# Повесть Без Названия

Аноним Сысоев

Повесть без названия

(Опубл. в ж-ле "Эдита" N 80, 2019)


-- Как живёте, караси?


-- Ничего себе. Мерси!


В.П.Катаев


"Alle meine Entchen schwimmen auf dem See...*"


Немецкая народная песенка


На платформе тускло и сухо, по-европейски, звякнул колокол, шаффнер в последнем вагоне, свесившись из двери наискосок, с ногой на подножке и рукою на поручне, дал длинный, тревожный свисток с переливом -- и тут же впереди баском откликнулся гудок локомотива. Звякнули буфера, вздрогнули вагоны, и готические буквы "Готтмадинген" неспеша поползли к хвосту поезда. Через пару мгновений вокзал за окнами истаял и взору открылось во всём своем величии приграничное Бодензее -- вытянутое и парнСе.


Лейтенант кайзеровской разведки фон Бюринг, по грудь высунувшись в окно, на прощание повертел по сторонам головой, затем незаметно, как ему показалось, сплюнул на убегавшее из-под вагонных колес полотно и, откинув назад корпус, потащил кверху раму -- конец марта в этом году выдался не особенно теплым.

Покончив с окном, Бюринг немедля вышел в салон вагона.

-- Каспада! -- Голос лейтенанта торжественно зазвенел. -- Каспада! Примьите мои поздрафления. Карошего пути!

Уже собравшиеся в салоне путешественники взволнованно зашумели, трогая друг друга руками за плечи, ладони, лацканы и проч. Побежали шепотки, возникли группки, где-то в нижнем ярусе захихикали и забегали притихшие было дети. Валя Морточкина, стройная, переодевшаяся в легкую дорожную кофточку, прижимаясь плечом к Гоше Сафарову, тыкала нежным пальчиком гейши в листок с гранками, вползвука настаивала, подчеркивая что-то в строчке подпиленным ноготком; из угла салона на возбужденную молодежь поглядывал Миха Цхакая -- с сократовским профилем, с седою, как снег, бородкой, -- и не без довольства оправлял ладонью белоснежные же усы.

-- Мама... какать... -- вдруг всеслышно заявил о себе четырехлетний Стеша Радомысльский.

Злата Ионовна робко переглянулась с Саррой Равич... но тут из своего купе наконец, широко и ласково улыбаясь, появился Ильич с пачкой самодельных билетиков на посещение сортира. Мальчик, вдруг сделавшийся неловким ввиду своей внезапной нужды, протянул билетик на кайзеровскую территорию приветливому фон Бюрингу. Злата Ионовна, полузаметно кивнув головой мужу, гордо подняла подбородок -- и прошла в немецкий туалет без билета. Фон Бюринг, вжавшись в стену прохода, начисто подтянул свой обозначивающийся уже служебный животик, выпучил по прусскому протоколу глаза на даму и сделался незаметен...


(* "Все мои уточки плавают по озеру...")


...Я родился в женский праздник, 8 марта 19.. года -- неудивительно, что гетеросексуальность надолго, если не навсегда, сделалось моим кредо: звезды не обманешь, а если еще и Сатурн в Козероге -- то в общем-то всё: сливай воду, как говорилось в народе до введения в обиход антифриза. И в ретроградной фазе тут не обойтись без разборов, анализов -- что, собственно, и занимает меня чуть ли не всё время досуга, лишая сна и покоя. Хочется знать правду... хотя где ее, правду, найдешь, когда всё везде зашлаковано и закислено безвозвратно.

Отец что-то мерил прибором по службе, находясь в краткосрочной командировке "на островах", а мать в этот день поехала с нашими кумушками на толкучку в Камисикуру, в бывшем японском секторе Сахалина, и там, прямо на рынке, у нее пошли схватки -- японцам ничего не оставалось, как пригнать санитарный фургон и отвезти мать рожать в свой местный госпиталь, оставшийся от военных.

Отец, вернувшись, увидел меня уже вполне крепким и самодостаточным десятидневным подростком: японцы перевезли мать на четвертый день после родов к бывшей границе и сдали под роспись нашим военным властям. Кстати, гражданское право трактует ребенка до девяти дней от роду как существо неосмысленное, по-прежнему, как и в ходе беременности, называя его неприятным словом "плод"; на десятый же день, при встрече с отцом, я уже сменил статус, превратившись из плода в юного советского гражданина, пусть и сомнительного -- в смысле места рождения -- происхождения...


...Стеша, справивший нужду "у кайзера Вильгельма", как тут же, не сговариваясь, стали называть этот угол вагона путешествующие, был водворен в купе Зиновьевых, едва успев коснуться подола строгого платья "тети Сарры", по кличке Ольга, -- та, в свою очередь, тоже отправилась восвояси, в купе к Инессе, напоследок вполоборота оделив соперницу уничтожающим взглядом. Злата Ионовна, поджав губки, вспомнила о трех годах разницы и, ядовито прошипев "Карпинсссская", ретировалась в зиновьевское купе...


...И отец, и мать получили по службе взбучку, но приграничная торговля у нас тогда не возбранялась, поэтому и взбучка была несильной: отцу достались несколько внеочередных дежурств у себя на станции и запись в личное дело, а матери влепили выговор с невнятной формулировкой. Этим всё и кончилось, если не считать особиста из военной части, который, переписывая мою содержащую сплошные иероглифы японскую метрику в бланк свидетельства о рождении, на чем свет стоит ругал либеральные сахалинские порядки и обещал жаловаться "на самый верх".

В целом же моему появлению на свет все были рады -- детей тогда просто и бескорыстно любили.

Тяга к другому полу дала знать о себе весьма рано, а первые опыты плотского принесли нехарактерные для мальчикового возраста хлопоты: айны, коренной народ Сахалина, всё еще в массе своей существа девственной культуры; раннее созревание девочек воспринимается у них впрямую, знаково, а таких девчонок-айно в классе у нас было пятеро. Но об этом здесь лучше умолчать, чтобы не перегружать, так сказать, ткань повествования...


...Наутро в коридоре у туалета появилась меловая черта. Шептались, что прочертил ее сам Ильич, чтобы ограничить контакты с прусскими офицерами -- генштабовец капитан фон Планитц производил впечатление провокатора, способного разболтать об этой поездке кому угодно, лишь бы заполучить в обмен на проезжающих побольше немецких военнопленных.

Ехать до Засница на Балтике предстояло почти тысячу вёрст; многие уже задумывались о пополнении взятых в дорогу съестных припасов: обещания Платтена по мере удаления от Цюриха казались всё более сомнительными, немецкие виды за стеклами окон не располагали к иллюзиям. Опять всё упиралось в прусских офицеров: без их расторопности, а главное доброжелательности рассчитывать на обильный стол не приходилось. А тут еще эта черта на полу вагона. Шепотки не утихали...


...Потом отца перевели служить в Ленинград, город нервный и пасмурный. Целомудрием, как известно, Питер тоже не отличается; тут мои впечатления стало просто некогда осмысливать: мальчик, как говорится у классиков, "навидался видOв". Что касается теории, то она долгое время оставалась для меня совершенно закрытой книгой: Франсуазу Саган я прочел уже вполне взрослым и долго недоумевал, долистав книжку до последней страницы: неужели всё у них действительно так. "Ты наивный, просто как дурак!" -- заметила мне тогда супруга, с которой я неосмотрительно поделился впечатлениями...

Только что передали по радио: разбился самолет на Азорах. Я как раз наблюдал в обрезочной, как пакуют в коробки наш журнальчик, и от скуки возился с библией издания американской методистской церкви, изучая ее переплет: пластиковая корочка-обложка каким-то немыслимым образом соединялась с толстенным пакетом страниц -- ни клея, ни обычных в таких местах рыхлых тряпочек типа марли... В общем, чудеса техники.

Когда диктор закончил с новостями, книжка сама собой раскрылась в начале, и взгляд невольно побежал по строчкам -- "...Иехония родил Салафиила...".

Далее выяснилось, что Салафиил в назначенный срок родил Серуббабеля, тот -- Авиуда, Авиуд -- Елиакима, а Елиаким -- Азора. И после этого скептики говорят, что мыслеформы нематериальны! Салафиил рожает не просто Бабеля -- это бы еще держалось каких-то рамках... нет, он, вопреки всем законам природы, рожает Бабеля со странным для слуха префиксом, тот через какое-то время обзаводится праправнуком, и португальцы легкомысленно дают вновь открытым островам в океане его имя. И что? "Мана сеньге резултат", -- как величаво выражаются носители тюркского словарного багажа. На Азорах теперь катастрофа за катастрофой.

Легкость мысли у меня после кислоты просто необычайная. Шеф не нарадуется, хотя и старается не показывать этого слишком явно...


