# Мне нужен завтрашний день

Ксения Анатольевна Татьмянина

"Каким был бы мир, если все бы были как я?" - этот вопрос мучает Улли, девушку, которая не знает дня, когда умрёт, в мире, где каждый наделён этим знанием. Она бежит от собственных страхов, и попадает в историю с вызовами Смерти, по заявкам которой должен ездить таксист Урс, которому остались на этом свете считанные дни. Зачем и почему? Сплошные загадки, и каждый из них должен для себя разгадать. И, быть может, Урсу и Улли удастся поколебать устои мира, если только она найдёт ответ, а он вспомнит последние строчки детского заклинания. В живом городе, меняющем свои улицы по приказу они сталкиваются с врагами и друзьями, с живыми и мёртвыми, с чудесами жизни и самыми простыми её проявлениями. Она проклята, он обречён, - но между ними есть обещание быть вместе до последнего завтрашнего дня.

МНЕ НУЖЕН ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ


из-за услышанной песни


из-за цветка бессмертника


из-за жребия, выпавшего на Д.М.


Сим троим посвящается.


Храм она всегда посещала один и тот же, но больше так никто и никогда с ней не заговорил и к ней не вышел.


она


Ее собеседник был пьян и скучен, но он был красив и платил за выпивку. Это приятно, пусть Улли и сама могла заплатить за себя раз по десять, потому что деньги позволяли. Имя мужчины она забыла, с той минуты, как он представился, только безразлично смотрела в его добрые, как у собаки, глаза и думала о постороннем: о бармене.

Это был всего первый вечер, как она вернулась в город. Буквально час назад она еще ехала в рейсовом автобусе, не взяв с собой из лицея ни одной ненужной вещи. Деньги, карточка, тушь. И то, что на ней надето. Не доезжая до центра, Улли вышла в городе на краю, и это первое заведение, где она собиралась скоротать ночь, как тут же зацепило знакомство по стойке. Гостиницы были далеко, ложиться спать было страшно, Улли сразу решила пить и развлекаться, не думая ни о чем.

А тот, кто разливал напитки в этом баре, был потрясающ, в его глаза, как в глаза собеседника, она спокойно смотреть не могла. Только зайдя сюда и только бросив на него первый взгляд, Улли словно попала под магнит, и вся ее натура потянулась к нему каждой клеточкой, так предательски обозначив - в чем слабость всего железного. А она считала себя таковой.

? Мне так скучно, вся жизнь как серое небо, кажется низким, но недосягаемо... Мне еще жить сорок семь лет. Много?

Улли сложила губы в гримасе "не знаю" и спешно отхлебнула коктейль из бокала.

? Поедешь со мной? ? Неожиданно спросил мужчина. ? Ты красивая девушка, очень... А я один.

Одинокий и незнакомый друг тоже забрел сюда по воле случая. Бар "Крепость" приютился в одном из самых неприметных кварталов. "Крепость" не сияла неоновыми вывесками, смотрелась совсем одиноко и необычно со своим висячим фонарем у входа, обладала маленькой площадью, по сравнению с привычными заведениями, и маленьким ассортиментом спиртного. Но здесь было уютно, оттого что тихо. Музыки не было. Незнакомца, как он сам сказал, во всех центральных барах и клубах уже все знали, начали бы приставать... Он искал нового в жизни, интересного. "А пришел все к тому же пресловутому алкоголю... как и я" - подумала Улли. Она сделала вид, что прослушала вопрос.

? Налей-ка мне еще. ? Пользуясь случаем, девушка протянула бармену пустой бокал и лишний раз взглянула на него. Он пьянит сильнее.

Молчаливость и неулыбчивость этого человека за стойкой добавляла ему своеобразного шарма. Черные брови, черные волосы, глубоко посаженые глаза, матово-карего цвета, и губы - тонкие, всегда поджатые, строгие. Улли смотрела на него несколько мгновений и гасла, - такой мог быть апостолом и вести за собой миллионы, а мог быть и демоном, гонящим эти миллионы впереди себя... Она отвела взгляд, и вновь обратилась к собеседнику, который разговаривал с рюмкой, а не с ней:

? Ты когда собираешься отсюда уходить?

? А что?

? Вызывай такси, я поеду с тобой.

Улли решила согласиться, даже не отдавая себе полного отчета, - зачем. Он милый, ему на вид около тридцати всего, почему бы и не воспользоваться возможностью переночевать где-нибудь в дорогой квартире, а не в дорогой гостинице? Вторая порция коктейля выпилась так же, как и первая, в несколько небольших глотков. Девушке теплее от этого не стало, даже наоборот, повеяло холодком от мысли, что она сознательно идет на риск с этой легкой связью.

? Сейчас, ? он попросил у бармена телефон, со второй попытки набрал номер и попросил поскорее доставить машину ко входу.


он


Его машина была его обителью. Он думал о ней, как о доме, и это единственное, что у него было... Урс казался беспечальным, как бывают беспечальны, по сути, безразличные, застывшие внутри себя люди. Это был очередной вечер из сотен других уже прошедших, и единиц из тех, что еще будут. То, что вошло в многолетнюю привычку, не исчезало и сейчас, и потому таксист, зябко заворачиваясь в куртку, пытался уснуть на откинутом сиденье и изредка поглядывал на запотевшие окна. Спать хотелось, но уснуть - нет. Жалко было тратить часы на сон, на бесполезный отдых, хотя, с другой стороны, он понимал, что думать ему не о чем, вспоминать не о ком и все-все окончательно и бесповоротно растворилось в сером цвете. Это был цвет-камень, две маленьких серых могильных плиты в его глазах, что-то мертвое, ушедшее в забвение и не порастающее даже мхом, - хоть чем-то живым и меняющимся.

Неожиданно зашипело:

? Кто рядом с баром "Крепость"? Семнадцатый?

Урс вздрогнул. Отключенная рация дала странную ошибку, мигнув лампочкой запроса.

Он не поленился приподняться и выключить ее снова. До диспетчера видимо не донесли информацию о его увольнении. Вчера он оставил работу, не получив выплаты. Деньги, на которые он рассчитывал еще протянуть, обошли его карман стороной, и теперь Урсу ничего не оставалось, как прокатать полный бак бензина и умирать от голода.

? Семнадцатый?

Дрема прошла. Не было ни злости, ни малейшего раздражения, он бы и дальше продолжал слушать этот голос, но опять же сработала привычка отвечать диспетчеру. Тем более что позывные повторялись, и он взял тангентку.

? Семнадцатый?

? Я семнадцатый... девушка, я больше не работаю в вашей фирме, передайте вызов другому.

? Ты ближе всех к "Крепости", забери клиента.

? Откуда вы знаете, где я нахожусь?

? Забери клиента.

Подумав, Урс решил, что можно и забрать - из бара пьяные, случается необдуманно расплатиться, а фирме он ничего не должен, вся касса в карман. Почему бы и не воспользоваться возможностью пережить несколько дней более менее сытым?

? Вызов принял, еду...

Звук мотора вернул его в рабочее состояние, и по бокам стали взметаться серые крылья рассеченных тупыми колесами луж. "Уже не еду, уже лечу..." Фары освещали дорогу, машина покачивалась и подпрыгивала на неровностях покореженного асфальта. Была осень. Потирая веки, Урс тускло поднимал взгляд на светофоры и иногда осторожно заглядывал в зеркало заднего вида.

Он был чудом природы, феноменом физических и химических процессов. Его глаза меняли цвет от всего - чувств, эмоций, настроения, боли, наслаждения... он знал об этом и всегда ощущал смену, но только не видел. Урса завораживали зеркала, фото и видеокамеры, как дудочка кобру, он цепенел, его радужная оболочка превращалась из темно-серой в светло-серую, она почти белела, покрываясь изморозью. Самого же накрывала пелена туманного времени и неосознанного существования. Никогда он не видел перемену своих глаз своими глазами, потому что не мог попасть под прицел зрачков не получив тяжелый обморок на несколько часов. Этого очень давно не было, Урс научился быть осторожным к любым отражениям...

Который раз он отметил, что стал ошалело ездить по дорогам, пропускать знаки предупреждения, запрета, временных остановок. Все делалось на автомате, и думал он совсем о постороннем: о смерти.

Думал, но не чувствовал. Смирился, как с данностью и просто ждал. И даже в глубине души надеялся, что приближение этой смерти пробудит в нем хоть какие-то примитивные эмоции, - страха или беспомощности, но все было глухо. Отчего Урс пришел к выводу, что умер на самом деле уже давно, с тех пор, как эти две каменные монетки появились в его глазах, как у покойников в старину, чтобы больше не смотрели на этот мир.


встреча


Спускаясь по узким ступенькам "Крепости" под руку с мужчиной, Улли, смеялась его шутке. Ей было не смешно, но хотелось смеяться, хотелось не трезветь от выпивки, и хоть раз в жизни провести ночь с человеком без боязни, в надежде, что он ничего не узнает, и она сама сможет об этом забыть. Это было даже важнее, - забыть об этом самой, тогда и страха не будет, и получится по-настоящему довериться будущему нелюбимому любовнику.

Они сели на заднее сиденье, мужчина сказал адрес, а Улли опять засмеялась, ответила на его первый поцелуй и почувствовала, что магнит бармена ее отпустил.

Урс не успел даже тронуть педали, как заглох мотор. Он снова повернул ключ, но такси беспрекословно не заводилось. Несколько тщетных попыток, однако, мотор не желал рычать, а только цокал, словно в его горле першила соломинка, которую никак не выкашлять.

-- В чем дело?

-- Извините, -- Урс мельком глянул на своих пассажиров и снова попытался оживить отказавшую колымагу. -- Сейчас.

И вдруг сердце екнуло... упало куда-то, вернулось, рассыпалось шариками по внезапно опустевшему телу. Таксист снова посмотрел на них, вернее на нее. Девушка в этот момент недовольно и выжидающе прокалывала нерасторопного Урса своими ресницами.


будущего нет


В какой-то из дней осени обязательно наступает такой день, когда в воздухе пахнет снегом. Еще не было и первых снежинок, не было первых заморозков, и по календарю до зимнего месяца много времени. Но зима пришла. В один единственный первый вдох воздуха становится это понятно. Ослепительная, холодная, втрое крат усиливающая сияние солнца.

Что-то подобное сейчас испытал Урс. Он прекрасно знал, что зимы не увидит больше, потому что не доживет до нее. Будущего нет. А здесь он почувствовал приход этого далекого "завтрашнего дня", которому сейчас не время, как запах снега, которого еще нет. Урс смешался, даже не думая о том, что слишком долго и слишком пристально на нее смотрит, он не мог отвернуться от внезапно наставшего неизведанного. И ничего не понимал, пока, наконец, рассыпавшиеся шарики не скатились все вместе и не слились обратно в спокойный сердечный ритм.

-- Ну, в чем дело?

-- Ни в чем. Сейчас поедем.

Такси завелось, машина тронулась.


Она великая


Ее не познать, не постигнуть, не избежать... И кто сможет сказать, по какой такой прихоти судьбы смерть для себя потребовала равные права? Человек ощущает свою жизнь так же долго, как и существует, а для смерти припасает один-единственный миг в конце. Всевышний справедлив, Всевышний дал Ей великой это равенство: если человек знает дату своего рождения, то знает и Дату своей смерти, даже больше - о рождении можно забыть, ошибиться, а смерть - внутреннее знание, оно дается однажды, и не забывается никогда.

Все появляются на свет с маленькой родинкой на мочке уха. Черной, ровной, значение которой все дети понимают сразу, как им исполняется пять лет. В двенадцать, им говорят о своих Датах мать и отец, а в ответ, узнают их Даты. Родинка, - как печать, как доказательство этого знания, как дар Всевышнего, чтобы ценили каждый день своей жизни и торопились успеть сделать как можно больше.

Таков Первый Закон.

И двадцать лет было достаточно для многого. Как минимум для того, чтобы родить ребенка. Эти года есть у каждого, незыблемо, детство и юность не умирали никогда. Самая ранняя гибель могла настигнуть человека в день его двадцатилетия, а самая поздняя прийти тогда, когда года перейдут своими единицами за сто лет...

Таков Второй Закон.

Но было и нечто третье. И если эти два закона относились к Небу, и все человечество было пронизано ими, начиная с самого своего зарождения, то об этом "третьем нечто" ведали лишь немногие. И кто знал, тот всячески искоренял его, чтобы не нарушить сложившийся распорядок веры в Дату и Гарантию... потому что это было беззаконие Падшего.


стой!


Такси ехало на полной скорости к границе. Мосты, перекинутые через маленькие реки, были символом этого перехода: от города на краю к городу на середине. Так и делилась эта столица надвое, - пятачок элитных и высотных построек, где всегда хорошо было налажено электричество, были гладкие дороги и проспекты, и окружающее этот пятачок кольцо старых зданий. На этих узких улицах почти не было ровной цепочки одинаково светивших фонарей, не было порядка и уборки и многое казалось давно заброшенным. Особенно дороги: железные люки повсюду, как закупоренные кротовые норы, а сами кроты - несгибаемые чудовища, поднимающие своим хребтом покрытие, прорезающие своими когтями трещины, дробящие своими зубами черную крошку асфальта. Почему здесь было не так, как везде? Неизвестно. Возможно, городскому правительству было плевать, как живет окраина...

Урс снова рискнул посмотреть в зеркало заднего вида на ночных пассажиров. Овальный отражатель был специально повернут так, чтобы Урс сам себя не видел. Если в зеркале не отражались его глаза, то ничего не менялось и с ним, но эта игра с волшебными стеклышками тоже была рискованной, - один неверный жест или поворот головы, и он мог потерять сознание прямо за рулем.

Улли и ее мужчина целовались. Он лишнего себе не позволял, но и не отпускал ее, доказывая и напоминая, что он неравнодушен и она ему нравится. Таксист опять как-то замер. Но на дорогу смотреть надо, и пришлось перестать на них пялиться. Его мысли стали разбредаться по сторонам, одновременно ища в разных направлениях ответ на вопрос, - чем же таким неизведанным повеяло на него, с появлением в салоне этой девушки? Урс успел заметить в ее глазах особенный отблеск, как сигнал бедствия по слабой радиоволне, как голос в телефонной трубке, сквозь гудки занятой линии. Что-то очень неспокойное, и очень спрятанное, но с помехами пробившееся... как отчаянный выкрик...

? Стой! ? Улли вырвалась, как обожженная. ? Остановись!

Ни Урс, ни пассажир, в замешательстве от ее крика так и не поняли - к кому она обращалась? А она, словно сошла с ума, - дернулась к двери, потом кинулась на спинку водительского сиденья и вцепилась в плечо Урса.

? Останови машину!

Урс ударил по тормозам, но такси еще по инерции большой скорости повизжало мимо бордюров, шаркнуло о раскрошенный край колесом и остановилось.

? Выходи. ? Девушка одновременно гневно и панически приказала это своему спутнику. ? Выходи.

? Улли?

? Тогда я выйду!

Она выскочила, он вышел за ней, неуверенной походкой стал догонять. Урс, как дурак, остался без денег при распахнутых дверях.

"Тронул не там, шепнул не то. Нарвалась" - вяло подумалось Урсу, и одновременно его передернуло от совпадения, что как только он заподозрил об этом крике, как она закричала... На тротуаре они говорили неслышно для него, она его отталкивала, что-то объясняла и, в конце концов, вернулась к машине. Ее спутник плюнул, пнул бетонный кругляш урны и, не глядя по сторонам, медленно перешел дорогу.

Улли села на переднее сиденье.

? А кто двери закрывать будет?

У нее на лице совершенно исчезли губы, она настолько сжала их, и без того тонкие, что они побледнели. Естественная инъекция адреналина в кровь помогала ей протрезветь, но сердце все еще колотилось от пережитого ужаса, ? любитель страстных поцелуев стер ее. Стер!

Аккуратно достав зеркальце, и аккуратно взяв себя в руки, Улли открыла его и поднесла к лицу. Покосилась в сторону водителя и поняла, что он смотрит не на нее. Стер! Как бы поправляя свои короткие, до подбородка, каштановые волосы, девушка еще раз убедилась, что под прядями влажная и белая мочка уха.

Урс положил на руль руки и потерся о них лбом. Он сейчас уснет, и плевать на все. На все предчувствия и на все необычности. Ничто и никогда не сможет сдвинуть эти каменные плиты с места. Это никому не под силу теперь, когда они съели в нем все живое.

? Я закрою двери, ? сказала Улли, ? разворачивай, повезешь меня обратно.

? Деньги есть, или ушли вместе с ним?

? Есть.

? Тогда повезу.

Мотор заглох. Никогда раньше его любимая машина ему не отказывала, так часто - за последние полчаса два раза. Вместо мотора подала голос рация:

? Семнадцатый, ответьте...


кто со мной говорит?


? Я семнадцатый, ? Урс взял тангентку, ? больше вызовы не принимаю.

Он выключил рацию, вздохнул и потянул руки к основанию крепления. Ее сразу нужно было выкинуть, зачем она теперь?

? Семнадцатый... ? она снова включилась, и его ударило слабым током. ? Нельзя прерывать связь с диспетчером.

Улли терпеливо ждала, когда они поедут.

? Я уволился.

Странным было то, что он, не нажав переключения на обратную связь, был понят.

? Это не важно.

? А кто со мной говорит?

? Диспетчер.

? Какой диспетчер?

? Ты должен забрать клиента.

? У меня пассажир.

? Клиента нужно забрать вовремя. Хорошо?

Урс, неожиданно даже для себя, ударил по приемнику кулаком, дрогнув напоследок от боязни, что снова даст током. Рация не слетела.

? Улица Пи, город на краю... четвертый дом, четвертая дверь.

? Ладно, я вызову другое такси, раз у тебя проблемы, ? Улли собралась выйти, но ручка впустую ходила в своей выемке, не было даже ощущения пружины. ? Эй, ты что, заблокировал?

? Нет.

Она посмотрела на улицу. Вообще-то выходить на ночь глядя, искать сейчас на пустых улицах такси или попутку не хотелось. Мало ли кто мог подъехать.

? Это не я. У меня вообще блокировки не стоит...

? Ладно, мне все равно торопиться некуда... если у тебя работодатель такой упрямый баран, то съездим на твой вызов вместе, а потом отвезешь меня в гостиницу. Только переплачивать за время я не собираюсь. Договорились?

-- Мне лично без разницы.

? Улица Пи, город на краю... четвертый дом...

-- Тогда открой мне дверь, и я выйду.

-- Не нужно было слишком сильно хлопать, -- таксист дотянулся до ручки и так же безуспешно дернул ее на себя несколько раз.

Мотор завелся, сигнал приема погас, и вновь засиявшие фары осветили часть мостовой. Урс не прикасался даже к рулю.

-- Отличный фокус, -- Улли нервно улыбнулась, -- отличный автомобиль...


А у бара "Крепость", в нетерпеливом ожидании, стояла другая машина, курил другой водитель, тот, кого действительно вызвал несостоявшийся любовник на одну ночь... "Ложный вызов, ? передавал он своему диспетчеру, ? клиенты ушли из бара. Свободен".


смеркается медленно, темнеет быстро


Горела лампа, зелено-желтая, противная, как тухлое яйцо. В комнате пахло мертвым, хотя два человека, что в ней находились, были еще живы. Старик не поднимал ни руки, ни головы, вообще не приходил в сознание, а его единственный родственник утонул в кресле, не засыпая вторые сутки, не смея уйти и пересиливая отвращение к полуживому деду.

Он просил быть с ним и тот обещал, не зная, что умирать он будет четыре дня. Он не пил, не принимал пищу, только лежал и не шевелился. А юноша ждал. Вливал в себя крепкий кофе, трясся от нервного напряжения и страха, от густой тишины и от тяжелого воздуха... не находил себе места, не мог ни с кем поговорить, мучался, но ждал избавления.

Не перезаведенные хозяином часы встали, и единственное, что отмеряло время в этой комнате - дыхание. Пред-предпоследнее, предпоследнее, последние... Пред-предпоследнее, предпоследнее, последние...

Нескончаемый повтор звуков.

Когда раздался звонок, парень готов был поклясться, что сейчас, ночью, в эту дверь просится либо смерть старика, либо его собственное безумие. Еще больше вжавшись в кресло, он надеялся, что это ошибка. Просящий открыть уйдет и больше ничего его не побеспокоит.

Звонок раздался еще раз. Потом еще. Наконец парень поднялся, прошел по комнате, раздвигая своим телом запах и свет и открыл двери.

? Вы такси вызывали? ? Спросил Урс, прямо глядя на бледного юношу.

? Вы ошиблись...

? Улица Пи, город на краю. Четвертый дом, четвертая дверь. Поступила заявка от жильца.

Тот покосился себе за плечо, заглядывая в комнату на постель умирающего. Жильцом был он, и жильцом он не был, потому и не мог вызвать такси. Уловив взглядом шевеление, парень развернулся весь. У старика открылись глаза, и он протягивал руку, раскрывая рот.

? О! ? Кинувшись к кровати, он упал на колени и притянулся ухом ближе к губам. ? Что?!

Неожиданно глаза прояснились, осветились на миг последними жизненными силами и помутнели. Больше не слышно было ни последних слов, ни последнего дыхания. Старик умер.

Урс стоял в дверях. Обеспокоенная задержкой, Улли на этот раз с первой попытки открыла дверь, и появилась рядом.

-- Еще долго?

? Сигареты есть? ? Спросил парень.

? Есть.

Улли решила закурить вместе с ним, потому что заметила тело, моняла, что оно мертвое, и стало не по себе. Теперь все трое стояли на крыльце при открытых дверях комнаты. Оставшийся в живых молодой человек, не в силах дышать даже воздухом свежим, втягивал клубами никотин. Ему безразлична была ошибка службы таксиста, он не беспокоился даже за то, что задерживает их. Он даже не заметил, что девушка появилась из машины, а не со стороны. Какая ему разница? Все равно никто друг друга не знал, и ни о чем не спрашивал. Урс косился на труп, Улли на часы, парень смотрел в небо, задрав голову.

? Отмучался...

Про себя он сказал или про него?

Машина стояла у бордюра, но даже со стороны пяти метров из салона послышался привычный треск и шепот радиоволны.

? Не ходи туда, сейчас опять куда-нибудь пошлют, и ты меня не отвезешь, ? сказала Улли, ? купи вообще себе машину получше.

Таксист вздохнул. Не спроста все это...

? Как тебя зовут?

? Тебе зачем?.. Улли. Я просто так в городе.

? Меня зовут Урс. Я уволился из таксопарка вчера ...

Новый хозяин комнаты за четвертой дверью бросил окурок, вернулся в комнату и набрал номер:

? Машину... Один... Адрес? Да, сейчас...

Быстро обретя самообладание и отряхнувшись от груза пережитого, парень почувствовал прилив сил. Когда деда увезут, когда в квартире поработают старьевщики и дизайнеры по ремонту, все окончательно сотрется из воспоминаний. Теперь это новая жизнь вещей, теперь это его жизнь, которой он уже начал распоряжаться.

? А что тебе сказал старик? Мне кажется, он успел что-то сказать? ? Спросил Урс, никак не уходя с порога своего вызова.

Молодой человек обернулся в удивлении, что они еще здесь.

? Это вас не касается. Я же сказал, что вы ошиблись адресом.


скоро


Адресом они не ошиблись. Улли знала этот город с детства, а Урс к тому же таксистом проработал восемь лет, и более мене знал о том, что спутать адреса невозможно. Он еще раз посмотрел на полуоткрытые глаза мертвеца.

Жизнь была похожа на приключение. У каждого разное, ? и не всегда приятное и безопасное. Улли не знала, что ее волей случая занесет сюда, и не хотела уходить так сразу, потому что ни разу ей не доводилось быть свидетелем смерти. Она заглянула в комнату еще раз на долю секунды. Это было странное чувство. Непонятное. Все казалось неестественным спектаклем драматурга, а бывший жилец восковой куклой.

? Поехали что ли? А то сейчас за мертвым челнок приедет.

Урс подумал немного. Показалось или нет, но внутри появлялось что-то вроде любопытства к тому, что старик что-то сказал. Прислушавшись, таксист понял, что ему только померещилось. Серый цвет, такой довлеющий и властный со своим ничто, не изменился.

? А ты действительно вызывала такси? ? Спросил он, с сомнением.

? Мой друг вызвал.

? Друг...

Парень захлопнул дверь. Им ничего не оставалось сделать, как снова вернуться к машине.

-- Куда ехать?

? Так что, у тебя проблемы с работой? ? Спросила Улли, опять, уже без зеркала, поддергивая волосы к уху.

? Ничего не знаю. Наверное, проблемы, раз меня отпускать не хотят, людей не хватает. Или кому-то что-то надо...

? Что?

? К примеру, свести меня с ума.

-- Почему?

-- Потому что издевательство показывать человеку смерть перед собственной гибелью. -- Пробормотал он, хотя и в мыслях больше не держал говорить посторонним, что умрет в ближайшее время. А еще недавно он сообщал об этом каждому, в тщетной попытке обратить вспять свою кару под названием "одиночество"... и сейчас он сказал это, не ожидая ничего, кроме привычного постороннего равнодушия.

? Что, скоро?

? Скоро.

Улли кивнула. Обычное дело. Она причислила его к длинному, бесконечному списку счастливчиков, которые знают "когда". Пусть это и стремительно. Урс не заводил машину, дожидаясь, когда же Улли скажет ему название гостиницы, и, боясь вновь потревожить невидимый дух радиоволны. Сидели в молчании, а девушка разбиралась в том, чего же она хочет и что она чувствует... таксист назойливо вычеркивался из этого длинного списка, потому что не испытывал никакого видимого счастья. И несчастья тоже. Она заметила его странный, и даже пугающий взгляд, словно не видящий и не ощущающий ничего. И казалось, что чувство этой туманности, этой воронки пустоты и несуществования исходит не от общего выражения и не от изгиба бровей или разреза глаз, а от самого цвета радужной оболочки.

Через несколько минут оба наблюдали приезд челнока, вынос тела и мягкое исчезновение белой машины за поворотом улицы. Старика повезли как есть на захоронение в землю. Яму-то наверняка успели подготовить, если мертвец не поленился оставить заявку на Дату своей кончины. Урс так не сделал.

Он колебался, не поехать ли вслед? Но не поехал.


сон и признание


Город плыл. То ли оттого, что душа растворилась на улицах по пути следования челнока, то ли оттого, что она потеряла этот след и уже не может догнать свое пристанище. Город плыл. В рытвинках скапливался осенний туман над лужами, тишина окутывала холодеющую машину, а ветер следовал вдоль длинных домов по лабиринтам проулков.

Урс задремал на сиденье, очень хотелось спать, и он опять закутался в куртку. Ему нельзя было засыпать, а девушка все никак не говорила куда ее нужно отвезти. Это было хорошо. Кто-то с ним рядом сейчас, а почему этот кто-то молчит и не уходит из такси - не важно.

Улли опустила стекло, достала коричневые сигареты. Куда ей спешить? Закурила, посмотрела на окна четвертой двери и вышла пройтись. Под подошвой сапожек захрустел мокрый асфальт, сливаясь с вновь возникшим шумом рации. Но вызова диспетчера не последовало.

Урс поежился. Его обволакивал настойчивый сон, и если секунду назад он осознавал во сне себя, то теперь нет...

Спящий выплыл в пустырь. Ничего не растет. Небо серое. Битый кирпич и только. А у дороги на шоссе стоит мальчик, маленький совсем, темноволосый, приложил ко рту в священном поцелуе цветное стеклышко -- синий прозрачный треугольник. Рядом появился мужчина в полупальто, с непонятной наружностью.

? Ты знаешь, что ты смертен? -- Спросил он у ребенка.

Тот кивнул:

-- Да.

-- А жить хочешь?

-- Да.

-- Молодец.

-- Как?

-- Я тебе подскажу.

Спящий отплыл в сторону. Две фигуры перестали быть видимыми.

Ему стало очень холодно. Когда Урс проснулся, Улли еще не успела докурить и своей первой сигареты.

? Я знала, что ты не спишь, а притворяешься. ? Она опять сидела в машине, с открытой дверью, выставив ноги на бордюр. ? Хотела спросить тебя, сколько живешь?

? Двадцать восемь. ? Тускло ответил Урс, все еще думая над тем, что ему приснилось.

? А мне двадцать. Срок гарантии кончился.

