряжь, если у тебя нет, у Васьки возьмем.
- Так сразу и говори - вспахать, а то лошадь, лошадь...
- По рукам, значит?
- Ладно. Упряжь у нас своя. Плуг у Василия Кузьмича возьмете сами. Завтра с утра подошлю к вам Катьку с Мишкой. Слышала, Катерина?
То что подрядчик Мишка - это не цыганенок (много их там - всех имен не упомнишь), не коняга, а настоящий лесной Михайло Потапыч, первый заказчик узнал наутро. Хорошо, что не впогляд, а на словах - от Катьки. Она поступила мудро. Михаил был оставлен за баней, а сама она отправилась к хозяевам за указаниями. Тут-то они и узнали о том, кто будет тащить плуг. Поскандалив (не без этого: где это видано, и как он еще вспашет, и еще что-то) согласились. Условие - раз в полчаса медведя отводить подальше и привязывать, чтобы они качество работы проверили.
Вид Михаила, старательно тянущего лямки, оказался настолько домашним и непугающим, а само зрелище, настолько превосходящим все виденное по телевизору в передаче "В мире животных" или "Клуб путешествий", что дальше отбою от желающих не было. Хоть и пахали они хуже Васьки - Катькин вес для плуга оказался маловат. Слава богу, землица у нас не глина, а пойменный чернозем.
Как умилительны для зрителей были минуты заслуженного отдыха, когда Михаил усаживался, прислонившись спиной к торчащему из земли плугу, а совсем заморенная Катька приваливалась к медвежьему боку. А как смешно Мишка мотал головой на ходу, пытаясь согнать с носа надоедливого овода! Когда, отчаявшись в этих попытках, медведь наконец останавливался, это вызывало всплеск криков у горластой Катьки (усталость никак не отражалась на ее склонности к витиеватому выражению своих претензий). Мишка полуприсаживался-полупривставал на задние лапы, передней наконец смахивал овода с носа, оглядывался на орущую хозяйку, которая сама с радостью передышки облокачивалась на рукояти плуга, и затем совершенно по-человечьи чесал в затылке. Сколько бы раз не повторялся этот обряд - столько раз его сопровождал взрыв хохота. Мишка бросал тоскливый взгляд на веселящихся людей и снова впрягался в лямки. Работать он (совсем по-человечески) не любил.
Вот так, выстраиваясь сначала в отдалении, потом поближе, а потом и просто рассаживаясь зрителями по жердям изгороди, народ и попривык постепенно к новому деревенскому соседу.
Но верх признания Михаил получил, когда тетка Зема и дядька Коста куда-то уехали на ноябрьский праздник со старшими, оставив Катьке заказ - перепахать у Волнушкиных участок из-под капусты. Нас с Костькой, которые явились на осенние каникулы в деревню, буквально вытащил из-за праздничного стола соседский Колька. Потом нам самим пришлось возвращаться, чтобы вытащить из дома деда с бабкой.
На сей раз пахала не Катька - пахал Михаил. Не на Михаиле, а Михаил. Плуг тянул Никифоровский жеребец Руслан, на котором восседала гордая Катька, а сзади упирал в землю лемех медведь. Борозды получались хуже, чем у Катьки, но что такое ровность борозды по сравнению с представлением. У изгороди столпилась, наверное, вся деревня. Хотя на сей раз Мишка не был приторочен к оглоблям и при желании мог осерчать и двинуть в сторону зевак.
Катька упивалась своим успехом, Руслан был невозмутим, а вот Михаила на этот раз всеобщее внимание разгорячило. Медведь ворочал голову то в одну сторону, то в другую, и видя, что зрители облепили надел Волнушкиных вкруговую, пытался запихнуть морду к себе под мышку. Но так не было видно, куда его волочит плуг, и он с недовольныв рыком уставлялся вперед, потупив очи долу, пока очередной возглас не привлекал его внимание и снова начиналось верчение головы, бросание плуга и прочие ужимки работника, доведенного до отчаяния зеваками. Наконец Мишка не выдержал и зарычал особенно громко. Катька обернулась и, оценив ситуацию, остановила Руслана. Зрители ее мимолетную ухмылочку не оценили.
Мишка тут же оставил плуг и вдруг бросился в сторону ближайшей изгороди. Зрители посыпались с жердей и от жердей и, пока кого-то придавили, другой успел удрать на другой конец деревни. Но Мишка не продвинулся в эту сторону больше, чем на метр. Он развернулся и метнул свое тело в другую сторону. Обратив в бегство противника и с этого фланга, он обратился к дальнему концу надела, где обосновались наиболее осторожные. Убедившись, что и этот участок фронта уже был расчищен и дополнительные телодвижения не нужны, Мишка удовлетворенно вернулся к плугу и рыкнул на Катьку. Конечно, он не приглашал ее продолжить работу, скорее наоборот. Но начать работать Катька и не могла. От смеха она свалилась с лошади.
Зрители вернулись минут через пять и вели себя гораздо тише, хотя, придя в себя, разобрались, что Михаил все-таки был привязан к плугу толстыми сыромятинами. По крайней мере, теперь советов типа "ноги пошире раздвинь - борозда не вмещается" медведю-пахарю никто уже не давал. Я думаю, если бы Мишка курил - в минуту передыха любой из мужиков почел бы за честь угостить его папироской.
Сейчас я стал старше и слышал многое о трагедиях, происходящих, когда дикие звери оказываются слишком рядом с человеком. Медведь, волк, лев никогда не превратятся в собаку. Мишка был уникумом - может одним из сотен тысяч. Сам Коста говорил, что из множества виденных им таборных медведей Михаил был единственным, которого он рискнул бы - а Катька рисковала ежедневно - снять с цепи. Но и это соседство человека с медведем в итоге добром не кончилось. Люди, звери, цыгане и медведи трудно сосуществуют в одной среде обитания.
--------------
Я с ней не знакомился. Познакомилась она. Не знаю, почему она не завела себе подруг из деревенских девчонок. Тем более, что я был помладше ее. Есть у меня одно подозрение. Я тоже был тощ. Мое деревенское прозвище - "Кащей". Молоко и сметана не шли мне впрок, и шумным игрищам, переходящим в потасовки, я предпочитал книжку и тенистый берег нашей речушки где-нибудь поодаль от деревни. Дед такое времяпрепровождение впрямую не порицал, но здоровяка Костьку при случае ставил мне в пример. Зато бабка была довольна - она говорила, что из меня будет прок. Какой прок, правда, не уточняла, и за столом пыталась побольше наложить в мою тарелку. Я незаметно сбрасывал излишки Костьке.
--------------
Они вылетели из кустов, как сваливается с неба комета или, как минимум, Тунгусский метеорит. За мгновение до этого светопреставления я сидел на краю высокой береговой осыпи, круто уходящей в воду. Через мгновение, неосторожно дернувшись от неожиданности - уже катился вниз, а еще секунду спустя плюхнулся в темную торфяную воду. По затылку меня стукнула отставшая книга. Как сейчас помню, это были "Три мушкетера".
Когда я отфыркиваясь, злой как черт, вылез на берег и посмотрел на верхнюю кромку осыпи, там торчали две головы - медвежья и девчоночья. Обе весело скалили зубы, но, слава богу, молча. Наконец Катька сказала:
- Кидай книжку - я поймаю. А то с одной рукой - не взберешься.