...Беззвучно исчез за окнами Зинген, в котором вагон прицепили к другому составу, и сразу за ним поезд потонул в Шварцвальде: так и пошли чесать по бокам синие ели, увешанные доверху рыжими, празднично поблескивавшими свежей смолой шишками.

В баденском Хаттингене сделали остановку. Фон Бюринг, едва дождавшись пока вагон станет, спрыгнул с подножки на перрон и помчался к вокзалу, придерживая одной рукой брякающую по мостовой саблю, а другой -- блестящий шлем со шпитцем, доставшийся ему в штабной каптёрской немного не по размеру.

Пассажиры прильнули к окнам, легкомысленно нарушая данные в Цюрихе Платтену обещания сохранять в пути инкогнито.

Наконец снова появился Бюринг. Теперь он шагал неспеша, ножны с колесиком на конце волочились по платформе, звонко отщелкивая сор и камушки, а руки лейтенанта оттягивали две громоздкие корзины. Шлем, наползая на глаза, сидел на голове крепко, отливая полуденным солнышком.

-- Каспада! -- Голос фон Бюринга вновь зазвенел. -- Каспада! Прашу угощатца... курка, млеко... яйки.

Пассажиры восторженно загомонили. Звякнул колокол на перроне. Путь теперь лежал в Штутгарт...


...Брак мой окончился весьма скоро, мы не сошлись характерами, и теперь предстояло как-то разъехаться. Я уже ночевал по знакомым и вскоре вновь закутил по-холостяцки: текила, немножечко кислоты... и, конечно, разумное, вечное -- то есть дамы и девушки. Удивительно, как скоро всё это сплелось в упругий клубок, которой, казалось, уже никогда не распутать.

На Гражданке* давали "гумилевскую" лекцию. Цыпин заехал за мной на своем потасканном "москвиче", по пути мы подобрали нашу протеже -- студенточку филфака, щедро одаренную жизнелюбием и формами, -- и через час уже толкались в тесной прихожей, среди множества шуб и пальто, остро пахнувших морозной улицей. "Этот русский запах снега...", как подметил много раньше в Париже дон Аминадо, он же Аминодав Шполянский, лирик, масон и эмигрант отчасти сатирического толка.

В дебрях путаных и еще не ухоженных новостроек в огромной -- по меркам советским -- пятикомнатной квартире, сдержанно меблированной потемневшими от времени пузатыми комодами, кривоногими креслами и банкетками, собралось около полусотни человек. Тут был даже рояль -- не потемневший, а вполне современный и потому отчасти профанирующий хозяйскую мебельную декорацию. Ждали кого-то из сподвижников теоретика пассионарности. Наконец он тоже прибыл, наскоро прикрепил к стенам кнопками большие листы оберточной бумаги -- и лекция началась.

На листах пестрели контуры географических карт с неровно заштрихованными очагами распространения славянских племен и их природных супостатов. Интенсивно-синтетические цвета толстых волоконных фломастеров, тогда едва появившихся, делали импровизированные карты необычайно нарядными. От славян к супостатам тянулись жирные и яркие стрелы. На глазах зарождалась империя.

С филфаковской девушкой, которой меня нагрузили знакомые за честь попасть на неофициальную и не заявленную где надо лекцию, мы по дороге болтали. У ее дома на Некрасова и Цыпин, и я галантно вылезли из машины, раскланялись, а затем пассажирка уселась на заднем сидении и мне из деликатности пришлось занять переднее место, справа от Цыпина. Сам не знаю, как моя левая рука непроизвольно завалилась за спинку сидения и оказалась сзади, так сказать на женской половине, но она тут же была ухвачена нашей спутницей, теребившей ее затем до самой Гражданки. Было неловко перед Цыпиным.


Назад на Некрасова мы добрались на удивление скоро, и когда я подвел нашу даму к подъезду ее дома, она вдруг снова вцепилась мне в руку.

-- Пойдем! -- Ее глаза раскрылись в пол-лица. -- Ну пойдем же! Чаю!.. -- Она чуть смутилась и выглянула из-за моего плеча. -- И вы, э... Цыпин, пойдемте... Если хотите...

Цыпин сослался на занятость: голосующей публики на вечерних улицах было достаточно, а каждый владелец автомашины чувствовал себя в те годы немного таксистом...


(* Гражданский проспект в Ленинграде и неформальное название прилегающих к нему кварталов.)


...От Штутгарта поезд круто взял вправо, на север, к Франкфурту. Из окон вагона на повороте пути стал виден почти весь состав -- а главное, окутанный клубами пара локомотив впереди, набирающий ход на пологом подъеме.

-- Мама... -- медленно и восторженно проговорил маленький Стеша, не отрываясь от оконного стекла. -- C╢est la а гиссен паровоз...

Злата Ионовна гордо оглядела присутствующих.

-- Oui, mon ange, le train est bon...

И она снова обернулась к собравшимся у окон вагона пассажирам.

-- Господа!

Голосок тридцатипятилетней революционерки был не лишен приятности. Папа Златы, мукомол Евно Левин, он же Бернштейн, в скромных условиях сельской Виленщины сумел вырастить яркую большевичку. Сарра Равич привычно завозилась в своем углу, подталкивая локтем Инессу.

-- Господа! -- продолжала Зиновьева. -- Вскоре Овсей Аронович введет вас в курс текущего международного положения. Милый лейтенант фон Бюринг принес нам со станции свежих газет, муж уже принялся за выписки.

Путешественники согласно закивали головами...


...Фрикции опускаю.

Когда мы снова уселись за стол в кухне, лица у нас горели.

-- Я тебе очень нравлюсь? -- просто и радостно спросила студенточка, поведя расширенными зрачками.

Я поперхнулся.

-- Подожди... -- моя новая дама возвела очи к потолку. -- Я тебе сейчас почитаю...

Она поднялась со стула, сложила руки в замок под высоко вздымающейся грудью, глубоко вдохнула и начала, немного подвывая и покачиваясь:


Разлет померанцевой ветки

И горечь нагая листа,

Назойливый запах соседки,

Вместилища льда пустота...


-- Классно! -- перебил я. -- Это твои?.. А "вместилище льда"... это холодильник?

Лицо ее слегка вытянулось.

-- Прости... -- тут же поправился я. -- Это я сам с собой. Знаешь... нарушения кровоснабжения. Со мной бывает иногда -- от нагрузки...

Она ласково улыбнулась.

-- Жаль... Я хотела... -- Она потупилась. -- Я хотела еще...


Пищит айфон: смс-ка, и не одна. У меня дедлайн по заметке в журнал пацифистов через неделю, а написано всего только семь страниц, и те не вычитаны. Название статьи -- "Социодинамика британских бомбардировок Рейнско-Рурской области в 1940-1944 годах". Кто это будет читать?! Неудивительно, что я так туплю и злоупотребляю текилой.

Кстати, у истории с гумилёвской лекцией есть продолжение. Цыпин после нее с неделю был не в себе от пассионарности и этногенеза, а потом вдруг выиграл гринкарту в Штаты и тут же открыл визу. Филфаковская студенточка выскочила замуж и тоже отправилась за рубеж. У нее к этому времени было пятимесячное пузико, а в нём девочка -- если верить ультразвуку.

Цыпин в Америке собирался возить различные грузы и вообще не вылезал из автошколы: права на грузовик с прицепом были уже у него считай что в кармане. Старый цыпинский "москвич" я получил даром. Он всё еще ездит, только мотор жрет немеряно масла, надо менять кольца. Кстати, и ключ от Цыпинской комнаты тогда тоже достался мне. Жизнь, как говорится, налаживалась...


...В Штутгарте простояли не менее часа. Вагонная скученность уже давала себя знать: дамы говорили друг другу колкости, курящие мужчины пытались пробраться в клозет без билета, чтоб подымить там всласть и в покое, у немецких офицеров лица всё больше деревенели. Что-то не так оказалось и с принесенным фон Бюрингом молоком: ближе к вечеру в туалет уже стояла очередь, а Ильич едва успевал выписывать всё новые и новые билетики на немецкую территорию. Но так или иначе треть пути по немецкой земле осталась позади, во Франкфурте планировалась ночевка в покое, в тупике, как это было в Зингене, и за следующие сутки пути Швеция должна была стать наконец вполне осязаемой...


...Иногда остро хочется чего-нибудь позитивного. Можно, наверное, попить зверобоя или хотя бы сдать анализы на серотонин, но всё это стоит теперь денег, которым, конечно, всегда находится лучшее применение. Так и живем в тревогах и скорби, как мушки или подводные рыбы из океана, из глубины... Там темно и сыро, и только тина и ил. Тина и ил...

Статья про бомбежки у меня с радиоканала. Там у нас вообще каждый день знакомства и интересные люди, да и пара случайных сотен тоже порой перепадает.

До него я работал в магазине охранником, но шеф не любил меня за гуманизм: приметив покражу, я тут же звонил в полицию и запирал двери, а не кидался коршуном на воришек.