"Сейчас он спросит меня - сколько осталось мне, и я ему все скажу... Водитель не выдаст. Зачем ему это если на днях умирать? Может это мой счастливый случай, - впервые признаться кому-то, заведомо зная, что тайна уйдет в могилу. И еще посмотреть вживую, - так ли я страшна". Но он не спросил именно этого:

? Ты уже придумала, куда ехать?

? Нет. Я теперь даже в бар возвращаться не хочу.

-- Будешь в такси ночевать?

Улли подумала, и поддалась неожиданному порыву:

? Хочешь, я останусь с тобой до последнего? Я серьезно. Мне без разницы, я могу.

? Не надо.

Улли потушила один окурок и кинула его рядом с таким же вторым, - старым и промокшим, выброшенным кем-то чужим.

? А мне бы вот хотелось, чтобы в последнюю минуту меня провожали. Не хочу быть одна. Или тебя уже есть кому проводить?

? Нет... Тебе тогда будет все равно, одна ты или нет. ? Урс включил лампочку, печку и посмотрел на часы. Было без четверти два ночи. ? Тебе ничего не будет хотеться, ничего не радовать, ничего не будет страшно.

? И впрямь?

? Поверь.

? Почему?

Почему ему приснилась такая чушь? Почему его глаза уже столько лет не меняли цвета? Почему люди умирают? На вопрос "почему" отвечать у него не было привилегии.

? У тебя деньги есть?

? Есть, ? ответила Улли.

? Давай так, - я тебя покатаю, куда ты скажешь. Но ты сделаешь так, чтобы я не думал в последнее время, где достать еды для себя и бензина для моей нареченной. Большего мне не надо. Согласна?

? Согласна.

? Хватит у тебя средств?

? Да.

Какое-то время оба сидели молча.

? Я не верю, что тебя теперь ничего не может испугать. ? У Улли зудело на языке безумное желание признаться во всем. ? Давай поспорим?

? Девушка - "я просто так в городе", ты хочешь сказать, что можешь напугать меня чем-то?

? Хочу... ? Улли обняла водительское сиденье, придвинулась губами к самому уху таксиста, ? Смотри...

Повернулась, отодвинула пряди своих волос, провела пальцами по шее и мочке. Родинки не было. И значило это то, что в его такси сидел бессмертник. Прислужник Падшего, то самое третье беззаконие против Всевышнего, -- чудовище, проклятое и обличенное в человека существо. Урс побелел, серый цвет радужки дал трещинки, и сквозь стал пробиваться сине-охристый цвет страха. Он поверил, - поверил сразу, и, открыв свою дверь, почти выпал из машины, лишь бы убраться прочь от того, что видит.


бессмертники


Это слово у каждого вызывало суеверный озноб. Из самых древних и темных преданий, которые после разрастались в истории и притчи, эти создания кочевали из века в век, забирая на себя все больше власти и все больше теряя человеческий облик. Наказанные, слепые, не знающие своей Даты. Самые приближенные к Падшему, самые лютые и самые кровожадные его слуги.

Улли была бессмертником, и свято хранила эту тайну до сегодняшнего момента. Таксист не бежал. Он быстро шел вперед, без четкого направления, боясь обернуться или ускорить ход до побега, ему казалось, что сейчас любое неосторожное движение позволит ей сотворить что-то ужасное, - превратиться в монстра, разверзнуть землю под его ногами или, зашипев, одним только голосом свести с ума. Девушка следовала за ним, отставая на несколько шагов, безумно радуясь тому, что увидела этот страх воочию.

История как могла скрывала этот факт. С самых первых цивилизаций, венценосцы и священнослужители понимали опасность, которую могут привнести человечеству такие люди. Против Закона?! Против Небес?! Их вылавливали, тайно вешали и сжигали, их крали еще новорожденными, и хоронили там, где никто не додумается искать. Не было ни одного свидетельства их настоящего существования, и только молва, которая что-то иногда замечала, придумывала очередную черную легенду.

Бессмертников искали и сейчас. У государства была тайная служба из людей особого доверия, которые делились на несколько небольших департаментов по контролю, поимке и содержанию. Уллин отец служил в отделе поимки. Он дослужился до высоких чинов и был богат. И был предан своему делу до того дня, когда его жена неожиданно стала рожать за три недели до положенного срока. Они отдыхали в загородном доме, и все случилось быстро и без лишних свидетелей... это спасло девочку от глаз контролеров.

Свободный от предрассудков, знающий истинную сущность людей без родинки, Уллин отец не мог не скрыть свою дочь, под какой бы присягой он ни был. Бессмертники были такими же, как и все, с одним только исключением "незнание Даты", никаких клыков, никаких монстров, никакого лютого зла и одержимости Падшим. И скрываться приходилось... татуировка на ухе сошла через сутки, а простая черная краска держалась самое долгое - двенадцать часов. Жизнь у Улли была не сладкой, с самого сознательного детства ей обязательно было прятаться от лишних пристальных глаз, от лишних друзей, от лишних выездов за пределы владений. В нынешнее время Улли не расставалась с водостойкой тушью и постоянно подправляла подделку. Иначе было нельзя. Иначе тюрьма, опыты, смерть в одиночной камере. Все, о чем, не скрывая, рассказывал отец.

-- Постой, Урс!

Эта мания скрытности перерастала в Улли в жажду признания. Чувство величия, чувство жестокого покровительства, стоящих за спиной суеверных вековых казней, чувство единичности своего существа, противоположного всему миру, заволокло Улли сердце сладким трепетом насыщаемого голода. Она жадно запоминала ужас. Не она боялась их всех, а они боялись ее! Все счастливчики, которым повезло быть обычными людьми с печатью Всевышнего на своем теле...

И одновременно она пожалела о своем поступке.

-- Ты должен молчать об этом, слышишь?!

Урс обернулся, едва не споткнувшись. Девушка не отставала от него. Спасительная мысль пришла в голову, как только показалась знакомая улица, - в конце нее стоял храм. Пристанище каждого, кто искал защиты или утешения.


Всевышний


? Ты ниспослал мне испытание... В свою Дату я точно погибну безумцем! Немыслимо, что весь этот бред реален... немыслимо, что эти создания с человеческими лицами, с человеческими телами, с человеческим голосом, - живут на земле и дышат с нами одним воздухом...

В храм можно было войти всякому. Урс пришел к нему пешком, не жалея ног и времени.

-- Постой, Урс!

Он не был рьяным послушником, ходящим в святилище за покаянием, но в эту секунду твердо знал: только в храме, только воззвав к Нему, его ум прояснится, а она не сможет зайти на порог вслед. Все было так же реально, как и то, что это не сон.

У Улли прошла эйфория. Все встало на места, но не до точки, - не до впадинки в впадинку. Что на это повлияло, - ее признание или его реакция?

? Я чокнутая, зря я вообще пошла за тобой...

? Всевышний, ты караешь меня за мое безразличие перед твоим призывом.

Он взлетел по ступенькам, оглянулся, заметив, как девушка в нерешительности остановилась на расстоянии от крыльца... потом зашел внутрь и встал рядом с алтарем, где всегда горели маленькие свечки. Этот храм - одноэтажное здание с плоской крышей. Оно отдельное, в отличие от нескончаемых подъездных жилых домов. Урс не смотрел на святое изображение, он опустил глаза. Он думал даже о том, что в предшествующем сне был сам низвергнутый, а ребенок - он. И неверный искушал его "Жить хочешь?", заставляя отрицать небесный замысел словом "Да"... Такого не должно быть, так думать нельзя, - Дата есть Дата.


молчи об этом


"Всевышний мой, ? Улли не подозревала, куда шел Урс, она просто следовала за ним. И не могла не застыть перед единственной дверью, вспомнив, что поклялась не посещать храма несколько лет назад. Очень давно, очень осознанно, от ненависти к тому, кто отказался взглянуть на нее в момент рождения и одарить Знанием. ? Всевышний мой, не ты ли сам привел меня к себе, путем этого несчастного обреченного человека?"

Улли колебалась. Возможно, настал тот момент, когда стоит примириться? И долго не входила, думая над теми словами, которые произнесет в первой за долгое время молитве, наконец, сделав первый шаг на ступени:

"Не мы ли все создания твои? И я такая же, как и все остальные. Остальные преследуют меня и боятся, остальные не видят, что между нами в жизни, а не в смерти, нет никакой разницы, кроме... Каким был бы мир, если бы все были такими, как я? Я не верю во все то, что насочиняли люди о бессмертниках, потому что я никогда не замечала за собой ничего нечеловеческого... Но меня боятся, теперь я знаю, как меня боятся!!!"

Улли тихонько зашла в храм, посмотрела на стоящего у алтаря Урса, но ближе подойти не решилась. Она напугала его, она наконец-то отомстила за собственный ужас; но сейчас боялась перегнуть, и стояла в стороне, ожидая пока ее жертва успокоится.

Услышав движение за спиной, таксист обернулся.

-- Ты?

-- Ну что, тебя по-прежнему ничего уже не может напугать?

-- Как ты вошла сюда?

-- Двери открыты.

Глаза его изменились. Он это знал, потому что уже второй цвет сменял едва появившийся первый.

-- Ты бессмертник. -- Урс едва это выговорил.

-- Молчи об этом... -- Улли достала свое зеркальце и свою тушь. Ловко и быстро поставила на место черную точку. -- Иначе отправишься в пекло.

Помещение превратилось просто в помещение. Всевышний ушел из него сразу, как только эти двое обратились друг к другу, а не к нему. В храмах никогда не было видно служителей Неба, они невидимками вновь зажигали потухшие свечи, никогда не мешая пришедшим говорить с Ним без свидетелей.

? Я Улли, ? продолжила она, самодовольно улыбнувшись, ? и я лишь хотела доказать тебе, что ты не прав.


Шом


При неярком солнечном свете утра, пережив очередную плохую ночь сна, Шом поднялся, умылся, стоял перед окном, медленно застегивая пуговицы рубашки. Утро было практически единственным свободным временем, когда он мог о чем-то подумать. Работа поглотила его полностью. И что самое обидное - его рвение никто не оценивал, его не повышали по службе, ему не увеличивали зарплату. Столько лет было отдано ей, той, которую любил, но не получал никогда не только взаимности, но даже и мимолетной ласки.

Выпив кофе, Шом взял портфель, подчистил щеткой ботинки у самого порога, два раза проверил установку сигнализации и вышел. Его стены сразу были стенами улицы, крыльцо - входом, и на двери, как и у большинства дверей, красовалась золотая циферка с номером "7".

Машина такси стояла на другой стороне улицы. Он вздрогнул. "Воровской дозор! Они караулят, когда я уйду, и залезут в мою квартиру..." Но, присмотревшись, он не заметил за стеклом водителя. Парковать машины у обочины нельзя, и это не государственный транспорт. Рискуя выбиться из своего графика и опоздать на работу, Шом все же подошел к такси.

На откинутых сиденьях спали двое людей, на месте водителя - молодой человек в куртке, на втором - девушка. Шом внимательней посмотрел на спящих. "Парень по виду не высокий, щуплый... девчонка совсем маленькая, как подросток, может и есть ребенок". Он обошел такси с другого бока, но бесшумно, стараясь не шагать громко и не перекрывать свет утреннего солнца, падающего на них. "По крайней мере, я их запомнил. Даже если они посмеют влезть в мой дом, то должна сработать сигнализация". Обеспокоено посмотрев на дверь с семерочкой, он отошел, переложил портфель из руки в руку и продолжил путь. Мысль о незваных гостях не давала ему покоя до самого места работы.


при жизни


Улли еще сонно повернулась на другой бок, напряглась от легкой судороги затекшего тела. Она уже чувствовала салонный запах такси и сырости с улицы, чувствовала сквозь веки свет, но глаз не открывала.

"Сколько? Сколько? Сколько? Сколько мне еще суждено прожить? Идет один безгарантийный год, и невозможно было оставлять все, как есть. Зачем я сюда вернулась? Зачем сбежала из лицея? Чего ищу?"

Улли всегда подводила карандашом глаза. Большие, яркие, с короткими прямыми ресницами, как спицы. Таким получался и взгляд - колющим. За то губы не красила никогда - они у нее были тонкими, без грани, с размытым рельефом, весь упор только на взгляд... и веса в ее теле было совсем не много.

Особенно четко она это чувствовала, во время сна -- ее подхватывал ветер, уносил и растворял в темноте, оставляя только душу, раздувая ее, как тонкий парус, на всю бесконечность и пустоту. Насколько вакуумным может быть ничто, настолько были ее сны подобием смерти. Она спала, но снов не видела, каждый раз, просыпаясь, говорила себе - "Это еще один шаг туда". Каждый сон готовил ее, воспитывал, показывал - насколько там пусто и невозможно.

Урс вздрогнул, встревожено, пугливо, словно почувствовав, что его демоническая спутница бодрствует и уязвимым перед ней оставаться нельзя. Он и во сне ее видел, она путалась с прошлым, именно она уводила от него его возлюбленную, и оказывалась в постели вместо нее. Его передернуло от воспоминания, что во сне было и приятно, и жутко, - лежать с ней бок о бок. Не как сейчас на сиденьях. Урс не мог поверить, что успел так легко и крепко запомнить черты девушки, на которую последние часы не мог даже взглянуть без подозрения во зле.

Зашипела рация, и обоим больше не было смысла притворяться спящими. Урс поднялся на локтях, Улли настороженно подняла голову и посмотрела сначала на приемник, потом на водителя. Каждый еще думал, что вчерашний разговор, все непонятности и чужая смерть - бред воспаленного страхом сознания, шутки технических устройств и сочетание смыслов. Рация не заговорила. Заговорила Улли после паузы:

-- Поехали куда-нибудь, умоемся, перекусим. Плачу я, как договорились...

Еще при жизни, до вчерашней ночи, до того момента, как великая Она подстегнула их к своему поясу и повела на поводке, у Урса и у Улли не было никакого шанса встретиться. При жизни у них не было бы пересечений, а при смерти, около Ее подола, именно Она заставила посмотреть друг на друга.

-- У тебя что, глаза разные? -- Улли только сейчас спросила, окончательно убедившись, что таксист сегодня не такой, как вчера. В глазах больше не было янтарного отблеска, они были карие.

-- Да, -- неожиданно смешался Урс, и в радужку вклинился изумрудный просвет по краю. -- С рождения.

-- Да ты не бойся, я нормальная. Ты потом поймешь.

-- Почему потом?

-- Не знаю, -- призналась Улли, -- сама не знаю.


так и должно быть...


-- Ты всегда работал таксистом?

-- Нет.

Они сидели в ближайшем кафетерии за столиком у окна, ели запеченный яичный блин, картошку, запивали завтрак крепким чаем.

В туалете Улли умылась, снова накрасилась, подведя глаза по старой, уже въевшейся линии карандаша, подрисовала родинку. Подумала, что пока ее нет, таксист уедет, что он только и ждал подходящего момента, когда она оставит его на минуточку. Но он дожидался за столиком, не смотрел на стекло, которое иногда его отражало, -- как только темная машина проезжала мимо и давала витрине миг превращения в зеркало. Урсу этот шаг многого стоил. Воспринимать девушку не так, как подсказывало ему воображение, а так, как подсказывал ему здравый смысл. Она действительно выглядела нормально, не показывала никаких клыков и не пыталась ночью в салоне машины перегрызть ему горло. И не пыталась поработить его душу, принудив служить своему хозяину. Урс даже осмелился подумать, что появление Улли не случайно, не совпадение. Ему не стоило отказываться от судьбы, какой бы ужасной она ни была. И не даром он почувствовал это нечто, не даром его глаза опять стали меняться, и что-то внутри заговорило предчувствиями... серые плиты сдвинулись, исчезли совсем, и таксист был настолько благодарен, что про себя сказал "спасибо" нечистой силе за это.

Улли вернулась. Села напротив него за столик.

-- Думала, тебя и след простыл.

Легковой автомобиль влетел в кафетерий через стекло напротив, сбив столик. Они только успели услышать - удар, звонкий хлопок, тормоза и вскрик. Потом, не в силах пошевелиться, увидели, как медленно скользят непроворачивающиеся шины по гладкому полу, стекло брызгами застыло в воздухе, оставшийся кусок витрины легко и прямо опускался позади, сорванный ударом и сотрясением.

Возникла тишина. Звук, как раскат грома, был запоздалым, молния уже сверкнула, но через секунду последовал крик кого-то из посетителей:

-- А-а-а!!!

Урс превратился в, почти высушенное белизной, полотнище:

-- Семнадцатый!? -- Он слышал рацию здесь, в своей голове, и настолько четко, словно приложил ее к уху. -- Почему не выходите на связь!?

-- Я семнадцатый...

-- Примите вызов, вы ближе всех находитесь к...

А дальше название, дальше адрес, дальше - понимание, что ближе быть невозможно. Он здесь. Уже здесь. Уже на месте. Полметра от капота машины, от их столика до нее, - врезавшейся в витрину.

Но Урс сидел недвижимо. Улли, как пьяная, поднялась со стула. Это, ворвавшись сюда, могло убить ее, но не доехало совсем чуть-чуть.

Вон там - лежит в стороне сбитый посетитель. Вон там - в салоне сумасшедший лихач. На лбу бисером высыпала холодная испарина. Другие люди стали подходить, смотреть, переворачивать пострадавшего, а виновника вытаскивать из машины. Он был невменяемым, и лицо у него было в крови.

"Стоило машине подъехать с другой стороны... -- простучало сердце девушки, -- ...это мог быть и мой день. Мог быть и мой".

Сирены. Все снова обрело звук, все, а не выборочно самые громкие и самые тихие. Все стало быстрее, все задвигалось, запаниковало, все дали дорогу медикам. Скорая оказалась совсем рядом на трассе. Возможно, они даже были свидетелями этой аварии, потому что появились нереально быстро. Вышли трое -- две женщины и мужчина. Он склонился над водителем. Они обе над пострадавшим.

Приподняв голову ладонями, врач проверил пульс, открыл окровавленные веки.

-- Вы меня слышите?

Тот шевельнул рукой, и сам попытался открыть глаза. Значит "Да".

-- Дата какая? -- Спокойно спросил врач.

-- С-се... год... дня...

-- Хорошо. -- Он отпустил водителя и подошел к коллегам. -- Что у вас?

-- Не можем привести его в чувство.

Из чемоданчика последовал шприц и ампула. Розовый, как сироп, раствор последовал в вену, за следующей минутой последовало воскрешение чувств.

-- Вы меня слышите?

-- Да.

-- Дата какая?

-- Сегодня, -- тихо и непонимающе сказал человек. Он наивно смотрел по очереди всем трем в лица. -- Мне не больно. Хорошо, что не больно...

-- Укол действует, -- сказала женщина врач и поднялась. Поднялись с колен и остальные.

-- Есть еще пострадавшие? Кому-нибудь нужна помощь?

Их больше не было. Рядом, кроме одного, никто не сидел, официанток поблизости не было, до столика Улли и Урса машина не добралась.

-- Скажи водителю, чтобы вызвал челнок. Я пока узнаю имена.

"Сочетание, -- подумал Урс, -- одним ударом две смерти. Челнок уже едет, хотя оба пока что живы. Не умрут здесь, умрут там, до конца своего дня".

И вдруг что-то кольнуло. Сначала спокойная мысль: "Так и должно быть..." Потом неспокойное и режущее отчаянье: "Почему?". В этом был виноват либо приснившийся сон, либо появление Улли, либо что-то неправильное, появившееся в таксисте с возвращением цвета и жизни.

Водитель серьезно ничего не разбил себе, он в крови, но не от удара в машине... у второго только видимые повреждения ног, открытый перелом, кровотечение. После врачей к ним уже никто не подходил. Служащие, ругаясь на сорванный рабочий день, ушли на кухню, посторонние посетители разошлись, решив убраться отсюда и оставив кафе опустевшим. Ни Улли, ни Урса никто не гнал. Никому ни до чего больше не было дела, - дело решенное. Именно так, - все было в порядке вещей, потому что оба сказали, - Дата. Но показалось на одно только мгновение, что это все - не по-человечески. Жестоко, бездушно, немыслимо! Смелость, накрывшая его с головой, заставила глупо крикнуть:

-- Остановитесь!

Он кинулся вслед за отъезжающей помощью и успел ударить по боку машины. Они остановились.

-- Вернитесь! Одному нужно только перевязать ногу и зажать артерию! Он тогда не истечет кровью... вы же можете помочь! Вы все можете! Водителя тоже нужно в больницу, может, у него и есть какие-то внутренние повреждения, но нужно в больницу! Нужно обследовать!

Невысокий рост Урса не позволял ему быть наравне с врачом, -- взгляд в взгляд. Высокая посадка скорой, высокий рост медика, и Урс умоляюще смотрит на него, всемогущего, снизу вверх, задерживая пальцами приопущенное стекло. На этих четырех колесах, в белой большой коробке, которая везла двух здоровых врачих, вместо двух раненых, было все для реанимации, было все для спасения, было бы все, если бы не "сегодня"!

-- Ты что, сумасшедший?

-- Вернитесь, пожалуйста!

-- Парень, отцепись от окна, если не хочешь попасть под колеса, -- мужчина кивнул водителю, и тот дал ход, но медленный. -- Давай обойдемся без жертв, а то проживешь остаток жизни калекой.

У врача было немного жалости. Но Урс не отставал:

-- Остановите скорую и вернитесь назад!

-- Прибавь ходу.

-- Стой, я сказал!

-- Останови.

Урс выдохнул, глядя на возникшее колебание. Его надежда засветилась в глазах, как подснежник, нежно сиреневое чаянье заменяло бледно-голубой снег злости.

Водитель скорой посмотрел на врача, но разговор гримас был также непонятен Урсу, как и его глаза посторонним. Они остановились только потому, что первый подумал:

"Не вызвать ли психушку к нему?"

Водитель наморщился:

"Волокита... ну его"

Врач недовольно зажевал язык, посмотрел на часы еще не прошедшего утра:

"Что, совсем ничего не делать?"

Тот пожал плечами:

"Назавтра проспится... не возись".

-- Надеюсь, что это вправит тебе мозги на место. -- Врач ударил Урса по лицу, несильно, но ощутимо, так, что Урс сделал шаг от машины. Потом почувствовал, как на рубашку капает тепло из носа, но не увидел, как у зрачков оседают черные и холодные капли ненависти из самого сердца.

-- Сволочи...

Улли осталась одна. Таксист сорвался и убежал. Посетитель щупал рукой онемевшее для боли туловище, а водитель нежданно хрипло посмеивался в воздух, не поднимаясь. Она подошла к водителю, и чуть нагнувшись, посмотрела в лицо. Еще одна возможность заглянуть в лик смерти, Всевышний миловал, что чужой, и теперь Улли готова была бояться, но смотреть на неизведанное и близкое чувство умирающего. Видеть - страшно или не страшно? Предчувствует ли он ту же пустоту и ничто, какие пленяют ее во время сна? Если да, то она должна это знать.

-- Убей меня. -- Взгляд, с которым она встретилась, был совершенно осмысленным и трезвым. Глаза покраснели от попавшей крови, немного размытой слезами.

Как только он понял, что он не оставлен один в протараненном кафе, что рядом есть кто-то, кто может исполнить просьбу, он попросил:

-- Ударь чем-нибудь...

Улли отшатнулась. "Сейчас у него шок. Он не чувствует боли, но понимает, что она придет и молит избавить от мучений...". Как бы она ни сострадала, как бы ни понимала боязни этого человека, но помочь не могла. Рука бы не поднялась.

-- Я не могу.

-- Ты не понимаешь, -- простонал мужчина, -- ты ни чего не понимаешь! Я сам испугался, у меня духу не хватило... я на тормоза нажал!

-- Я понимаю...

-- Дура!

Вернулся Урс, утертый кулаком и закапанный кровью. Прошелся по стеклам, войдя через несуществующее теперь окно, подошел не к ней и водителю, а к другому.

-- Тебя как зовут?

Он не отвечал, дышал равномерно, но напряженно, смотря прямо на потолок.

-- Тебя как зовут? -- Повторил Урс и выдернул из его брюк тонкий ремень. -- Имя как?!

-- Я... -- ватный голос резко отличался от жестких требований Уллиного водителя. -- Сории-ли

-- Потерпишь немного?

Урс понял, что перетягивать ногу, к счастью, нужно только одну. Посетителя не ударяла сама машина, его отшвырнуло накренившимся столиком по коленям, его порезало брызгом стекол, он становился совсем бледным и мог в легкую потерять сознание вместе с жизнью. Но вколотый врачами укол держал несчастного в лихорадочном ритме сердца, этим убыстряя скорость потери крови.

-- Ты зачем сюда пришел? -- Не унимался Урс, перехватывая ремешком ногу у самого паха. -- Отвечай!

Улли смотрела на него, как на безрассудного, -- абсолютно лишенные смысла попытки Урса что-то сделать. Зачем? Все кончено. Зачем спрашивать? Все ясно.

-- Отвечай!

-- Я... -- Человек наконец-то оторвал цепкий взгляд от потолка и перевел его в расширенные зрачки спрашивающего. -- Я всегда здесь завтракаю... это мое кафе возле дома.

-- Даже в последний день?

-- Привычка... -- с его уст слетел никчемный смешок.

-- Сколько тебе?

Тот едва опять не увел глаза. Он был готов, всей душой. Он выжидал, он вспоминал, он даже не плакал, но Урс не давал ему сосредоточится на последних мыслях перед уходом.

-- Сколько?!

-- Двадцать...

-- Девушка, -- раздалось хрипло со стороны другого. -- Где же вы?

-- Пойдем отсюда, Урс...


...но так уже не бывает


Сейчас должен был властвовать великий Он. Страх. Но его не было. Оба умирающих не боялись смерти и только ждали, когда же будет властвовать великая Она. Но Она все еще не приходила.

Прохожие заглядывались на непонятное и разбитое, но, быстро оценив ситуацию, шли дальше.

-- Ты понимаешь, что так не должно быть?! -- Закричал Урс на предложение уйти и показывая на всех, идущих мимо.

-- Так ведь -- сегодня...

Он и сам это знал. Но внутри все кричало - не должно быть! Больница не спасала тех, кому умирать не сейчас. Она вообще не спасала от смерти, она спасала от немощи. Она вылечивала калек, она поднимала на ноги больных, она возвращала к существованию тех, кто не мог ничего, и ухаживала за ними до того дня, когда настанет "сегодня" для коматозников. Здоровье - ценность жизни. Все, для того, чтобы человек прожил свою жизнь полноценно. Но ничего для того, чтобы продлевать ее. Урс это понял и понял то, что с этой мыслью он попал в другой мир, он отделился от этого -- где никому не приходило в голову придумывать словосочетание "продлить жизнь". Он понял, что коснулся самого страшного противоречия, и понял, что вывернул наизнанку эту реальность только одной своей попыткой - препятствовать Ей великой... Не готов он принимать этот проклятый Закон, если он несправедлив! "Прости меня, Милостивый, за ослушание..."

И в тот же момент почувствовал, что никогда больше он не будет настолько трепетать от сущности Улли... Возможно, она пришла вовсе не из темного мира, не из сказок, ужасов и страшных легенд, возможно, она живет там, куда только что мысленно заглянул он, - оттуда, где не действует Закон Небесный. И это не чертоги падшего, это другая жизнь...

А Улли терялась. Она в эти минуты завидовала им и одновременно не хотела быть на их месте. Она не разбиралась, что чувствовала, чувствовала - и все.

А водитель... лицо измазано, даже не понять было сколько лет, стал звать Урса, когда сообразил, что в помещении есть еще человек. И стало холодно. От пережитого ли, от времени ли, но Улли почувствовала только сейчас, что свою куртку, как и Урс, она оставила на вешалке, зайдя в кафе, что сейчас почти все вокруг остыло от проникшего ледяного воздуха, как запеченные яичные блины, так и разгоряченное уколом сердце умиравшего двадцатилетнего юноши. А Урс не замечал холода да сих пор.

-- Надо убираться отсюда, Урс... бросай и пошли!


и появились двое


Машина остановилась, как раз на том месте, где была скорая, из нее вышли двое людей. Торопливые и уверенные, зашли внутрь.

-- Почему посторонние?

Еще пооглядывавшись, оба человека подошли к ним.

-- А ну в сторону...

-- Машина въехала в окно... -- Начал объяснять Урс, но один приложил палец к губам. Второй сделал знак рукой, чтобы отошли.

Они отошли, обратно к своему столику.