Я зажал подмоченного француза под мышкой и, стараясь больше не смотреть наверх, стал карабкаться по осыпающемуся песку, цепляясь за торчащие сосновые корни. Лезть действительно было неудобно, я пару раз соскальзывал вниз и к тому моменту, когда перевалился брюхом через край обрыва, уже не испытывал ни страха перед медведем, ни смущения перед наглой цыганкой. Я выпрямился и оказался перед ними лицом к лицу. Точнее, перед нею. Михаил скромно сидел на пригорке метрах в двадцати. И вот тут она захохотала в голос. Но она заливалась, она показывала на меня пальцем, она сгибалась впополам и чуть не давилась смехом. Потом она объяснила мне, что физиономия моя была настолько перемазана, что "я стал похож на цыгана". Сочетание сверкающих белков глаз, которыми я ворочал, глядя то на нее, то на Мишу, с загорелой дочерна, а поверх осыпанной желтой песчаной пылью мордой, может быть и делало ее вывод не настолько неожиданным, если не обращать внимания на мои абсолютно белые, выгоревшие волосы. Только до сих пор не понимаю, что смешного в том, что кто-то похож на цыгана.
И тогда я шмякнул ее "Мушкетерами". После, в своей относительно бурной жизни, я, кажется, ни разу не стукнул так ни одну женщину, несмотря на бурные и не всегда джентльменские объяснения с ними. Или, по крайней мере, не стукнул с такой злостью, потому что свою дочь в пору, предшествовавшую взрослению, я, к сожалению, прикладывал по затылку не один раз.
Как вы помните, коммерсант от приключений Дюма любил писать объемные романы. Если бы я читал тоже коммерсанта, но миниатюриста Чехова, может эта история пошла бы другим путем. Катька пережила столкновение с французской прозой стойко. Рассердился Михаил... Спустя мгновение я опять летел вниз, сжимая драгоценный том в руках. Медведь просто врезался в меня с налета. Мишина масса на порядок больше моей, и на сей раз я приземлился метров за пять от берега, ни разу не коснувшись в полете бренной земли. Если вы когда-нибудь сталкивались с Камазом, то можете представить мои ощущения, если нет - не пробуйте. В общем, так и не восстановившись после первого физического контакта с Михаилом, в воде я начал пускать пузыри.
Они скатились ко мне оба, причем Мишка быстрее. Он ехал на заднице, широко расставив задние лапы и сохраняя равновесие передними, опирающимися чуть сзади. Это зрелище окончательно убедило меня в том, что мне предстоит утонуть от лапы умного, но слишком рыцарски настроенного зверя. Миша плюхнулся в реку. Катька, догнавшая его, вцепилась ему в загривок и поплыла рядом. Когда эта парочка оказалась возле меня, девчонка скомандовала: "Держись за Мишку и не бойся". Мишины маленькие круглые глазки в мокрой шерсти не производили впечатления добрых и вместо того, чтобы последовать Катькиному совету я, захлебываясь, попытался отплыть подальше и от них, и от берега. Но это у меня не очень получилось (оказывается от всей этой неразберихи я забыл выпустить книгу). Катька схватила мою руку и сама подтянула ее к медведю. А Д"Артаньян с друзьями отправился ко дну, чтобы не видеть позорище спасения мужика девицей. Или он потерял сознание от смрада, которым дыхнул на него медведь...
Мы уселись, чтобы успокоиться, у самой воды. Мишка прошлепал куда-то вниз по течению и там полез наверх прямиком через кусты, что сопровождалось звуками, напоминающими средний по величине танк. Но еще громче была Катерина:
- Ты на него не сердись! Он, тра-та-та, тебя сбросил - он тебя и вытащил! Он меня, тра-та-та, защищал и не рассчитал! И на меня не сердись! За то, что я смеялась! Я потом тоже испугалась, тра-та-та! Когда ты тонул!". Ее фразы были короткими и перемежались паузами, во время которых она всматривалась в меня так пристально, что подавалась вперед. Это была первая девчонка, которая смотрела на меня глаза-в-глаза так близко и так прямо. "Я не тонул - естественно заявил я, пытаясь отвести взгляд, - Мне такую речку двадцать раз переплыть - и не устать". Это я не соврал - я действительно плаваю неплохо, особенно сейчас, когда немного располнел в сравнении с юностью. "Знаешь - засмеялась она - А я ведь почти не умею. Если одна - без Мишки."
- Ну вот! А спасать бросилась. Неизвестно, кто бы кого спас. В итоге...
- Ага, тра-та-та - непринужденно и искренне согласилась она и снова уставилась мне в глаза.
На сей раз я выдержал эти гляделки: стесняться было нечего - нас обоих спас Михаил. Только для нее это было обычным делом, а для меня - подвигом. Вот вы когда-нибудь плавали, держась за медведя?
Мы залезли обсыхать на пригорок, на самый солнцепек. Вытуренный оттуда Мишка далеко не ушел и бродил рядом, надеясь на милость хозяйки. Сначала я уселся в штанах. Под ними были не плавки, а не слишком респектабельные трусы с узором из "Ну-погодишных" волков. Катька таких условностей не признавала. Она повернулась ко мне спиной и стянула через голову длиннополый сарафан, продемонстрировав мне тощий зад, прикрытый трусиками а-ля-шароварчики, и выпирающие лопатки. Катька была худой, но груди у нее уже были, хоть и такие же худосочные, как и остальные части тела. Лифчика такие сиськи еще не заслуживали, но прикрыть их уже было нужно. Катька подняла свалившийся с ее головы небольшой платок, сложила в широкую полоску и неловко вывернулась, пытаясь обернуть его вокруг груди и завязать сзади. Ее руки неграциозно шарили по спине, отчего с боков решеткой проступали ребра. Я вспомнил картинку из какой-то медицинской книги и, вздохнув, посмотрел на свои собственные прелести. "Помоги" - попросила Катька, так естественно, как спрашивают, который час.
Я стал завязывать узел. Кто сказал, что это очень сексуально - расстегивать женские бюстгальтеры. Завязывайте на женских спинах платки - это доставляет гораздо более острые впечатления. Особенно в юном возрасте. Сидеть в мокрых отвислых штанах было неприятно, но теперь мне пришлось обождать снимать их еще и по другой причине.
В тот первый день мы почти не разговаривали друг с другом. Катька, облокотившись на развалившегося рядом Михаила (он-таки пристроился к нам), шептала ему что-то на ухо. Я лежал на жесткой траве, претендуя, что дремлю под жарким солнцем. Заснуть на самом деле было невозможно. Мешали оводы, соседство медведя и еще желание понять - на каком языке разговаривает с ним эта сумасшедшая девчонка. То, что не на моем родном - это точно, а вот на медвежьем или цыганском было неясно. Я не знал ни того, ни другого. Медведь же понимал и соглашался. Если считать, что кивок головой для людей, медведей и цыган означает одинаковое понятие.
------------------------
Если цыган не ворует - это ничего не значит. Но если цыганка не гадает - это не цыганка. Первое - их собственный выбор, второе - настойчивое требование окружающих. Естественно, что когда к Никифоровым привыкли, к ним "за судьбой" потянулись наши деревенские. Сначала бабы, потом девки и наконец Катькины погодки - девчонки.
Тетка Зема занималась исконным национальным промыслом неохотно и, как говорится, по большому блату. Причем гадала она только старшему поколению. Основную же тяжесть приема населения взяла на себя старшая из дочерей - Ирина. Я думаю, что если бы эта обязанность легла на Катьку - поток желающих погадать иссяк бы очень быстро. Слишком языкаста она была и, что еще хуже, слишком точна в своей язвительности. Томная же Ирка для этой цели подходила великолепно. Она и сама была не прочь поискать своего счастья в карточных хитросплетениях. По цыганским меркам она была перестарок - ушедшая из семьи Тамара была отдана замуж, когда была куда как моложе.