-- Ты должен вцепляться мертвой хваткой... -- нудил директор. -- Иначе мы останемся без штанов. Вся покража вечно уходит ментам...

И тут как нарочно в тощей местной газетке, которую я подцепил где-то по дороге на службу, в глаза мне бросилось объявление: "Радиоканал ищет специалиста по звуковой технике для студийной записи".

"Опа!" -- довольно воскликнул я и покрутил головой. Дома в красивой железной коробке из-под печенья у меня хранилась бумажка, выданная еще в школе, на практике, -- по ней я числился звукотехником-стажером при кинотеатре.

Я позвонил в студию, мне назначили интервью, а дома я, аккуратно подскоблив справку, переправил "стажера" на "стаж 2 года".

На канале конечно тут же спросили трудовую книжку. Я виновато развел руками, но потом у них зазвонил телефон, за ним второй, началась какая-то неразбериха, и дамочка, что со мною беседовала, мрачно выдавила в трубку: "Я попробую...".

Я сидел в неудобном жестком кресле и глазел по сторонам. Дама аккуратно положила трубку на рычаг и взглянула на меня как бы в недоумении. Я широко улыбнулся.

-- Вы готовы к записи? -- вдруг проговорила она, все еще не совсем в себе после телефонного разговора.

Короче, меня взяли на радио с трехмесячным испытательным сроком, а шеф в магазине при расчете выдал мне всё заработанное до копейки, чего уж я никак не ожидал...


...Пока Зиновьев готовил политинформацию, а остальные пассажиры придремывали после обеда, Давид Сулиашвили, ухоженный мужчина чуть старше тридцати, уселся в проходе подальше от "кайзеровской зоны" на откидное креслице и что-то скоро застрочил карандашом в блокноте. Цхакая, направлявшийся из своего купе в немецкий угол, по пути легко потрепал молодого человека по плечу и что-то коротко сказал ему по-грузински.

Едва Цхакая скрылся в уборной, дверь в купе пруссаков открылась и фон Планитц чуть ли не силой втянул туда за рукав Бюринга. Сулиашвили прислушался и даже привстал: в купе у немцев разгоралась настоящая ссора. "Унмёглихь, -- злобно шипел на Бюринга фон Планитц. -- Ир ферхальтен ист шлихьт унмёглихь!"

Сулиашвили неслышно подобрался поближе к концу вагона и превратился в слух. Выходило, что по заданию прусского генштаба "милый" фон Бюринг, как его теперь с лёгкой руки Златы Зиновьевой называли почти все в вагоне, не должен был раскрывать пассажирам своей тайны: его владение русским следовало сохранять в секрете. А значит: следить, подслушивать....

Сулиашвили стало колко ступням. Он тревожно поправил себе галстук и всё так же бесшумно вернулся на свое место...


...Устав от попыток призвать меня к порядку и заставить отказаться от дурных пристрастий, попыток шумных и порой неделикатных, завершавшихся обычно жгучими слезами обиды, не оставлявшими меня вполне равнодушным, моя супруга собрала, наконец, принадлежавшие мне немногочисленные пожитки -- или часть их, представлявшуюся ей безусловно необходимой, -- и, набив ими чемодан, свезла его на такси к сопернице. Поставив чемодан перед ненавистной дверью и нажав кнопку звонка, супруга быстренько ретировалась, а я опять оказался вынужденным искать себе на ночь крышу.

Поселиться у "соперницы" не было никакой возможности: да и не по-людски это -- просить у дамы пристанища. Ситуация, однако, только казалась серьезной: карман мой весомо оттягивали ключи от комнаты в коммуналке, принадлежащей Цыпину, а сам Цыпин уже вторую неделю пребывал в жарких объятиях дяди Сэма, хотя еще и не подавал о себе никаких вестей.

Явившись под вечер в полупустую мансардную квартиру и раскланявшись в кухне с двумя оставшимися нерасселенными старухами-соседками -- мансарды тогда постепенно начали расселять, -- я обнаружил в оставленном Цыпиным коммунальном рае и кровать, и посуду, и даже кое-какие продуктовые припасы. Ни голод, ни холод мне, таким образом, не грозили, а кризис с супругой благодаря разъезду я считал в целом завершенным: теперь ей не нужно было дожидаться меня с работы и рисовать себе содомские сцены моей неверности.

Счета за газ и свет я назавтра оплатил на полгода вперед. Начинался новый, напитанный свободой и будоражащий незнакомостью период жизни.

...Старушек со временем действительно расселили. Теперь я платил за все шесть комнат, в ЖЭКе мной были очевидно довольны, а паспортный стол почему-то не слишком интересовался судьбой Цыпина. Ленинград -- большой город, за всеми не уследишь.

В самой большой комнате я, понятно, устроил гостиную, в которую натащил для антуража всякой дряни, включая два театральных софита, освещавших обычно вино и закуску. В спальне стояла огромная кровать, подаренная мне выезжавшей в новостройку старушкой. Имелось еще четыре пустых комнаты, в одной из которых я устроил выставку исподних маечек и прочих мелких вещей, которые без конца забывали навещавшие меня жрицы любви и просто знакомые барышни. Стоили все шесть комнат недешево, но в виду молодости и жизнелюбия с этой бедой я как-то справлялся.

Коридор коммуналки украшал потемневший от времени трехстворчатый шкаф, так называемый "ждановский", кто еще это помнит: недоброго стального вида зеркало посередке, с местами полупившейся изнутри амальгамой, -- и две дверцы.

Мебели мне в принципе не хватало, и в один прекрасный день я решил превратить коридорного монстра в уютную спальную обстановку. Из гаража прибыли тяжеленный воздушный компрессор, шланги и малярный пульверизатор, на полу были расстелены рулоны старых обоев, а сам шкаф разобран на отдельные легкоподъемные части. Цоколь и, так сказать, портал шкафа украшало некое подобие резьбы, и я, тяготея ввиду зыбкости моего благополучия к ампиру, решил выкрасить панели бело-кремовым, а резьбу выделить бронзой.

Через двадцать минут всё было готово. Дверцы и боковины сыро поблескивали, подсыхая. Я с блаженной улыбкой любовался своей работой.

И тут началось невообразимое. Старый шкаф не принимал ампира. Нитрокраска тянула теперь всё что могла из темного лака, которым пропитали дерево поколения коммунальных владельцев: сквозь ровный сливочный тон панелей одно за другим пробивались рыжие, оранжевые пятна. Жирный борщ со сметаной -- вот что это больше всего напоминало.

Открыв настежь все окна и одевшись, я отправился прогуляться...


...Техника у них на канале была старомодная, вскоре я с ней освоился, и дамочка -- или теперь уже Света, -- которая недавно еще требовала с меня трудовую книжку, легко и расслабленно улыбалась, усаживаясь в кресло напротив нужного человека, и так же и бойко щебетала в микрофон как настоящая заправская журналистка. Я, как тому и положено, сидел в наушниках за стекляшкой и при случае делал ведущей знаки. Света была хрупкой блондинкой -- с завидными формами и несколько "в возрасте".

Журналисток, как выяснилось, было всего трое: сама Света, работающая на полставки, и две стажерки-волонтерки, студентки -- легкие на подъем и всегда готовые служить: Люда и Катя. Кроме них имелся еще старший техник Хромов, выпускающий передачи в эфир, а в остальное время хмуро шатавшийся по студии. За старшим техником неизменно таскалась следом кошка шалавой окраски, Катин найденыш, которого та каким-то чудом оставила жить при нашем канале; живот у кошки обычно отвисал до самого пола, строгий Хромов иногда оборачивался к животному, как бы снисходя к его привязанности, и ворчал угрюмо: "Принесешь в подоле -- уши вырву...". Однако котят кошка выводила где-то вне помещений студии, исчезая порою на целый месяц.

С Хромовым мы не то что сдружились, но всё же пару раз выпивали; тогда он и разболтал мне всё что знал про нашу женскую половину. Обе студентки, брюнетистые, слегка усатые, прибыли в северную столицу из Краснодара, где, как известно, гуляет много разной крови -- тут тебе и греки, и армяне, и адыгейцы, и невесть кто еще. Свету Хромов звал за глаза "Светка Мангал", а когда я попросил пояснить идиому, он что-то изобразил руками, как бы крутя шампур, и добавил с обидой и ревностью: "Кавказцы возле нее крутятся как скаженные...".


-- ...Что вы всё пишете, Давид Сократович? -- ласково улыбнулась сверстнику-революционеру Злата Левина, выбравшись из купе, от сына и мужа, вдохнуть вольного воздуха в вагонном коридоре.

-- Да так... -- засмущался Сулиашвили.

Он стеснялся своего выговора, переходя при первой возможности на французский или немецкий, стеснялся своих литературных занятий, а главное -- своего духовного образования: он не только успешно окончил училище в Гори, из которого несколькими годами раньше выставили Кобу, но и поступил в Тифлисскую семинарию. "Если бы не страдания народа... -- часто думал он в одиночестве, -- кадило и епитрахиль, вот чем был бы я занят до самой смерти.