-- Врачи были, успели, заразы. Раньше нас, -- тихо сказал первый, -- но хорошо, что никого не забрали...

-- Убейте меня, -- подал голос водитель, -- убейте. Глупцы вы все...

-- Это интересно, -- второй подошел к нему и присел на корточки. -- А почему так умереть не хочешь? Боли не терпишь?

Он шевельнул губами, и пришлось наклониться ближе, к самому уху. Опять Урс со стороны наблюдал, как от человека к человеку передается слово, которое он сам очень хотел услышать.

-- Хорошо.

Второй встал в полный рост, достал из-за полы пиджака пистолет и выстрелил в водителя в упор. В голову.

Улли и Урса ударило, как хлыстом... это казалось милосердно с его стороны, но видеть - жестоко. Улли вскрикнула, подскочила на месте и закрыла глаза: "Еще один выстрел... этот псих сейчас начнет стрелять по нам... по посторонним свидетелям...".

-- Надеюсь, что ты мне объяснишь... -- Первый недоуменно посмотрел на своего попутчика и склонился над еще не почившим. -- Как тебя зовут, парень?

Он бегло его осмотрел и ощупал, цокнул языком, увидев ремень на ноге.

-- Его зовут Сории-ли, -- ответил Урс и заставил обоих повернуть к нему головы.

-- Твоя работа? -- Спросил первый, цепким взглядом успев увидеть и оценить все.

-- Да.

Больше они не взглянули в их сторону ни разу. Один быстро поднял раненого на руки, другой быстро последовал к машине и открыл дверь.

Уехали. Забрали и уехали, застрелив водителя. Холодным ветром за машиной унеслась душа, отпущенного на свободу, и желтыми листьями вдогонку вихрем последовала за ними унесенная от Урса тайна. Что он ему сказал?

Воздух был разряжен холодом. Было солнце, но было не тепло и пусто...

-- Бежим!

Урс схватил Улли за руку и сорвался с места.

-- Куда?!

-- Сейчас тут будет челнок, и нас заставят объяснять, куда делся второй труп!

На стоянке они заскочили в такси...

Урс не боялся челнока, он захотел догнать ту машину.


дорога


Такси вырулило на асфальт почти с визгом. Рация провела между Улли и Урсом короткую радиоволну:

-- Семнадцатый, забрал клиента?

-- Коне-ш-ш-но, -- он прошипел подстать ей, и был уверен, что его слышат. -- Осталось только его догнать!

-- Какой клиент? -- Улли держалась за ручку над дверью и смотрела на дорогу, по бокам которой оставались позади неспешные машины и еще более неспешные прохожие на тротуарах.

-- Это раненый, Сории-ли... я в кафе слышал вызов!

-- Как ты мог его слышать?! Что значит, вызов?! Почему у тебя кровь на рубашке?

-- Не спрашивай сейчас.

Чем больше он жал на газ, тем быстрее ему приходилось вертеть рулем - объезжать другие автомобили. Еще целую вечность на этой дороге не должно было быть поворотов - длинная улица, огороженная домами, как стенами лабиринта, извивалась, полуокольцовывалась, пустела, но неизбежно вела к выезду на мост -- к границе города на краю от границы города на середине. И, наконец, Урс увидел ту машину...

-- Горо, -- один позвал другого, как только заметил преследователей, -- за нами машина.

Второй, Горо, сидел на заднем сиденье, положив на колени голову уснувшего юноши, к его лицу тот приложил маску с прикрепленным баллончиком кислорода:

-- Мы уже почти доехали... -- он обернулся, глянул в окно. -- Если дорога пускает их сейчас, то уж там не пустит.

-- Думаешь это те двое из кафе?

-- А кто еще?

-- Зачем они преследуют?

-- Глупые потому что...

Оба посмеялись, а Горо еще раз проверил слабый пульс раненого:

-- Лучше прибавь ходу.

Урс увидел, как машина резко подалась вперед и начала отрываться от них. Он стал тоже жать максимум. Улли, наконец, поняла, что они не убегают.

-- Ты, придурок, останови!

-- Тот парень что-то сказал... я должен знать - что.

-- Останови!

Машина тех двоих перемахнула мост, и асфальт послушно разглаживался за каждый метр до колес. Трещины и ямы сошлись - выплеснули грязную воду наверх и к бордюрам. Урс увидел, как гладко она пошла.

-- Как это?!

-- Урс...

Сразу перед их машиной, возникла трещина. Отвернув от нее, таксист выровнялся и не затормозил, едва улавливая взглядом поспешное возникновение ям...

-- Урс!

Дорога, почувствовав, что ничто не остановит их, кроме кордона, лопнула так, словно в нее попала бомба. Белая полоса приподнялась на волне асфальта, вся раздробленная, сырая, раскрошенная с землей.

-- Тормози!!!


это Ее вызовы


-- Если бы я могла, я бы убила тебя собственными руками... -- Улли сидела на корточках, невдалеке от такси и зажимала уши руками. -- Мы могли разбиться... Это невыносимо, невыносимо... ты бы долеживал свои дни в коме, а я стала бы трупом!

-- Извини меня.

-- Да что ты вообще понимаешь?! -- Она встала в рост и истерично ударила его сумкой по плечу. -- Если бы ты только знал! Ты ничего не знаешь! Ты псих! И эти двое тоже какие-то психи... Зачем ты погнался за ними, они мародеры, похитители тел с оружием! Они хотели подорвать нас, выкинув гранату из машины!

На дороге больше никого не было. Урс оглядел ближайшие дома, - ни разбитых стекол, ни лиц в окне.

-- Не было ни огня, ни шума...

Они ушли. Те двое вместе с третьим. И Урс неисправимо злился на себя, что опять не успел догнать тайну. "А если бы догнал? Получил бы в лучшем случае, снова по лицу, а в худшем, - пулю" Причину того, почему дорогу взорвало, он не искал, даже не хотел.

-- С тобой слишком опасно...

-- Я, правда, слышал диспетчера. И это не ошибка с работой. -- Неожиданная догадка пришла к нему в голову, как разоблачение примитивного фокуса. -- Это сама смерть.

-- Что?

-- Это Ее вызовы.

-- Сейчас отвезешь меня в гостиницу, а потом поедешь в псих-диспансер...

-- Скажи я кому, что встретил вчера живого бессмертника, меня бы послали дальше диспансера. Но это правда.

-- Ты ведь никому не скажешь? -- Улли испуганно огляделась, не услышал ли кто того, что он сейчас произнес. А потом повторила с угрозой: -- Ты никому не скажешь!

-- А ты мне поверишь?

Испуг девушки проходил, опасности и скорости больше не было. Даже злость на таксиста прошла.

-- Почему ты решил, что это Она?

-- Я другого объяснения дать не могу.

-- И что? Мой друг вчера тоже сделал вызов, но он не умер, ему вообще еще жить... не помню сколько, помню, что много.

-- Тогда было что-то другое. Но не случайное.

-- Нужно вернуться в кафе, мы там оставили свои куртки, -- Улли села обратно в машину, Урс тоже. -- Но дальше все, - можешь забыть о нашем соглашении. Я дам тебе денег, чтобы ты никому обо мне не сказал, и ввязываться в твои сумасшедшие иллюзии я не стану...

Ее речь прервалась, когда оба увидели, как асфальт осел, втянул в свои ямки воду, прибавив к внешнему облику лишь несколько косметических трещин, затянувшихся смолой, как будто его час назад отремонтировали дорожники.

-- Это тоже мои сумасшедшие иллюзии?

Прохожие как вымерли, другие автомобили тоже. После всей жизни, что Улли провела здесь, город впервые соизволил познакомить ее со своей другой стороной.

-- Я хочу закурить...

-- Кури.

-- Тебе дать сигарету?

-- Нет.

Она щелкнула зажигалкой и втянула любимый вкус дыма:

-- Что это было?

-- Я не знаю. -- Таксист промолчал, не решаясь пока трогаться с места. -- Но они никаких гранат из машины не выкидывали.


сигарета


Вернувшись обратно, уже с другой стороны кафе, спрятав машину в переулке, оба наблюдали из арки напротив, как работает челнок и как один из работников вызывает полицию. Труп, который по заявке был, а по наличию - не было, не мог быть списан сразу. Улли знала это от отца.

Приедет полиция. Все осмотрит. Спишет потом, если не удастся найти. Они "исчезали" по документам на минувших "пожарах", чтобы у народа вопросов не было - а где мой любимый дядя? Сейчас она догадывалась, что людей похищали другие люди. Вариантов было много, зачем кому-то понадобились трупы, - для опытов, для органов, для закрытых анатомических уроков или просто для тайных сект и извращенцев. Урс ничего не знал о государственных учреждениях и ничего не знал о том, что люди "исчезают", но уже твердо был уверен, что если те двое не пристрелили и второго парня, а увезли с собой, то значит, они оставят его в живых.

За разбитой витриной было несколько человек. Издалека можно было заметить висевшие вдалеке две куртки, никем не замеченные и не убранные персоналом, но Улли не делала ни шагу, жмясь и дрожа от холода под аркой. При любых обстоятельствах, даже в панике, девушка не выпускала свою сумку из рук. И даже не столько деньги были значимым сокровищем в ней, сколько зеркало и тушь. Без них она пропадет, как рыба на воздухе, и потому она могла в отчаянье забыть все, что угодно, но только не свою сумочку. Куртки остались там.

Урс вернулся в машину, а Улли сказала, что только покурит, потом вернется тоже в такси ждать.

Осторожно повертев зеркало, Урс даже не стал пытаться разглядеть, насколько у него разбит нос. Болит. Пусть поболит. Он достал аптечку, открыл маленький пузырек со спиртом и, смочив край платка, вытер лицо. Улли маячила тонким силуэтиком в светлом проеме, перечеркивалась черными прохожими, перечеркивалась белым витиеватым дымом теплого дыхания и сигареты.

Он настороженно слушал рацию. Никто не говорил ему, что слова, сказанные перед смертью, предназначались только ему, а не тому, кто успел подслушать, он подозревал это сам. Урс должен был их услышать, очень хотел услышать... Казалось, что чувства, отупев от последних лет обреченности, теперь обострились и объединились во всю силу одной интуиции. Раньше он и не представлял себе, что может так лавировать на дороге, как сегодня. Раньше он всегда искал логику и делал выводы, иногда многовариантные выводы, а теперь в его голове царила неоспоримая истина, которая в свое оправдание могла лишь сказать: "я знаю", - и все! Урс думал над этим, и остро жалел, что ему так мало отведено дней.

Улли обернулась на машину, посмотрела еще раз в сторону кафе, от которого отъезжал челнок. Пора было переходить улицу и постараться по-тихому забрать свое. Выкинув окурок, предварительно затушив об стену, она сделала несколько шагов. Потом остановилась. Потом вернулась.

Удивленно Урс увидел, как девушка присела на корточки у самой дороги. Ее потушенная -- и чужая, давняя, сигареты. Лежали рядом два коричневых опаленных фильтра.


марионетки


В "Крепости" почти никого не было. Бармен перебирал бутылки с напитками, прислушивался к улице, чутко улавливая голоса четырех посетителей. Заглянув позже за занавеску служебного помещения, окликнул девушку:

-- Аль, замени меня.

-- Хорошо, -- девушка свернула свои листы бумаг, засунула карандаши в кожаный футляр, ничем не возражая, что ее прервали.

Он накинул куртку. Вышел незаметно для всех через черный ход.

В город...

Как же он его слушался, безропотный, смиренный, лабиринты улиц, дворов, город на краю, покорно разглаживался, всасывал сор в водостоки, уравнивал плиты тротуаров. Шел хозяин. Шел господин его.

Он на время закрыл глаза, зная, что никогда не споткнется, никогда не заблудится, никогда не наткнется на стену. С той стороны век проскользнула тень, закрывающая другой мир. Теперь бармен шел и видел совсем другой город -- с сотнями нитей, с немыслимым переплетением их везде. Все - черные, серые, почти совсем прозрачные...

Посторонние шаги заставили его остановиться. Судя по звуку, из переулка впереди кто-то шел, чтобы не столкнуться с ним, бармен уклонился в сторону и достал сигареты. Наклонил голову, прикуривая, но не открывая глаз. Прохожий возвращался домой.

Бармен мог просто его видеть, как все, но не стал, еще больше сжимая веки, словно наслаждаясь первой затяжкой сладкого дыма. Человек свернул, за его плечами потянулись совсем черные линии и последовали точно так, как следовал он. Чем чернее были они, тем более недавно человек был здесь. Спустя часы, линии становились серыми, спустя сутки - почти невидимыми, спустя двое суток - исчезали совсем. Так можно было проследить путь любого человека, если не отрываться от его нитей взглядом. Все вокруг было испещрено ими - беспросветными полосами. Страшно было представить, сколько людей миновали это место в разное время дня.

Бармена прохожий не интересовал. Линии были ровны, четки, никакая сила не дергала их с того конца, создавая вибрацию.

Как только веки разошлись, дав зрачкам щель физического видения, улица стала привычной, пустой, почти без огней фонарей и окон. Под строгим взглядом, подтянулись даже стены, где-то слегка скрипнула рама, шаркнула крыша, а маленькие деревца, высаженные вдоль дороги, подтянули под себя мокрые ржавые листья. Бармен улыбнулся. Его город словно говорил ему: "Иди, иди спокойно. Ступай не глядя, я на страже всегда..."

Покурив на месте, он выкинул окурок в сторону, и тот почти исчез между мостовой и бордюром. Пройдя еще несколько улиц, бармен, наконец, увидел то, что искал - бледно серые колеблющиеся линии. Это был след человека, к которому подходила смерть. Он пошел следом.


сны


Они бесцельно прокатались по городу на середине, от места к месту, тратя бензин на светофорах. Улли не нужно было развлекать, хотя к концу дня она уже начала раздражаться - ей хотелось в "Крепость", хотелось крепких напитков и раскрепощенности. И светофоры стали пропускаться, переулки проскакиваться с вихрем, с возгласами испугавшихся прохожих. Она решила остаться... не до конца веря в то, что видела собственными глазами, не до конца веря в то, что сказал ей таксист, Улли все же поняла, что сейчас уходить не нужно. Нужно еще подождать, хотя бы следующего вызова так называемой смерти, и спросить у нее -- "Ты, - это ты?". Из головы у водителя не уходило утро, люди, случайности, он задавал себе вопросы, но не находил четких ответов, но пытался своей попутчице доказать:

-- Улли, водитель никак не мог удариться, потому что нажал на тормоза. Я уверен, что не было даже серьезных переломов. Ушибы, возможно.

-- Хочешь расследовать это дело? -- Она усмехнулась и пробарабанила пальцами по своей коленке в капроне. -- Привлечь к штрафу ослушавшегося?

Человек, взявший на себя смелость вершить то, что ему не по чину, карался законом и храмом. За кражу сажали в тюрьму, за увечья сажали совсем надолго, но человека, если он принес смерть человеку, обвиняли в тщеславии, и только храм закрывался перед ним на полгода. Он носил ярмо, в него плевали прохожие, его не брали на нормальную работу до тех пор, пока не пройдет пять лет с убийства. Но под стражу провинившегося не заключали, он же не был виноват, что провидение Милосердного нашего выбрало его своим орудием смерти. Дата, - есть Дата. Кто должен сегодня умереть, - тот умрет.

-- Нет, мне только бы узнать...

-- Оно тебе нужно - забивать голову чушью в последние дни?

Отрезвляющий своим равнодушием тон, привел Урса к приливу апатии. Он замолчал, остановил у круглосуточного крытого магазина, в который за едой пошла Улли.

-- Только не уезжай, ладно?

Почему-то у нее скользнули мурашки боязни, что он оставит ее здесь одну, глаза у него стали вновь серыми, как дождливое небо. Но это был другой серый, - живой, пусть и тоскливый. Уже темнело, заканчивался так неожиданно начавшийся день.

И он вновь уснул, положив голову на руки, а руки на руль.

Спящий смотрел на кленовые листья в лесу и на горку, стремительно поднимающуюся вверх.

Темненький мальчик сидел на земле и играл с куклой-марионеткой, она была сделана из соломинок, подвязана ниточками, а вместо головы был приклеен желудь. Ручки-ножки гнулись, неловкие пальцы едва дергали за ниточки, и куколка еле двигалась. Желудь перевешивал то вперед, то назад.

Ребенок злился.

Спящему было скучно смотреть, -- мальчик играл долго, ему все никак не надоедало, или просто ниточки были привязаны к пальчикам крепко.

Мужчина в шляпе собирал рядом опавшие кленовые, желтые листья.

-- Хочешь жить? -- Спросил он у мальчика.

-- Да.

-- Молодец.

-- Как?

-- Учись управлять.

-- Эй, ты что, заснул? -- Улли ткнула локтем в закрытое помутневшее окошко. -- Открой.

Она села с целлофановым пакетом в салон и достала оттуда маленькие бутылочки со спиртным.

-- Мне сон приснился, -- Урс категорически отказался от предложенной бутылочки, -- как долго ты была в магазине?

-- Минут пятнадцать. Ты не куришь. Не пьешь. Бережешь здоровье?

-- Нет, я иногда пью. Мне сейчас не хочется.

Улли сняла в банкомате рядом достаточно много денег. Она собиралась вернуться в "Крепость", посмотреть на бармена и за коктейли оставить там все деньги.

-- Мне сон такой странный приснился, про марионетку...

При всем нежелании слушать, Улли все же выслушала, сначала таксист рассказал первый сон, а потом и этот.

-- Что во сне ненормального?

-- Я не пойму, кому предназначались слова "Учись управлять", мальчику, играющему куклой, или кукле, пытающейся с помощью тех же нитей управлять мальчиком?

-- Поехали в бар. -- Сказала Улли, особенным тоном ставя точку в этом неинтересном для нее разговоре.

-- Куда скажешь. Я все равно собираюсь не спать.

-- Ага, -- она недоверчиво посмотрела на легкие круги под глазами таксиста, -- разобьешь меня где-нибудь, отключившись за рулем...

Но Урс завел машину, посмотрев настороженно на умершую рацию, и дал газа с места. С тех пор как он мог с ней нормально разговаривать, ему все время хотелось спросить, - каково это, жить, не зная, когда умрешь? Но не решался. А Улли, наоборот, не могла никак привыкнуть к мысли, что незнакомый человек знает, - кто она. И мир не рухнул.


Аль


Трепетно было входить в бар. Под курткой девушки жалась замерзшая осенью пташка, напившаяся из пролитой лужицы спиртного. Сердце.

Машину оставили у входа. Незапертую. Вдохнули теплый запах, отстраненный звук, взгляд поймал человека за стойкой.

Аль сразу узнала Урстора, онемев на время от невозможности того, что это действительно он, и он пришел сюда. А сам Урс ее не заметил, они сразу прошли за столик. Аль, спустя положенные секунды, подошла к клиентам сама.

Чутким сердцем она почувствовала две столкнувшиеся волны, -- теплый и холодный воздух сошлись возле нее.

-- Здравствуй, -- у Аль едва хватило спокойствия нормально положить перед ними буклетик коктейлей, и спокойствия нормально взглянуть на Урса. -- Мы очень давно не виделись.

Улли уже поняла, что вместо ее бармена, была барменша. Но то, что она оказалась знакомой таксиста, было интересным совпадением. Она заметила, как пронзительно посинели его глаза, едва он услышал ее голос, и едва повернул к ней голову. Урс, превратившись в каменное изваяние, весь растворился в хмуром осеннем небе, -- он впервые увидел Аль за столько лет. Она оставалась все тем же ангелом, став еще более красивой, обретя вместо небесной непосредственности, небесную женственность.

-- Я уже и не надеялась тебя встретить. Только несколько дней осталось... -- Она посмотрела на Улли, подумав, стоит ли говорить вслух об этом. -- Мне можно присесть?

В Улли все закипало от возникающей неприязни. Возможно, от зависти, возможно от наглости, возможно, от ревности. Барменша, не дожидаясь ее или его ответа, придвинула третий стул и села.

Урс провожал ее действия взглядом. Если бы сейчас у него нашлись силы, то он бы сказал хоть слово. Но он молчал. Аль, сев третьей, стала мотать в руках несчастный буклет, - ей было неловко. Она прекрасно помнила, что значил этот пронзительно синий, и что он говорит ей больше, чем сказали бы фразы.

-- Как ты живешь?


измена


Что может быть хуже, чем она, измена? Подлая. Злая. Неожиданная. Не занимать боли у той, которая не может иначе.

У Урса была в жизни история. И не такая измена, которая называется изменой женщины мужчине, это была измена возлюбленной их любви. Совсем молодые, совсем наивные, оба верящие без оглядки в то, что это у них на всю жизнь.

Он был счастлив - его девушка ангел и любит его! Не было тайн, не было недомолвок, даже родственники, никто, не препятствовали их будущему браку, не говорили - подождите, вы слишком молоды...

-- Я тебя очень люблю, -- тихо сказал Урстор, а она улыбнулась.

В такие минуты, когда все вокруг сочеталось друг в друге невыразимым счастьем бытия, он видел только красоту мира. Ночь теплая, лунная, такая же темная, как и его глаза. Своя комната на тихой улице, окно, занавеска, приподнимаемая легким ветерком, на потолке тени счастливого будущего... рядом невесомо лежала, или парила над простынями, его любимая Аль, единственная во всем мире, прекрасная, как первый день созданного Всевышним мира.

Урс не мог выражать все в слова, которые хотел сказать ей, он мог только растворяться в чувстве, надеясь, что она чувствует то же самое.

Но стоило сказать ей правду, сознавшись, что пошутил, что не хотел ее пугать, что придумал себе еще много лет жизни. А теперь, в самые близкие минуты, в самое цельное единение душ, самый тихий момент их существования... одно только признание, и через несколько дней она ушла. Урстор, с тех времен сокративший свое имя на половину из-за того, что утратил половину себя, конечно, понял ее. После. Потом. Не скоро.

Если бы они поженились, на нее выпала бы слишком тяжелая ноша - возможно, дети от десяти лет и младше, потеря мужа, у детей - отца. Она думала о будущем, потому что все, к чему стремилось ее сердце, так это к вечной любви. А это значило - к долгой, к ее пожизненной, и чтоб умерли в один день.

Она и не обязана была выдерживать это испытание. Кто он был такой, ради которого она должна была приносить в жертву часть своих лет, а потом быть брошенной. Конечно, если бы он мог, он бы остался...


кто он


И кем он стал сейчас? Остались только единственно-синие глаза - Урстор поблек, постарел лицом, помялся одеждой. От него пахло спиртом, и рядом с ним была какая-то мелкая разукрашка, ревностно впивающаяся в нее взглядом своих больших глаз.

-- Хорошо, что ты нашел меня, Урстор... мне очень хотелось увидеть тебя на последок.

И в ту же секунду все откололось от Улли. Было ошибкой думать, что оставшись, она найдет что-то в жизни, чего и сама неосознанно ищет. На самом деле никто ей не принадлежал - ни бармен, ни таксист, ее присутствие не было нужным никому из них. Что она есть, - что ее нет. Аль красивая соперница за красивого бармена и обреченного водителя. А с ней была только кучка родительских денег и тюбик черной туши.


Сезаль


Его жизнь, - праздник. Череда всего, чего он только хотел - начиная от денег и заканчивая обаянием. Его глаза, такие зеркальные, такие заманивающие, цепляющие блеском и яркостью, заставляли останавливаться и задерживаться на миг рядом. От лица исходило сияние совершенства - черт, ухоженности, таланта. Сезаль был художником объектива, чутким радаром, улавливающим одно - то самое мгновение, которое не повторяется никогда, и успевает его увидеть, успевает сохранить, успевает сделать своим навсегда.

Он ехал в своей белой машине медленно, берег ее от дороги и грязи. Впервые за долгое время Сезаль решил выбраться из города на середине в город на краю. Ночью. Там одинокие фонари освещали пустоту, и крюки крыш выхватывали из темноты нечто важное и превращали город в совсем иное состояние - лабиринта. Он сделал несколько кадров и посмотрел на зарево огней в стороне середины. Отказавшись от посещения презентации, он чувствовал, что стоило это сделать. Шум и блеск наскучили, Сезаль давно ничего не фотографировал, не оставался один. Пришла пора творческого уединения, смены мест, смены настроения. Поиска лиц для своей никем не принятой серии... Еще только три часа назад он был светилом богемной вечеринки, где вписывался во все, даже в золотой интерьер. На этих улицах он своим не был, но и не стремился. Только увидеть, запечатлеть и скрыться, как вор.

Нигде не было людей. Почти нигде не было света. В конце концов, он сделал последний снимок старинного фонаря с живым огнем, пережитком подражания давним векам и только потом заметил надпись "Крепость".


Шом


Бармен стоял у дома и курил вторую по счету сигарету. Он пришел по адресу - линии дрожали, утыкаясь в дверь двумя черными змеями, будто впились в древесину и извивались от бессилия что-то сделать. Город свято хранил тайны своих комнат, а даже если и захотел раскрыться, то не смог бы. В комнате жил Шом. Он вернулся с работы. Проверил сигнализации. Теперь разогрел купленный суп и ужинал за столом. Один. Бармена удивляло его спокойствие. Обычно у людей был в последние дни невроз, волнение, а у того -- совсем ничего. Неужели он настолько принимал правила, что не боялся конца? "Значит, стоит подумать - ехать к нему или нет..."

Но до гибели Шома оставалось немного. У него хватит времени все решить.

Посмотрев на часы, подумал, что пора возвращаться. Аль уже слишком долго работала, а ей еще нужно было закончить свои рисунки.


попал под выстрел


У бара стояли две машины. Такси и дорогая белоснежная модель. Сезаль минут пятнадцать, как был внутри. Аль налила новому клиенту то, что он просил, временно отлучившись из-за столика, но потом вновь села рядом с Урсом, попросив Улли на время оставить их.

Не в силах отказаться от своего любопытства, Улли нагло наблюдала за ними со стороны, сидя уже за стойкой, и замечала, что таксист как молчал, так и молчит. Говорила только девушка, улыбалась, иногда беря его за руку, потом отпуская. Что-то в этом Урсе такое было, отчего она не могла оставаться равнодушной. Хотелось услышать, о чем она говорит. Хотелось отвлечь ее от этой беседы, попросив подать что-нибудь, кроме уже приготовленного коктейля. Барменша отнимала его время, вместе с его вниманием. Улли совершила буквально подвиг, передумав убираться подальше от душевнобольного, а тут появляется она, которая, несомненно, имеет важное в его жизни и в жизни бармена значение, и ее отправляют к стойке. И таксист даже не представил ее, ничего не сказал, только молчит, как истукан...

Улли услышала щелчок, следом - голос:

-- Как черная кошечка, притаившись, смотрит на мышь... -- она резко повернулась, и раздался еще один щелчок, -- ...настороженная и злая, с бокалом коктейля "Золотой король".

Сезалю приглянулась "наэлектризованная" девушка за стойкой. Снимки получились удачными -- он опять просмотрел их на цифровом экране, наконец, подняв на нее взгляд.

-- Можно мне будет подписать фотографии именем?

Улли, хотевшая было огрызнуться, уставилась прямо на него. Точеное лицо молодого человека было слишком привлекательным и открытым, и он чуткими губами сотворил чуткую улыбку, сказав то, что сказал.

-- Меня зовут Улли.

Он расстроился. Длинные брови дрогнули в сожалении:

-- Слишком мягкое имя для такой картины.

Он повернул ей экранчик, и Улли увидела себя в профиль -- глаза сощурены, ресницы, как шпажки, нацелены вперед, по направлению взгляда. Шея чуть опущена в плечи, виден локоть, кисть руки, зажимающая стеклянную ножку слишком хищно для ее тонких пальчиков.

-- Стоило спросить разрешения...

-- Я угощу чем-нибудь в знак извинения.

-- Хорошо.

Отвернувшись от него, Улли с радостным поводом попросила девушку подойти. Сезаль переключил кнопку на съемку и нацелил на двоих за столиком. Если такой взгляд девушки заслуживали эти двое, то стоило запечатлеть и их. И позже в выставочном зале будет демонстрироваться диптих "Треугольник ревности", изображающий на одной фотографии пару, а на другой - соперницу. Треугольник, разделенный навсегда пространством стены.

Аль повернулась на холодный призыв, поднялась с места. Урс проводил ее взглядом до того момента, как незаряженный вспышкой фотоаппарат уже сделал несколько кадров... "Вот она поднимается, идет ближе, он смотрит на девушку...".