Цыгане стараются выходить только за цыган. Но это не догма - а для живущих вдали от таборной жизни Никифоровых тем более. Родители настолько пренебрегли вековыми устоями, что пустили Тамару за хохла, который увез ее в далекий теплый Крым. Теперь они так же обреченно не пытались найти для Ирины своего. Где они эти свои в близкой, да и далекой округе? Коста уже пару раз отказывал родственникам жены, когда они предлагали ему выдать Ирину за кого-нибудь из их табора без этой глупости - какой-то там любви. А где среди "не своих" найти такого, чтобы полюбил и поверил в цыганскую верность? Так пока и ждала Ирина своего суженого. Ждала терпеливо.
Иркины кудрявые волосы были слишком кудрявы даже для цыган. Расчесать ее шевелюру было невозможно. Костяные или деревянные гребни она ломала на второй минуте причесывания. Коста доставал ей кованые. Именно кованые - сделанные теми же цыганскими умельцами, что ковали ему металлические кружева для украшения дома. К моменту переезда в Екатериновку, несмотря на протесты матери, Ирина окончательно перешла на короткую стрижку. К сожалению, она была не только красива, но и рассеянна. Гребни пропадали бесследно.
Как можно было что-то потерять в их пустом доме - непонятно. Еще более непонятно, как восемь человек могли жить, находясь в обладании столь малой толикой нормального хозяйственного скарба. Чугунков у них было три, сковородок две, кастрюля, кажется, одна, вилок не было вовсе. Зато алюминиевых ложек - чуть не килограмм, и мисок к ним - мешок! Это Яков прибрал к рукам по случаю где-то по дороге от дома к дому. Еще в доме были тюки и сундуки. Что хранилось в них - сами хозяева не знали или уже забыли. Еще хуже было с какими-нибудь простейшими мелочами. Вдруг, например, выяснялось, что у тетки Земы нет резинок. Никаких. Покупать? Смешно... Проще попросить. Добывать искомое по должности отправляли Катьку. Классическим попрошайничеством это не назовешь, потому что время от времени Никифоровы не просто просили вещи в безвозвратный долг, а менялись, причем отдавали в обмен очень занятые безделицы. У меня, например, до сих пор стоит на видном месте самоварчик объемом в чашку воды. Интересно, откуда и зачем этот раритет оказался в Никофоровском владении? Проку от него никакого и работа не слишком тонкая, но накидай в него спичек и он загудит-закипит с присвистом, как настоящий. Его Катька притащила нам в обмен на старый эмалированный таз.
------------------------
Ирина любила париться. Не знаю, как моются таборные цыгане, но Никифоровы в своем обрусении баню восприняли. Правда, Коста топил собственную не каждую субботу, а единственной из Никифоровых, которая в пропущенные недели регулярно ходила к соседям с просьбой не пожалеть старого пара, была Ирина. Приходили проситься они вместе с Катькой, но до бани Катька летом обычно не добиралась. Ей было достаточно речного омовения, которое она с мая по сентябрь совершала почти ежедневно, независимо от погоды. Ирина реку не любила, и тем более не сигала после парилки в воду. Зимой в собственной Никифоровской бане бывал даже Миша, но последним, после того как ее специально подстуживали. Не из необходимости, а из очередной Катькиной прихоти. Как я сам видел на зимних каникулах, Катька чистила Михаила в снегу не хуже, чем летом мыла в реке. Так чистят ковры в городе или половики в деревне. С медведем все так же просто - его нужно обвалять в сугробе, а потом отряхнуть метелкой.
Ирина побывала, наверное, во всех банях, которые были у нас в Екатериновке. В деревне двадцать шесть дворов. Бань - больше. У некоторых одна баня поближе - на задах - это зимняя, а другая в отдалении - на лугу возле речки - летняя. Зимой эти приречные бани в излучине иногда заметает снегом выше крыши и только любители сигать в прорубь прямо из парной упрямо топчут к ним дорожки.
Сначала народ цыганкой брезговал. После нее чуть ли не демостративно тащили в баню внеочередную порцию песка и голиком продраивали всю внутренность. Но, к чести следует сказать, в помывке не отказывали, хоть и считали просьбу наглой (сама топи!). А потом привыкли, как ко всему необычному, что было в Никифоровых. После Ирки в парной всегда очень приятно пахло. Она приходила, когда каменка была уже остывшая и компенсировала количество пара его качеством - плескала на камни травяным настоем. Я просил у Катьки чуть-чуть волшебной смеси, но та утверждала, что Ирка действует по наитию и каждый раз собирает со стен чердака сушеные цветочки-былинки в новой комбинации. Перед самым уходом, почти на бегу и вроде ни разу не ошиблась - ни в сторону от благовония, ни в сторону от лечебной полезности. А ведь там среди трав злые-ядовитые через одну попадались. Тетка Зема к творчеству дочери относилась скептически и в своей бане такие эксперименты Ирке запрещала - у себя Журавлюха была вынуждена поддавать только ключевой водой.
Про короткую Иркину стрижку я уже сказал. Не будет преувеличением сказать, что все остальное в Ирке тоже казалось непропорционально коротким рядом с ее ногами, которые были, как говорится, от ушей. Причем мини или миди юбчонки она не носила не только в соответствии с цыганскими канонами, но презирала искренне; одевалась только в старомодные, обычные для цыган - до пят. Они делали ее просто карикатурной. Казалось, под юбкой скрыты ходули, на которых Ирка и передвигается.
С лица воды не пить. Цыганок сложно считать эталоном красоты. Ирка несколько выделялась среди них. У нее не было плоских скул. Широкие брови она нещадно выщипывала. Рот не столь широк как обычно для цыган. Карие глаза, смуглая кожа, высокий лоб. Все это не впечатляет? А вот посадите мысленно на лебединую (именно!) шею маленькую голову с идеально плавными очертаниями и с аккуратненькими ушками, которые особенно бросаются в глаза из-за ее короткой стрижки, и вы поймете, что остальные черты лица уже не имеют такого значения. Ирка была красива своей правильностью, пропорциональностью - не чертами, а строгостью линий.
Неудивительно, что такое длинноногое чудо природы, не попав по национальному признаку в супермодели (которые, впрочем, не были тогда столь популярны), оказалось в центре внимания деревенского молодняка мужского пола. Внимание было специфичным. Ни об одной из других девушек я не слышал на вечерних посиделках у костра столько дряни, как об Ирке. Мой возраст не позволял заикнуться о полной нелепости утверждений о том, сколько раз и кому "она дала". Правда, никто не утверждал, что дала она именно ему, обычно упоминался кто-нибудь отсутствующий, с соседней станции или далекого хутора. Деревенские девчонки, если оказывались тут же, тоже никак не пресекали этот треп. А уж кому-кому как не им, которые регулярно таскались к Ирке погадать на своего хахаля и выслушивавших помимо гадания Иркины отступления от темы беседы, догадываться о ее безгрешности. Слишком печальными были отступления... Я считал ее тихим омутом без чертей. С прозрачной водой, в которой видно проплывающего по дну мелкого окуня. Ошибался, конечно.
Признаком потаенной глубины Иркиных страстей были ее движения. Обычно плавные и размеренные, они иногда вдруг становились беспорядочными, словно она теряла контроль за своими переразмеренными конечностями и они начинали двигаться, повинуясь не приказам разума, а сами по себе - по настоящей, незаглушенной цыганской логике. Иногда это проскальзывало и в ее разговорах. Как в эти секунды она становилась похожа на младшую сестру! Плесни воды - зашипит. Но то, что для Катьки было нормой поведения, Ирка позволяла себе только, когда рядом были свои люди. Я попал в число таких "своих" не сразу и не скоро.
О своей славе Ирка знала. Я, краснея, рассказывал об услышанных байках Катьке, та слушала меня, плевалась, материлась и наконец убегала в избу, чтобы еще раз потребовать от Ирки послать всех этих (здесь следовало непередаваемые печатно Катькины обозначения деревенских девиц и места, куда их следовало отправить). На парней Катькина злость не распространялась. Они не заслуживали даже ругани.