-- И всё же, mon ami... -- Злате не хотелось просто слоняться по коридору. Моложавый и скромный грузин ей импонировал.

-- Скорее мысли, Злата Евновна, -- не слишком понятно начал Сулиашвили. -- Для фактов еще не пришло время. Да и записывать их может оказаться опасно, ву компрэне? Хотя некоторые из наших порой говорят вслух такое, что...

-- И что же они говорят? -- не без кокетства подхватила Левина.

-- Ну вот Абрам Сковно...

-- А! -- обрадовалась Злата. -- Я знаю! Такой... с усиками, молоденький, еще нет тридцати.

-- Да-да, он самый, -- согласился Сулиашвили. -- Так представьте же -- он без конца мечтает о шиноремонте...

-- О чё-ом?! -- Лицо Левиной вытянулось в пренебрежительную гримаску.

-- Или вот Гоша Сафаров...

-- А что Гоша? -- тут же подхватила Левина.

-- Он просто болезненно бредит Уралом...

-- Как Уралом?! Каким Уралом?.. -- Лицо Левиной снова искривилось. -- Боже праведный милосердный единственный, как я от всего тут устала!

-- А еще говорят... -- уже не мог остановиться Сулиашвили, -- ...что женщина у нас будет свободна... что она станет, так сказать, общественным достоянием...


...Вернувшись домой с прогулки, я уже знал, что место ампира должен заступить конструктивизм: свежий воздух отлично прочистил мне мозги. Остаток вечера ушел на вырезывание трафаретов. Когда эта деликатная работа была завершена, из кладовки появилась аэрозольная упаковка черной краски, и через минуту двери и бока шкафа уже украшали надписи, с большим вкусом разбросанные вкривь и вкось с нарочитой небрежностью: "Шкаф-шифоньер трехстворчатый... Шкаф-шифоньер трехство... Шкаф-шифо...". Надписи перемежались звездочками почетного в те давние времена Государственного Знака Качества.

На следующий день я перетащил высохшие детали в спальню, собрал там конструктивистский шкаф в единое целое и развесил в нем свою одежду. Получилось красиво. То есть не то чтобы уж очень красиво, но как-то... захватывающе.

Первой оценила обновку моя супруга, любезно заехавшая ко мне после работы, чтобы передать мелкие остатки моих личных вещей. "Вот придурок! -- сказала она. -- Ну зачем ты шкаф испортил?" Я с довольным видом ухмылялся...

Однако любому раю однажды приходит конец. Моя хитрость с квартплатой вводила в заблуждение жэковскую бухгалтерию больше года, но слинявшего в Америку Цыпина бюрократы всё-таки вычислили: ему тоже, как и бывшим здешним старушкам, следовало расселяться.

Проблема крыши над головой вновь предстала передо мной во всей своей неразрешимости. Нужно было куда-то выбираться, ситуация с каждым днем становилась все более критической.

Самым логичным в таком положении было пуститься в загул. Я подразгреб дела на службе и теперь не пропускал ни одной вечеринки, ни одной пьянки у своих ближних и дальних знакомых. Первой совладелицей шкафа сделалась тогда Люська, служившая на полставки у реставраторов в Репинской академии: именно ее маечки разместились рядом с моими на полках живописного сокровища. Но потом Люськин муж что-то почуял, устроил супруге внушение... и тогда появилась Волшебная Птица: худая, скуластая, с наивными амбициями, по третьему заходу поступающая в Муху* и ночи проводившая со своими папками и мольбертами, а в светлую часть дня работавшая продавщицей в булочной на Васильевском. Шкаф вскоре принял и ее пожитки, и даже больше...

На чьем-то дне рождения, где нас познакомили, она тут же запросто разболталась, расклеилась, рассказала про пять или шесть несчастных влюбленностей, и что живет сейчас у знакомых, поскольку из последней нанятой комнаты ее преждевременно выставили.

И что тут такого? Ничто человеческое нам не чуждо. Я влез в цыпинский "москвич", отомкнул изнутри заедавшую пассажирскую дверцу, и вскоре мы уже, прогрохотав лифтом и миновав полутемную прихожую, обозревали мою огромную гостиную с софитами.

Она всё время болтала... "Пусть будет мужчина постарше, это ничего... Это даже гораздо надежнее". Я согласно кивал. "И знаешь, что он сказал мне на прощание, -- не умолкала она, -- ...ну, когда уже нужно было уходить? Не думай, сказал он, ни о чём, не плачь и ничего не бойся. Ты здесь, сегодня -- не зря... Ты просто Волшебная Птица..."

Наконец я отправил ее в ванную. День у меня выдался тогда настолько трудным, что когда она, замотанная в тюрбан из полотенца, явилась наконец в спальню, я уже похрапывал. В изголовье горел слабенький ночник -- ненавижу спать в темноте.

Тюрбан едва доходил Волшебной Птице до живота, ниже она предстала передо мной совершенно обнаженной. Я приоткрыл второй глаз и проснулся окончательно.

Несмотря на костистость, моя новая спутница проявила себя в ходе дальнейшего знакомства ласковой, нежной и пылкой, так что я ни минуты не пожалел о том, что пригласил ее в свою берлогу...


Утром солнце первым делом вышло из-за крыши дома напротив и ударило в мои окна.

-- Ой!.. Что это? -- Волшебная Птица, приоткрыв один глаз и сонно кутая подбородок в одеяло, дивилась моему конструктивистскому чуду.

-- Не видишь? -- спросил я с напускной суровостью. -- Шкаф-шифоньер трехстворчатый...

-- О-о! -- сказала она, обращая ко мне по-детски округлившиеся глаза. -- Я его... -- Она не сразу подобрала слово. -- Я его... хочу...


-- ...Нет, правда... -- снова начала она за завтраком. -- Тебе ведь всё равно отсюда съезжать, куда ты его потащишь? А у меня с начала месяца будет комната.

-- Хм-м... -- промямлил я.

-- Ну правда, правда! -- Она совсем разгорячилась. -- А ты будешь приходить его навещать... А хочешь, я дам тебе за него... -- она замялась. -- ...Тридцать рублей?.. Только потом, а то у меня сейчас совсем ничего нет.


Шкаф я перевез в комнату к Волшебной Птице на цыпинском "москвиче", на багажнике, снова разобрав его на отдельные досочки. Остальные вещи были перевезены в гараж, и уже пару ночей я оставался на работе, на сальном диванчике, -- лишь бы не возвращаться через весь город в свой опустевший рай.

А потом как-то вечером мне позвонил приятель и без предисловий предложил "посторожить" за символическую плату его новую, со всей необходимой обстановкой, кооперативную квартиру. Днем позже я уже пил чай в просторной светлой кухне, неторопливо раскладывал в пустых шкафах вещи и бумаги и наслаждался покоем и уверенностью в будущем.

Ждановский шифоньер мне навестить не удалось -- или адрес я записал неправильно, или Волшебная Птица снова куда-то переехала.


(* Художественно-промышленное училище им.Мухиной)


...Хрупкая, почти еще девочка, Леночка Кон, всего-то неполных два года в партии, краснея и пряча в ладони билетик в немецкую зону, бочком выбралась из купе и, мельком взглянув на Сулиашвили, легким топотком двинулась в конец вагона. Сулиашвили залился краской до корней волос. Усиевича, секретаря Цюрихской ячейки, он недолюбливал -- и за купеческое происхождение, и за университет, -- а Леночку тайно ревновал.

Злата Евновна пристально вглядывалась в окно, то ли считая себя выше конкуренции с "молокососками", то ли действительно ничего не замечая.

Наконец из купе с пачкой исписанных листов в руке появился Зиновьев. Ильич, Наденька и Инесса, как будто почуяв решительное движение товарища-партийца, тоже друг за дружкой выплыли в проход коридора.

-- Давид Сократович, дорогой, -- обратился Зиновьев к разом поскучневшему Сулиашвили, -- не затруднитесь постучаться во все купе к товарищам: политинформация начинается.

Злата Евновна по-прежнему не отрываясь смотрела в темнеющее вагонное окно.

Едва Сулиашвили добрался, легонько постукивая в двери купе, в конец вагона, как из уборной показалась Леночка, -- и снова смутилась, потупилась, закраснелась... да так и осталась слушать Зиновьева рядом с Сулиашвили. Поезд подходил к Франкфурту...