Урс попал под выстрел. В одно мгновение его взгляд пронесся все расстояние между ним и объективом, отразился в линзах собственным синим цветом, а, вернувшись, накрыл пеленой тумана. Он побледнел и перестал видеть происходящее, взгляд стал одновременно слепым и глубоким. Если бы кто-то толкнул его пальцем, он бы упал. Но пока что тело инертно держало его, отпустив душу в плен собственного недуга.

Улли снова почувствовала себя хорошо, -- незнакомец платил за ее выпивку, удостоил запечатления, а красивая девушка, знакомая Урса, и, как ей казалось, любовница самого бармена, мешала очередной коктейль для нее. Поправила волосы, прикрыла мочку уха. Улыбнулась незнакомцу и спросила его имя.

-- Сезаль.

Звучало как звук разбитого фарфора. Красиво звучало.

-- Каким же ветром в такую даль заносит художников?

Ей хотелось услышать ненавязчивый и тонкий комплимент: "В поисках красивых образов..."

-- От скуки.

Тот, прежний, тоже зашел сюда от скуки.

-- Ваш коктейль.

-- Спасибо...

Сезаля зажгло любопытство нового знакомства. Девушка проявляла к нему интерес, и не могло быть иначе. "Может быть, стоит идти дальше фотографии? Улли яркая, немного жестковатая, в противовес расслабленной женственности барменши, но блондинка, несомненно, красивее".

-- Я давно не была в городе, и ничего не слышала о фотографе Сезале.

-- Я только начинаю карьеру здесь. Всего четыре выставки. Ожидается еще одна.

-- Мне бы хотелось посмотреть.

-- Поехали, -- он взял оба бокала в свои руки и кивнул на дверь.

Улли от неожиданности рассмеялась:

-- Так сразу, сейчас?

-- Да.

"А почему нет?! Плевать на все... плевать на чокнутого таксиста, взрывающиеся дороги, да здравствуют приятные приключения..."

-- Подожди немного.

Она подошла к столику одновременно с девушкой бармена, та быстро села, а Улли наклонилась над Урсом уснувшим с открытыми глазами. Положила несколько купюр на столик, щедро оставляя ему на пару дней вперед.

-- Это в знак извинения, за то, что обещала... -- она, поняв, что он вообще никак не реагирует, хотела тронуть его за плечо, -- ты слышишь?

-- Не трогайте его, -- девушка панически остановила ее руку, -- он болен, уходите. Он останется со мной.

"Значит так лучше. Не придется сдерживать свое слово, не придется платить за все сразу. А по городу меня покатает и фотограф".

-- Когда проснется, скажите, что я уехала. И что я извиняюсь.

-- Хорошо.

Улли пошла сразу к дверям:

-- Обещал, - поехали... -- и улыбнулась.

Аль почти брезгливо проводила пару взглядом. Как мог Урстор опуститься до такого, чтобы нанимать себе шлюх? И эта черная пиявка, найдя парня побогаче, вернула ему его деньги. "За то что обещала..."


призрак


Легко было. "Золотой король" царил в голове и в сердце. Оно согрелось вниманием.

Перекидываясь словами, Улли отметила приглашение еще посниматься... его художественные фотографии были и жизненными, и студийными, несколько придуманных образов в мастерской снимались не на современную камеру, а на обычный фотоаппарат, пленочный...

-- ...я считаю, что те, прежние фотографии, сильнее. Даже человек, который не понимает в фото...

Он, как и тот, другой взахлеб стал разговаривать о чем-то своем. Улли посмотрела на его родинку на ухе. Ему ни к чему было что-то скрывать длинными волосами, - черная, маленькая капелька, как смоляная татуировка идеального круга. Самый обычный человек.

Улли не удержалась от того, чтобы не придвинуться к Сезалю. Было сплошным удовольствием жить, - без лишних слов сближаться с людьми, попадать в круговорот таких же непредсказуемых событий, как и мимолетные дни. В лицее ее первые серьезные отношения с молодым человеком, ни к чему хорошему не привели. Улли не любила его, хотя очень хотелось, и роман получился. Получился, принеся за собой целую кучу проблем, - чувство вины, за то, что не может сказать ему правду, чувство страха, что она сама нечаянно выдаст себя, неприятное требование, когда ему становилось все больше и больше от нее надо. Время, внимание, внешность, уступчивость, раскрепощенность... а о какой раскрепощенности могла идти речь, если каждую ночь она только и думала об осторожности, в страхе за свое изобличение?

Так, собственно, и вышло совсем недавно, на заднем сиденье такси...

-- А вообще, знаешь... -- тихо выговорила она, -- поедем туда, куда хочешь.

-- Куда хочу?

-- Да.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Значили ли слова то, о чем он подумал? Улли насмешливо фыркнула, решив до последнего играть роль взбалмошной и легкомысленной девчонки. Сезаль красив. Сезаль богат. Сезаль талантлив. Но Улли больше не нужны были сложные отношения с мужчинами, чтобы больше не испытывать всех тех проблем, как с первым парнем. Согрели друг друга на одну ночь и разбежались...

-- Смотри на дорогу, фотограф...

Потом тряхнуло. Улли съехала вниз, сам Сезаль ударился о руль, машина накренилась вперед, беспомощно вращая колесами в яме и застряв днищем на вздыбившемся хребте асфальта.

-- Ч-ч-черт... -- протянул он, потирая рукой лоб и ушибленную грудь.

Улли ударилась о приборную панель управления локтем и коленями. Было не то чтобы больно, скорее, испуганно. Она быстро тронула себя за ноги, пошевелила плечами и снова заползла на край сиденья. Тело целое, смерти нет. А это было самое главное.

-- Проклятье... -- протянул он еще раз, когда увидел впереди автомобиля человека, стоящего с закрытыми глазами. Призрака освещали колеблющиеся фары, - у самого края ног проползал униженный и бледный туман, проскальзывали неясные тени. Какая-то сила незримо поставила машину на место, выровняв положение колес и больше не прикасаясь к днищу. -- Кто это?

Кто-то открыл глаза как раз в тот момент, когда и Улли открыла глаза на него.

Бармен потер лицо руками, как будто, будучи лунатиком, только что проснулся и не понял в чем дело. Нет, он понимал. Только усталость сковала все мышцы, даже мышцы лица, и ему пришлось будить их от оцепенения, которое охватывает после долгих прогулок там, в городе, который только он и видит. Белой машине помешала его сбить дорога. Дорога сбила машину, а он остался невредим.

Улли не могла опомниться. Хозяин "Крепости" смотрел на нее и на водителя, выдыхал парок, похожий на тот туман у ног, и казалось, что он здесь был так долго, что его дыхание и создавало эту дымку, не умеющую рассеиваться. Опять на смену опьяняющему "Золотому королю" в тело приходило притяжение к "Демоническому бармену".

"Как он мог здесь оказаться?!"

-- Ты в порядке? -- Спросил Сезаль.

-- Да.

Фотограф вышел, желая осмотреть машину, и если что - хорошенько двинуть тому ненормальному, что вздумал стоять посередине дороги. С автомобилем ничего не стало.

-- Проваливай!

Тот отошел к бордюру. А Сезаль вновь сев за руль, осторожно завел мотор и дал ход. Улли свернула голову, глядя ему в след.

Сезаля не волновала мысль, на какой ухаб они наехали. Он знал, он видел это на снимках иногда, как угол дома оказывается чуть размытым, будто тот шевельнулся не вовремя, или дорога на двух фото, снятых с интервалом в тридцать секунд, выглядит по-разному. Не стоило задавать вопросы, Сезаль чувствовал, как город дышит... и не стоило копать глубже этого знания.

-- Поехали ко мне домой...

-- Останови. -- Улли уже ровненько и послушно сидела на своем месте, и ей не хотелось никаких ночей и провокаций. Ей хотелось уйти куда-нибудь.

-- Зачем? Ты поранилась?

-- Нет. Останови и все, езжай дальше один.

-- Уже ночь...

-- Ты меня не понял, дурак?!

Сезаль рассержено шикнул, затормозил. Он не сказал ей ни одного грубого слова, чтобы сейчас терпеть истерики. Даже если бы она попросила довезти ее до гостиницы, он бы довез, а теперь пусть проваливает, куда хочет. "Ничего с ней не станется, найдет себе другого, кошечка..."

-- Выходи, чего ждешь?

Она вышла, хлопнула дверью и ушла с дороги. Фотограф уехал, оставив ее одну, в нескольких метрах от того места, где оба увидели бармена. Улли стала возвращаться.

Ничего не получалось. Всегда происходило нечто, что каждый раз заставляло ее сбежать, отказаться от легкой связи без обязательств. Она готова была это сделать и тогда и сейчас. Она готова была без страха утонуть в чьей-нибудь постели с уверенностью, что на следующий день она этого человека не увидит.


лабиринт


Город никуда ее не пускал.

Она хотела вернуться, но...

Поворот оказался не там, где она помнила, тупик ждал ее в переулке, ремонтные работы перекрывали доступ по еще одной улице. Как она не старалась обойти, как она ни знала расположение кварталов города на краю, Улли не могла никак вернуться. Все вокруг разыгрывало ее и пугало неведением. Людей не было, света почти тоже не было. Как давно здесь никто не жил или кто-то прятался?

Почему ее город на середине был таким узнаваемым и родным, а тот, что за мостами - чужим и пугающим?

Сапожки были на каблучке, куртка короткой. Было ночью гораздо холоднее, чем днем или вообще вчера утром, это Осень пришла и никуда не выпускает. В конце концов, усталость и некая доля отчаянья измотали ее и заставили остановиться.

-- Кто-нибудь! Эй!?

Если бы ее взгляд смог подняться над крышами, то он увидел бы замкнутый ромб с множеством переходов внутри. После возгласа, после нескольких секунд раздумий, края его растворились, и кварталы вновь стали неотъемлемой и неизменной частью прежних строений. Главное то, что господин его, продолжил незримый путь, и никто не смел помешать ему.


прошлое Кристиана


-- Смотри сюда, и не вертись. -- Отец Кристиана ткнул пальцем в старую засаленную карту города, напечатанную уже закрывшейся типографией. -- Слушай, что я тебе говорю. Этот город большая мышеловка...

-- Ну, пап, -- ему было настолько скучно все это слушать, а теперь еще и раздражало, потому что в условленном месте его ждали друзья. Опаздывать к ним - признак плохого тона, его могли счесть трусом. -- У меня дела.

-- Сиди. Посмотри сюда. Город на краю - самый старый по постройкам и домам. Город на середине - самый новый. Не кажется тебе удивительным что не снеся ни одного старого дома моя строительная бригада за эти двадцать лет возвела уже больше сотни домов на пустом месте?

-- Это твоя работа.

Отец его уже был старым. Мать тоже. И Кристиан был настолько не похож на них, что вообще подозревал о том, что это приемная семья...

-- Да, это моя работа. Но не об этом сейчас. Город, подвинулся, понимаешь? Он перешел за реку, понимаешь?

-- Нет, -- Кристиан действительно не понимал.

-- Город на краю окружил город на середине, замкнул его в кольцо. Почему там дороги ровные и постоянно есть свет? А? потому что там никто не перемещается, не обрывает провода, не переводит с места на место асфальтовое покрытие! Я еще не знаю, зачем... но никто даже не хочет замечать, что со столицей нашей страны творится что-то непонятное.

-- Зачем ты мне это рассказываешь?

-- Ты ведь прекрасно знаешь, когда мы с матерью умрем, так? Если я тебе не расскажу, никто не расскажет. И еще... -- Отец очень строго прищурился. -- Мне рассказали, что ты бываешь на самом краю, где ходит старый транспорт.

Кристиан побледнел. Если он поверит, то не избежать страшного наказания, похлеще, чем его просто не пустят гулять.

-- Это не правда, -- соврал он как можно спокойнее.

-- Там город самый старый, самый опасный. Там уже давно не живет никто, кроме сумасшедших. Если я еще раз услышу, что ты там был, я изобью тебя до полусмерти, ты понял?

-- Я никогда там не был и не буду.

-- Тогда продолжим, -- немного успокоился отец, -- столица впускает всех, а выпускает далеко не всех. Я точно знаю, что три главных широких и, казалось бы, прямых шоссе, пропускают автомобили для выезда. Но не скорые помощи, не автобусы с заключенными. Иногда даже сами правительственные машины тоже.

-- А аэропорт? -- С сомнением спросил Кристиан.

-- Тот, что на северной части города на краю? Иной раз какой-нибудь самолет не может взлететь по причине разрушения взлетной полосы. Это все город подстроил.

Мало верилось. Мало волновали его эти фантастические бредни, когда объясняющих правдоподобных причин могло набраться с дюжину. Отец, - строитель со стажем, его город, - его жизнь, и мало ли что могло казаться на старости лет.


испытание


Друзья его ждали и уже сердились, когда Кристиан наконец-то прибежал, запыхавшись к старой "Крепости".

-- Побежали! Уже остальные начали!

Темнело. Для лета достаточно рано, но это прибавляло настоящей значимости для испытания. Мальчишкам тринадцать лет. Тем, кто младше, до ужаса хотелось искусить Судьбу, но пока было нельзя, поэтому младшие ватагой собрались смотреть из-за всех укромных уголков, как старшие будут прыгать на дорогу перед чудовищем Фатума.

Бежали во весь дух. Глухие окна и едва светящиеся оконца пролетали пустыми и горящими глазницами мимо.

И, наконец...

Проем между домами, между двумя длинными стенами, как тоннель, а за ними полоска освещаемой улицы. Но эта улица была уже территорией самого края, про который говорил отец. Дорога начиналась прямо от стены. Не было ни бордюров, ни тротуара, и именно по этой дороге ездили Стрые Железные Чудовища. Испытание - это пробег по туннелю и выскакивание на середину дороги. Собьет или не собьет? Его не видно. Его не слышно. Его никак не предугадать.

Один стоял у прохода, тяжело дыша и готовясь к опасному бегу. Достаточно много других мальчишек уже в стороне, окруженные восхищением, ощущали заново пережитый страх прошедшего испытания. Если бы Кристиана не задержал отец, он в этом году был бы первым! Первым пробежавшим!

Ходили слухи, что в прежние года старый транспорт сбивал детей и оставлял их в коме на оставшиеся семь лет, иные исчезали совсем.

-- Кристиан! -- Кто-то высвистнул его из толпы, -- опоздал, будешь последним. Шестнадцатым!

Разочарования сильнее он не испытывал никогда прежде. А тот, что уже стоял в проеме, ждал только сигнала к тому, что бежать можно.

-- Можно!

Мальчишка сорвался и старший пацан, Горо, единственный встал на его место, чтобы видеть, как соблюдаются правила. Не добежать до конца стен и вернуться, а выбежать, именно выбежать! Кристиан исподтишка, перегнувшись через остальных, краем глаза пытался тоже увидеть это.

Выход на улицу светился, там были фонари. Там были видны в далеке совсем низенькие дома, далекое засохшее дерево и две линии, пересекающие небо поперек стен, словно между ними кто-то натянул, до натуги крепко, черные бельевые веревки. Фигура предпоследнего, пятнадцатого по счету, стремительно смело удалялась к той стороне. Сейчас это будет и с ним.

Никто не дышал. Мальчишка скрылся из виду. Кто-то шепнул: "А этот не вернется...", а кто-то: "Ничего не слышно..."

-- Все будет хорошо, -- спокойно заметил Горо. -- Он уже бежит назад...


его чудовище


Пока Кристиан сосредоточенно ждал сигнала, взгляд его был прикован к веревкам. Они были далеко, но он все равно заметил, как они стали подрагивать. Это встревожило. Все вокруг поменялось, даже воздух. Вдруг пришло осознание, что его, шестнадцатый забег, будет не таким удачным, как все остальные. Может, потому, что две черные линии подергиваются вверх - вниз?

Сердце ритмично стучало все громче и отчетливей.

-- Можно!

Ноги побежали сами. "Если не давать страху времени воцариться в тебе, если не позволить себе думать о нем, то страшно и не будет...". Кристиан не глядел под ноги, ботинки подошвами быстро касались поверхности, и ничего его не задерживало. Он смотрел только на линии, которые становились ближе и дребезжали во всю.

"Быстрее!!!"

Он выбежал в воздух. Стена по правую сторону от него кончилась, а по левую нет. Но Кристиан успел проскочить и упал лицом вниз, всем телом на взрыхленный, раскрошившийся асфальт. Он услышал, как позади него что-то промчалось, его обдало воздушной волной, запахом железа и ржавчины, зашевелило волосы на макушке.

Он поднял голову.

На четырех стертых шинах, вся запаеная старыми листами железа, удалялась со страшной скоростью продолговатая металлическая коробка. К ее крыше были приставлены два прута, касающиеся двух проводов. Удалялось это темное вонючее страшилище, все спокойнее были провода. "Привязанное, как на поводке..."

Кристиан поднялся на ноги, зашипел от того, как щипала содранная кожа. Огляделся.

-- Кристиан! -- Послышался невдалеке голос Горо. Он увидел, как тот стоит в самом узком и темном проеме между стенами и испуганно глядит на него. Не решаясь выйти. -- Я видел... я думал, что оно сшибло тебя.

Кристиан помотал головой, не в силах еще отвечать голосом. Потом сделал несколько неуверенных шагов обратно.

-- Посмотри наверх, Горо... если эти провода дрожат, то значит оно близко...

Старший посмотрел на верх.

-- Какие провода?

-- Эти. -- Кристиан встал под ними и указал пальцем кверху. -- Этот ужас привязан к ним, я сам видел.

-- Какие провода? -- Еще более ошалело переспросил Горо, и даже чуть высунулся, задрав голову и глядя прямо на небо.

-- Эти! -- заорал он.

-- Здесь ничего нет...

-- Да вот же они!!!


предшественник


-- Меня никто не спрашивал, не звонил?

-- Нет. -- Аль обрадовано подбежала к нему, вернувшемуся. -- Помоги мне, пожалуйста.

-- Что случилось?

В "Крепости" больше не было посетителей, она всех выгнала, остался только Урс за столиком, очарованно закрывший глаза неведением.

-- Ему плохо. Долго объяснять - почему.

-- Что с ним? -- Бармен подошел ближе и присел на корточки, чтобы посмотреть в лицо, опустившего голову Урса. -- Объясняй сейчас.

-- Он заворожен. Ему нужно только несколько часов, и он очнется...

-- Вызвала бы скорую.

-- Это он, - Урстор.

Бармен удивленно посмотрел на Аль:

-- И что ты хочешь от меня?

-- Увези его куда-нибудь.

-- Куда?

-- Куда-нибудь... только чтобы он забыл сюда дорогу. Скажи своему городу, чтобы больше не подпускал его к "Крепости".

-- Он что, хотел вернуть тебя? -- усмехнулся бармен.

-- Нет. Я только надеялась, что до самой смерти его не увижу. Пусть так и будет.

-- Как скажешь, -- Тот решительно взялся за плечо. Таксист был меньше его ростом и весом, и ему стоило немного усилий поднять его на руки. Голова Урса запрокинулась, веки чуть-чуть приоткрылись, обозначив между ресницами тонкую полоску белков.

-- Кристиан, -- бармен вздрогнул оттого, что Аль назвала его по имени в присутствие другого, пусть и невменяемого, человека, -- я люблю тебя.

Он прекрасно знал ее историю. Она сама рассказала о том, что оставила своего возлюбленного ранней юности, потому что он признался, что рано умрет... знал и имя этого человека.

Поняв, что такси - его машина, он не без труда открыл дверь и усадил Урса на сиденье. Сам сел за руль и пошарил по карманам водительской куртки, ключи нашлись. И фары осветили стоявшую в проеме двери девушку:

-- Куда ты его отвезешь?

-- Туда, где его никто не тронет.

Там действительно никто бы не посмел ничего сделать человеку, не причинив ему ничего, кроме помощи. Он поехал, но через минуты...

-- Семнадцатый... -- неожиданно заговорила рация. -- Семнадцатый...

Бармен дернулся так, будто колесами наехал на высокий бордюр, пусть дорога сделалась безукоризненно ровной. Не смотря на искажение радио волны, не узнать этот голос было не возможно.

-- Семнадцатый... -- повторила она.

Он взял танкетку и посмотрел удивленно по-новому на спящего Урса. Нажал на кнопку:

-- Здравствуй, милая... здравствуй, проклятая моя, сволочь последняя... Шестнадцатый на связи...


это Ее остановки


Старая "Крепость"

Раньше она была домом. В ней жил пожилой человек, совсем лысый, на руках у него росли белые волосы и через расстегнутую рубашку пробивались такие же белые волосы на груди. У него была кличка Полярный Медведь, прозванный так не только за белый цвет, но и за большие руки, от самого плеча. Когда тот ходил, чуть раскачивая ими, было похоже...

Кристиан осторожно прошмыгнул мимо его горящих окошек и побежал дальше - к тому тоннелю из двух стен. Перемазанный йодом, он вернулся сюда через сутки, теперь пожелав в одиночку проверить - существуют ли провода. С собой он прихватил железный длинный прут, чтобы суметь дотянуться до них и проверить осязаемость. Такие пруты у его отца-строителя были повсюду, для любых нужд.

Наконец, проем засветился той освещенностью, как и вчера. Вчера многие подумали, что он спятил от страха и наплел никто не знает про что. Его даже домой проводили. Провода не дрожали. Было очень тихо. Теперь никто не мешал Кристиану спокойно осмотреться и, без угрозы со стороны чудовища, выйти на дорогу. Он протянул руку. Прута все равно не хватало. Нужно было подпрыгнуть. Едва он сделал одну попытку, как откуда-то послышался вскрик. Он ошарашено оглянулся, но никого не было. Поняв, что все-таки это ему не послышалось, Кристиан подпрыгнул еще упрямее, понимая, что прежде чем убежать, скрыться обратно в своем тоннеле, ему нужно будет завершить свою задачу - понять, что провода не иллюзия...

-- Жить надоело?! -- Завизжало совсем рядом, отпихнуло его и вырывало прут.

Испуганно он зажмурился, не двигаясь с места и ожидая удара отнятым оружием. Попался, так нужно платить.

-- Там же ток! Задел бы хоть кончиком, и челнок бы вызвали! -- Голос до того неистово возмущался, что было неожиданностью, когда он угас, а потом немного успокоено продолжил. -- Правда, он сюда все равно бы не доехал...

Кристиан открыл глаза.

На него смотрела девушка, совсем взрослая, сердитая и испуганная одновременно. Она выкинула железяку подальше и спросила:

-- Ты откуда такой дурак?

-- Из города, улица О-во...

-- Да не нужен мне твой адрес. Зачем к проводам лез?

-- А вы их видите? Другие не видят!

-- Так ты оттуда, -- вдруг понимающе сказа она, -- один из тех сумасшедших мальчишек, что каждый год кидаются на дорогу и некоторые гибнут под колесами троллейбуса? Правда, за всю мою жизнь так было только однажды...

-- Кого? - Переспросил Кристиан.

-- Глупый, мне нужно было сразу понять, что ты ничего не знаешь ни про троллейбусы и про город у самого-самого края. Так было раньше, понимаешь? В старом транспорте ездили люди, транспорт двигал не бензин, а ток. Но сейчас к ним, правда, лучше не соваться.

"Правда" - слово, которое девушка повторила не один раз и Кристиан только его и слышал: правда. Все это - правда.

-- А ты кто?

-- Я твое наказание. -- Сказала девушка, неожиданно вспомнив его непростительную и опасную попытку узнать истину. -- Тебя я отведу к нашему главному, он решит.

Кристиан смог бы легко, при желании, сбежать. Как-никак уже не такой ребенок, даже совсем не ребенок, которого посторонние, пусть и старшие, так легко могли наказывать. Но бежать было стыдно.

Пройдет еще год, пока Кристиан станет там своим. Пока не узнает - как город живет, почему по самому-самому краю все еще ходят эти чудовища, прятавшие раньше в своих утробах мирных людей, и что есть город самой-самой середины.

Сердце.

Узнал, что если хочешь, можно не умирать в тот день, о котором ты знаешь. А ели хочешь - умрешь в тот день, когда тебе хочется. Только нужно помочь.

Он узнал столько, сколько могла вместить его память. Ему, как маленькому приходилось постигать законы другого, открывшегося ему мира. Его бы не приняли, не умей он, как и другие перебежцы, видеть такие простые провода троллейбусных путей. А однажды, тоже летом, когда ему первого июня исполнилось шестнадцать лет, он решил сам себе поставить испытание.

Если притаиться где-нибудь и следить за чудовищами, или тайком бежать следом, то он замечал, как иногда они останавливались в ни чем не примечательных местах и открывали незапаянные двери. И Кристиан во что бы то ни стало должен побывать внутри!

"Ты к ним близко не подходи..." - говорил главный. Но что ему слова начальника, когда Кристиан стал начальником сам себе?

Никогда. Никогда только они не останавливались возле того входа между двумя стенами, и он уже два раза, за прошедшее время, наблюдал как в определенный день, в определенный час из проема вырывался очередной перепуганный, но смелый мальчишка и, секунду постояв, убегал обратно. Никого не сбило. А девушка говорила: "Запросто. И до двадцати лет умирают..."

Троллейбус приближался. Как не понять, когда его черные линии уже колыхались во всю? Кристиан приготовился бежать за ним, когда они поравняются, но неожиданно старый транспорт останавливался прямо сейчас. И двери открылись перед ним.

Но не несколько секунд троллейбус стоял с открытыми дверями, дольше. Он ждал, когда войдет пассажир. А юноша, цепенея, подумал, что погорячился, посчитав себя настолько смелым для испытания. Он сделал шаг, тихонечко наклонился корпусом внутрь и настороженно прислушался к темноте. Чуть-чуть скрипнуло. Потом тихо и мелодично женский голос сверху сказал:

-- Остановка "Старая "Крепость"... следующая остановка... -- и утих.

Ржавая коробка, ржавый запах, ржавый страх - все, что его окутало собой, как только он, скрутив внутри волю, шагнул на низкие ступени и даже схватился за палку, торчащую посередине от потолка до пола.

Двери закрылись, троллейбус тронулся.

-- Следующая остановка... Шестнадцатый?

Кристиан раньше не вспоминал об этом. А сейчас вспомнил - это он шестнадцатый. Коробка загудела, как трансформаторная будка, ее чуть тряхнуло и один лист железа отвалился от бывшего окна. Стал виден темный салон. Наверху загорелись продолговатые лампы и осветили сиденья.

-- Кто со мной говорит?

-- Водитель троллейбуса...


мы обязательно встретимся


Бармен крутил руль такси одной рукой, а другой держал тангентку у губ и улыбался:

-- Я говорил тебе, что мы обязательно встретимся...

-- Семнадцатый... где он?

-- Он рядом.

-- У него вызов.

-- К покойнику? -- Усмехнулся Кристиан совсем не весело. -- Несчастный таксист под служебным номером "Семнадцать" оказался моим наследником?

Рация заглохла, и огонечек погас. Он знал, что когда она не хотела разговаривать, пытаться снова вызвать ее, было бесполезно.

-- Как хочешь... -- Такси тем временем подъехало к храму. -- Боюсь, тебе придется найти временный приют здесь, Урстор.

Он вытащил его из машины и занес внутрь. В то самое помещение, где сутки назад он и Улли стояли у свечей. По краям, у стен, в темноте, послышался шорох, а Кристиан просто положил его на пол, набок.

-- Вы посмотрите за ним? -- Спросил он у шороха. Шорох примолк.

А бармен закрыл на время глаза. Две черные линии в темноте были еще чернее, они впивались в лопатки Урса или вырывались из него - не важно. Кристиан увидел самое главное - линии дрожали. Так явно, что он был не уверен даже в неделе его существования.

-- Твое чудовище к тебе совсем близко, -- сочувственно произнес он, -- а марионетки всегда чувствуют, когда их начинают дергать за нити... Несчастная Аль, наверное, ей будет легче, если ты умрешь, чем если ты останешься жив.

Он перевернул его на спину, вышел из храма. Назад ему придется идти пешком, но город откроет ему более короткий, срезанный путь. Как только слева появилась ничем не примечательный переулок, он сказал городу:

-- Присмотри за ним и за его машиной. Я должен всегда знать, где находится Урстор, и всегда, если он захочет, открывай ему дорогу к "Крепости".