- Уж я бы им нагадала! Каждой по сосновому колу в задницу! И три триппера в год, - исходила передо мной желчью Катерина.
- Лучше просто не гадать...
- Эта дура сама в свои бредни верит. Думает им хорошее наворожит и ей кусочек перепадет.
- Верит и правильно! Я читал - это называется психологической ... э-э-э. Ну, понимаешь, нужно все время говорить: все хорошо, все хорошо - и все действительно будет хорошо... Или хоть покажется, что хорошо.
- Сто раз скажи "водка" - не опьянеешь. Эти ослицы сказки про Ирку от своей собственной похоти слушают. Им небось хочется, чтобы и про них тоже такое рассказывали. Слюни до пола!
- Может, это ревность? Она же во сто раз симпатичнее любой из них...
- Ишь как запел. Наливное яблочко - а не допрыгнуть. Прыгалка не выросла.
Да-а-а, ну и дура же эта Катька. Мне трудно разговаривать с ней. Даже фразы получаются какие-то ходульные. Это особенно заметно на фоне ее "цветистой" речи. Я замолкаю, а она только продолжает ржать:
- Не обижайся - у меня тоже ревность. Ты, наверное, про нее тоже в книжках читал? Именно - только читал!
- Опять... Сама не читаешь и думаешь, что в книжках один бред! Поэтому и несешь околесицу!
- Все-все-все. Давай про другое. (Пауза.) Хочешь буду тебя учить по-цыгански говорить.
- Зачем? Твои и так русский знают, лучше некоторых деревенских. А больше мне не с кем разговаривать. Давай лучше я тебя чему-нибудь по-английски научу. Будешь англичан просить ручку позолотить!
- Дурак...
Она посерьезнела и замолчала - не на чуть-чуть, а надолго. Потом прищурила на меня свои глаза-сливы и добавила:
- Когда я захочу что-нибудь... ну... хорошее сказать - смогу только по-цыгански. И ты не сможешь понять. Никто из вас не сможет.
Как же! Дождешься от нее хорошего... На любом языке мира, кроме медвежьего...
------------------------
Костька любил спать на сеновале. Он просыпался с утра и тут же лез шарить по куриным гнездам - искать свежее яичко. Я терпеть не мог эти теплые, только что снесенные яйца, и один вид Костьки, с причмокиванием высасывающего мерзкую жидель, портил мне утреннее настроение. Приходилось спать дома. Костька на меня обижался - не с кем поболтать перед сном. Не станешь же рассказывать анекдоты петуху, пристроившемуся на соседнем насесте. Знамо дело он обрадовался, когда я с вечера потащил свою постель к нему в лежбище.
- Нормальным человеком становишься!
Я не сказал ему, что полез на чердак не для того, чтобы здесь спать, а потому что отсюда легче удрать ночью. (Катька предложила пойти кататься на лошадях.) Конечно, это было свинство с моей стороны не позвать Костьку с собой. Но, во-первых, лошадей у Никифоровых только две, а, во-вторых, Костька с Катькой друг к другу до поры относились с настороженностью - того и гляди сцепятся. Она называла его Байбаком, а он ее - Негрой. Остальная деревня (и я тоже) звала Катьку Чумой. Кстати, прозвище голенастой Ирки было - Журавлюха; что-то среднее между шлюхой и журавушкой. Коста был - Цыган, Яков - Младший Цыган, тетка Зема - Тетка Зема, мелюзга - на прозвища еще не заработала.
Во искупление своей вины и чтобы Костька крепче спал ночью, я трепался с ним почти два часа. Впрочем, он и без того спит, как убитый. Один раз во сне свалился с сеновала. Нет, он проснулся, но ненадолго, чертыхнулся пару раз и опять захрапел... Внизу, возле лохани! А наутро долго соображал, как он там оказался. Вот и в этот раз он не дослушал мою последнюю рассказку и засопел децибел на сто восемьдесят.
Катька не стала свистеть или ждать пока я сам выползу в означенный срок, она просто приперлась на сеновал. Наш дуралей пес ее боится - от нее так несет медведем, что собаки только рычат на нее, но не лают. Кроме двух охотничьих лаек старого деда Егора. Те заливаются - просто с ума сходят.
- Байбак с нами?
- Я не говорил ему. Пусть спит.
- Нехорошо... Эй, Костька - просыпайся! Пошли к лошадям. Всю жизнь байбаком проспишь!
Я еще немного побурчал, что можно было бы и не будить его, но Чуме просто приспичило. В итоге через полчаса сонный и слегка злой Костька тащился вместе с нами по полю к амбару за Никифоровским домом, возле которого паслись их кони и спал привязанный Михаил. Его оставляли там на ночь, чтобы отгонять от лошадей якобы волков, а скорее людей.
Штаны стали тут же влажными до колен от росы и даже Катька, которой вечно было жарко, стала зябко кутаться в телогрейку. Юбка ее прилипала к ногам и при ходьбе мокро хлопала. Я подумал, что так наверное хлопали паруса на бригах флибустьеров. Катька в флибустьеры годилась - только кривой ятаган сбоку подвесить.
Скоро вдали заблазнили темные тени. Одно из темных пятен зашевелилось, зазвякало. Я было решил, что это лошадиное ботало, но Катька зашипела: "Это я, Мишенька. Это свои." Туман коварен; он путает размеры и перспективу, глушит цвета, сбивает с толку глазомер. В нем легко спутать лошадь с амбаром. Или с медведем на цепи.
Катька еще днем пояснила мне, что если отец поймает нас на этом ночном промысле - быть ей битой вожжами, несмотря на всю отцову любовь. Для Косты лошади - это что-то особое. Наверное, в их родной Индии так относятся к священным коровам. Носиться ночью в тумане по лугу! Хорошо, коли сам свернешь шею, а если лошадь ногу повредит? И ты вдвойне виноват перед лошадью, потому что она не может отказать тебе в твоей дури. Но повредить ногу можно и днем, все равно в траве не видно ни нор, ни кочек. А если цыган не ездит верхом на лошади - какой же это цыган (на эту тему, успокаивая себя, бормотала всю дорогу Катька). В последнем я с ней не согласился бы. Ни Коста, ни Яков верхом на лошадях почти не ездили, а попробовал бы кто-нибудь, кроме Катьки, усомниться в их цыганстве.
Мишка приветствовал хозяйку глухим ворчанием. Катька, проходя мимо, потрепала его загривок, кажется сунула ему кусок хлеба и быстро-быстро начала распутывать ноги лошадям. Потом стащила с себя телогрейку и забросила на спину кобыле.
- Это для вас... Без мужеских причиндалов останетесь.
Нашу лошадь она запрягла обычной уздечкой, а для своего жеребца Руслана у нее была заготовлена просто толстая веревка. Все действия Катьки становились с каждым мгновением все более нервными. Ее возбуждение передалось и жеребцу, который начал рваться прочь от девчонки и хрипеть. Я испугался, что наша кобылка тоже начнет норовиться, но ей все было едино - что пастись, что скакать. Мы с Костькой, помогая друг другу, вскарабкались ей на спину - Костька впереди, я позади. До сих пор не понимаю, какое удовольствие может быть в езде на лошади... Особенно на крупе старой раздобревшей кобылы.
Катька оставила жеребца и вернулась к амбару. Звякнула цепь.
- Ты чего? - спросил я у темноты.
- Отцепила его. Вдруг обидится, что я его с собой не взяла. Захочет - пойдет, не захочет - останется.