...На радио я как-то весьма быстро продвинулся: оказалось, что у меня "легкое перо", и на деньги спонсоров меня стали гонять в командировки за репортажами. Да и пера никакого не требовалось: мне просто давали с собой диктофон, дорогущий "Панасоник", который в поезде я клал к себе под подушку, чтобы не спёрли, а список вопросов для репортажа готовила мне Светка Мангал. Кто вместо меня сидел у пульта в студии? -- ну наверное Хромов, кто же еще. Наиболее интересное из передач мы собирали в тощенький журнальчик, который печатался тут же, через дорогу, и, поступив в ларьки с прессой, быстрёхонько разлетался, поскольку темы благодаря радиопередаче были у народа, как говорится, на слуху.

Вовсю катила перестройка, и служить корреспондентом оказалось совсем не так плохо: в кармане куртки у меня уютно болталось удостоверение "Пресса", открывающее кое-какие двери, к тому же и жалованье мне платили исправно и довольно щедро, видимо не совсем еще разобравшись в ценах. В общем, мне пришлось даже как-то подтянуться и начать работать "по-честному", что сперва с непривычки слегка меня напрягало -- это при том что гоняться за материалом не приходилось, он сам собой шел в руки, либо же доставался в инстанциях и учреждениях с необычайной легкостью: за шоколадку, за букетик фиалок, за обещание дать в номер журнала фотопортрет... работать вообще-то было легко и весело.


...Мура тем временем бросила библиотеку. Какой-то итальянский был у нее еще со школы, а потом, как оказалось, она последовательно и напористо зубрила его самостоятельно, чему немало способствовала мода на Челентано, Ромину Пауэр и многих прочих.

Мы пару недель не виделись -- и вдруг нос к носу столкнулись в метро.

-- Ну?.. -- спросил я, строго сдвигая брови. -- "Ты помнишь наши встречи?"

-- А я замуж выхожу...

Ее милые, целованные-перецелованные глаза лучились.

-- Тю... -- кратко отреагировал я. -- И шо воно такэ будэ?.. Будешь теперь жинка... а вин тоби чоловик?..

-- Перестань... -- она слегка скривила губы. -- Там всё нормально. Турин, свой дом, рекламная фирма. Он, правда, на восемнадцать лет старше... но и ты...

-- Что "ты"?.. -- изобразил я возмущение.

-- Не злись... И я тебя никогда не забуду. -- Лицо ее на мгновение опять сделалось родным и близким. -- Не надейся...

-- Bon arrivato... Per favore... Destra-sinistra... Чао, рагацца! Совет да любовь! -- выпалил я и спорым ходом двинулся к эскалатору, тут же поклявшись себе не оборачиваться.

Секунда... две... три... А потом эскалатор втащил меня под арку, и оборачиваться теперь можно было сколько угодно, Мура осталась внизу, на платформе.

Конечно, мы еще пару раз до отъезда поболтали с ней по телефону, но через неделю Мура реально уселась в самолет и отбыла с концами в Турин...


...На канале мне в тот день дали задание -- сделать материал о меннонитах. Получив билеты и командировочные, я с вечера побрился и в полтретьего ночи вызвал по телефону такси, а затем, найдя свое место в слабо освещенном ночниками вагоне, улегся, почти не раздеваясь, дождался отправления, неспешно перебрал в голове заготовки текста и вскоре провалился в сон...

Проснулся только к обеду. Помылся, чего-то поел, запил лимонадом. И отправился курить в тамбур.

Когда я вернулся, в купе уже возились новенькие, подсевшие на мелком полустанке. Я поздоровался.

-- Тепловоз, -- назидательно сообщал своим попутчикам невысокий вихрастый пятнадцатилетний паренек, -- толкает перед собой воздушную подушку, а следом за ним образуется разрежение... Поэтому людям с бронхитом и астмой не следует брать билеты в первый вагон.

Я снова вышел в коридор.

Вернулся в купе не сразу -- пусть осмотрятся, расставят узлы и достанут своих промасленных куриц... Когда я снова приоткрыл дверь, мужчина уже лежал на верхней полке и осторожно выражал опасение, что спуститься с такой высоты ему больше удастся. Женщина возразила, странно собирая слова в предложение:

-- Когда ты залез, так я думаю, что ты уже и слезешь...

"Шпионы какие-то..." -- мрачно подумал я...


...Евсей Аронович, с листками своего сообщения на отлете руки, пристроился у окошка возле ленинского купе и задумался. Могучий тевтонский молочный скот лениво пасся на свежей апрельской травке, напоминая Зиновьеву родной Кропивницкий, отцовскую ферму. Потом как-то само собой подумалось о Питере. "Я им устрою, дай срок..." -- зло прошептал он, как бы отряхиваясь, поправил пенсне.

Гоша Сафаров не сводил глаз со своего кумира. Фон Бюринг, приготовившись слушать, удобно устроился на откидном сиденье, и даже ни слова не понимавший по-русски фон Планитц выступил на полшага из немецкого купе.

-- Товарищи! -- красуясь перед Златой, со звоном в голосе провозгласил Зиновьев и откашлялся.

Ручка сортира на немецкой половине внезапно задергалась, дверь уборной распахнулась... -- и в коридоре появилось странное существо. Икры и бедра мадемуазель были туго, как в лосины, затянуты в голубые мужские штаны застиранного вида, верх тела от пояса также обтягивала странная эластическая сорочка под горло, без пуговиц или кнопок, девичьи прелести упрямо рвались из-под поддетого корсета наружу, на ногах сияли химическим цветом зеленые калоши с блестками и на толстой подошве, волосы были распущены и увенчаны сверху странными темными очками наподобие тех, что надевают в полет авиаторы

-- Гром и молния! -- заругался по-русски фон Бюринг. -- Грозовая погода! Доннерветтер!

Наденька появилась в это время из ленинского купе и, прошептав что-то Инессе, бочком подошла к Зиновьеву.

Евсей Аронович любезно склонил ухо к спутнице вождя, снова откашлялся и странным голосом провозгласил:

-- Господа! Кажется, у нас пропал Владимир Ильич...

Существо из уборной тем временем добралось до середины вагона.

-- Надежда Константиновна... -- внезапно как бы сама с собой, но всё же достаточно громко произнесла юная дама. -- Молодая...

-- Мы разве знакомы, барышня? -- вскинулась на чужачку Наденька.

-- Это провокация... -- едва слышно прошептал, вставая, Гоша Сафаров. -- Революция в опасности...

И он полез в карман за блокнотиком...


Когда в плане у Светы, который она получает непосредственно от нашего скрытного шефа -- никто, кроме самой Светы его никогда не видел, -- когда в этом плане возникают окна, мы обычно просто собираемся в студии на спонтанный корпоративчик с пивом и пиццей. Перед казенными выходными, если мы в эти дни не работаем, застолье иногда приобретает оттенок инфернальности, так что никто потом ничего не помнит, Катя и Люда порой танцуют на столах не вполне одетые... -- вот такой именно сабантуй у нас и случился на праздник дураков, то есть на первое апреля. Катя, нагрузившись шампанским до икоты, что-то самоуглубленно выплясывала на нашем большом рабочем столе, на котором обычно верстается материал для журнала, как вдруг в полутемном помещении посыпались из ниоткуда какие-то искорки, как будто бы в форточку влетела шаровая молния, затем мигнул свет, а когда он снова зажегся, Кати на столе уже не было: виднелись только пыльные следы ее зеленых кроссовок с блестками, четко заметные в лужицах пролитых на стол напитков.

Когда у нас вечеринки с кислотой, то еще и не такое, бывает, привидится, а Катю мы вообще всегда ищем: то она заснет на полу в операторской, то отправится скоренько через дорогу за сигаретами, а потом звонит через два часа и сообщает, что заехала каким-то чудом в Шушары: Хромов чертыхается, вызывает такси и едет ее выручать. Что у них за отношения -- никто не понимает, а они не считают нужным об этом распространяться. Вообще же известно, что Хромов, чтобы как-то гармонизировать конфликт с мирозданием, ходит по пятницам в "проститутошную", как он называет эту квартирку в Купчино, где стайка девчонок из области нелегким трудом пробивает себе дорогу к ленинградской прописке и месту под солнцем. Прописка теперь называется петербургской, но дела это не меняет -- клопы и комары никуда не делись, несмотря на советский период развития города; за это надо, наверное, сказать особое спасибо царю Романову Петру Алексеевичу.

В проститутошной Хромов неизменно напивается, дебоширит и среди ночи бывает оттуда выдворяем -- однако охранники очевидно ему симпатизируют, ибо бьют его редко, несильно и всегда затем вызывают Хромову такси.


Мы пошарили в поисках Кати по комнаткам и подсобкам, заглянули в чулан с пыльной студийной техникой и волей-неволей собрались наконец у сортира, дверь которого была заперта изнутри, а на стук в нее не возникало никакой ответной реакции.

Взломали дверь.

Уборная была безнадежно пуста, только поверх рулона утиральной бумаги висел или, точнее, покоился Катин нашейный шарфик из нежнейшего мадеполама. "Зачем снимать шарф в туалете?" -- помню, подумал я.