храм


Урс прожил в тумане вечность. А может и больше. Всегда он не чувствовал там ничего, кроме времени. Времени, как такового, как субстанцию, как его сущность, - вне протяженности или перемены. Это было только ощущение времени, но если бы он, проснувшись, захотел кому-то объяснить это, то не смог. Словами этого было не передать...

Когда он открыл глаза, то помнил только Аль, уходящую из-за столика. Его взгляд упирался в несуществующий потолок, растворенный в воссозданным живописью звездном небе, и он понял, что лежит дома на полу в гостях у Всевышнего. После холода он почувствовал, что кто-то тепло держал его за руку.

-- Это ты здесь? -- Его глаза стали янтарными.

-- Конечно, -- сказала Улли, -- я ведь дала тебе слово, что буду с тобой до последнего...

Карточка, деньги и тушь.

Улли удивлялась сама себе, но, оказавшись ночью на неосвещенных улицах, заплутав в кварталах, она подумала, что если и идти сейчас куда-то, то не обратно в "Крепость" и не на поиски гостиницы, тем более что найти их невозможно, а в храм. Там ее никто не тронет, и не выгонит до рассвета. Посмеявшись своим мыслям, сказав в слух, что это еще ничего не значит, и она все равно таит на Небесного обиду, Улли запахнулась, сложила на груди руки, и пошла приблизительным направлением до знакомых мест, низко опустив голову. Храм она нашла. Даже тот самый, где была и вчера. И знакомое такси стояло у входа...

"Правильно... правильно! Было бы слишком опрометчиво убегать от Урса, не задобрив его деньгами и не взяв гарантии, что он про меня никому не скажет...", -- циничное оправдание прикрывало радость, что их пути снова сошлись. Урс и так бы ничего не сказал, она была в этом уверена.

Урсу Улли представилась теперь не такой, когда напугала его, доказав, что бессмертник. Он почувствовал себя так, будто от страха его охраняет преданный и свирепый пес. Улли, - судьбоносный попутчик, с ее появлением в его машине он начал понимать и видеть неповторимые вещи, ему стало казаться, что он обретает какую-то призрачную надежду. Пока не знает, - на что? Улли, бессмертник, рядом, человек из иной жизни, колючая, кусачая, скрывающая в своем хрупком теле никому не ведомую силу третьего беззакония.

-- Как я здесь оказался?

-- Это уже не важно...

-- Если ты говоришь, что не важно, - значит, не важно. Я верю.

Улли стало стыдно, что она уходила с фотографом. Стало совестно, что и уйти от Сезаля ей захотелось не из-за Урса, а из-за бармена. Из-за неизвестного черного демона, который преследовал ее, а она преследовала его. Зачем? За тем, что ее охватывало непонятное и сильное волнение в его присутствии, а иногда спокойствие... а таксист... одной быть плохо, - одному тоже.

-- Сколько дней нужно будет, столько и останусь.

-- И ты займешься моими похоронами?

-- Хорошо.

-- Мне не важно где... Но так не хочется в челноке на кладбище ехать, ненавижу их.

-- Хорошо.

-- А где Аль?

-- Девушка-барменша? В "Крепости", наверное... -- Улли подозревала, что именно она его сюда и привезла. "Он болен..." -- А чем ты болен, Урс?

-- Это не болезнь.

И он рассказал ей о том, как теряет сознание на время, когда смотрит сам себе в глаза. Даже если зеркало будет стоять далеко, цвет радужной оболочки, отразившись на прямую, подкашивает его... Будь то линза или объектив ...

-- Тогда почему, когда другие смотрят тебе в глаза, им ничего не бывает? И ничего не бывает тебе?

-- Не знаю, -- устало ответил он, прикидывая, сможет ли сейчас подняться.

Но подняться пришлось. Утро забрезжило первыми лучами, обещая сегодня иссушить холодную воду и еще пожелтить листву. Рация прошипела уже не равнодушно, а раздражительно:

-- Семнадцатый... вы будете наказаны за пропущенный вызов...

Холодные мурашки протерли одновременно обе спины. Она заметила, что янтарный цвет сменил вновь пасмурный серый.


предательство


Жестокое слово, но Улли думала именно так. Предательство.

Мать, спустя тринадцать лет после ее рождения, рискнула еще иметь детей. Рискнула. И в этот раз роды застали ее в людном месте, не избежать было скорой, контролеров, страшного момента - ее ребенка не подали ей на руки. "Он тяжело болен. Ваш ребенок поражен инфекцией, изуродовавшей его тело. Государство берет полное обеспечение...".

Ложь на лжи.

Она слышала его крик, она точно знала, что ее ребенок абсолютно здоров, но он родился таким же, как Улли. А отец ничего не смог сделать.

Улли на всякий случай отправили тогда к тете в другой город, она была достаточно взрослой для того, чтобы самой конспирироваться от посторонних. Через полгода приехала обратно, домой. Лишь по предчувствию догадываясь, что произошло.

Светлая комната, поседевшая, как от старости. Детская, так и не принявшая ребенка. Никто не касался маленькими пальчиками погремушек, никто не одел с любовью сшитую и связанную одежду, никто не смотрел на потолок с тихими улыбающимися лунами. Оба родителя, измотанные от слез и скандалов. Мама, - совсем почернела - лицом и словами, только и думающая о том, что ее маленький сын в холодной неизвестности, за решеткой запрета, к которому он, ее муж и его отец, имеет ключ... ей, почти обезумевшей, не возможно было объяснить, что папа не имел доступа туда "где их содержали", он был начальником людей, вылавливающих Бессмертников, выявляющих их, а там - другие главы. И на столько серьезные, что никто их не видел даже в лицо. Это была тайна, важнее военных тайн и политических, потому что грозила не стране или странам, а всему человечеству.

Плевать было на все человечество. У Улли больше не стало семьи. Их горе отодвинуло ее в сторону, взрослую дочь, за которую душа уже отболела свое. Предательство? Нет, конечно, она поняла их. После. Потом. Не скоро.

Она даже не имела всего представления, какое это несчастье для матери. И к потерянному брату, казалось, не испытывала тоски, потому что никогда его не видела, никогда не чувствовала его так близко, как мать, нося в себе. Он был всего лишь тем, чего не случилось в жизни. Ждали ребенка. Ребенок не пришел. А то, что он все равно существует, касалось понимания Улли так поверхностно, будто это совсем не с ними.

Проведя два года в закрытом лицее в другом городе, который оплачивали разведенные родители, она перестала думать, что они избавились от нее.


беспокоит


-- Умоляю тебя, поедем в гостиницу? Я так устала, как ты себе и представить не можешь. -- Улли уговаривала Урса, который как обезумевший одержимый, вдруг вспомнил о вчерашнем кафе и о застреленном, никак не собиравшемся умирать водителе. -- Мы потом поедем за его телом. Потом. На что он тебе сдался!?

-- Я должен все понять.

-- Что понять - что я, да и ты, совсем не спали прошлую ночь, если не считать твоего обморока? Что я только пила и ничего не ела?

-- Неужели тебя ничего не беспокоит, Улли?

-- Меня беспокоит, что я не мылась, и долго просидела на голом полу в храме. Меня беспокоит, что я отвратительно выгляжу, и что я замерзла...

Она вдруг разозлилась от этого вопроса. Вопрос был не точным. Как будто ее крылом задела совсем другая фраза, какая должна была прозвучать на самом деле, а Улли бы ответила совсем не так, как сейчас. Но она этого не поняла, просто злилась. В голове вертелось: "Меня беспокоит... беспокоит... у меня...". Если Урс не смог задать правильного вопроса, то правильный ответ прорывался в сознание Улли, как видение, который она не знала, но который нужно вспомнить... "Меня беспокоит..." Таксист окончательно ее сбил:

-- Дорога лопается, как пузырь. Человек человеку приносит смерть... Я до сих пор не могу поверить, что увидел ее...

"Ее", подразумевая Аль, он произнес с каким-то придыханием. Сейчас Улли заплачет от собственного несчастия.

Она достала зеркальце, проверила черное пятнышко. Потом - не расплылась ли тушь под глазами? Нет, карандаш не стерся, густо нагруженные ресницы так и остались - пиками. Лицо побледнело, ноготь сломался. Все остальное... "Беспокоит..." - как сигнал бедствия по слабой радиоволне, как голос в телефонной трубке, сквозь гудки занятой линии.

К беспокойству неожиданной смерти она привыкла, это бы ее не удивило. Оно было с ней всегда. Совсем другое - совсем из глубины...

-- Поехали в гостиницу!

-- Обещай, что ты поедешь потом в морг вместе со мной? Пожалуйста.

Оба сидели в потускневшем такси и никак не могли отъехать даже от просветленного утреннего храма, потому что не могли решить вопрос - куда?

-- Страшно, да? В предпоследнем приюте для покойничков?

-- Я очень боюсь, что я не успею.

-- Чего не успеешь?

-- Узнать... -- Урс как бы поперхнулся. -- Что-то узнать?

-- Что? -- Нетерпеливо процедила сквозь зубы Улли. -- В чем смысл жизни, которую ты прожил? Почему твоя диспетчерша возит нас по трупам? Почему я...

Она хотела сказать "ввязалась во все это?", но вовремя промолчала.

-- Я хочу узнать, как сохранить себе жизнь...

В городе на середине была одна хорошая гостиница. Здесь вообще была другая жизнь, и никто тебе не говорил из рации "вы будете наказаны за пропущенный вызов". Здесь было так много людей, так гораздо привычнее.

Тротуары сухие, солнышко пригревало. Горячий обед был подан полным достоинства официантом. Улли купила два дорогих номера, но не высоко, на третьем этаже, и сказала Урсу:

-- Выспись, часов в пять поедем туда, куда ты хочешь... -- хотя на ее памяти они договаривались об обратном.

Пять - это значило, что будет смеркаться. Это значило, что с темнотой опять придет что-то страшное и непонятное, как фраза таксиста сохранить жизнь. И она легла в постель, предварительно приняв самый горячий душ и выпив самого горячего чая с ромом. Спать хотелось, но уснуть - нет. Сна все равно не будет... будет очередная подготовка к смерти.

Спящему послышался смех. Он оглянулся.

-- Дурак! -- Ребенок пнул по ящику и убежал.

Спящий стоял в заплеванном подъезде у подножия лестницы. У ее начала стоял квадратный ящик. Подбежала маленькая девочка:

-- Дурак! Тебя же не видно! -- И с такой силой ударила по доскам, что ящик перевернулся и скатился с грохотом вниз.

Повернулась та сторона, на которой было написано: "Что ты видишь?"

Спящий посмотрел на мусорный бак, снял белую шляпу и пригладил полы своего пальто:

-- Что ты видишь?

-- Ничего, -- раздалось из ящика.

-- Дурак! -- Раздраженно сказал Спящий, совсем так же, как и его предшественники. -- Жить хочешь?

-- Да.

-- Молодец.

-- Как?

-- Не закрывай глаза.

Урс вынырнул из своего сна, как из омута. Улли стучала в комнату, а он даже моргнуть боялся, потому что на миг глаза закроются.

-- Если ты не сбежал от меня, тогда открывай...

-- Сейчас.

На этот раз он сам был тем человеком. Хотя никак во сне не воспринимал себя, и не вспоминал о себе. Но все это было - ему.

-- Поехали, уж не будем больше терять твоего драгоценного времени.

Морг был недалеко от кладбища, что абсолютно логично, но далеко от больницы. Как-то Урсу приходилось возить туда клиентов, -- выбирать себе могилу перед предстоящей кончиной или выбирать ее кому-то другому. Морг он видел лишь снаружи - большое длинное здание, стоящее без ограды, но подъехать к которому можно было только с объездной дороги. Несколько припаркованных челноков заставили поежиться и глубоко не позавидовать тем людям, что работали на них.

В вестибюле начал говорить Урс:

-- Утром прошлого дня в кафе был застрелен человек. У меня как два дня уже брат пропал... и... -- он опустил глаза, чтобы посторонний не увидел в них цвет лжи. Он бы все равно не понял этого, но Урс постарался скрыть.

-- Понимаю, -- сказал мужчина в очках и все же недовольно поднялся. Его побеспокоили. -- Посмотреть приехали?

-- Да. Он не говорил мне Даты, но я теперь могу подозревать...

-- Пройдемте со мной.

Они прошли. Служащий захватил папку с бумагами, потом порылся возле стола с карточками и, наконец, вынул два заполненных листа. Больше людей никого не было - ни других работников, ни чьих-нибудь родственников, никого. Странно для такого громадного города. В зале, куда открылись двери, были только сплошные коридоры между вытянутых холодильников.

-- Дверь четыреста пятнадцатая. -- Все трое остановились. Он нажал кнопочку, выехала каталка. Улли заставила себя смотреть на это.

Человек был тот самый, - водитель. Только глаза ему никто не потрудился закрыть.

-- Он?

-- Он. Он умер от пули?

Служащий повернул к себе заполненные листы:

-- При себе не имел ничего ценного... Не задавайте глупых вопросов, молодой человек, умер и все. Как его имя, я должен дописать одну графу?

-- Сории-ли. -- Урс не сомневался ни на минуту, что ответ должен быть именно таким. Раненый юноша и водитель, он точно помнил, ни один из них так и не назвал имени врачам. Водитель не захотел, а мальчишка бредил только словами "не больно...".

-- Отлично.

-- Где его личные вещи?

-- Вы их получите вместе с телом. Прежде вам придется оплатить обмывание и хранение. Также - место здесь и там.

Таксист хотел повернуться к Улли, но та уже сказала:

-- Я заплачу.

-- Это у нас редкий случай, -- сказал вдруг мужчина, -- обычно все родственники предупреждены, и тело не хранится дольше двух часов... Я вызову сейчас людей.

Он ушел, а они остались втроем в гулком для эха зале.

-- Ты знаешь, что такое настоящее одиночество?

Улли подумала, что он не ждет от нее ответа, поэтому промолчала. Урс тоже тянул.

-- Так что же? Смерть? -- Не выдержала она.

-- Нет. Не смерть... это я зря сказал. Большая удача, что никто из родственников его не забрал.

Тело водителя закопали в их присутствии. Улли в салоне такси обозвала Урса мародером, когда тот с неподдельным интересом стал копаться в карманах. Она даже не смотрела на это. Одежду он выбросил. Справку, о том, что родственники могут получить машину в полиции по предъявлению этого документа, положил себе в карман. Но больше, кроме зажигалки, пачки сигарет и авторучки, ничего с ним не было.

-- В полицейском участке нам не дадут не то, что забрать машину, даже осмотреть ее. Там придется доказывать родство...

-- Ты успокоился?

-- Нет. Поедем по адресу, -- он повернул к ней помятую пачку. На тыльной стороне накаляканы наспех какие-то буквы.

-- Ты сволочь...

-- Семнадцатый...

Оба не могли не заметить, какими нервными стали, реагируя на призыв. Урс мгновенно поменял цвет на злой - синий с черными капельками, от чего казалось, что чернота обволокла даже белки.

-- Отвяжись от меня! -- Рассвирепел он и схватился за рацию с такой силой, что еще секунда - с корнем бы вырвал. Но дернулся, согнулся. Скрючил руку...

-- Урс?

Улли не знала, как она защищает себя. Эффективно и больно, - током.

-- Семнадцатый, твоя Дата приблизилась к тебе на один день. Один пропущенный вызов - один день жизни.

Он все еще не мог опомниться, но смог осознать ее слова. Выговорив сквозь зубы проклятие, Урс смежил веки, и слезинки выжались так, словно он не сдерживал их, а еле создал. Почти так же невозможно из сухого дерева достать хоть каплю воды. Улли напряженно ждала - что диспетчер скажет ей. Но рация замолчала. Знала ли она вообще о присутствии в этом такси Улли?

Через несколько минут, Урс спокойно тронул машину:

-- Где я был, когда был вызов?

Вопрос был для девушки, которая, как он думал, не оставляла его ни на минуту.

-- Я не слышала вызова.

"И не хочу их слышать никогда..."


я знаю, я прав, я чувствую


Хорошо, что адрес этого человека был "город на краю". Там почти не было людей, было темно, и это был первый этаж. Урс так подогнал машину, что Улли легко могла с крыши такси дотянуться прилично до карниза и залезть на него.

Ей не хотелось, ей было страшно. Полиция, застукавшая их за этим, вполне могла потом обнаружить ее бессмертниковую сущность и отправить в неизвестность. Но она не сказала таксисту: "не буду", беспрекословно сняла свои сапожки и полезла наверх. Она послушалась, потому что...

Что-то кольнуло ее, вроде сострадания, когда она услышала про один отнятый день. Тем более что совсем не знала, - сколько этих дней осталось? Вместе с этим чувством, на уровне слова, параллельно шло другое - она видела сама себя на этой холодной каталке и вдруг попросила Милостивого об одном - пусть кто-нибудь ей закроет глаза. Это было бы ужасно, если после ее большие и красивые глаза будут такими невозможно отвратительными. Белесо-матовыми. Никто не сможет обвести их черным и сомкнуть в одну красивую линию со щеточкой жестких ресниц...

-- Помоги мне что ли?! -- Вырвалось у нее только потому, чтобы Урс хоть что-то ответил или, действительно попытавшись помочь, коснулся ее и разбудил от этого наваждения.

-- Чем?

-- Уже не надо...

Она забралась на карниз, где холоду ничего не стоило просочиться от плит через тонкий капрон колготок к ногам. Все напрасно, если эта узкая вертикальная фрамуга-форточка окажется запертой изнутри. Она подтолкнула прямо в стекло плечом. Окно открылось. Маленькая стройная фигурка почти без помех проникла сквозь, и оказалась в еще большей темноте. Урс внизу радостно вскрикнул.

На ощупь и только на ощупь, натыкаясь на различные предметы, она добралась до стены, а по стене до двери, а от двери - до выключателя. Тишина была такая, что Улли казалась - она очутилась в той же яме, куда они сегодня отправили бывшего владельца этого жилища.

Включив свет, она увидела всего лишь комнату. Кровать, стол, кресло, палас, торшер, -- вся обстановка уютная, даже немного богатая. Что таксист хотел найти здесь?

-- Что мы ищем? -- Прошептала она из окна.

-- Необычное... -- К ее испугу он почти прокричал ей это. -- Только постарайся ничего не менять там!

Улли осмотрелась еще раз. Если в стене не было сейфа, то искать необычное можно было только в столе и в шкафу. В ящик стола она заглянула первым. В нем лежали листы. Со словами, со знаками. Она осторожно взяла один в руки и осторожно поднесла ближе к лицу.

Ровным почерком было написано: "Если я это сделаю, то нет и не будет больше никакого закона..." Она положила его на место и взяла еще один: "Обо мне узнает весь мир! Все полетит к падшему! В пекло! Все человечество рухнет в бездну, оказавшись без опоры под ногами!"

-- Очередной тронутый... -- а у самой тревожная убедительность таких слов, -- Идиот...

Листок за листком были эти надписи или простые знаки вопроса. Это считать необычным? Пока она не наткнулась на единственную строчку в одно слово и несколько цифр: "Дата...", а потом календарное обозначение пятого августа, только год значился будущий...

-- Дата?! -- Переспросил Урс так, словно ему явилось откровение. -- Теперь я знаю, что он сказал тому, кто его застрелил...

-- Да. Но ты же не думаешь, что она его?

Ему не верилось, что она - девушка самого необъяснимого происхождения до сих пор не желает поверить в то, что понял он.

-- Ты сам себя понимаешь? -- Спросила она, когда выбралась тем же путем обратно.

-- Улли... -- Урс прислонился к машине от ослабевших чувств. -- Это был не его день.

Под его ногами могла вновь взорваться дорога, но он был твердо уверен в этом. Он знал.

-- Что за чушь?

-- Мир станет другим! -- Он почти кричал от своей истины, а она от испуга попыталась закрыть ему рот. Урс напряженно и сбивчиво зашептал: -- Я знаю. Я знаю. И он знал. И у него все получилось! Этот человек тоже пошел против, и я хочу пойти... Понимаешь?

-- Помолчи, умоляю...

-- Я хочу... хочу! ...продлить себе жизнь, а он наоборот! Если он умрет не в свой день, то значит нет этого закона - ДАТЫ!

-- У тебя глаза бешеные, красные, как у демона... прекрати орать! Если бы от этого действительно менялся мир, то с рождением первого бессмертника так было! -- Улли наконец поняла, почему таксист в такой лихорадке, - если у того водителя действительно получилось умереть заранее, а у того юноши - пережить этот день жизнью, то и Урс сможет. -- У тебя не получится так, Урс...

-- Не правда...

-- Ты не можешь доказать ни того, ни другого. Все домыслы. И все - это набор ничего не значащих фактов, которые ты сопоставил по-своему!

-- Я знаю.

-- Ты тронулся умом. Какие-то умалишенные застрелили одного и забрали для опытов другого, а тебе кажется...

-- Я прав. -- Он ответил необычно спокойно. И убрал от себя ее руки. -- Теперь я знаю одно слово из двух упущенных. И пока что у меня еще есть время.


спроси его


Как же она злилась. Даже глаза щипало, как будто туда попала тушь. Но не плакала. В ней "воды" было еще меньше, чем в Урсе. Может, потому ей захотелось пить. Выпить. Напиться. Просить его опять ехать в "Крепость"? Там эта барменша, от которой он сделался как немой истукан. Но снова увидеть бармена было самой сильной возникшей мечтой, и Урс сам неожиданно сказал:

-- Я хочу увидеть ее, поехали в "Крепость"...

"Крепость" - самый безлюдный бар во всем городе. Никого нет, особенно ночью, прямо, как и в самом городе на краю -- ни человека, ни света, ни ясности. Не спящий по ночам бармен, не спящая по ночам девушка...

Кристиан и Аль. Аль и Кристиан. Она почти ничего о нем не знала, это было ни к чему, он тоже о ней - мало, только самое важное. А важное - заменяло все, чего он о ней не знал.

-- Ее нет, -- тихо сказал Урс и прошел к одному из столиков, ведя Улли за руку для своей уверенности. -- Как жаль.

Улли не было жаль. Улли повернулась к Кристиану спиной из боязни слишком пристально на него смотреть. Слишком долго находиться под влиянием. Так - она спокойно выпьет несколько бокалов и будет легче не испытывать волнения.

Таксист что-то выкрикнул, попросил принести. Бармен принес, поставил и не стал задерживаться у столика больше, чем две секунды. Улли считала.

Урс впервые за долгое время решил выпить спиртного.

В эту ночь здесь не было вообще никого. Машина была оставлена, как обычно, не запертой,

После одного глотка таксист вспомнил, где видел бармена. И не просто вспомнил, а узнал! Для него все слишком страшно складывалось - в попутчицы ему достался бессмертник, в диспетчеры - смерть, а напитки принес человек из сна, уже трижды спрашивавший: "Жить хочешь?".

-- Улли, пожалуйста, подойди к стойке и спроси его о чем-нибудь...

Она едва не поперхнулась первым долгожданным глотком.

-- Что-что?

-- Тогда он повернется и у меня больше не останется сомнений, что я его знаю.

-- Окликни и все. -- Она пригубила, осторожно поставила бокал на его овальную ножку.

-- Он должен заговорить и я узнаю его голос. Он должен что-то сказать.

-- Так спроси сам. Опять с ума сходишь?

-- Улли. Это все связано с тем, кто говорит с нами по рации... -- Почти прошипел он, подражая и напоминая ей электрический голос издалека. -- Подойди спроси: "Жить хочешь?"

Хохот Улли прорвался сквозь вязкую и темную тишину. У Урса похолодело сердце, его глаза стали голубыми, а непритронутый коктейль чуть плеснул, оттого что рука дернулась.

Сам Кристиан вздрогнул.

Она же нервно стиснула зубы и улыбнулась:

-- Ты дурак...

-- Там зеркала. Я не могу подойти к стойке.

Он не добавил: "Что будет, если и он меня узнает?"...

Бармен, не отворачиваясь от одного вытянутого зеркала, наблюдал за освещенным столиком в отражении. Крутил в руках бутылку и прикрыл глаза. Потом закрыл совсем.

Здесь не город, но видеть можно было: его преемника опять принесло в "Крепость" с какой-то девушкой, его линии за плечами до того дрожат, что кажется - их не две, а несколько.

А девушка... Кристиан сильнее сжал веки, глядя ей в хорошо подставленную спину, потом едва не разжались пальцы с бутылкой. У нее - ничего не было. Ни черточки, ни тумана, ни серых разводов.

Он открыл глаза и увидел собственное изумленное выражение, потерявшее всю свою таинственность. Только на миг к нему вернулись те черты, которыми он обладал до попадания в город на самом-самом краю, до того, как сделал первую остановку перед умирающим человеком.


мой дом...


Кристиан, сбитый с толку, вернулся в город где теперь жил. Его первая поездка на троллейбусе привела его к неприятному зрелищу - гибели человека от обвала строительных лесов. Асфальт, впитывавший в свои трещины кровь, крики сторожа о смерти рабочего Гоффа.

Так объявила водитель троллейбуса, "Остановка "Гоффа", а Гоффом оказался рабочий, и это была действительно его остановка. Остановка жизни.

Он ничего не понимал. Но после второй поездки, когда вечером он вдруг услышал электрический гул чудовища и понял, что это за ним и он обязан сесть, то уяснил - с кем имеет дело. Со смертью. Но как ни пытался заглянуть за стекло, отделяющее салон от водительского места, ничего не увидел - как изнутри, так и снаружи, оно было матовым, темным, непроницаемым.

После второго раза Кристиан рассказал все главному в городе на самом-самом краю. Тот должен был знать, что творится у него здесь.

-- Никогда! -- Он своей тяжелой ладонью ударил молодого человека по скуле. -- Никогда не подходи к чудовищу! Один падший знает, что поселилось там, не спроста в них перестали ездить люди! И не спроста на линиях осталось только два провода, а не четыре!

Потом, отдышавшись, дав непослушному мальчишке тоже отдышаться от возникшей обиды и возникшего желания ударить главного в ответ, тот добавил:

-- Никто об этом не знает, ты не узнаешь. Уходи из города... возвращайся домой.

-- Нет у меня дома. -- Жестко сказал Кристиан. -- Я оставил своих родителей, я сказал, что я не их сын...

-- Тогда, -- главный сказал так, что стало понятно, - он не шутит, -- иди куда хочешь, но сюда больше не приходи. И о том, что узнал здесь - не говори никому. Ясно?

И Кристиан сцепил кулаки и зубы - за удар и за гонение. У него здесь уже все было - своя крыша, свои друзья, своя тайна, которую он по глупости выдал и лишился привилегии.

Чужие люди проводили его до того самого просвета между домами, из которого он однажды выскочил, сломя голову. Из которого каждый год выбегали дети. И он вернулся.

Город на краю уже стал другим. Если раньше Кристиан возвращался сюда, то после ссоры с родными, - перестал вообще приходить, все время проводил там, где никто не учился ничему бесполезному и там, где каждый дорожил и лелеял свой каждый день жизни.

Теперь же, пройдя знакомой улицей, он увидел Полярного Медведя, сидящего на ступеньках и поглаживающего свои белые волосы на руках. Едва тот увидел прохожего, как вскочил и сделал шаг к приближению. Кристиан остановился.

-- Знаешь, какое у меня есть сокровище? - Спросил старик.

Кристиан не ответил, и тот покачал головой, а потом серьезно добавил:

-- Мой дом. Мой дом, - моя крепость...


наказание


Город двигался не хаотично, а по какой-то своей, одному ему мыслимой логике. Он не выпускал того, кого не хотел выпустить, он проявлял себя настолько осторожно, что только самые наблюдательные люди замечали перемены. Так, по ночам, он по сантиметрам поворачивал улицы, открывал новые переулки, что жители с каждым днем не замечали изменений, а потом им казалось, что так и было всегда. Иногда лишь город позволял себе сразу закрывать проходы или проулочки, не подпускать к мостам через реку...

Два дня слонялся Кристиан в городе на краю, не желая подходить к своему дому, несколько раз пытался вернуться туда, за линию троллейбусных проводов, -- друзья его радостно встречали, но не пытались укрыть. Слово главного там чтили превыше, и его снова прогоняли. У некоторых Кристиан попал в открытую немилость, им, некоторым, казалось, что "шалый юноша привлечет к нам нехорошую, совсем страшную беду...". Некоторые стали дежурить у входа, лишь бы не допустить его повторяющегося ослушания, - возвращения.