Последние слова она произнесла уже сверху- с лошади. Вздернула на себя веревку, гортанно хэкнула и стала колотить жеребца пятками. Тот заржал, привстал на дыбы и рванул вперед. Это было сделано красиво. Как в каком-нибудь дурацком кино про ковбоев. Или про цыган.
Впечатление испортил Миша. Недовольно рыча и останавливаясь почесаться каждые двадцать метров, он потрусил вслед за ней. Ему явно не нравилась ночное гуляние, вместо этого его искушало желание поспать и посмотреть свои медвежьи сны. Он совсем утратил впечатление дикой зверюги, когда, пытаясь разогнать сон, умудрился потянуться совершенно по-кошачьи.
Медведи бегают очень быстро - то есть умеют бегать. Я не верю историям о том, что от медведя удалось удрать. Не то, чтобы рассказчик врет. Нет, просто медведь не собирался его догонять. Кстати, еще одно стороннее примечание к вопросу о людях и медведях: в средней полосе России живут только два вида абсолютно всеядных крупных животных - Ursus Ursus и Homo Sapiense. Лопают и вершки, и корешки, и медок, и рыбку, и косточку мозговую.
Мы с Костькой тоже стали понукать свою кобылу тронуться с места. Но не слишком энергично - хорошо бы она пошла шагом, а не рысью или галопом. Во-первых, чтобы не догнать медведя, а, во-вторых, мы-то не флибустьеры, не ковбои и не цыгане. Слава богу, ответные движения лошади оказались настолько же неторопливыми и сонными, как перед этим движения медведя. Единственное отличие - она не стала потягиваться.
След от Катькиного Руслана был хорошо виден на седой траве. Небо на востоке начало белеть и уже через полчаса позволило разглядеть дальнюю опушку, полуприкрытую рассеивающимся туманом. Северные летние ночи - заря с зарей целуется. Всей темени - на час. Посреди поля мы, как не увиливали, наткнулись на Мишу. Он окончательно выдохся в борьбе со сном и теперь сидел, недовольно ворочая башкой из стороны в сторону - прислушивался. Вот он уловил звуки всадницы, развернулся туда, но не побежал, а только привстал в размышлении - двинуться к хозяйке или подождать, пока она чуть угомонится.
Кентавр приближался. Он кричал и ржал. Он метался из стороны в сторону. Он становился на дыбы и снова бросался вперед. Наша кобыла пошевелила ушами и подняла голову, как мне показалось, изумленно. Что это произошло с ее муженьком-жеребцом? Не взбесился ли он, укушенный огромным оводом, распластавшимся на его спине? Свою размеренную трусцу она для этих размышлений не прерывала.
Катька же сделала еще несколько кульбитов и оказалась подле нас.
Она попыталась выпрямиться - встать на лошадиной спине, естественно свалилась на траву, тут же снова оказалась сначала на ногах, потом на лошади и, с размаху звонко хлопнув жеребца ладонью по крупу, снова отправила его в скачку. Я услышал сбоку рык. Это подал голос Михаил. Его голос был не похож на обычное, спокойное урчание. Это был злой, грудной, пугающий звук. Кобыла шарахнулась в сторону. Я вцепился в Костьку, тот в шею лошади и мы на минуту забыли о Катьке, пытаясь удержаться на соскальзывающей телогрейке. Оглянувшись я увидел, что мишка развернулся к нам задницей и, тяжело переставляя лапы, поковылял назад к амбарам. Догнать человека медведь может, иногда он может догнать и лошадь, но догонять сегодняшнюю Катьку он не собирался - с тем же успехом можно было ловить мечущуюся новогоднюю шутиху.
Катька бесилась еще минут сорок. Мы с Костькой уже попробовали поездить по одному, потом опять вдвоем, но я спереди, потом покормили кобылу соленым хлебушком, предусмотрительно припасенным Катькой и выданным нам, потом стали учиться залезать на лошадь без подсаживания... Наконец запал нашей подруги начал сходить на нет. Она еще раз сгоняла к реке, потом к лесу и приблизилась к нам, на ходу утишая также, как она, разошедшегося жеребца.
- Здорово, - не то спросила, не то подтвердила она, глядя на нашу парочку, в очередной раз угнездившуюся на лошадином крупу.
Костька на нее не смотрел. Ему было завидно. Научиться так ездить верхом - нам было слабо. Я тоже не смотрел. Но вот зависти у меня как раз не было. Такая бешеная Катька была мне не то чтобы неприятна, но поражала чем-то чужим, вдруг вырвавшимся наружу. Так долго лелеемая в коробочке мохнатая гусеница, а потом куколка, вдруг в один прекрасный день превращается не в разноцветнокрылую красавицу, а в отвратительного бражника с жирным пульсирующим брюшком. Катька радовалась - она скалилась и задыхалась.
- Ты промежность-то не натерла? - хмыкнул Костька, с тайной надеждой уколоть Катьку (по сравнению с обычными Катькиными выражениями - это даже руганью не назовешь).
Реакция Катьки была нормальной - то есть непредсказуемой. Она прищурила глаза и сказала что-то по-цыгански. Костька не понял ее. А вот меня она успела просветить о значении этих слов. Как она пояснила - за такие слова их мужчины обидчика готовы убить (это к тому, чтобы я не вздумал их когда-нибудь повторить). Она еще раз повторила эту фразу, обращаясь к Костьке по имени, но глядя уже на меня, а потом, не удовлетворяясь только словами стала со злостью хлестать нашу кобылу березовым прутом, сорванным ею по пути. Ее Руслан при этом чертом крутился вокруг нас. Наша кобылка несколько раз прянула и наконец перейдя на рысь поскакала в сторону далеких амбаров и домов.
- Учить вас надо, - орала нам вслед Катька, - Как на коне ездишь - так и жить будешь!
Пнув своего жеребца, она снова стегнула нашу лошадку, надеясь выколотить из нее следующий аллюр. Но спокойствие кобылы оказалось тягучим и нерушимым. После последнего Катькиного напутствия она пробежала не больше тридцати метров и снова перешла на свой излюбленный способ перестановки копыт - шаг. Так же, как после мишкиного неожиданного рыка... Костька, который в этот раз сидел сзади, почмокал - он прикусил на рыси язык - и зашипел мне в ухо: "Убить эту Негру мало. Все они цыгане такие - бешеные и дурные. Чего ты с ней связался. Жаль, что девка, а то врезал бы ей!". Я вздохнул - мне вспомнился томик "Мушкетеров". Катька на самом деле из тех людей, которых иногда полезно лупить по голове.
Такие философские мысли бродили в моей голове недолго - мы подъезжали к амбару. Возле его стены сидел на корточках Яков - старший брат Катьки. Среди всех Никифоровых - он меньше других общается с деревенскими. Здоровый, как бык. Он, конечно, еще не такой ловкий в плотницких, столярных и прочих делах, как Коста, но просто физически, наверное, уже сильнее его. Он должен был оказаться в армии, если бы существовал военкомат, к которому он был приписан или который хотя бы знал о его существовании... Участковый Гришка Гузеев грозил поймать Яшку и отвезти в город, но... Кто-то в очередной раз помог Косте договориться с кем нужно. Коста сам хоть и не мастер улещать власть, но посредников для такого дела находит куда как умело. И еще ему просто везет...
Яков курил. Мишка уже сидел на привязи. Костька выглянул из-за моего плеча, оценил ситуацию и хоть перепугался, но не спрыгнул с лошади, а только заерзал сзади, пытаясь обернуться и посмотреть на Катьку.
- Ишь съежилась вся. Сейчас он ей вожжами задаст, - бормотал мне на ухо брат.