Затем вдруг снова посыпались искорки, как от бенгальских огней, запахло тухлым -- и в пару секунд в узком и тесном помещении вполне материализовалась легко узнаваемая фигура вождя мирового пролетариата в жилетке и с запонками. Ленин помигал, сощурился, как шкодливый кот, застуканный хозяевами в кладовой, покрутил шеей, очевидно проверяя ее целостность, оправил надетый поверх жилетки пиджачок и хрипло произнес:

-- Бонжур, медам-месье!

-- А где Катя? -- глупо спросила Люда...


...Здесь стоило бы еще рассказать об одной моей халтуре в Комарово, о старичке Сократе Аполлоновиче, легендарном сподвижнике Скрябина, и наших неторопливых беседах обо всем на свете в долгие, наполненные комариным писком вечера на дачной веранде, о девочке-студентке Гульке, бурно восполнявшей мне дефицит телесного, в будущем известной артистке театра и кино... рассказать про Машу-виолончелистку, про ее губы...

Но каждая Маша -- это новая сюжетная линия; их и так уже набралось до чертиков, а ведь планировались всего две: Сахалин и Азоры. Так что все эти байки останутся, полагаю, при мне -- до следующего раза, поскольку редактор четко сказал: "Полтора листа...", да и "пломбированному вагону" недолго осталось тащиться по Пруссии: скоро Штральзунд, за ним Засниц, а там -- паром на Мальмё; еще денек по шведской и финской железке -- и "здравствуй, Питер": Финбан, броневик уже выехал из замаскированного под распивочную каретного сарая, Аннушка на Садовой заплатила за масло... сейчас начнется. Так что закончим хотя бы про Сахалин...

Инесса, как утверждают источники, в 1889-м двинулась от парижского голода вместе с сестрой в Петербург, но по дороге как-то там потерялась и ввиду несвязной русской речи доехала до самого Хабаровска, откуда добрые люди переправили ее на остров: сказки о мужественных айнах, коренной сахалинской народности, читала юной Инессе ее бабушка по отцовской линии Пеше де Эрбанвиль, -- в Хабаровске на пристани Инесса так долго бормотала "ле Сахалэн, ле Сахалэн", что это в конце концов возымело свое действие, и если бы не Чехов, нечаянно оказавшийся в то время на острове с научно-этнографической экспедицией, большевикам, возможно, пришлось бы обойтись без женского отдела в ЦК, ибо кандидаток на этот пост можно было пересчитать по пальцам. За пару месяцев пятнадцатилетняя парижанка совершенно одичала среди сверстниц -- девушек-айно, которые уже упоминались в начале этих записок: перестала мыться и питалась, как и аборигенки, одним лососем и сырыми грибами; Чехову стоило больших усилий подманить ее французскими словами из его небогатого по тогдашним меркам галльского словаря и уже затем вернуть к действительности и даже доставить с оказией в Петербург к вящей радости сестры, тетки и будущего ее ухажера Женечки Арманда. Всё, что в книге Чехова сообщается об айнах, на самом деле надиктовано классику Инессой. Да и "чайка", собственно, -- тоже практически Инесса: барышня светленькая, с известными грёзами, но, так сказать, не без стержня...


...Ленин спал прямо на канале, в комнатке типа склада, где хранился записанный в студии материал, и встречал нас утром хмурый, помятый, но с греющимся в кофеварке кофе.

-- Владимир Ильич, -- не утерпела однажды Людочка, -- а правда что у вас... ну, люэс, говоря по-нерусски.

-- Сифилис через столетье не передается... -- веско и грубо возразил на это Хромов.

Ленин только развел руками...


...Я представился. Мои новые попутчики тоже. На ночь мужчину устроили на нижней полке, парнишка тоже забрался наверх и теперь тихо сопел, чуть хмурясь во сне, когда по лицу пробегали тени придорожных деревьев и построек. Поезд мягко отстукивал рельсовые стыки. Они попадались редко -- путь на этом участке был, как это называется, бархатный. Вроде бы не новинка, но если долго вслушиваться, возникает состояние какой-то недобуженности, а с закрытыми глазами -- полная иллюзия известных сновидений, когда нужно убегать или догонять, а ноги едва двигаются с места. Наконец всё купе погрузилось в тревожный дорожный сон...


...Через три недели я позвонил Муре на мобильник. Ее домашнего номера у меня не было -- такой у нас был уговор, чтобы не смущать миланского кавалера, и тут я не в обиде: уж сколько всего было вместе... да и вообще всё могло бы быть общим. Бывало, звонок в два ночи: "Дружок, ты спишь? Извини, не могу заснуть. Может быть ты приедешь? Или я?" Три семьдесят стоило на такси, то есть тридцать семь тысяч. А порой и заплатит сама, мою руку с купюрой отводит -- не надо, мол, я только что за экскурсии баксами получила. Это редкость вообще у дам.

В общем, звоню на мобильник. Отвечает электроника: дескать "Informazzioni gratuita", ваш абонент недоступен, трубок не снимает, находится неизвестно где.

Недолго думая, я написал в Красный Крест. Не то чтобы накликивая... эту штуку мы знаем -- типа чего боишься, от того и пострадаешь... Но куда было еще сунуться?

Красный Крест ответил оперативно. Дескать, занимаемся перемещенными лицами и пострадавшими в инцидентах и вашу дорогую Муру искать никак не можем. Обращайтесь в посольство или куда-нибудь там ещё.

Пришлось призадуматься и посоветоваться со знающими людьми. Тем временем уже ежедневно звоню на мобилку и слышу всё те же "informazzioni gratuita". А потом номер и вовсе замолчал. И я позвонил в посольство.

Она меня всё уверяла, что, мол, tutto bene, паспорт, мол, после регистрации сразу итальянский и все права европейца вот у нас теперь где...

Я долго переводил дух, когда в посольстве мне без лишнего базара сказали, что про гражданку Муры в Италии сведений нет. То есть как турист она, может, где-нибудь и числится, но только не в итальянском посольстве. А фамилии Муриного мужа у меня никогда и не было -- то есть вслух Мура, конечно, ее упоминала: Аванти... Морденти... -- но записать я это не удосужился.

Цыпин как раз прислал бабла на год, чтоб платить за его комнатку, с просьбой лишнее сохранить. Я тут же оформил туристскую визу и вылетел, нет долго думая, в Турин.

Мура жила в какой-то глухой деревушке в семидесяти верстах от города, и я взял напрокат недорогую машинку. Ландшафты радовали глаз, а цель моя с каждой минутой часом становилась всё ближе...

Ничто на свете не имеет того исключительного значения, которое нам свойственно ему придавать. Эта фраза, по слухам принадлежащая фантасту Бредбери, исподволь -- и совершенно независимо от меня, -- будучи раз услышанной, месяц за месяцем деформировала мое сознание, постепенно переплавляя юношескую порывистость в мудрость и степенство. "Не парься" или "Забей!" -- в те годы еще так не говорили, но без сомнения уже думали, и итальянский сюрприз, или "итальянское открытие", как я его потом стал называть, не произвели на меня того ошеломляющего эффекта, которого можно было ожидать, а лишь умножили сонм недоумений, и так уже накопившихся в памяти.

Тем временем совсем стемнело, и я, съехав на ближайшую парковку, решил скоротать ночь до утра, чтобы не являться Муре ко сну, как киношное привидение.

Теперь, задним числом, я вижу, что как бы подсознательно оттягивал наше свидание: утром долго беседовал у стойки с буфетчиком в кафе, сверялся с картой -- и наконец в начале девятого бодро вкатился на мурину улицу...


...В то утро в студии нас поджидал сюрприз: из-за спины Ильича нам улыбалась дамочка лет тридцати пяти.

-- Знакомьтесь, товарищи... -- немного смущенно проговорил Ленин, -- ...наш революционный соратник Зина Левина...

-- Радомысльская, Злата Евновна, если не возражаете... -- поправила Ильича Зиновьева.

-- Евновна? -- тревожно переспросила подкованная Людочка. -- Азеф?..

-- Ну что вы, милочка, -- задиристо возразила Злата и нарочито захихикала. -- Не всякий Евно -- Азеф. Мой папа был порядочным человеком. И весьма состоятельным.

Хромов незаметно, как ему показалось, принял стойку.

-- Радомысль?.. -- не унималась эрудированная Люда. -- Это замок... кажется под Житомиром... Он ваш? Ну, то есть был ваш.

-- Ну почему же был? -- покровительственно усмехнулась Радомысльская. -- Он и сейчас... Да и Житомир тоже наш...


...Злату Света после кофе и круассанов потащила в студию, к микрофону, и принялась вытягивать из нее истории про Женеву, Лозанну и всё прочее -- пока просто на ленту, в запас, без эфира. Ильич слонялся по студии, всем мешая, и по десятому разу повторял, что послезавтра, третьего апреля, ему в одиннадцать вечера следует быть на Финляндском.