На третий день, самый душный в это лето, Кристиану опять довелось увидеть Полярного Медведя:

-- Город живет! -- Среди белого дня этот человек выхватывал с тротуара редких прохожих и пытался усадить на свои крепостные ступени. -- Я должен рассказать вам, что значит - ваш дом. Город может все, но он ничего не может сделать внутри, в ваших стенах. Каждое здание - его, но каждая комната - ваша. Он не откроет двери даже хозяину!

Будущий бармен "Крепости" тер под футболкой дугу ребер, настолько хотелось есть, что желудок стал маленьким колючим камнем. Назад его не пускали, друзья больше не кормили, к приемным родителям он не пойдет ни за что...

-- Постойте!

Старик сходил с ума от жары и выпускал из своих рук руку прохожего. Но про город и сам Кристиан помнил. Он вообще знал столько другого, не по правилам, что верил и сумасшедшим.

-- Вам нужен помощник? Работник? Посыльный? -- Он подошел прямо к "Крепости". -- Если вы дадите мне крышу и еду, я буду на вас работать.

А к кому еще он мог обратиться?

Работа нашлась. Старик хотел когда-то быть виноделом, а теперь хотел стать трактирщиком, изнутри его пристроенное жилище оказалось - одной большой комнатой и двумя поменьше. Столы он делал сам, стойку тоже. Копил жалкие остатки своих доходов на покупку бутылок... Кристиан уже через три дня, не без гордости, сообщил ему о своей необычности, немного раскрыл тайны мнимой неизбежности смерти и возможности умереть раньше, рассказал про водителя чудовища, про увиденные две кончины. И Полярный не покрутил у виска. Сказал только, что грядут перемены.

По прошествии еще нескольких дней, он услышал в своем радио про наказание...

Наказание за пропущенные остановки.


предчувствие смерти


-- Мне только шестнадцать лет, я не могу умереть!

Его наивность заставляла думать, что он так ничего и не понял. Она оповестила его о том, что жизнь будет сокращена вдвое, это значило, что из тридцати двух лет он проживет только половину. И она вся уже позади. Но Кристиан поверил, как только его начало трясти от страха.

Он стал осознавать, что как бы ни огромно было его величие сейчас, - со всеми его испытаниями, знанием, гордыней, уверенностью в своей особенности, убежденностью, что он родился от кого-то, кто скрыл себя и свою уникальность, а его отдал в прием... Кристиан был уверен, что если он знает о возможности продлить себе жизнь, то так и будет. Но на словах, а на деле он сидел в темном углу будущего трактира и не знал - что делать?

Как бы не был он уверен во всем этом, как бы ни обманывал себя, но он закрывал глаза и видел -- его несет в этот просвет между домами, ему не остановиться, и линии, которые дрожат все сильнее на фоне темнеющего неба говорят только об одном: он неожиданно и неизбежно сейчас погибнет, сбитый этим чудовищем, которое подпускало к себе. Не пощадит. Он ближе, оно ближе. Его колотила дрожь, как будто кто-то подключил эти провода к нему в спину, и даже ток передавался не так больно, как вибрация приближающейся смерти.

-- Помоги мне... -- Он поднял глаза на хозяина "Крепости", но тот пожал плечами.

-- Перед этой двери не закрыть, Кристиан. Сходи в храм и готовься.

-- Я никуда отсюда не выйду. Я запрусь и даже не пошевелюсь, не шелохнусь! Не может же меня убить тишина? Это против закона, мне еще нет двадцати лет!

-- Ты же мне говорил, что и дети умирают... -- Этой фразой Полярный Медведь поставил точку, загнав испуганного Кристиана в тупик собственных доводов. Он протестовал сейчас. Но и он же сказал это недавно. Сам. Старик сменил неожиданно тон: -- А знаешь, зачем я принес сюда эту лампу? Она масляная, не электрическая, и потому как бы ни сдвинулись дома и улицы, как бы не повреждались линии электропередач, свет над моим порогом будет всегда.

-- Я никуда отсюда не выйду...

-- Моя жизнь продолжится, а твоя закончится, если не свершишь чудо, конечно.

Он зажег фитиль, закрыл стеклянную дверцу и вышел, сказав, что должен проверить крюк и прочность цепочки над крыльцом. Кристиан заворожено стал смотреть на огонь. Какая-то тень слева заставила его вздрогнуть, он сильнее впечатался в доски стойки спиной и та качнулась. Фонарь не должен был падать, он всем своим плоским днищем стоял на столешнице...

Стекло разбилось. Масло разлилось. Полыхнуло по длинной лужице. И юноша понял, что Смерть сможет забрать его из любого уголка. Кристиан бежал.

Он бежал через весь город, через мосты и машины. Все свистело и грохотало, все чудом проносилось мимо него, не задевая. А он проносился мимо них. Не слыша, не видя, не чувствуя ничего. Кроме Ее приближения!


я узнал тебя


Сейчас бармен понял, что девушка, пришедшая с его преемником, бессмертник. Люди, пережившие Дату, тоже теряли линии. Но это - другое.

Девушка поднялась из-за столика. Бармен повернулся и поставил бутылку вниз.

-- Коктейль?

Улли пожала плечиками, подавив в себе желание обернуться на пристально смотрящего Урса, его вопрос потерялся в памяти бесследно. Что он там сказал? Что именно нужно спросить?

-- Каким был бы мир, если бы все были такими, как я?

Это вслух? Это дошло до слуха? Как она посмела произнести эти слова? А пальцы медленно, в предчувствии разоблачения, потянулись к волосам у уха. Видно родинку или не видно... Улли забыла даже, рисовала ли она ее?

Кристиан чуть наклонился к ее лицу, побледневшему, как сливки:

-- Он был бы таким же, как сейчас...

Полнейшая темнота.

Урс кинулся к Улли, но бармен уже держал ее за руки, перегнувшись через столешницу. Ее голова безвольно запрокинулась назад, а коленки подгибались, не желая удерживать ее в прямом положении.

-- Ты проклят!

Таксист оторвал Улли от его рук и поднял себе на руки. Он совсем не мог понять, что произошло, но то, что его девушка в обмороке виноват только этот человек из сна.

-- Успокойся, Урстор.

-- Ты меня узнал, и я тебя тоже!

Кристиану пришло время искренне удивиться:

-- Ты не можешь знать меня.

-- Это ты со своими кошмарами и дурацким вопросам. Если хочешь знать, то я все равно не стану подчиняться закону! Ты этого хотел? Что ты ей сказал?

Бармен вышел из-за стойки и, направившись к дверям, закрыл их. У Урса похолодело сердце. Нужно было убегать из этой "Крепости" вместе с Улли, а не дразнить этого темного человека.

-- Подожди здесь, пока я поищу нашатырь. -- Он отодвинул занавеску от входа в служебное помещение, и сам прошел внутрь. -- Неси! Приведем ее в чувство, и вы оба объясните мне весь тот бред, что сейчас наговорили!

Урс шипел от напряжения и от плохого чувства, что бармен несколько секунд назад назвал его полным именем... но неожиданно догадался.

-- Аль тебе сказала? Так значит теперь она с тобой? В прошлый раз вместо тебя здесь была она. Где она?

-- Хочешь поговорить, сядем и поговорим.

Когда Улли пришла в себя, то ее так и оставили на кровати, а Урса Кристиан усадил за тот стол, за которым привыкла работать Аль. Сам придвинул стул ближе к выходу. Эти двое его посетителей, конечно, не безрассудные, но сейчас у них такое состояние, как у куклы, которую потянули сразу за все ниточки, -- и больно, и непонятно, и похоже на конец света.

Улли испуганно и обессилено молчала, упершись спиной в стену. Она еще никогда в жизни не теряла чувств. Урс чуял внутри себя когти зла, царапающие душу: бармен красив и высок, и будет жить долго... не чета ему!

-- Почему ты сказал, что знаешь меня? -- Спокойно спросил Кристиан.

-- Очень смешно... -- очень грустно ответил таксист, и его цвет глаз моментально стал бледно-бледно коричневым, как молочный шоколад. И замолчал. -- Я не стану тебе отвечать на этот вопрос. И я не стану говорить с тобой сейчас, дай нам уехать...

Весь его пыл улетучился, на плечи словно навалилась усталость от неожиданно пришедшего понимания, кто этот бармен, что это за сны...

-- Она тебя любит? -- Спросил он у Кристиана.

Бармен в свою очередь не ответил на этот вопрос ему.

-- Уезжайте в гостиницу, Урс.

Он ушел и открыл им дверь. Если его преемник не хотел говорить, значит, не время было для разговоров, а город все равно не упустит ни одного из виду.


холодно


На последнем бензине они доехали до той же гостиницы, где уже останавливались. Цвет глаз Урса не изменился. Только когда номера были сняты, и они поднимались на лифте, он спросил ее, что бармен ответил на его вопрос, и из-за чего она упала в обморок.

-- Прости, я забыла про твой вопрос, я спросила что-то другое...

-- И что он ответил?

-- Он был бы таким же, как сейчас...

-- Странно...

-- Ничего странного. Что тебе заказать на ужин?

-- Все равно.

Поднявшись на этаж, они разошлись по двум соседним комнатам, и Улли, позвонив по телефону в холл гостиницы, заказала одинаковую еду в оба номера. Гостиница была хорошая, платить за нее тоже приходилось много, но еще с первого посещения ей понравился и комфорт номеров, и обслуживание персонала. А сейчас вдвойне тянуло к тишине и комфорту.

Дождавшись, когда на маленькой тележке ей прикатили холодный апельсиновый сок, свежесваренный кофе, бутерброды и запеканку с цветной капустой, Улли сунула в руку двойные чаевые, и наконец-то осталась одна. Теперь ее никто не побеспокоит.

Сев на застеленную кровать и медленно отпивая кофе, девушка закрыла глаза. Без верхнего света номер казался еще уютнее. Минуты тикали настенными часами, глотками горячего напитка и учащенным постукиванием сердца. А минувшие часы казались сном.

"Может, я потому не вижу снов, потому что вся моя реальная жизнь - всего-навсего сон? И мой ли сон?"

Под горячим душем Улли смывала косметику и изнеможение, одновременно стараясь упорядочить свои мысли. Да, ее жизнь становилась такой странной... но ни этого ли она искала, сбегая из лицея?


Урс равнодушно смотрел на еду, но поесть себя заставил. В ванную с зеркалами опять не пошел, кинул куртку и рубашку на стул, лег спать полураздетым на заправленную постель.

Как же теперь ему хотелось пожить подольше. Тогда его Аль покается, что ушла от него. Горько пожалеет и никогда себе не простит, она поймет, что в его силах победить Ее Великую... А бармен? Странно, что этот человек снился ему и спрашивал, - хочется ли ему жить... Он ему не друг, он - враг. "И он явно не обрадуется, если я вдруг не умру! Тогда зачем внушать мне мысль о жизни?"

Урс раскинул в стороны руки и посмотрел на потолок:

"Я сошел с ума... мне все кажется кристально ясным, а на самом деле я сошел с ума... Так у всех бывает в последние дни. А Улли?"

Подумав о своей спутнице, он повернулся на бок к той стене, за которой был ее номер.

"Она обеспечивает мне жизнь, слушает мои бредни и не уходит. Тоскливо-то как... Я должен остаться жить. Не знаю как, но должен! Улли поможет..." Сон начал сковывать его. "Улли поможет, оставшись со мной... Улли..."

До самого сна в голове повторялось лишь имя и возникало чувство уверенности, что только ради одного этого доказательства он может совершить невозможное в последнюю минуту...

Спящий прошел с хрустом по морозу, поплыл над сугробами.

Холодно, -- и упал рядом с ребенком в снег.

Мальчик в летней одежде лежал ничком и смотрел в небо, выдыхал пар и сжимал синий стеклянный треугольничек в ладони. Пальчики дрожали, кожа резалась, шла кровь.

-- Холодно? -- Спросил мужчина, почти сливаясь с зимой.

-- Да, -- ответил Спящий.

-- Жить хочешь?

-- Да.

-- Молодец.

-- Как? -- У Спящего уже ломило все тело.

-- Не думай о холоде... -- ребенок повернул к Спящему голову и вложил ему в руку стеклышко, -- потому что от холода не чувствуешь боли, а что не больно, то мертво.

Мужчина промолчал и лишь улыбнулся.


Улли проснулась с криком. Гостиничный халат сполз с плеча, под покрывалом было очень жарко и ее очередной провал в пропасть был мучительным и удушливым горением. Ей так казалось.

Что было с того, что она недавно, впервые за столько лет, посетила храм и промыслила что-то вроде молитвы? Она все равно была и остается бессмертником, который невыносимо боится смерти.

"Может в том и есть дар, что мне можно самой выбрать день, сегодня, - и все? Вечность ночью не растаскивает больше на части, боязнь днем не отравляет существование... Хорошо"

Улли умылась холодной водой и посмотрелась в зеркало. Черная недомытая краска разводами легла на нижних веках. "Почему бармен ответил мне именно так? Он просто не понял меня. Родинка была нарисована, я пьяна его обликом и, наверное, влюблена, как дикая кошка. Я очень глупо спросила..."


"Что я буду делать завтра?" -- Урс, как и Улли, проснулся среди ночи в холодном поту и ничком лежал на кровати, -- "Рация прошипит очередной вызов... Не думай о холоде..."


телефонный разговор


Кристиан сидел в своей маленькой комнате и смотрел на телефон. Бар был совсем пуст. Фонарь все еще горел над входом, но двери были закрыты, как закрыты были и чувства бармена ко всему. Аль он должен был увидеть только завтра.

Город шептал ему о том, что двое самых загадочных людей скрылись в гостинице в городе на середине и все...

Он набрал номер. После продолжительных десяти гудков на том конце взяли трубку.

-- Как у вас дела?

-- Хорошо. Паренек из кафе прооперирован, сейчас спит. Двое других уже как сутки в сознании, с ними сегодня вечером говорили.

-- Как они?

-- Вникают, -- тот рассмеялся, -- соображают, конечно, как замороженные вареники, но истерики нет.

-- Работайте дальше... Слушай, -- Кристиан сделал паузу и дотянулся рукой до пачки сигарет, прикурил здесь, в комнате, хотя раньше не делал этого. Собеседник терпеливо ждал. - Слушай... последнюю неделю я видел слишком много одинаковых линий.

-- Так.

-- Я составил списки этих людей, прикинул приблизительную дату их гибели. Плюс минус день.

-- Так.

-- Думаю, что есть вероятность одного дня для всех. Понимаешь о чем я?

-- Крупная авария? Или взрыв?

-- Распредели работу между людьми, -- бармен придвинул пустой бокал и стряхнул в него первый пепел. Комната наполнялась кумаром, -- нужно проверить, не планируют ли они встретиться вместе на чьем-нибудь банкете, не купили ли билеты на один самолет... вообщем, найди, что их объединяет.

-- Понял.

-- Еще, если вычислите причину общей смерти, позвони мне сразу.

-- Понял.

-- Сейчас я продиктую тебе весь список. Напротив нескольких фамилий поставь галочки, если у нас получится спасти людей, этих нужно будет вытащить в первую очередь. Фото найдете в базе данных.

-- Подожди, я достану блокнот и бумагу.

Пока Кристиан читал фамилии, он снова и снова проверял в памяти все данные, что узнавал о людях. Когда погибает сразу много человек, приходится выбирать -- кто достоин жизни и кто полезен их тайному обществу. Сложно и трудно, всегда думаешь, - "а не ошибся ли я?"

-- Как что-нибудь будет, позвони сразу. Стой!

-- Да.

-- Выдели одного человека, пусть раскопает все, что можно узнать о бессмертниках...


заветный вопрос


-- Семнадцатый, примите вызов...

Пока Улли расплачивалась за бензин, Урс, сидя в салоне, услышал это. Снова адрес, снова куда-то ехать и смотреть, как человека стирает с лица земли Великая Она... будь Она проклята.

Гостиничные номера Улли оставила за собой еще на три дня, чтобы можно было приехать в любое время и не тратить больше утекающие минуты на оформление и прочее. И Урс обрадовался, хотелось ненадолго вернуться к ощущению фразы "возвратиться домой". Последние годы он ел в кафешках, спал в машине, а мылся в городской бане за непомерно высокую плату, и вещи сдавал в химчистку при том же заведении. Все, что он зарабатывал таксуя, доставалось до мелочи ему, ни вещам, ни квартире, ни картам, ни женщине... Он даже не мог представить себе другой жизни, тем более что она неизбежно заканчивалась.

Урс понял недавно, что готовился к этому, не отдавая себе в том сознательного отчета, - распрощался со всем, свел свои дни к бессмысленному и скудному существованию, прежние друзья и родные прервали с ним связь, сами собой отсекались все новые знакомства... пока Улли не появилась в его машине. Казалось бы, -- обычная клиентка, свалившаяся, как снег на голову, с этим высоким парнем, что тискал ее в предвкушении большего... И еще эта рация, этот мистический диспетчер, эти смерти и эта открывшаяся тайна, что Закон может быть нарушен.

-- Спасибо, -- сказала Улли, и пошла от будки к машине.

-- Семнадцатый, ответьте...

Таксист взял тангентку:

-- Я понял... понял... -- он ответил ей удивительно спокойно.

Улли добиралась до машины, прислушиваясь к каждому своему шагу. Это было не просто шероховатое прикосновение стертой подошвы к крупинкам асфальта, это был каждый ее поступок: она вернулась в этот город, она осталась с этим таксистом, призналась в своем бессмертии, спросила у бармена о другом мире... и ко всему был приставлен вопрос "зачем?".

Через открытое окошко Урс смотрел на нее. Улли улыбнулась.

-- Чему ты улыбаешься?

-- Мы с тобой абсолютно чужие друг другу люди, -- девушка села в машину и захлопнула дверь, -- но мне хочется, чтобы ты мне что-нибудь рассказал о себе. Расскажи мне, что у тебя болит...

Урс увидел, как ее лицо застыло. Позади засигналила следующая подъехавшая машина, и он механически тронулся с места, нехотя переведя взгляд с ее побледневшего лица на дорогу.

-- Что случилось, Улли?

Она не ответила.

-- Улли, только что был вызов. Если хочешь, я высажу тебя где-нибудь и смотаюсь к этому покойнику один, хочешь?

-- Нет. Поехали, не трать время.

"Неужели тебя ничего не беспокоит, Улли?" -- вот, что тогда спросил у нее Урс, и вот, как по-настоящему должен был звучать этот вопрос: "Что у тебя болит?" Как все просто...


мы все живые


Когда-то давно, когда родители были еще не разведены, когда еще никто никуда ее не отсылал, а и папа, и мама берегли ее от разоблачения всеми силами, она умудрилась попасть в больницу. Упала, неудачно спускаясь с лестницы в парковом аттракционе, и вывихнула ногу. Не обошлось без скорой помощи, хотя родителям пришлось стиснуть зубы и не отходить от нее ни на шаг.

Пришлось ждать в приемной палате, пока освободится врач... там было много людей, кто с чем, кто отчего, кто из-за кого-то. И один человек на каталке, уже не молодой, но еще и не старый, хотя Улли показалось, что старый, был подвезен прямо к белым лавкам приемной. Девочка рассматривала его спокойное лицо, пытаясь отвлечься от собственной боли, и думая, что, наверное, этому дяденьке больнее, чем ей, раз он лежит и не встает. А тот повернулся к ней, и даже стал улыбаться:

-- Знаешь, что делают все доктора во всех больницах? -- Неожиданно спросил он после некоторого раздумья.

-- Лечат, -- ответила Улли.

-- Правильно. Все спасают твое здоровье. Подходят, смотрят, что в твоем организме разладилось, чинят, ставят на место, зашивают, залечивают и вновь отпускают на все четыре стороны... но никому нет дела до того, что у тебя болит.

-- Это как? Это же одинаково. -- Улли искренне удивилась и искренне ничего не поняла. Папа с мамой дальше по коридору, стояли у светлой двери, пытаясь вызвать врача на осмотр побыстрее.

-- Это так важно. Это важно, -- сказал человек на каталке, то поворачивая к Улли голову, то смотря на потолок. -- Вот я больше не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, мое тело совсем ничего не чувствует дальше шеи... хоть иголками коли. Все знают, что со мной случилось, все знают, что мне не больно.

Он вдруг засмеялся, а Улли поморщилась, но даже оттого, что болела ее нога, и что намокли ее темные пушистые ресницы, она не сводила с человека взгляда и не пропускала ни единого его слова.

-- Но всегда есть то, что болит, даже если ты ничего не чувствуешь. Если у тебя нет тела, то всегда остается душа, а человеку так нужно, чтобы кто-нибудь спросил... чтобы просто так подошел и спросил, даже если ты здоров, даже если у тебя все хорошо, даже если ты счастливо всем улыбаешься.

Теперь он отвернулся и говорил в потолок, даже не Улли, а говорил вслух, как будто его вдруг прорвало, и он посмеивался отчего-то между словами, но так горько, что Улли и не понимала половины, но ощущала - как горько.

-- Спроси у человека, что у него болит, и он не поверит своим ушам, человек подумает, - как смог спрашивающий вдруг узнать об этом... знаешь, девочка, нужно спрашивать так, что б у тебя не оставалось никаких сомнений в этом. У каждого что-то болит. У каждого. А врачи... что толку, что они колют меня шприцами, режут мне спину, пытаются сделать невозможное и вернуть мне движение... но никому не приходит в голову, что мне больно, они видят перед собой бесчувственный механизм... а мы все живые. Нам всем больно.


попробуй меня услышать


Такси повернуло на дорогу с автозаправки.

-- С тобой что-то не так?

-- Все в порядке, -- Улли вздохнула с облегчением оттого, что наконец-то разрешила загадку с этим вопросом. Если бы Урс тогда спросил ее именно так, что бы она ответила? Но он не спросил. -- Все хорошо... езжай по вызову.

Урс смотрел на дорогу, почти не видя, как выехал автоматически, так и вел. Его глаза сделались зелеными, он вдруг заволновался, но вовсе не от вызова диспетчера... стал замечать, что в руль вцепляется слишком сильно, и целый квартал проехал, не замечая, останавливался ли он на перекрестках, или нет?

Повернув на себя боковое зеркало, она решила спросить, только уже не шутя, уже серьезно, без намека на улыбку. В отражении она видела пару своих глаз, никогда не менявших цвета, но неизменно обведенных черным карандашом. Ей не так часто, как сегодня, удавалось столь ровно и четко провести линию подводки, так симметрично сделать короткие стрелки в уголках, так хорошо, совсем без комочков и слипаний, накрасить каждую жесткую ресничку. После всех этих дней, лицо приобрело, пусть чуть болезненный, но красиво бледный оттенок, а глаза как-то лихорадочно горели...

-- Урс, -- Улли вернула зеркало в прежнее состояние, и спросила с некоторой паузой, сама испытывая такой трепет, будто признавалась в любви, -- так ты ответишь мне, что у тебя болит?

-- С какого это ты перепугу? -- Он усмехнулся, а у самого внутри все зазвенело, как струна, и пальцы сжали руль еще крепче.

"Вот... она снова спросила это. Она это так странно спросила. Она ничего и никогда вообще не говорила таким тоном..."

-- У меня ничего не болит. -- Урс ответил равнодушно, хотя глаза его стали сияюще зелеными, а на лбу легла легкая испарина от волнения. -- А почему ты спрашиваешь?

-- Просто так... -- ответила Улли.

"Шоферюга... неудачник... да плевать мне на самом деле на все, что ты там думаешь или чувствуешь. Своих мне проблем мало. Как было наплевать, так и есть, какого с тобой потащилась? Пожалела, и забыла, что ты самый, что ни на есть счастливчик, ты свою Дату знаешь и ни на день позже не умрешь... сумасшедший, псих, водила, бездомный нищий... ездим по трупам, копаемся в чужом барахле, залазим в чужие дома. Плевала я на тебя, и на всю твою оставшуюся короткую жизнь..."

И всю поездку Улли не проронила ни слова. Вот так вот чуть приоткрывшаяся дверца сочувствия захлопнулась с шумом. Девушка пришла в бешенство, оттого что никто, в том числе и сам Урс, не задавал ей такого вопроса, и злилась неизмеримо, что ее единственная попытка проникнуть в чувства постороннего человека увенчалась крахом. Эта дверца сочувствия была не только входом "я слышу и слушаю тебя", но и выходом "попробуй меня услышать...".


ее решение


-- Ты почему закрылся? -- Спросила Аль у бармена, зайдя в "Крепость" с черного хода, и найдя Кристиана за стойкой, в задумчивости натиравшего один единственный маленький бокал. -- Что случилось?

-- Я принимаю решение.

-- Какое? Сегодня такой день замечательный... Тепло, солнце, почти что снова лето!

-- Скоро должно случиться что-то, отчего погибнет много людей.

У девушки неприятно пересохло во рту, и появился вкус неловкости. Она понимала, что это серьезно и важно, но слышать о плохом ей сейчас никак не хотелось. И никогда не хотелось.

-- И что?

-- Я точно не знаю, сколько нужно будет мест, справятся ли с потоком врачи, хватит ли автомобилей, медикаментов... к тому же сегодня должно погибнуть два человека, и я смог выделить людей для слежки только к одному. Понимаешь?

-- Да. Значит, второй умрет. -- Аль неожиданно вспыхнула раздражением, которое давно копилось внутри. -- Значит, второго ты посчитал недостаточно хорошим для жизни...

-- Да, я принял решение.

Кристиан заметил, как исчезла ее улыбка, а в голосе послышалась издевка. Приучив себя к холодному расчету в вопросах "кому жить, а кому нет", он удивился, что Аль, всегда понимавшая его, вдруг стиснула зубы и процедила в его адрес упрек:

-- Тебе нравится быть за место Всевышнего, Кристиан?.. Сколько лет ты вершишь эти судьбы, не спрашивая ни у кого совета! Тебя все мы слушаемся, все, кто начинал это дело, все, кого ты вытащил из небытия смерти... тебя даже город слушается. Ты господин! Ты хозяин!

Она кинула свою сумку на стойку рядом с ним, дотянулась до бутылки с вином, и отняла из рук бармена вытертый до блеска бокал. Сев за столик у окна, Аль подставила лицо под сноп солнечных лучей и удовлетворенно замолчала. Она высказалась, сняв свое раздражение. Она никогда не признавалась, но бывали такие моменты, когда она ненавидела своего возлюбленного за то, что он делает. За решения, которые он принимает так холодно, и ни с кем не считаясь. Даже с ней. А ведь он ее любит.

Бармен прошлую ночь не спал. Он ходил по бесценной "Крепости", курил, осматривал каждый уголок своего родного дома и собирал по крупинкам то счастье, что было у него в жизни. "Мой дом, - моя крепость", -- без этого оплота, без этой своей пристани, без этих стен, он был бы одинок и несчастлив. Даже если бы его любили все жители города, даже если бы он мог спасать всех в мире, даже если бы Аль сказала, что будет преданна ему до конца света...

Кристиан знал, от чего прячется.

В голове было так много, что он закрыл на этот день бар. Ему нужно было думать, -- о семнадцатом таксисте, о том, что Она снова дала о себе знать, о бессмертнике-девушке, о предстоящей катастрофе, о человеке, которому суждено сегодня подтвердить закон Даты и умереть в срок, и о человеке, которого его люди уберегут от этого подтверждения...

"Я догадываюсь, почему Аль за столько лет терпения, вдруг так себя повела..."

Его девушка пила, а Кристиан не выходя из-за стойки, спокойно спросил:

-- Помнишь тот день, когда я тебе обо всем рассказал?

-- Это было давно...

-- И все-таки?

-- Да, помню... -- она отхлебнула налитого вина, вдруг подумав о том, как красиво она смотрится сейчас с этим бокалом. Сильно и независимо.

-- О чем тогда ты подумала в первую очередь?

-- Что?

-- Вспомни.

-- О том, что это невозможно... О том, что никто не может спасти человека от предстоящей смерти.

-- Но ведь ты мне поверила. С того мгновения, как ты поверила в это, - что ты подумала?

-- Я всегда молчала, Кристиан... и если тебе не понравилось сейчас то, что сказала, то это не моя вина. Теперь я должна была так сказать. Кто-то должен был тебе это сказать рано или поздно. Ты спрашиваешь, что я подумала? Да, именно как о Всевышнем, я подумала о тебе в первую очередь, таким великим ты мне показался в те минуты... но сейчас ты должен разочароваться.