Костька, кажется, был настолько сердит на Катьку, что не предусмотрел, что мы такие же полноправные претенденты на порку, как и наша подружка. А я уже присматривал дорогу, по которой лучше всего будет чесануть, как только мы подъедем поближе. Удрать на лошади и потом бросить ее где-нибудь - было почти смертельной ошибкой. Этого бы нам Яков не простил.
Катька обогнала нас. Ей, как зачинщице, полагался первый кнут. Проезжая мимо нас, она шепнула уголком губ: "Как подъедете - я с ним заговорю, а вы сразу за угол. Если вместе - только хуже будет."
Яков отлепился от стены и двинулся навстречу. Медведь растянул полностью цепь и тоже внимательно следил за происходящим. Яков смотрел только на сестру, нас он и не замечал вовсе. Катька спешилась и мимолетно оглянулась, проверяя готовы ли мы к отступлению. Потом, держа веревку-повод в руке, шагнула к брату, упрямо глядя на него в упор, но тот уже опустил глаза, потрепал жеребца по шее, скользнул рукой по спутавшейся гриве, присел на корточки, поднимая ему поочередно передние ноги. Не обращая внимания на Катьку, Яков прошел к крупу, проделав то же самое с задними. Поднявшись в этот раз, он тяжело вздохнул. Я подумал, что он сам похож на лошадь - это они умеют так устало и шумно выдыхать из себя воздух.
- Дай сама выхожу, - сказала Катька по-русски. Это были первые произнесенные ими обоими слова. Яков не остановился и, отстранив ее локтем, пошел с дергающимся жеребцом вдоль амбарной стены. За неимением уздечки он придерживал его за длинную косичку на гриве.
- Яша. Не сердись... Давай я сама, - уже почти умоляюще произнесла Катька и шагнула за ним, пытаясь удержать брата. Тот, не оборачиваясь, с силой оттолкнул ее. Она удержалась на ногах и застыла, глядя в его широкую, чуть сутулую спину. Он шел рядом с лошадью, поглаживая ее свободной правой рукой. Его широченная лапа покрывала чуть не половину лошадиной холки.
- Яша - снова решилась Катька и бросилась следом. Яшка резко развернулся к ней и скривил губы.
- Сволочь ты, Катька! - сказал он тоже по-русски.
А потом он добавил по-цыгански те самые слова, которые я уже знал. Катька замерла, сжалась, потом, как обожженная, вскинула голову - вот-вот превратится в чертовку, какой была час назад. Но Яшку не трогали ее превращения и переживания - он завернул за угол амбара. Катька переступила вперед, потом назад и вдруг, прижав руки к лицу, как нам показалось сначала, заплакала. Но нет! Спустя секунду руки ее снова болтались вдоль туловища, а на щеках и ресницах не было заметно ни следа слез. Только глаза потускнели. Ступая неуверенно, как пьяная, она двинулась к воротам, туда, где сидел на привязи медведь. Но тот не заурчал, как обычно, радуясь хозяйке. Он попятился сначала медленно, потом быстрее и скрылся за другим углом амбара. Катька села на землю возле вбитого в бревенчатую стену крюка с медвежьей цепью и стала перебирать кольца цепи. Мне показалось, что она желала сама оказаться привязанной к ней.
Костька потянул меня за рукав. "Пойдем, Саня - хмуро сказал он - придем с утра".
- Катя! Мы придем утром. Прямо к тебе домой! Ладно? - произнес он, обращаясь уже к ней.
Она кивнула, звякая цепью. Оставленная всеми кобыла подошла на звук и стала щипать траву возле самой стены сарая. Катька бросила цепь и, подобрав с земли веревки, пошла к лошади - спутать ей ноги. Мы уже уходили, когда она окликнула меня:
- Санька! А ты был прав... Не нужно тебе учиться понимать по-цыгански.
...С Яковом они не разговаривали три дня, с медведем Катька не разговаривала дольше. Она в свою очередь обиделась на него - оказывается, это Миша притащился к Якову на сеновал и разбудил его. Отец о происшествии не узнал. Яков замазал посеченные травой места на ногах Руслана густой мазью - и лечение, и маскировка.
---------------
У Косты странный промысел. Он мог родиться только в голове у цыгана, отпадшего от своих, но сохранившего вкус к кочевой жизни. Коста покупает не слишком старые заброшенные избы, приводит их в жилое состояние и продает, сам переезжая на новое место. Дома он ваяет - заглядение. У знакомых цыган покупает кованое железо, а плотницкие работы, столярку и, самое главное и красивое, наличники делает сам с сыном Яковом. Я уже говорил, что кто ему сватает старый дом и откуда приходят покупатели на новый - точно никто не узнал. А неточно - предыдущий "отреставрированный" дом, говорят, перешел во владение ни больше ни меньше, как к директору городского рынка. Не с городишки районного масштаба, а с области. Впрочем, Коста не торопится с такими переездами. Они обживаются на новом месте добротно. Тетка Зема говорила, где два года, где три, где пять. Но уезжали до сих пор всегда. Оно и понятно - иначе не появились бы у нас...
На новом месте дети потихоньку начинают снова ходить в школу. Учатся все плохо и неежедневно. Тетка Земфира не спрашивает их об отметках, а Коста требует, чтобы не меньше двух раз в неделю каждый обязательно оставался целый день дома вместо занятий - на хозяйстве. Все они отстают по возрасту от того класса, где им положено бы учится. Каждый на свой срок. Катька, например, года на два. Ирка - не закончила и восьмилетку. Яков успел год поучиться в каком-то "ремесленном", как его называл Коста по старинке. Не густо... На родительские собрания в школу таскается Коста и всегда вызывается что-нибудь "отрестарвирварвать за так" в школьном здании. Но свои чудные кружевные наличники не предлагал никогда, а если бы попросили, наверное, промолчал бы в ответ. Он и за деньги отказывается резать их на "чужие" дома.
После того, как дед с бабкой выступили поверенным в делах при оформлении дома, Коста не удержался соблазна и, как и все деревенские, начал по случаю заходить к нам посоветоваться. К деду. Бабку он, стараясь не показывать виду, не одобрял, но несмотря на это ей нравился. Тем, что не матерился, в отличие от всех окружающих, в том числе своей жены, которая в домашних разборках с детьми русский мат предпочитала цыганской ругани. Смешно становилось, когда она начинала ругаться, например с Иркой. Ничего не понятно, только через неравные промежутки времени - то мать, то б....
Катька недалеко ушла от матери. Я не знаю, что представлял из себя ее лексикон на родном языке - богатству цыганской речи она меня не обучила - но на русском она любила выражаться, как подвыпивший дворник. Ее русская речь смешала в себе отцову любовь к формулированию с материнской взвинченностью. Смесь похуже коктейля Молотова.
Я не люблю ругаться. И в смысле сердиться, и в смысле выражаться; и то, и другое оставляет меня в ощущении человека, наступившего случайно в дерьмо. Вроде и вины нет, а неудобно... Смотреть надо под ноги! Иногда ругаться необходимо - но и тогда это чувство не оставляет меня. Я не останавливал Катьку, когда она начинала через слово вставлять русский национальный артикль. Я просто не слышал его. Можно так натренировать слух, что в любой какофонии будешь улавливать мелодию - когда она там есть.
Акцента у ребят не было. У родителей был, но у каждого свой. У Косты - скорее оттенок речи, говорок. Сложно уловимый, как и визуальное отличие Косты от обычного деревенского мужика. Они все носят потертые "пинжаки"; отвислые в коленях порты; сапоги, которые назвать даже кирзовыми, не то что яловыми, не поворачивается язык; кепки и рубашки с засаленным воротом. Бытие определяет одеяние.