-- На метро доедешь... -- наконец буркнул переутомленный событиями Хромов и добавил вполголоса: -- Нету масти -- не разевай пасти.

-- А можно без мата? -- скривила в гримасе лицо Светочка. -- И типа без этой кондовой лексики с зоны по ходу. В тюрьму захотелось? Накличете!


...Дома вокруг были сплошь частные, с заборами, клумбами и собаками во дворе. Где-то уже лаяли...

Муру на крыльце за невысоким заборчиком я узнал сразу. На моей милочке был легкий утренний халатик не длиннее середины бедра -- пастельного персикового тона, полупрозрачный. Затем из буколически стилизованной двери домика выперлась задом вперед затянутая в черную кожу дородная мужиковатая девка с какой-то тяжелой коробкой в руках. Отставив коробку, итальянка распрямилась, решительно обхватила Муру за шею... и впилась ртом в ее губы.

Я боялся моргнуть.

Наконец они расклеились, итальянка двинулась к стоящему у гаража чёрно-лакированному джипу -- и тут Мура увидела меня.

Мура слегка близорука, поэтому, полагаю, она не увидела меня в точности, а скорее почувствовала. И тут же скрылась за дверью. Итальянка тем временем задрала кверху гаражные ворота, нагнулась и, выставив для обзора крепкий обтянутый зад, принялась рыться среди стоящих в гараже на полу картонок, канистр и баночек.

Мура отсутствовала секунду. Теперь она стояла на своем буколическом крыльце, уперев руки в боки и водрузив на нос сверкающие в утреннем солнышке очки.

Это продолжалось три секунды -- вдох... выдох. Сомнений не было. Мура узнала, кто к ней приехал...

"...Никогда не забуду. Не надейся...", только и успело пронестись у меня голове -- и тут Мура, коротко взглянув на всё еще торчащий из гаража обтянутый зад кобла, встряхнула в мою сторону рукою. Потом еще и еще раз. Так отмахиваются от мух. "Вали! Вали отсюда! Только тебя еще тут не хватало..." -- внятно артикулировали ее губы.

Итальянская девка снова выпрямилась, помассировала тыльной стороной ладони поясницу, покрутила туда-сюда головой, затем дернула на себя дверцу джипа, взобралась внутрь и принялась устраиваться и умащиваться за рулем.

Как я доехал домой -- не помню. Ничего не помню...


Мура мне чудилась теперь в каждой похожей по фигуре девчонке -- в стайках ждущих позднего автобуса на остановках, в очереди на маршрутку, в мрачных подземных переходах -- везде, где было потемнее. "Вернулась..." -- вздрагивало сердце. Ноги немели, я замирал, вглядываясь, -- и каждый раз конечно же ошибался. Происходило всё это скорее сослепу; я тоже, как и она, слегка близорук, а очков на улице не ношу -- отсюда и наваждение. Ну, или по какой-то другой причине.

Женщины любят поговорить о предательстве. Я в этой связи склоняюсь скорее к римскому или попросту к уголовному праву: нарушил присягу -- всё, ты предатель. А если не присягал, то и взятки гладки -- ведь женщинам не приходит в голову податься в монастырь, если они, к примеру, кого-нибудь разлюбили. Они спят теперь с новым любовником, а бывший считается "предателем", поскольку "осквернил", "надругался"... и вообще имел что-то со своей секретаршей. В правовом отношении тут полная путаница.


...Об этом я не задумывался: с годами как-то всё больше устаешь жить -- мир вокруг уходит от нас много раньше, чем мы от мира. Всё меньше остается по-настоящему дорогого, а то, что было дорого раньше, утрачивает яркость и привлекательность, становится плоским и даже пошлым. "Кризис среднего возраста", переоценка ценностей -- подходящее время, чтобы угодить на пару месяцев в психушку с неудавшимся суицидом или просто с белой горячкой. Главное, что совершенно не хочется разговаривать -- ни с кем и ни о чем. Это в работе корреспондента большая помеха.

...Солнце вставало. В небе вовсю носились мелкие птички, по лугам разболтанной походкой двигались коровы, из лесосек выползали подернутые росой бульдозеры. Из коридора тянуло особым железнодорожным дымком -- проводник растапливал титан.

Обычно я по утрам ничего не ем, но в поезде происходят странные вещи. Лежащий на полке поперек движения вагона человек, оказывается, подвергается воздействию совершенно необычных для организма ускорений, желудочный сок омывает те отделы желудка, которые в привычной жизни нормального гражданина недосягаемы. От неожиданности возникает чудовищный аппетит. Сходные явления бывают у акробатов и космонавтов. Всё это объяснил мне вчерашний вихрастый паренек, и я с успокоенной совестью притащил из ресторана пять бутылок пива и кучу разнообразной снеди. Две бутылки еще и сейчас позвякивали на столе. Я потянулся, ухватил бутылку и, воспользовавшись кронштейном своей полки, деликатно сдернул пробку. От хорошей порции пива ощущение недобуженности постепенно возникло снова. Даже ландшафт за окном, казалось, побежал медленнее.

Ландшафт, кстати, сильно изменился. Все свободное от деревьев пространство занимали теперь одноэтажные серые строения с редкими оконцами. Они вплотную подступали к дороге и уходили вдаль нестройными рядами.

Замелькали вокзальные постройки, и поезд остановился. Я перегнулся поудобнее и прижал лоб к стеклу.

Вдоль путей шагал мужичишка в ватнике. Увидев меня в окне, он задрал голову, показав щетинистый кадык, и что-то проговорил, угрожающе размахивая крепким заскорузлым кулаком. Начинались постперестроечные пограничные инциденты. Мы въезжали в сопредельное государство.

А еще через час я попрощался с соседями и вышел на мелкой незначительной станции.


На самой окраине этого городка, затерявшегося среди покрытых весенней зеленью полей и усеянных молодыми почками рощиц, приютился ветхий домишко, вросший тылом в полуразрушенную, проросшую вьюном стену старого пакгауза. Автобус приходит сюда, на конечную остановку, лишь раз в два часа, а по выходным и вовсе дважды в день.

Голубеет бездонное небо. Подъезжает и останавливается автобус. Не торопясь, степенно, с просветленными лицами из него друг за другом выбираются два-три десятка пассажиров. Так же степенно направляются они к скромному домику у пакгауза. Женщины стройны и одеты с пуританской строгостью, мужчины подтянуты, широкоплечи, почти в каждом чувствуется недюжинная сила воителя, привычного к тревогам и лишениям нашей беспокойной жизни.

Я присоединяюсь к ним возле дверей домика. "Здравствуйте! -- говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь. -- Я НН., журналист. Вы позволите мне присутствовать на службе?"

Ответом мне -- открытые, заинтересованные, улыбающиеся лица. Пожилой, убеленный сединами прихожанин, стАтью и одеждой напоминающий бывалого моряка, радушно растворяет двери домика, пропуская меня вперед.

Я представляюсь "хозяину" дома, средних лет человеку с открытым, полным любви взором, облаченному в длинные просторные одежды. "НН.? -- переспрашивает он, бегло взглянув в мое удостоверение. -- Как же, как же... читал ваши заметки. Многое очень верно ухвачено... Проходите и устраивайтесь".

Наскоро записав начало очерка, предназначавшегося для клерикального журнальчика, я действительно прошел в молитвенный зал, где сорок минут проповеди вертел головой и предавался размышлениям, а затем попрощался с паствой и отправился шарить по магазинам. На периферии порой удается наткнуться на немыслимые редкости. Тем более что назавтра мне предстояло на целую неделю отправиться в район и таскаться по нему, собирая фольклор, -- уже для другой организации...


...Разговор в студии притихает, все присутствующие как-то разом задумываются о своем. Я вспоминаю Муру, Машу, Гульку и подливаю себе в пластмассовый стаканчик колы. "Один лаконичен и точен, -- бегут перед глазами строчки чьей-то рецензии на разбросанных по столу листах, -- а другой под настроение может запустить бесконечным, как удав-констриктор, сложным предложением. И вот уже в беспощадных кольцах сложно-подчинённо-сочинённого визжит от ужаса метафора, завидев открытую пасть глагола". Ну... наверное так.


Провидение мало напоминает благотворительность и потому тасует и мешает наши судьбы без мысли и умысла, как шары в лотерее, -- выходит из этого какая-то дрянь, которая заставляет если уж не всерьез страдать, то поневоле выполнять какие-то нелепые действия, совершать дурацкие поступки. Ну кто мог подумать, что Муре что-то сорвет крышу? Она ведь уверенно двигалась к браку со мной, терпела соперницу, спала, кроме лета, чуть ли не каждую ночь у меня, то есть "дома", как она сама это называла. К таким вещам привыкаешь, привязываешься, -- в дороге, в командировке вдруг вспоминаешь об этой Муре, в сельпо при случае покупаешь ей раритеты-подарочки, и вообще постоянная женщина в доме модулирует, как говорится, твои собственные волны... И тут вдруг такие сюрпризы!