-- Ты врешь сама себе, Аль. -- Кристиан помедлил. -- Ты подумала не обо мне, когда узнала о спасении жизни, ты подумала об Урсторе...

Стеклянная кромка бокала застыла на полпути к губам, на полпути к этой пугающей мысли, на полпути к осознанию беспрекословной истины.

-- Я не спрашиваю тебя, сколько раз ты за все эти года думала, спасу ли я его? Что будет, если он вдруг будет жить гораздо дольше, чем ты предполагала раньше? Как тогда ты оправдаешь свой расчетливый и жестокий поступок перед ним и перед собой? Признаю, что ты стойко держалась, пока он не появился в этом баре... он стал старше, он изменился, он сломлен. Тебе не страшно?

Кристиан подошел к ней и сел напротив. Стал смотреть девушке в лицо своим завораживающим, демоническим, пытающим взглядом... его человеческое, чуткое, щадящее сердце примолкло со своей ложью во спасение, дав правде заявить о себе громко:

-- Оставь мое тщеславие, Аль. Я потому никому не доверяю и ни с кем не советуюсь, что никогда не посмею возложить вину и ответственность на чужие плечи. Моя душа, и только моя будет в ответе за каждого, кого я намеренно не спас, только я виновен, только я палач... Хочешь почувствовать такое, Аль? Я для тебя, моей любимой, сделаю исключение. Жить или умереть Урстору, - решать тебе. Время подумать есть. Принять решение тоже, только твоего ответа я буду ждать до последнего...

-- Замолчи! -- Аль со слезами одарила Кристиана пощечиной. -- Я тебя ненавижу!

Выбравшись из-за столика, она схватила свою сумку и выбежала из "Крепости". Хороший, солнечный день.

Бармен уперся лбом в ладони. От выкуренных сигарет, от бессонницы, от всего, что уже столько лет камнем лежало на душе, -- было плохо. У Аль была своя беда, своя вина, разъедающая сердце... Но Кристиан любил ее, и не важно, что его боли не видит даже она:

"Я - палач..."


никто не открывает


-- Никто не открывает... -- Урс постучал в дверь еще раз, потом позвонил в звонок и постучал еще раз, -- не открывает.

-- Может, ты с адресом напутал?

-- Нет.

Цифра "7". Они стояли у дверей Шома, того, кто всю жизнь выслуживался и, боясь воров, включал сразу несколько сигнализаций... Шом просыпался, умывался, стоял перед окном, каждый раз неизменно медленно застегивая пуговицы рубашки. Утро для него всегда было наполнено минутами, когда он мог о чем-то подумать. В первую очередь о том, что его рвение никто не оценивал, его не повышали по службе, ему не увеличивали зарплату.

Он выпивал кофе, брал портфель, чистил щеткой ботинки у самого порога, проверял установку сигнализации и уходил...

Все для него было по правилам. Шом жил размеренно, работал добросовестно на благо людям, ел всегда в одно и то же время, уходил и приходил с работы ежедневно в одинаковом часу, по выходным смотрел воскресные передачи и варил суп и какао. Шом был счастлив уже оттого, что он был полезен, необходим, что даже до самого последнего дня он будет делать то, что обязан делать, до последней минуты выполнять свою работу. Только воры могли нарушить то спокойствие, которое он приобрел много лет назад. Если нечестные люди посмеют разворошить его квартиру, посмеют унести телевизор, посмеют разбить хоть одну чашку из его сервиза, он этого не перенесет. Его счастье ненарушимо, равно как и ненарушимо положение вещей в его доме.

В свой последний день, когда смерть должна была прийти к нему, как положено, он не позволял себе бояться. Шом был уверен, что не умрет до или во время рабочего часа. Он твердо знал, что иначе и не будет, - сначала он выполнит то, что должен, ведь всему свое время... а уже потом, после звонка смены, он будет свободен для таких перемен. Но Шом не заметил, что он этим утром почему-то забыл застегнуть последнюю пуговицу, забыл закрыть свое окно, забыл включить сигнализации, и даже забыл осмотреть улицу, когда вышел из дома.

-- Может, он уже там внутри умер? Или она?-- Предположила Улли и подумала, насколько ей все равно.

-- Пошли, подождем немного в машине, может, кто-то придет к нему или он сам вернется?

-- Он все-таки там. Вызовы всегда были очень вовремя... буквально минута в минуту.

-- Я все равно не знаю, что делать, -- нервно сказал Урс, -- будем просто ждать.

Просидев в припаркованной на обочине машине целых полчаса, в тягостном молчании, Улли укусила ноготок, посмотрела на голубое небо и вдохнула побольше воздуха, именно сейчас ощутив, как никогда ярко, промасленный и нагретый запах салона заезженного такси. Потертые сиденья, замусоленная и запыленная панель управления, белесая баранка руля, стекла в царапинках, неправильно повернутое зеркало заднего вида... затошнило.

-- Здесь магазин недалеко, я схожу куплю чего-нибудь. Я есть хочу и пить. Хорошо?

-- Хорошо...

-- Тебе что купить?

-- Не знаю... на свое усмотрение... на свое...

Вроде бы, как бы и не осень. Улли захлопнула дверцу, запахнула курточку, защелкнула сумку с тушью, карточкой и деньгами, и направилась по улице. Не важно, в какую сторону. Она не вернется.


Оно абсолютное


Все сталкивались с ним. Человек может почувствовать его впервые в любом возрасте, но это неизбежно случается. Иногда присутствие этого чувства длится минуты, а иногда - годы. Кто-то становится счастлив, ассоциируя с ним свободу, а кто-то мучается его присутствием, потому что абсолютное одиночество, - это тюрьма...

Мысли доверяются дневнику, рюмке, случайному собеседнику. Создается любая иллюзия общения, и даже если среди толпы и среди праздника одинокий человек веселится в компании, то он обманывается сам и обманывает других. Последнее дается ему лучше всего, а вот обмануть себя не так-то просто: абсолютное одиночество дает о себе знать, как ни заливай его алкоголем, как ни забалтывай языком, как ни разгоняй острыми ощущениями. "Я с тобой!" -- кричит оно из каждого равнодушного взгляда, из каждого кивка головы человека, который тебя не слушает, из каждого рукопожатия при долгожданном расставании.

Улли пешком через час добралась до города на середине, где улицы обступали уже не столько жилые дома, сколько витрины магазинов, широкие окна кафе, зазывные рекламы развлекательных заведений и гостеприимные гостиничные двери. Остановившись у салона одежды, она стала рассматривать красивые осенние сапоги, - из матовой замши, с орнаментальными ремешками, так соблазнительно элегантно стоящие на подиуме в колодках. Чуть изменив фокус взгляда, Улли в отражении витрины увидела себя. "Я с тобой!" -- выкрикнуло выражение ее глаз.

Девушка пошла дальше.

Для любого другого человека, это была бы обычная прогулка по городу, люди думают о своих делах, о личной жизни, иногда о проходящих мимо красавцах и красавицах. А Улли смотрела по сторонам:

"Как только я наступлю на люк, он провалится, и я упаду вниз... сейчас я буду переходить дорогу, и меня неожиданно собьет автомобиль... вон тот подозрительный парень захочет отнять мою сумочку, и пырнет ножом... грузная женщина, на втором этаже, - как только я буду проходить под ее балконом, как он обвалится... электролиния, вон та, что протянута около дороги, сейчас она оборвется и упадет под ноги, умру мгновенно..." О таких мыслях Улли не говорила даже родителям. Чего только не рисовало воображение девушки и в самых, казалось спокойных местах. Это паранойя бессмертника. Все ходили и не видели, - сколько опасностей подстерегает человека повсюду, сколько угроз здоровью, сколько несчастных случаев. Улли не могла понять почему, но всегда ощущала кожей, - как это будет, если... если она разбивается на машине, то первый удар приходится в грудь, такой тупой и сильный, проламывается грудная клетка, в легких чувствуется острая боль и становится невозможно дышать. Потом голова, - в первую очередь ломаются слабые кости, нос и челюсть. В теле начинаются внутренние кровотечения, что-то немеет. Наступает шок.

И так с каждым случаем. Чем больше пьешь, тем меньше об этом думаешь. Как хороша была та минута, когда она выходила с неизвестным из "Крепости" в вызванное такси, пьяная и веселая, прогоняющая страх и предвкушающая наслаждение... если бы он не стер родинку языком.

-- Открытие сезона!

Очередной поворот улицы вывел ее к трехэтажному торговому дому, у длинного крыльца которого были расставлены звуковые колонки, ходили рекламщики в спецкостюмах, раздавая цветные купоны. Музыка, гирлянды из надувных шаров, надпись на флагах "Мы открылись", - все было искусственным праздником для привлечения клиентов в новые отделы товаров. Народу было много. Каждому входящему вручались визитки и бесплатный лимонад, проводился конкурс на самую дорогую покупку в день открытия... и среди всего этого шума вдруг оказалась Улли.

"Что бы было, если бы ни один только Урс, а они все про меня узнали? Так чтоб по-настоящему, чтоб поверили, и до каждого дошло! Испугались бы... разбежались, как насекомые, прочь подальше. А я в центре, как чумная, как живой труп, как то, чего на свете не существует... ожившая притча о Падшем, конец света. Я - есть. Я такая - одна. Я - не такая, как вы. Есть я, и есть все остальные..."

Улли улыбнулась этой мысли. Когда она представляла себе сцену паники возле этого магазина, ей становилось приятно. Ей всегда становилось приятно, как только выдавалась возможность, пусть в фантазии, почувствовать силу особенности. "Бойтесь меня! Бойтесь!!!" -- кричала она, -- маленькая, беззащитная и одинокая девушка, разгоняя в страхе толпу. "Мне страшно! Мне всегда страшно! Так и вы тоже, -- бойтесь! Никто из вас не бежит от смерти, но побежит от бессмертника..."

Приближался уже полдень. Народу прибавлялось, Улли затягивало потоком в водоворот жителей, которые то стремились к дверям, то к лоткам. И многие толкались, многие бесцеремонно прохаживались по ее ногам. Толпа - это сила...

"А если нет?" -- Улли нездорово засмеялась посреди площади, обратив на себя внимание нескольких близких человек.

Как гласили слухи? Как писали черные книги? Как в легендах и мифах называли их: Наказанные. Слепые. Бессмертники. Все, как могли, скрывали истину, - таких изгоняли, сжигали, вешали, преследовали и прятали в тюрьмы.

"А если нет? Если та толпа забросает меня, как ведьму, камнями? Никто не испугается, а справедливо разорвут на клочки... вот она, - еще одна возможность моей смерти"...

Убравшись подальше, выкурив подряд две сигареты, и купив новую пачку про запас, Улли пошла дальше кружить по городу. Она не знала, что делать и куда идти, решила, что ноги сами куда-нибудь приведут.


побудь один


Кристиан снова набрал знакомый номер.

-- Что ты узнал? -- Спросил он без всяких приветствий.

-- Ничего особенного... Есть одна маленькая ниточка, но стоит перепроверить.

-- Поторопитесь. А что о бессмертниках?

-- Горо занимается этим. Кристиан, я понимаю, конечно, что ты наказал его за то убийство в кафе... он не должен был так поступать в любом случае...

-- Ты хочешь оспорить наказание?

-- Я хочу попросить за него. Он посчитал, что желание человека свято, и если он хочет умереть раньше своей Даты ради того, чтобы доказать ее бессилие... разве мы не делаем тоже самое?

Кристиан молчал. После того, что выговорила ему Аль, что он сам о себе понял в последнее время, ему захотелось ответить иначе, чем он ответил бы вчера. Вчера прошло бесследно.

-- Хорошо, включи его снова в основную работу. Я уважаю твое мнение, и если ты сам простишь за него, то стоит поверить...

После некоторой паузы в телефонной трубке, собеседник бармена сказал:

-- Спасибо, Кристиан. Я за него ручаюсь. Он мой друг и напарник. Я ручаюсь...

-- Хорошо, хорошо. Так что узнал Горо?

Кристиан быстро перебил его. Когда он понял, что бессмертник сидит в его баре, он впервые за много лет увидел в своем отражении давно утраченное лицо. И сейчас, когда он услышал взволнованное и благодарное "я за него ручаюсь...", он уже внутри почувствовал такое же, давно утраченное, чувство неловкости.

-- Да-да, информация есть. Это мифические люди, прислужники Падшего, наказанные Всевышним незнанием Даты... В историях и сказаниях они встречаются, как пример того, насколько человек несчастен может быть без знания, что это зло и проклятие человека. Вообщем, проклятая жизнь на земле. Знаешь, всяких легенд прорва целая. Тебе что-то конкретно нужно?

-- Да. Есть о них что-нибудь из реальности?

-- То есть?

-- Хроники, новости, сводки, статьи, фотографии?

-- Ты шутишь? Какие могут быть фотографии бессмертников, если они - всего лишь миф? Все равно, что просить паспортные данные у святых.

-- Ладно, -- Кристиан подумал, -- а что-нибудь необычное попалось?

-- Горо еще не все прочитать успел...

-- Поторопи его.

-- Конечно.

-- Если что найдете, звони сам. Моего звонка не дожидайся.

-- А что-то случилось?

-- Нет.

Бармен положил трубку. Спустя несколько минут, он уже мог сосредоточится на том, что говорит ему город. Город тихо перестраивал свои улицы, и шуршал кирпичами и плитами, пропускал через себя течения людей и машин, свято хранил тайны каждого дома или квартиры, дрожал под тяжестью топота, ежился от трения покрышек, и любил, когда на его тротуарах детская рука выводила цветным мелом рисунки...

-- Где они?

Кристиан понял, что город о них молчит. Словно они уехали отсюда.

"Побудь один..." -- толкнулся бессловесный ответ, -- "Подумай о своей жизни... я не дам никого из них в беду"...


воздушные шарики


Начинало темнеть. Снова похолодало на улицах, и город опять вымер, обезлюдел. За два последних часа мимо такси Урса по дороге проехала лишь одна машина, прошло около пяти человек. Минула вечность с того момента, как Улли ушла в магазин.

Таксист прекрасно знал, чувствовал, что ничего с ней не случилось, -- она не погибла, она всего лишь ушла. Совсем ушла.

На лобовое стекло заморосил дождь, Урс включил дворники, и стал слушать их мерное резиновое скрежетание. Как только капельки стирались, на их место прямо с неба, тут же падали новые. И снова стирались. И снова падали новые. Он не выходил из машины весь световой день, даже двери не открывал. Иногда бросал взгляд на редких людей, иногда на цифру "семь", иногда на рацию. Все тело затекло без движения, но Урс даже не делал попыток пошевелиться, размяться, хоть немного сменить положение в водительском кресле.

Девушку он не мог удержать рядом с собой, да и зачем? Ей лучше, что она ушла, а со своим одиночеством таксист смирился, как с тяжелой болезнью. Но было жаль... было так жаль, что она не вернется.

Посмотрев на рацию, Урс, снова перевел взгляд на проклятую дверь. Уезжать было опасно. Если Она посчитает этот вызов пропущенным, то снова отнимет у него один день.

Он не сумасшедший, он точно знает, что так и будет.

"Наверное, у каждого человека перед смертью меняется восприятие мира... я не удивляюсь сейчас, что мой диспетчер, это действительно Она, что бессмертники существуют, что я сам вплетен в историю, которая предназначается мне, -- слова, смерти, попутчики, сны, бармен... неожиданная встреча с Аль... И что будет дальше?"

Урсу казалось, что стоит ему чуть-чуть сосредоточиться, как он почувствует, есть за дверью человек или нет. Если есть, то жив он или мертв? Он знал, что смерть обмануть можно, и знал, что должен искать -- как? Как? Что ему должны были сказать все эти люди, к которым был вызов?

Почему, когда его вызвали первый раз, то смерти не было? Если, конечно, не скончался тот спутник Улли, что вышел из машины, так и не доехав до дома. Почему сейчас, вызов поступил, но человека вовсе нет?

Спящий держал в руке нити. К нитям были привязаны воздушные шарики. Шарики не парили вверх, они были наполнены не газом, а дыханием.

Все вокруг окуталось звуками праздника, парк, карусели, аттракционы, столько смеха. Шарики расхватали и унесли.

Мужчина прогуливался с мальчиком за руку.

-- Шарики кончились, -- сказал мальчик.

Тот достал из кармана ворох резины, изнутри посыпанной тальком.

-- Выбирай.

Мальчик выбрал синий... и неожиданно схватился за горло, закашлялся, побледнел. Через несколько секунд сел на асфальт с раскрытыми от ужаса глазами. Горло распухло, вместо дыхания - еле различимый свист, тонкой струйкой проходящего воздуха.

-- Хочешь жить? -- Спросил мужчина.

Ребенок кивнул очень быстро.

-- Правда? -- Усомнился тот.

У мальчика потекли слезы, и он закивал еще быстрее.

-- Через секунду все пройдет, дышать станет не нужно, ужаса не будет.

Ребенок судорожно схватил его за край полупальто, чуть замотал головой, продолжая беззвучно плакать.

-- Молодец. Надуй шарик...

-- Ты рехнулся? -- Закричал Спящий, и кинулся в след мужчине, который повернулся и стал уходить прочь. -- А ну вернись!

-- Любому, даже ребенку, под силу надуть шарик. У тебя их была целая дюжина.

Спящий побежал к мальчику.

-- Я надую! Потерпи только!

Но ребенок сам потянул синюю резину к синим губам.

Урс уже чувствовал, что не спит. Снова слышит звук работающих дворников и дождя, но по-настоящему проснуться не может. Запах кожаного руля, боль в затекших руках и тяжесть головы, положенной на них. "Сейчас проснусь... сейчас открою глаза".

Кто-то подошел к машине... даже постучал по стеклу. Потом снова. Открылась дверь и звуки улицы для Урса стали отчетливей, пахнуло свежим воздухом, сыростью и холодом. "На улице уже темно, я же знаю, что темно, а проснуться не могу... что может быть проще, чем надуть воздушный шарик? Сейчас я проснусь..."

-- Эй...

"Дышать нечем. Разбудите меня! Иначе умру! Разбудите!"

-- Эй... -- кто-то стал трогать его за плечо. Чуть потрясли. -- Эй, что с тобой?

"Какой противный вкус резины, и кислый вкус талька. Только вкус чувствую, а внутрь не могу вдохнуть ни глотка... силы нет. Воздуха в легких тоже нет".

От тряски, он сместился с руля и завалился боком на сиденье рядом. Куртку потянуло, шею обхватили холодными и мокрыми пальцами.

-- Ты опять?!

Его сердце стало биться сильнее, и если бы он мог шевельнуть губами, то стал бы улыбаться. "Ты опять?!", -- этот кто-то спросил голосом Улли.

-- Почему, стоит мне отлучиться, как я нахожу тебя в вареном состоянии? Потом ты мне расскажешь, что это было зеркало... или тебя снимали репортеры...

Урс проснулся. Открыл глаза, пошевелил рукой. Власть над телом стала возвращаться, и, оперевшись на локоть, он приподнялся с сиденья в машине. Улли, махнув на него рукой, ничего не замечая, сгребала в охапку целлофановые пакеты рядом с машиной. Брошенный раскрытый зонт стало потихоньку уносить ветром.

-- Вот придурок... это надо же. Зонт!

Пакеты Улли запихнула на заднее сиденье, захлопнула дверь и побежала за своей потерей. Возвращаясь, девушка заметила, что таксист уже сидит и потирает лицо ладонями, как со сна.

-- Ты нехороший человек, -- сказала она Урсу, -- я из-за тебя бросила зонт. Теперь мокрая я, и мои вещи. Что с тобой опять?

-- Я не мог проснуться...

На Улли снизу вверх смотрели пронзительно-изумрудные глаза.

-- Да ты болен. -- Она обошла машину и села рядом. Включила лампочку над зеркалом. -- Бледный, как бумага.

-- Я не болен. Я замерз.

-- Урс, твои припадки и без того странные...


судьба


Несколько часов назад, когда она бесцельно ходила по городу, полагаясь на случай, начались терзания совести. И чтобы их заглушить, Улли забрасывала Урса грязью, сравнивая его с другими.

"Почему я его оставила снова? Почему оставила в тот раз? Почему захотела рассказать о своем бессмертии ему, а не кому-то другому, кто встречался на моем пути? На все ответ один: потому что он трус и слабак. Я почувствовала это. Мой собственный страх перед разоблачением никогда бы мне не позволил сказать свою тайну вслух, если бы я не была уверена в том, что человек испугается, и никуда вообще не донесет, ни в какие организации... а потом, - как раболепно он вел себя с этой девушкой барменшей. Как размазня, как тряпка, как немой глупец. Без объяснений понятно, что она его бывшая, но как долго назад, неясно.

Почему я оставила его снова? Почему оставила в тот раз? Потому что он не идет ни в какое сравнение с барменом. Может потому меня так тянет к бармену, что оба мы из какого-то одного мира? Нас что-то роднит, нас что-то объединяет... иначе и быть не может. Сколько в нем силы, сколько красоты, сколько невозмутимости! Вот с кем бы я осталась навечно. Или тогда, в "Крепости", появился Сезаль. Небесная вспышка красоты...

Почему я оставила его снова? Потому что он жалок, но не хочет этого признавать. Он ничего не захотел мне говорить, снова струсил... Урс слабый, напуганный, раздавленный Датой человек..."

Нет, от таких мыслей легче не становилось. Ей стало не по себе еще больше.

"Я ведь пообещала ему, что останусь... подумаешь, потерпеть всего несколько дней, пока он умрет. Иначе вечно буду каяться. Несчастный, всеми брошенный таксист, -- она слабо улыбнулась, -- вернусь к храму".

Если это судьба, она вновь встретится там с ним, а если нет, - то нет. Это не ее провидение.

Но машина у храма не стояла. Внутри не было совсем людей, даже не смотря на то, что был день. В темноте помещения, со звездным потолком, с запахом воска, с голосами служителей за стеной огоньков, Улли решила:

"Значит, не судьба..."

Выйдя, она оглянулась на дверь. Неприметное и неброское здание, кроме таблички, - никаких признаков того, что это дом Неба. Улли быстро вернулась.

-- Я все равно уже здесь! -- Выкрикнула она в возникшую тишину. -- Тогда скажи мне, Недосягаемый, что делать дальше? Мне, которой ты отказал в помиловании!? Может, мне сразу стоило спросить у тебя, каким был бы мир, если бы ты всех такими создал? А? Спроси ты у меня, -- что у тебя, Улли, дочь моя, болит?!

Остановив вопросы, прислушалась. Конечно, Он никому не отвечает...

-- Я бы ответила, если бы только спросил. Когда сама себя спрашиваю, то не знаю, а если бы кто-нибудь... Эй! -- Тут она обратилась уже к служителям, тщетно вглядываясь в темноту. -- Зачем вообще построили этот храм, если здесь разговариваешь только со стенами?! Ответьте.

-- Не говори со стеной, говори с Всевышним... -- Шепот донесся откуда-то сзади, но, обернувшись, Улли все равно не увидела человека.

-- А отвечать мне кто будет?

-- Его голос не слухом уловим, а сердцем. Его ответ заключен не в словах, а в чувствах.

-- Пустозвоны, -- бросила Улли, и, расстроенная, ушла прочь.


у меня было будущее


Опустив стекло, она достала тонкую коричневую сигарету, и закурила:

-- С вызовом так ничего и не изменилось?

-- Нет, -- ответил Урс.

-- Плохо. Я уже надеялась поехать в гостиницу и нормально поужинать.

-- А почему ты передумала?

-- Что передумала?

-- Передумала, и вернулась?

-- Я уходила в магазин. Это заняло несколько больше времени, чем я рассчитывала, но посмотри... -- Улли села наискосок и приподняла к панели одну ногу, -- какие я купила себе замшевые сапожки. Еще зонт... -- она сделала глубокую затяжку, -- кофту... -- еще одну затяжку, -- и еды.

-- Я тебе верю.

Он сказал это без малейшего сомнения в голосе, без малейшей иронии. "А я себе нет", -- девушка выкинула окурок, посмотрела, куда он улетел.

-- Проклятье... представляешь, моя сигарета опять валяется рядом с точно такой же, старой и размокшей. Скажи, я была здесь уже?

-- Мы ночевали в машине на этой улице.

Полегчало. Пора было начинать бояться вообще абсолютно всего, даже похожих окурков.

-- Мне опять такой сон приснился.

-- Про спящего и ребенка?

-- Да.

-- И что на этот раз?

-- На этот раз там были воздушные шарики...

Улли перегнулась через сиденье и достала один из пакетов, уложив на колени. Зашуршала бумагой и в первую очередь достала пластмассовый стакан с крышкой. Отпила холодного кофе и протянула его Урсу.

-- Еще я купила пирожных с шоколадным кремом. Ты любишь такие?

Он спрятал лицо в стакане, выпивая ароматный напиток большими глотками.

Улли извлекла короб, с ровно разложенным десертом.

-- Нормально поедим в гостинице, а пока только сладкое. Жалко только, что кофе успел остыть.

Урс засмеялся. Улли даже показалось, что зеленые камешки в его глазах заискрились бликами настоящих драгоценных камней. Его машина была его домом. Он любил ее как дом, но это не единственное, что у него было... Урс был счастлив. Мимолетно или сиюминутно, не важно, просто счастлив, что пьет этот кофе, холодный, но вкусный и сладкий.

-- Если через пять минут ничего не изменится, мы уезжаем. Я исходила себе все ноги, мне новые сапоги натирают пальцы... разве ты не устал?

-- Очень. Но мы не уедем.

-- Ты обещал мне, помнишь, быть моим водителем и возить туда, куда мне хочется.

-- Тогда Она отнимет у меня день. Это очень много...

Улли не удержалась, чтобы не съязвить:

-- Если ты собираешься не умирать, так какая тебе разница, когда?

-- У меня больше шансов успеть узнать, - как это сделать.

"Он действительно болен... надеюсь, я никогда не увижу этой тщетной попытки спастись". Достав свое карманное зеркальце, Улли поправила намокшие волосы, проверила нарисованную родинку, и снова потянулась за сигаретой, отдав короб с пирожными Урсу.

До первого вызова, она никогда раньше не видела, как человек умирает. В кафе тогда ей удалось заглянуть в лицо этому ужасу, и она увидела спокойствие, рассудительность, готовность умереть. Конечно, это страшно, но раз уж дано людям знание Даты, то значит это дар. За столько лет спокойной жизни без страха смерти, вполне достойно нужно заплатить спокойным ее приятием.

"Если Урс воспротивится... страшно подумать, что в этом случае его не просто ждет смерть, а, возможно, смерть мучительная".

-- А зачем?

-- Что зачем?

-- Зачем спасать себе жизнь? Ты хочешь продлить свое существование в этом такси?

Глаза у Урса поблекли, Улли бесцеремонно выдыхала сигаретный дым прямо в салоне, повернув к водителю голову.

-- Нет, это не просто так. Я раньше жил по-другому, до того, как моя любимая девушка решила забыть меня только потому, что мне жить десять лет оставалось...

-- Это не та, что в баре тебя узнала?

-- Да, она... Ты спрашивала меня, Улли, тогда, на стоянке... Я не сразу понял твой вопрос. И не сразу почувствовал, что я отвечу.

-- Ты упустил момент, -- усмехнулась Улли, а сама поежилась, как иголками покрылась. Так и хотелось от обиды грубить. -- Теперь прорвало?

-- Аль оставила меня по расчету. А она все... -- Урс заволновался, его глаза стали менять цвет, с частотой сердцебиения. В тусклом свете автомобильного освещения, это было не так заметно, тем более, что цвета все были темно-синими, невыразительными, и хаотично сменяли друг друга пять-шесть оттенков.

-- Что все? -- Спросила Улли, смягчившись.

-- Десять лет назад она ушла от меня, когда я сказал ей свою Дату. Она сказала, что не хочет тратить такой пласт времени, молодость, на заведомо недолгий союз...

-- А зачем ты ей сказал?

-- Я хотел быть честен. Мне казалось, что такая любовь, как у нас, это чистая искренность, и что любую трудность или беду мы сможем стойко перенести вместе.

-- Теперь ты хочешь доказать, что она ошибалась?

-- Я хочу, чтобы она поняла, - у меня было будущее.

-- И все? И только ради этого ты готов попереть плечом Великий Закон?