В цыганских семьях муж - глава беспрекословный. Пусть жена с утра до вечера носится по округе и мешками тащит в дом добро - ее слово всегда будет вторым. А Зема - не носилась и не тащила. Ее было только: огород, корова, козы, свиньи, овцы, обед, лес, дрова, сено... Что я еще забыл в перечислении?
Со двора тетка Зема почти не выходила (кстати, она единственная в доме предпочитала цыганский русскому). Их официальным полпредом во внешнем мире был Коста, а неофициальным атташе - Катька. Если дипломатическая миссия должна на всякий случай содержать и лед и пламень - это прекрасная иллюстрация. А вот в магазин на станции бегали почему-то самые младшие, только не по одиночке а по двое или - еще чаще - все втроем. Лялька - любимица продавщицы Зинки - всегда возвращалась с довесками. Она добывала их классически - с обещанием рассказать все, что на роду написано и с просьбой позолотить ручку. В исполнении недотянувшей еще до трех лет пацанки, не четко выговаривавшей половину букв - это звучало неотразимо. Если бы не те же междометия, произносимые молокосоской настолько же естественно, как и любые прочие известные ей слова!
В дальнейшем изложении (да и раньше) я все эти излишества речи Никифоровых не воспроизвожу, что на сути излагаемого не сказывается абсолютно. Справедливости ради следует отметить, что речь некоторых других нецыганских персонажей подвергнута такому же обрезанию.
--------------
Итак, если выкинуть эпитеты и артикли, то Катькину речь и ум придется назвать острыми. Вот, для примера, запомнившаяся мне дискуссия о боге и происхождении человека.
- Цыгане - безбожники! Язык вырвать тому, кто это сказал. Пока вы, русские, с церквей кресты сшибали, у нас все дети крещеными оставались!
- И что за заслуга? Катька, на дворе двадцатый век, а ты все веришь, как воду в вину превращали.
- Разве это чудеса! Я тоже могу шестерку в туза превратить. Бог не в этом! Он все-все-все создал, а не только вино! Человека создал! Попробуй-ка со всей своей наукой - создашь человека?
- Мне его незачем создавать, природа без нас справится. Берем обезьяну, раз-два эволюция - и вот вам, пожалуйста: Катька - венец творения!
- Ты мне своими учеными словами не тычь и шутки не шути! Конечно, бог человека не из глины месил. Может из той же обезьяны сделал. Но вот ты, если возьмешься, то все равно, сколько обезьяну не учи - она обезьяной и останется. На мишку погляди! Медвежонком вместе с детьми под стол ползал, с одной плошки хлебал, потом сколько мы ему вдалбливали, а медведь медведем, хоть и умный.
- Ты хочешь за год-два из зверя разумное существо сделать, а на это должна тысячи лет уйти, если не больше. За это время обезьяна сама, без тебя и без бога постепенно до всего дойдет.
- Что же за твои тысячи лет только обезьяна поумнела, а остальные, как были зверьем, так и остались?
- Ну... У нее же лапы такие, что в руки легко превратиться могут. Палки разные обделывать, камни тесать.
- Палки обделывать я Мишку за неделю выучу. Без пальцев - зубами. Вообще, кто из твоих антихристов тыщу лет рядом стоял и смотрел, как обезьяна сама выучивалась. Может рядом с нею все эти тысячи лет Господь ходил и носом ее в недоделанные палки тыкал, пока не вколотил эту науку в ее дурную голову?
- Это в твою дурную голову вколотить ничего нельзя. Что ты ко мне пристала, как да почему - ты же в школу ходишь! Иногда... Там все по полочкам раскладывают, как раскопки делают, как кости рассматривают, как орудия труда изучают. Про Дарвина, наверное, слышала? Все логично и понятно.
- В Библии тоже все понятно. Ей-то люди подольше верили, чем твоим ученым нехристям! Когда твоему Дарвину две тыщи лет исполнится, посмотрим, что от его идей останется. Кстати, он, наверное, хоть обезьяну в свои предки и записал, а в бога все равно верил!
- Две тыщи лет для истории не срок. То есть срок - но не для такой истории. За это время народ может исчезнуть или появиться, а новый зверь или птица нет. Здесь в сто раз больше времени нужно.
- Не поймешь тебя. То ему тысячу лет надо, то в сто раз больше... Ты, как цыган цену назначаешь: сорок да сорок - рубль сорок! Давай не будем про Бога. Давай про ученых! А если серьезно взяться и начать воспитывать какого-нибудь зверя, чтобы в него разум вбить? Отбирать их по вашему Дарвину (слышала я про него в школе, слышала!), ну и все остальное!
- То есть его теорию на практике применить... Не знаю... Кошка с собакой приручились, а разумными не стали.
- Посторонись, умник! Ты еще свинью с курицей припомни! Одну готовят к сковородке, другую к чугунку, от них только разума человеку не хватало. Как бы ты стал по осени разумную свинью резать? Здесь нужно чтобы человек в этом звере не харч, не силу, не раба и не работника видел и воспитывал, а друга, больше того - брата!
- Или сестру...
- Не скалься на меня, цыганку не приручишь... Цыгане - птицы вольные! Им ваш ученый ум ни к чему, у них своего неученого хватает!
-----------------------------
Город, который был в моем деревенском детстве, не имел имени собственного. Он был просто Город. Когда я проездом на пару часов попал в него спустя много лет, он поразил меня своим несоответствием этой гордой заглавной букве. В нем не оказалось ничего заглавного. Даже церковь, торчащая из купы берез на холме, так и не обзавелась маковкой на колокольне, несмотря на все религиозно-строительные перемены, происшедшие в большой, внешней жизни. Город съежился, обузил не по моде улочки и, казалось, срезал верхние этажи и без того невысоких домов - если выше трех, то уже небоскреб. Я слышал от многих о такой смене масштабов, ожидающей блудных сыновей, но, столкнувшись с нею сам, почувствовал желание убежать, уехать поскорее, чтобы память не заместила тот, зовущий тысячью радостей, Город, этим городишком, обретшим для меня, повзрослевшего, свое название, но потерявшим самое себя.
В Город собирались с вечера. Даже не с вечера, а с обеда, когда дед, наливая себе третий стакан чая, как бы вскользь замечал: "Мать, надо бы завтра...". Это многозначительное умолкание точненько договаривалось нами с братом (тоже про себя): "...в город съездить". Дальше по заведенному порядку вступала бабка. Ее речь сначала должна была быть гневной: "Дел по хозяйству полно! Изба заваливается! Куры не доены! Коровы не стрижены!". Потом необходимо было помянуть безденежье и дедову безалаберность, граничащую с мотовством. "Кто в прошлый раз лодку надувную притащил. Старый, а как дите малое. Внуки дорогие ему нажужжат, а он и уши развесит. А конфеты! Деваться от них некуда. До пенсии еще две недели, а ты уже до донышка все деньги перетаскал" .
Утренний местный поезд "туда" останавливался на нашем полустанке в 8:12 по расписанию и не раньше девяти часов на самом деле. У поездов есть лицо. Вглядитесь в анфас приближающегося локомотива. Два глаза - или две мощных фары, или два окна машиниста. Оскалившиеся зубы - снегоотбойная решетка над рельсами. Если разглядели глаза и рот - сразу начнете искать между ними нос и придумаете его, даже если его нет. У поезда моего детства была широкоскулая монгольская физиономия. Этот ленивый ордынский посол останавливался у каждого столба, собирая со станций дань одуревающими от ожидания пассажирами. "В полон, в полон, в полон" - гудел он.
Пока мы были маленькими, нас брали с собой в свет взрослые, но постепенно стали отпускать и одних; сначала с простейшими заданиями, а затем и с набором дел по полной программе. Пострадал при этом дед! Естественно показывать свое недовольство в данном вопросе он считал ниже своего достоинства и возместил недостающие отлучки из дома. Удочкой или коробом.