Конечно, личные проблемы и комплексы -- не лучший повод для литературных экспериментов, но, спрашивается, что у нас есть в запасе, кроме рефлексий? Некий образ меня тяготит -- и я хочу его растрепать, подарить, обезличить, превратить в общественное достояние. "Это для меня уже литература", -- говорила одна тётка и легко, как о книжке или кинофильме, рассказывала о чем-то личном, в прошлом шибко насыщенном эмоцией.

И что ей в этой итальянской дурище? "Неутоленных тел переплетенье расторгнется тревожно и брезгливо..." -- как написал Рильке. Так оно непременно и выйдет...

Вот в общем и всё. Филфаковская студенточка отдала ребенка в сад для одаренных, Гуля давно уже играет на сцене, у нее муж и ребенок. Маша с виолончелью -- в Голландии и даже купила там домик, я дважды гостил у нее по неделе. А я вот сижу порою -- и просто не знаю, чем бы заняться. Не оставляет чувство какой-то вселенской тщетности, бессмысленности... что, конечно, неудивительно, если задуматься о протонах, радионуклидах и всём таком прочем...

Да, примерно так. Можно, конечно, пропить курс женьшеня или записаться к психологу, но что-то я сомневаюсь, что правда -- в женьшене. Одна из знакомых постарше резонно советует мне заняться чьей-нибудь чужой бедой: убогими, психами...

Кажется, жизнь не удалась... Однако "попытка засчитана", как бодро выражаются спортивные комментаторы. Вот и Светка-Мангал всё заметнее меняется в голосе, когда мы случайно оказываемся в студии наедине. А я ведь ее совсем не знаю... просто не было ни случая, ни повода присмотреться или прислушаться.

В Иностранный Легион меня, вероятно, не возьмут уже просто по возрасту, да и французский я вряд ли выучу. Хотя... Пожалуй вот: Светку можно бы пригласить в турпоездку по Франции, а по срокам заранее подгадать собеседование в Легионе. Так сказать, приятное с полезным. Пускай-ка они мне дадут год срока освоить французский -- а там посмотрим. Всё-таки цель... Да и Светка -- вряд ли она станет отказываться от поездки. Или двинуть с ней сразу на Азорские острова? Где хоть они, прости господи?..


...В Берлине простояли почти сутки; все устали от скуки и безделья, ссорились, раздражались -- и только Зиновьев с Катей, усевшись в коридоре на соседние креслица, без конца толковали о чем-то. Немцы в Берлине отсутствовали всё время стоянки, очевидно докладывая руководству о ходе транзита. Перед входом в вагон на платформе угрюмо топтались два рослых прусских кирасира, приставленные охранять пассажиров. Моисей Харитонов сунулся было сгонять за кипяточком, но кирасиры, строго прошипев "цурюкбляйбен...", в дискуссии вступать отказались. Бегство Ильича и Златы уже обсудили вдоль и поперек, Стешу взяла к себе на время Вера Морточкина, Зиновьев же со зла набросал вчерне новый состав правительства и теперь объяснял его Кате, которая жалась к ответственному работнику аппарата ближе и ближе. Надежда с Инессой шушукались в дальнем от немцев углу, планируя контрмеры.

Наконец явились оба сопровождающих -- сытые, гладкие и довольные, -- уселись в коридоре у своего купе, вальяжно отстегнули сабли, приставили их к стенке и без предисловия затеяли оживленный разговор о колбасах -- только и слышалось: "лебервурст... шинкенвурст... блутвурст..."

Когда поезд наконец тронулся, пассажиры, коротко пожелав друг другу доброй ночи, мигом разошлись по своим купе. Назавтра предстояла встреча с Балтикой, парСм на Мальмё, Швеция...


Я задумался о дальних краях и вскоре как-то невзначай припомнил Салафиила, Авиуда и еще кого-то... Мир в общем-то един, как я считаю: если в одном месте что-то убыло, в другом непременно прибавится -- иначе с чего бы все кругом талдычили об энтропии? Вещи это серьезные, они требуют неторопливости и покоя -- а мы всё носимся без конца и смысла, в то время как давно сказано: "всё тлен, прах и суета сует". Ибо человек, рожденный женой, кратковремен и исполнен печалями.

Я поднялся, потер глаза, затем погасил свет в студии, дернул у двери рычажок сигнализации -- и вышел вон на ночную улицу.


В событиях на площади у Финбана мне поучаствовать не удалось: как раз подошла моя очередь дежурить по студии -- но о них мне подробно наутро рассказала Людочка. Едва только поезд с революционерами остановился у перрона, ленинский вагон окружили ряженые в масках из тыквы, как на Хелоуин. Еще больше неразберихи вызвал тот факт, что в толпе на платформе встречающие узнали Ленина, которому, собственно, надлежало появиться именно из этого вагона. "К нам приехал, к нам приехал... Лев Давидович дорогой..." -- грянул сдуру неизвестно кем заказанный цыганский хор. Ильич поеживался, Злата Ионовна пряталась за его спину, Хромов как обычно хмурился.

Наконец из вагона стали появляться пассажиры: Наденька, Инесса, Цхакая, Сарра Равич, Абрам Сковно, Леночка Кон под руку с Усиевичем, оба грузина -- старый и молодой...

-- Здрасте приехали... -- недовольно проговорил Хромов, когда со ступенек на перрон сторожко и зябко спустилась последней Валя Морточкина. -- А где же Катя?

-- И где наконец Евсей Аронович? -- подхватила Радомысльская.

Еще пару минут встречающие недоумевали, но тут из двери вагона наконец показались Зиновьев и Катечка, оба не по погоде распаренные и красные.

Не глядя на Хромова, Катечка бодрой рысью, сопровождаемая стайкой революционеров, двинулась к выходу из вокзала. Ленин со Златой, Людмилой и Хромовым уныло потащились следом за ними.


Броневик уже красовался на площади. Его окружала немалая толпа ряженых в масках.

"Путь к моему сердцу лежит через оральный секс..." -- раздраженно втолковывал на ходу Хромов вцепившейся ему в руку Злате.

Наконец подобрались сквозь толпу вплотную к броневику.

И тут Катя, вероятно припомнив уроки истории, спортивная и гибкая, в своих ядовито-зеленых кроссовках с блестками, метнулась к подножке машины. Дюжина сильных заботливых рук подхватила ее и помогла взобраться на башню. Площадь мгновенно затихла.

-- Товарищи!.. -- напрягая голос, торжественно возгласила Катя. Помятый и как бы потерянный Ильич вяло крутил головой наподобие опившейся водой лошади.

-- Ленинградцы! -- звонко продолжила Катя. -- Довольно! Хватит! Ни одного бездомного кота больше на наших улицах! Всеобщая стерилизация! Здоровый кот -- это кастрированный кот!

В толпе раздались отдельные хлопки.

-- Каждой крестьянке -- по крестьянину! -- не унималась Катя.

Толпа загудела.

-- Каждому крестьянину -- по дополнительному ху...

Конец фразы потонул в одобрительном реве толпы. Вверх полетели шапки. Над деревцами набережной ясно виднелись ярко освещенные башни орудий и непомерно высокие трубы "Авроры", тихим ходом идущей с Малой Невы по течению в сторону залива.

Хромов выпростал руку, зажатую подмышкой у Златы, и стал пробираться к стоянке такси.

-- Ты куда? -- окликнула его Людочка.

-- В Купчино, в проститутошную... -- недовольно оборачиваясь, на ходу пояснил Хромов.

-- А как же я?! -- недоуменно воскликнула вслед Злата Ионовна.

-- К мужу иди... -- буркнул, не оборачиваясь, наш ответственный за эфир.


Свете я позвонил поздно вечером и без обиняков объяснил ей задуманное.

-- Почему нет? -- ответила Света, немного подумав. -- Один раз живем... А эти Азоры вообще могли бы быть наши, их Николашке предлагали однажды купить. Катались бы сейчас туда как в Финку или в Турцию. Но у нас же всегда так: Аляску сдуру продали, а Азоры сдуру не купили, теперь вот лапу сосем на одном "Дошираке"...

Она подумала еще немного и наконец добавила:

-- Ты вот что... со звездами в отеле не парься, пусть будет скромненько, но бронируй лучше два номера. Кто тебя знает -- может быть ты храпишь. И чтоб ВайФай везде, конечно...

-- Слушаюсь, моя королева! -- бодро отсалютовал я. -- Доброй ночки...

-- А хочешь, сейчас приезжай... -- перебила она. -- Ну что?.. И с храпом как раз проверим...

-- А что? -- в тон ей ответил я. -- Один раз живем...

Я ласково попрощался, дал отбой, глотнул немного текилы и принялся собираться.


3