Целенаправленных развлечений в городе было немного. Непонятно, почему мы так любили туда ездить? В парке можно взять лодку и покататься по пруду, заросшему ряской (только такое катание надоело еще дома: деревня на одной стороне реки, а родники, с которых берут воду - на другой; пока воды навозишь, возненавидишь эту лодку). Можно сходить в кино - но у нас в пристанционном клубе каждый день новое, а здесь зарядят на две недели: сходил и жди-пожди, пока сменится. Можно заглянуть в кафе-мороженое: для Катьки - первая радость, но я, привыкший к настоящему пломбиру, здешнюю отдающую кукурузой, приторно сладкую кашицу не переваривал (в том числе в прямом смысле этого слова). Можно просто шляться по магазинам: спорттовары, канцтовары, культтовары, туттовары-тамтовары... Но Катька тащит нас перебирать какие-нибудь тряпки-шмотки, а нам хочется в "Охотник-Рыболов". Здесь и до ссоры недалеко...
Конечно, если мы приезжаем по серьезному делу - обычно это значит торговать дарами леса - тут не до развлечений. Катька привозит больше всех (с ней вместе шляется по лесу вся Никифоровская мелюзга) и распродается быстрее всех. К чести сказать, после этого она отсыпает к себе часть из нашей с Санькой корзины и снова начинает кричать свои никогда не повторяющиеся прибаутки-зазывалки. За такую реализацию она не берет себе ничего. Хотя помню, как ей пришло в голову торговать черникой не на базаре, а у проходной единственного в Городе Завода... В газетных кулечках - на ходу сунул двугривенный, взял кулек и иди насыщайся витаминами после трудовых свершений. Мы подошли туда за пять минут до конца смены. Очереди не было - мы крутили кульки в две руки, а Катька ловко отсчитывала сдачу. Но когда посчитали деньги, которых оказалось чуть не в три раза больше, чем если бы мы торговали на рынке, Катька заявила, что нам она отдаст только сколько нам причитается по базарной цене.
- Идея моя? Моя! Значит первый навар мой!
- А нам тогда, что за радость от твоей торговли!
- Дурачки! А время? Мы же здесь в полчаса управились, а на базаре весь день простоишь!
Нам с Костькой не удалось попользоваться плодами расширения рынка сбыта. В следующий раз всю нашу фирму во главе с ругающимся почем зря идеологом забрали в милицию, где два старшины, угрожая составить протокол, слопали половину нашего товара. Начатую бумагу (начатую, правда, по-видимому, вследствие слишком бурного словоизвержения Катьки), аннулировал пришедший капитан, но нас, и особенно саму виновницу шума, от самодеятельности предостерег, пообещав, что в следующий раз оставит нас сидеть в околотке, пока за нами не прибудут взрослые. На Катьку такая угроза подействовала сильнее, чем протокол или штраф. Коста к милиции относился с уважением почти истовым. Его главное напутствие детям было: "Не по-па-дай-ся!".
---------------
Удивительно, как цыгане отреагировали на Перестройка-Горбачев с его кооперативами и разрешением инакомыслия и последующий Ельцинско-рыночный базар. Они так уже реагировали на другие исторические катаклизмы раньше. Как? А никак! Нет, конечно, по мелочам что-то сменилось, но в принципе - ничего. Понимаете - НИЧЕГО. Иногда мне кажется, что не они движутся сквозь историю, а история течет, омывая их. Не они кочуют по стране, а страна качается, шатается и мечется вокруг них, мудро и неподвижно застывших в окончательном выводе: Все пройдет - и это пройдет тоже... В первый раз я услышал эту фразу не от записных мудрецов, а от полуграмотной Ирки Никифоровой, Катькиной старшей сестры.
---------------
Мы с Катькой и Костькой валяемся на траве. Ждем электричку. Катька одета классически по-цыгански. Зема никогда не отпускает ее в город одетую "по-русски", а тем более современно. Последнее в Катькиной интерпретации называется "по-штатски" - то ли в смысле не по форме, то ли это сокращение, восходящее к американской моде. Мы с братом тоже при параде - и тоже по требованию старших. Если эти выходные брюки хорошенько не измять, то будешь целый день ходить по городу на негнущихся ногах, чувствуя внутреннее неудобство. Поэтому мы от души возимся, как молодые щенята в пыли возле конуры. Катьке на одежду наплевать, но бесится она с не меньшим пылом.
У каждого в кармашке по списку. У нас с Костькой одинаковые - один обязательно потеряется. Списки у нас и у нее небольшие и дешевые. Нам с братом денег доверяют ограниченно, а у Никифоровых с наличностью вообще всегда проблема - полунатуральное хозяйство. Коста, по определению нашего уголовного кодекса и участкового Гришки Гузеева - тунеядец. Вечно занятый человек без официальной работы. Катька вечно оказывается рядом с нами, когда покупается мороженое или пирожок. Не выпрашивает, а командует: "Мне с повидлом!". Ходить с ней по рынку сущие муки и удовольствие - люди от ее цыганского вида дуреют на глазах. Дачного вида дамы начинают судорожно хвататься за сумочки, неместные торговцы - кто самый нервный - чуть не плашмя на товар ложатся, рыночный милиционер в охотничью стойку становится (этот, пока не разглядит и не признает из-за кого суматоха). А пигалица Катька и рада дразнить бедолаг... Подойдет к какой-нибудь заезжей бабе, торгующей южными ранними яблоками, и развязно попросит: " А попробовать дай, красавица!" (у красавицы круглое красное лицо, свинячьи глазки и нос-кнопка, потерявшийся между необъятных щек). Торговка, которая только что упрашивала Костьку в его стильном пиджачке, укусить кусочек - "сладкий медовый" - сердито отвечает: "На пробу не даю! Коли берешь - бери". Катька склоняет голову набок и угрожающе говорит: "А не дашь три штуки - так до конца дня ничего и не продашь. Мое цыганское слово верное..." Потом наклоняется к ней поближе: "Я тебя насквозь вижу! Все про тебя знаю! Не веришь? Муж у тебя - Санька, сын - Петька!". Поясняю - Катька их еще полчаса назад приметила-прислушалась, когда они, разгрузив мамке-жинке товар, уходили прогуляться. Катька делает рукой некие пассы и доверительно сообщает торговке результаты очередных консультаций со сверхъестественным:
- Коли дашь три яблока, сейчас перекупка придет и все гуртом по твоей цене купит!
Торговка испуганно смотрит на Катьку. Мы с Костькой поодаль давимся от смеха (и рыночные старожилы, которые Катькины штучки тоже знают). Катькины знакомые духи, если предположить их существование, меркантильны и неразборчивы.
- Или, наоборот, порчу на тебя навести за твою жадность... - задумчиво продолжает наглая девка.
- Да бери, подавись, фараоново племя! - не выдерживает пытки баба.
- Ой, спасибо тебе, век жить будешь! Счастье встретишь - мимо пройдешь, оно обернется - за рукав схватит! Все у тебя будет (пауза) кроме ума, его уж если нет, то навсегда!
И деру... А мы за ней... И смех соседей вокруг.
Кто Катьку знает, на нее не сердится, прежде всего, потому что уверен - она не ворует! Кто знает ее получше догадывается: точнее будет сказать - она никогда не ворует так, что люди замечают убавку своего товара или ловят ее за нечистую руку. Катька хорошо чтит отцовы заповеди. Но есть от нее и прямая польза! Однажды с ее помощью разрешился какой-то конфликт между базарным людом и заезжим поездным табором. А еще она несколько раз побывала на рынке с Михаилом и давала представление. Так что ей можно и не цыганить яблоки. Парочка от любого завсегдатая ей обеспечена.