Улли готова была снова усмехнуться, но промелькнувшая мысль заставила ее сжать губы и сделать очередную затяжку горьковатого табака. "А сама-то? Что у меня есть хотя бы просто для жизни, уж не то чтобы ради продления ее?".

-- Разве этого мало?

-- Так ты любишь ее или ненавидишь?

-- Аль, - ангел.

"Который примкнул к демону... к моему демону, к моему бармену, к моему наваждению"

Она вышла из такси. Посмотрела по сторонам. Не было ни одного прохожего, ни одного автомобиля, за то целых три фонаря в ряд освещали улицу.

-- Это замечательно, Урс... Знаешь, это прекрасная цель! -- Сигарета погасла. -- Докажи своему ангелу, что земные люди тоже сильны. Любовь вообще стоит любых жертв. И все оправдания ей будут просто смешны, никаких "за что" и "почему"... ты счастливчик. Ты в любом случае от своей боли избавишься, - либо умрешь, либо выживешь. И уже так скоро избавление. Ты меня слышишь?

-- Да... слышу...

-- Заводи машину и подъезжай к окну у седьмой двери. Я не собираюсь торчать здесь вечно...

Она захлопнула дверцу и пошла вперед.

Порывы ветра стали гнать довольно сильные ливневые волны. Улли промокла за две минуты, которые ждала под карнизом. Такси не могло заехать на бордюр.

-- Высоко... -- Урс высунулся из окна. -- И у машины посадка низкая.

-- Иди сюда сам! -- Он вышел. -- Подсадишь меня... Новые сапоги на свалку, все намокло...

-- Ты что, холодно же?

Расстегнутые орнаментальные ремешки, расстегнутые молнии и расстегнутые пуговицы куртки. Сумочку она перекинула за спину.

-- Я залезу внутрь, как лазила в прошлый раз, через окно. Ладно? Я, наконец, выясню, есть там кто-нибудь и можем ли мы спокойно уехать? Я разулась, но все равно не получится тебя не испачкать.

Улли огляделась. Она понять не могла, как решилась на такое, и не теряет этой твердой решимости до сих пор. Даже осенняя холодная вода не причиняла неудобств ногам, которые теперь защищал только все тот же тонкий капрон.

-- Сапоги жалко... -- Ей не сапоги было жалко. Ей вообще очень хотелось плакать. -- Встань здесь, подставь мне спину. Окно как раз приоткрыто.

Но Урс спиной прислонился к стене, а Улли подал, как ступеньку, сомкнутые ладони:

-- Потом встанешь на плечи. Я тебя не уроню.

-- Хотелось бы... постоишь немного на дозоре, вдруг там кто есть. А потом отгони такси обратно, чтоб поперек дороги не стояло. И обувь мою забери!

-- Хорошо. Конечно. Тебе не страшно?

-- В прошлый раз ты меня об этом не спрашивал...

Улли поднялась легко. Дома были без приподнятых подвалов, и карниз находился достаточно низко, чтобы два их небольших роста хватило.

В комнате приятно пахло, стояла непроницаемая тишина. От окна Улли тихонечко двинулась вдоль стены, чтобы нащупать дверь и выключатель рядом с ним... никакого волнения пока что не было.

Урс увел от дома машину, не далеко.

Но этого было достаточно, чтобы он не успел увидеть, как из-за поворота медленно вывернул Шом, поднялся на свое крыльцо, и отпер дверь. Когда таксист обернулся и глянул на улицу, уже никого не было. Входная дверь закрылась сама собой...


Шом


Обычно, каждый свой день, возвращаясь с работы, Шом включал свет, снимал обувь, клал свой портфель на тумбочку, пиджак надевал на плечики...

Теперь же, когда дверь захлопнулась на собачку, Шом свет не включил.

Он пришел гораздо позже обычного, потому что после работы, где никто абсолютно не знал, что сегодня его Дата, отправился в парк. Там было одно место, уже старое, за мостом, -- долина сказок. Специально для детей были вырезаны деревянные скульптуры сказочных героев, которые либо просто стояли, либо поддерживали качели или горку, или окружали песочницу. Их никто не обновлял, - дерево рассохлось, краска и лак стерлись, вечными были только имена, вырезанные и выжженные на курточках, на шапочках, на сапогах и корзинках. На лацкане жилетки серого медведя с большими глазами было написано "Шомми", а дальше, - "Бука-Азббука", причем в слове "Азббука" ударение тоже приходилось на букву "У"... Если бы он не был самым умным ребенком в своей школе, то не заслужил бы такого прозвища, и не заслужил бы той работы, которую исполнял до сегодняшнего дня.

Шом простоял у этого медведя долго, ни о чем конкретно не вспоминая. Даже дорога до дома была преисполнена спокойствия, и прошел он ее скорее по памяти, не боясь перекрестков или люков и проводов.


ты ждешь меня дома


Улли, в тот миг, когда послышался шум, и на секунду мелькнула полоска света, вжалась между шкафом и этажеркой, к стене. Хозяин медлил зажигать свет. Стояли в темноте оба, она - точно зная, что не одна теперь в комнате, он - предчувствуя постороннего в своей квартире...

-- Вот я и дома... -- тихо сказал Шом.

Девушка очень медленно вдыхала и выдыхала, боясь, что выдаст себя даже участившимся биением пульса.

-- Я знал, что ты ждешь меня именно здесь.

"Он меня убьет... он сейчас меня убьет... -- Улли закрыла глаза, -- по полному праву. Задушит... или ударит. Сразу, на смерть, ударит..."


как скажешь


-- Кристиан... -- Бар был снова открыт, как обычно было мало посетителей, и у стойки, кроме самого бармена никого не было. -- Кристиан?

Аль подошла ближе и попыталась посмотреть прямо в его глаза, но он был отвлечен смешиванием сложного коктейля.

-- Не называй меня по имени при посторонних, -- очень тихо и очень хмуро ответил он.

-- Извини. Послушай, -- девушка села на один из высоких стульев и наклонилась, -- обещай мне, что мое решение с Урстором никак не повлияет на наши с тобой отношения. Я ведь люблю тебя... тебя, Кристиан, -- уже прошептала она.

-- Обещаю, Аль.

-- Тогда налей мне чего-нибудь...

-- Как обычно?

-- Да, как обычно.

Аль пила свой напиток, Кристиан отнес выпивку клиентам на один из столиков. Сегодня в баре было шесть человек, пятеро из которых пришли одной компанией и один одиночка. Потом, когда он вернулся, Аль снова прошептала.

-- Я не изменю своего решения, я хочу, чтобы ты знал об этом...

-- А ты уже решила?

-- Да, Кристиан. Не делай ничего, не спасай его. Пусть Урстор умрет тогда, когда ему положено Датой.

И последнее, что-то третье изменилось в Кристиане... Сначала было лицо, потом сердце, теперь дрогнули и застыли без движения руки, и веки опустились сами собой.

Это было давно забытое ощущение слабости. -- Внутренней. Бессилия. -- Внутреннего. Оцепенения. -- Внешнего. До конца ли он в эту минуту стал снова человеком, чтобы почувствовать сострадание и боль, от невозможности помочь другому человеку. Теперь, даже если он захочет этого.

А Кристиан был уверен, уверен, как никогда, что Аль, его чистое небесное создание, скажет обратное...

-- Как скажешь, Аль. Это твой выбор.


секунда


Сердце города билось так ровно, как бьется сердце человека, что только что заснул. И в тот же миг происходили утраты, незаметные для жизни целой столицы, наводненной жителями, но ощутимые существованием и сердцебиением Города, в долгой, очень долгой секунде времени...

В этой секунде...

...Зеленое стекло, наполненное бархатным красным вином, лопается оттого что падает на пол из рук Кристиана. А нарушенное целое не может уже удержать в себе внутреннее, и вино не просто разлилось, оно разорвалось о воздух, как полотнище паруса от слишком плотного ветра. И земное притяжение придавило все к полу, превратило в лужу то, что еще недавно покоилось в красивой цилиндрической форме за зеленой прозрачной стеной, наблюдая мир много лет, и становясь от этого крепче и лучше...

...Бокал с коктейлем, послушно кланяясь, отдавал жадности Аль свой напиток. Еще и еще, глоток за глотком, лишь бы ей было спокойнее, лишь бы ее совесть заглушил безотказный алкоголь. Жадности, требующей любых способов и приносящих любые жертвы на алтарь комфорта собственной души. Она осушила бокал, она разбила его об стену, только потому, что он больше не нужен...

...Машина, стоящая у обочины, вдруг заглохла своим мотором, потому что у Уса оборвалось все внутри от крика, который он услышал. И он почувствовал страх, который был сильнее, чем любой другой пережитый им в жизни. Машина знала, что она мертва без человека внутри себя, без ключа, которым владеет только он, и как бы ни были стерты ее колеса, как ни помяты бока, но сама по себе - она ничто... она кусок железа, способный двигаться. И не больше. Так и Урс кинулся от себя самого к Улли, от страха за свою жизнь, к страху за жизнь ее...

...Маленькое зеркальце в сумочке, треснуло на несколько частей. Оттого что Улли услышала приказ выйти и показать себя. Кто она есть, кто она по сути своей. Оттого что услышала она признание в ужасе. Он знал, что она придет, и знал, что она будет жуткой. И зеркало с трещинами, уже все, что не отразит, отразит не так, как раньше, совсем по-иному вспомнит все, что отражало когда-то, оно преломит реальность по-своему, через призму того момента, когда стекло перестало быть гладким...


письмо


Когда Урс ударился плечом в дверь, она не пошевелилась ни на миллиметр. Он кинулся к окну, пытаясь забраться на карниз одному:

-- Улли! Улли!!!

Из квартиры больше не раздавалось ни звука.

-- Улли!

Через какое-то время, после всех тщетных попыток Урса попасть внутрь, и после того, как он еще несколько раз позвал ее, а потом прислушивался к тишине, но слышал только дождь, раздался щелчок. Дверь открылась, две бледные тонкие руки вцепились в плечи таксиста, и Улли просто с порога повисла на нем, обнимая мертвой хваткой. Урс взял ее на руки, быстро донес до машины, и, кое-как открыв дверь, посадил на сиденье.

-- Ты цела? Что с тобой? -- Он убрал в стороны отвороты ее куртки, никакой крови на одежде не было. Только сама Улли была вся белая, и не отцеплялась одной рукой от его рукава. -- Что там случилось? Там кто-то был? Тебя кто-то ранил?

Девушка замотала головой.

-- Почему ты кричала?

-- Он сказал... там пришел человек.

-- Какой человек?

-- Я не знаю... но он сказал... а потом умер. Умер.

-- Что он сказал? Он тебе что-нибудь сделал?

-- Нет. Он до сих пор у двери лежит. Он сказал, что я его смерть, и что я его ждала у него дома... и что он знает, что я здесь, и что я должна...

-- Успокойся, -- Урс присел на корточки возле открытой двери, не сводя с Улли прищуренных, беспокойных, совсем потемневших до неясного цвета, глаз.

-- Я должна выйти, и он должен меня увидеть. А я уже не могла там спокойно... я думала, что он меня убьет, я хотела снова к окну... и он кинулся и упал...

-- Успокойся...

-- Он упал...

-- Надо было сразу уехать... Просто уехать в гостиницу.

-- Там моя сумка... осталась там.

Урс вскочил:

-- Сиди здесь, я схожу и посмотрю. Поняла?

-- Хорошо.

-- Не выходи из машины, ладно?

-- Ладно. Мне нужны сигареты. Только сигареты.

Ее руки переставали дрожать, девушка немного успокаивалась, но все равно остатки пережитого ужаса не расцепляли пальцы на рукаве. Она боялась, что сейчас Урс уйдет в квартиру, и что-то обязательно случится или с машиной, или с ней в машине, или еще кто-то появится.

-- Улли... я тут же вернусь.

-- Ладно.

Урс прошел несколько шагов, обернулся. Потом растер на лице капли дождя. Все обошлось. Она была в безопасности, и в его такси. Главное, - живая и невредимая.

Дверь оставалась открытой, Улли как-то нащупала замок, перешагнув через еле видимое тело, повернула ручку так, что собачка осталась в замке. Урс включил свет. Сумочка была у подоконника. Человек был на полу. Пульса и дыхания у него не было.

Преодолевая свое желание вернуться быстрее к машине, и уехать, Урс медлил. Он оглядывал квартиру, в которой что-то было не так, как должно быть: Или то, что хозяин мертв, или то, что окно открыто и подоконник залило, или то, что свой портфель мертвый человек держал до сих пор по живому бережно и навалился на его край, прижимая к своей груди...

Вспомнив, как Улли однажды уже назвала его мародером, испытывая отвращение к самому себе, он все же вытащил его из-под тела и раскрыл. Гадко, плохо, бессовестно, но опять же было то, что Урс не мог упустить. И теперь это были не слова, такие как произнес старик на смертном одре или мужчина в кафе, это были бумаги. Один лист, напечатанный на голубоватом, плотном, качественном материале. Остальное было уже не нужно, остальной ворох документов, - хлам.

Таксист вернулся к машине, снова спросил Улли о самочувствии, отдал ей сумку. Бумага, сложенная вчетверо, хрустнула своей плотностью во внутреннем кармане куртки.

-- Сейчас вернемся в гостиницу.


я не чудовище


-- Я прошу тебя, смотри на дорогу...

Кончик сигареты подрагивал, когда она подносила ее к губам. Салон наполнялся полупрозрачным дымом, часть которого уносилось тягой из щелки приспущенного окна. Лужи каждый раз расправлялись, как крылья, когда по ним пролетала машина. Дождь лил стеной, дворники работали на полную мощность, всего на чуть-чуть каждый раз давая видимость дороги на несколько жалких метров вперед.

-- Я смотрю. -- Хотя Урс все чаще смотрел на Улли, а ехал по наитию и без опаски. -- Ты как?

-- Никак... -- она помолчала, сделала еще две затяжки. -- Ты бы тоже умер, Урс...

-- Что?

-- Когда я тебе сказала, что я бессмертник, ты бы тоже умер от ужаса. Если бы тогда была твоя Дата, ты бы тоже умер...

-- Улли, этот человек не знал, что ты бессмертник...

-- Это не важно. Он меня увидел и умер. У него, наверное, сердце разорвалось... он испугался меня, я причина. Я не хочу, чтобы меня боялись...

-- Улли, не думай так.

-- Я не зло. -- Снова несколько затяжек, легкий приступ дурноты, и Улли сглотнула горечь, слезы, гортанный спазм и табачный дым. -- Я не чудовище. Я такая же, как и вы все, как и все обычные, только страха и страдания больше... Я тоже живу, мне тоже страшно... Бессмертники люди, которым страшно всегда!

-- Улли...

-- Я не чудовище... меня не надо бояться. Меня не надо бояться...

-- Улли.

-- Ну скажи мне, -- она незаметно стерла предательскую истерику из уголка глаза, выкатившуюся слезинкой. Но не заплакала, -- ты меня боишься?

-- Нет.

-- Боишься... где-то внутри, потому что бессмертников испокон века заклеймили. Сколько ты сказок читал об этих чудовищах? Кровопийцы, клятвопреступники, демоны воплоти... а вся то разница, - родимое пятнышко на ухе... Мне иногда даже нравилось думать, что меня бояться... но я не хочу... я не хочу этого...

-- Я не боюсь, Улли. Я же вижу, что ты обычный человек, и мне...

-- Не вздумай меня жалеть!

-- Я не это хотел сказать...

-- Это. Смотри на дорогу...

-- ...Мне жаль, что так получилось.


мы как мы не нужны друг другу


В гостиницу они вернулись, когда было уже за полночь.

-- Все нормально, -- сказала Улли, когда Урс попытался снова заговорить, и тем самым пресекла любую попытку к словам.

Они разошлись, каждый по своему номеру.

Урс походил по комнате с листком бумаги, потом снова свернул его и засунул в карман. Куртку повесил на спинку стула. Горничная днем убирала номера: до сих пор пахло свежими яблоками, в плошках были рассыпаны ароматные сухоцветы, тепло горели ночники, и пастель была настолько чистой и убранной, что Урс не решался даже сесть на нее в своей грязной одежде.

"Еду заказывать поздно... кухня, конечно, закрыта". Ел он, на своей памяти, около суток назад. "Спать не могу. Не хочу. Тратить на это время уже немыслимо... лучше подумать обо всем том, что мне снится. К чему эти сны? К чему этот бармен из "Крепости"?"

Спускаться вниз он не стал, сидел в кресле при зажженных ночниках, кормил ссохшийся желудок размышлениями и иногда поглядывал на настенные часы, когда они с очень красивым рассыпчатым перезвоном отмечали каждый прошедший час. Когда с трех ночи минуло еще двадцать минут, в дверь постучали.

Улли стояла на пороге, все так же одетая, только без куртки, и вместо промокших новых сапог, на ней были мягкие гостиничные тапочки.

-- Я так и знала... -- она оглядела его с ног до головы.

-- Что случилось?

-- Дай мне ключи от машины.

-- Зачем?

-- А как ты думаешь, зачем бессмертнику полчетвертого утра понабилось старое такси в гостинице? Конечно, угнать. Давай ключи.

Урс достал ключи из заднего кармана.

-- И не пытайся меня остановить.

Она пошла дальше по коридору, к лифту. Вся в черном, сыром, ссутуленная от неимоверной усталости. За ней волочился длинный шлейф изнеможения, грязи и пережитого мучения. Зеленоватые, большие, - не по ноге, тапки, казались прилипшим к ногам инородным домашним комфортом. Не здесь, и не сейчас, и не она должна была носить этот символ тишины и покоя.

Улли все это время провела так же, как и Урс, за исключением только того, что она поплакала над раковиной, а потом долго умывалась и поправляла подводку и родинку. От мыла ей стянуло лицо.

Спустившись на стоянку, она отыскала такси, открыла двери и достала пакеты, зонт, захватив и пирожные с приборной панели. Вернувшись на свой этаж, девушка сначала заглянула в свой номер. Зонт отправился сушиться в разложенном виде к окну, новая кофта с ценником и пара запакованных черных колготок кинулись на кровать. Новая водостойкая тушь была бережно поставлена на полочку в ванной.

Сервис гостиницы предусматривал наличие в номерах всех туалетных принадлежностей, даже зубная щетка в герметичной упаковке торчала из пластмассового стаканчика, в глиняной овальной чаше лежал кусок сухого мыла, а у ванны штабелями выстраивались шампуни для разных типов волос, гели для душа, соли, пены и бальзамы-ополаскиватели. Не было только бритвенных принадлежностей и стиральных порошков... Улли, выложив свои вещи, пошла к Урсу. Она потому бесцеремонно нарушила его покой посреди ночи, потому что подозревала, что он не спит, а если бы и спал, то спал бы, как и в машине, -- просто преклонил голову, не затрудняясь даже раздеться.

-- Я, когда ходила сегодня по магазинам, купила и тебе кое-что... я не успела сказать. -- Она вернула ему ключи. -- Ты не ложился?

-- Не могу спать. -- Урс с любопытством смотрел, как она расположилась на самом краешке нетронутой кровати, и стала вытряхивать пакеты. -- Ты за этим на стоянку ходила?

-- Я вчера днем о многом думала. Достала монетку из кошелька, стояла у таксофона, и понимала, что меня не ждут даже родители. Они думают, что я благополучно учусь в лицее, в другом городе...

-- Они живут в столице?

-- Да, здесь. Знаешь, сколько отец переводит мне денег каждый месяц?

Урс пожал плечами.

-- Много. По иронии судьбы, он занимает важный пост, - он ловит таких, как я.

-- Серьезно?

-- Да. Последнего поймали восемьдесят лет назад... он уже умер. Хорошая статистика?

-- А?..

-- Хватит о родителях, я не об этом хотела сказать. Я поняла, что единственный, кто меня ждет, это ты. -- Улли говорила это спокойно, равномерно, как о выводе, к которому пришла давно, много раз проговорила его про себя и теперь декламировала. -- Я понимаю. Понимаю, что это не такая привязанность, какая бывает у друзей или у любовников. Тебе нужны мои деньги и я, как живое существо рядом, так, словно бы ты завел собаку, выйдя на пенсию и доживая последнее...

-- Улли, ты что?

-- Урс, мне очень нужно поговорить именно об этом. Раньше мне было жалко только себя, теперь мне жалко и тебя тоже... я не знаю, сколько тебе осталось времени, но я твердо обещаю, даже клянусь, что буду с тобой до последнего. Мне тоже кто-то нужен. Ну, просто так.

Урс все больше чувствовал, как неприятен ему этот разговор, но чем-то возразить он не мог.

-- Мы с тобой как будто на одном плоту... Признайся, -- она помедлила и проговорила через силу, -- я как я тебе не важна. Тебе важна твоя жизнь, твоя смерть и твоя Аль. Ты как ты мне тоже не важен. Понимаешь?

-- И какой вывод?

-- Никакого. В том то и дело, что никаких выводов здесь быть не может...

Улли в эту минуту выглядела особенно жалкой. И Урс не знал, как в эту минуту выглядит он сам. Он так за нее сегодня испугался. Стоило подумать, - почему? Потому что подверг чужую жизнь опасности, продолжая возить ее в своем такси по вызовам смерти? Потому что не хотелось в последние дни взвалить на плечи вину за убитую девушку? Потому что есть совесть, сострадание, человеческие эмоции? Он так расстроился, что она сегодня ушла, и он полагал, что она не вернется. Стоило подумать, - отчего? Оттого что сторожевая собака-чудовище сорвалась с цепи? У него уже мелькала мысль, что именно Улли его и спасет. Смерть обходит бессмертников стороной...

Но где-то внутри, где-то под лопаткой, где-то в душевном тайнике, внутри темного золота его радужной оболочки шевельнулось непонятное чувство. Ни хорошее, ни плохое, ни ясное... "Не правда все это..."

-- Я купила тебе рубашку, потому что ты так и ходишь в той, что закапал кровью из носа. -- Улли протянула ему стандартно сложенную белую сорочку. -- Купила тебе расческу, бритву, крем, даже туалетную воду, правда, на свой вкус... Приведи себя в порядок, или ты уже забыл, что такое - выглядеть по-человечески?

-- Спасибо. Да, забыл. -- Он неловко улыбнулся, чувствуя себя пристыженным. -- У меня ничего нет на смену, кроме, теперь вот этой рубашки...

-- Примешь душ и оденешь халат. Одна химчистки здесь работает в ночную смену, так что к утру все будет готово...

-- В ванной зеркала. -- Урс почувствовал себя совсем по-дурацки.

-- У меня такое чувство, будто ты специально отговариваешься. -- Улли уже рассержено ушла в ванную комнату, и крикнула оттуда: -- Здесь два полотенца, одним я закрыла зеркало! -- Вернулась. -- Вещи оставь здесь, и не закрывай номер, я снова зайду через пять минут. Еще вот, мое маленькое зеркальце, в нем ты сможешь увидеть максимум половину своего лица...

-- Спасибо.

-- Ты не обиделся на меня?

-- Нет, что ты.

-- И еще, Урс, когда я спросила, что у тебя болит, я спросила по-настоящему. В смысле, мне было интересно это узнать. Не ради видимости.

Улли вышла, спокойно прикрыв за собой дверь.

"Спать нужно, нужно спать..." По прошествии пяти минут, Улли забрала вещи таксиста, позвонила метрдотелю, потом в химчистку внизу. Пришел служащий, все забрал, сказал, что они позвонят в номер, как одежда будет готова.

И только после Улли, одетая в гостиничный халат, тоже отправилась в ванную, набрав себе ее до самых краев и дополнив сверху пушистой пеной.

"Спать, нужно будет лечь спать и выспаться..."

Усталость и горячая вода просто выкручивали мышцы, особенно на ногах. Сон был необходим, как отдых, а утром хорошая еда и много сока. Не выпивки, которая дает видимость бодрости и тепла, а обыкновенного сока. Апельсинового. Холодного. Целый литр.


другой Кристиан


Стекло разбилось. Масло разлилось. Полыхнуло по длинной лужице. И юноша понял, что Смерть сможет забрать его из любого уголка. Кристиан бежал.

Он бежал через весь город, через мосты и машины. Все свистело и грохотало, все чудом проносилось мимо него, не задевая. А он проносился мимо них. Не слыша, не видя, не чувствуя ничего. Кроме Ее приближения!

Как Кристиан потом узнал, - лампа не разбивалась, масло не разливалось и вообще, никакого огня не было. Было только воспаленное воображение, галлюциногенный ужас и такое безумие, что он не помнил, как пробежал столько кварталов города. "Крепость" была цела, а Полярный Медведь, возвратившись в будущий бар не нашел и следа мальчишки.

Дома, переулки, бесконечный лабиринт стен, привели ослепшего Кристиана в ту часть города, о которой никто не знал. И если он бывал на самом-самом краю, то теперь он попал на самую-самую середину...

Мальчишка понял, что здесь его никто не тронет, и никто не достанет. Даже Она. Она Великая. Это ощущение пришло само собой. Он смог отдышаться, прийти в себя и начать мыслить. Не то чтобы здраво, просто пустить в голову хоть какую-то мысль. Сердце, в которое он попал, было окружено четырьмя домами, плотно примыкающих ребрами друг к другу, оставляя одну единственную щель, где мог протиснуться человек. Это было похоже на дно колодца. На площадке в несколько квадратных метров росла трава и небольшое бледно-зеленое дерево, не доносилось шума или голосов, не было ветра. Было только безграничное спокойствие и безопасность.

Кристиан упал ничком на высокий, не знающий косы, газон, и дышал. Далеко вверху было небо, которое не пересекали никакие линии. Оно было чистым и свободным от вторжения...

И чем дольше он лежал, тем больше начинал чувствовать.

Все предчувствия Кристиана оправдались... Кем он был на самом деле, он не знал. Но, по крайней мере, знал точно, что он не отсюда родом. Семья, где он жил, - не его. Родители, которые его воспитывали, - не его. Он действительно видел порой такое, что скрыто было от глаз всех других в городе.

Город ждал его появления, и принес себя в услужение господину.

А на самом-самом краю, где троллейбусы ездили по окольцованным маршрутам, все помнили спесивого мальчишку, но Кристиана никто не узнавал. Дом, в котором он жил раньше, все ждал возвращения блудного сына, но Кристиана никто не узнавал. "Крепость", что была его последним пристанищем, и Полярный Медведь скорбели о скорой гибели мальчика, но Кристиана никто не узнавал.

Сам Кристиан смотрелся в случайные зеркала, и не знал, - узнает он себя или нет? Потому что он забыл, как он выглядел раньше. Его лицо обострилось, глаза потемнели, печать чего-то неземного легла на черты, и окутало тайной. Взгляд стал видеть сквозь веки, слух стал слышать напев города, а голос сквозь сомкнутые губы доносить до домов и улиц приказы и просьбы...

Он не утратил память. Он снова знакомился со знакомыми людьми, он согнал все троллейбусы в депо, где они ржавели, он оборвал все провода, пытаясь найти источник... Он поселился в "Крепости", как только спас его прежнего хозяина от смерти в положенный срок и поселил его после в городе на самом-самом краю.


я снова готова к бою...


В девять утра Улли разбудил звонок телефона, и через две минуты согнал с постели приход посыльного. Куртка, штаны и рубашка таксиста были на вешалках, под непрозрачными чехлами, как и ее вещи, - нижняя тонкая майка, кофта, юбка и куртка. Вот за это она ненавидела осень и зиму, - за обилие вещей.

"Кто бы еще обувь почистил?" Но таких услуг в гостинице не было. Сапоги, к счастью, за ночь просохли в ванной, Улли отметила, что не очень они и испачканные. Умывшись, одевшись в новое и чистое, Улли долго и тщательно расчесывала недлинные волосы и красила глаза. Родинка была на прежнем месте, закрыта каштановой прядью. Сегодня она снова готова к бою, к любому. И даже к Вызову.

Урс свой номер больше и не закрывал. Спал как убитый, в кровати под покрывалом, на животе, раскинув руки и приплюснув подушку к спинке. Она своим одним краем нависала над головой. Девушка положила его вещи в кресло, дошла до тумбочки и взяла обратно свое зеркальце. Вчера, она спокойно обшарила все карманы, прежде чем забирать куртку, выложила на ту же тумбочку документы, голубоватый лист, сложенный вчетверо, и ворох старых затертых квитанций таксопарка.

-- Просыпайся.

"Сегодня я снова готова к бою, сегодня я вообще не буду думать о том, что произошло на днях..."

-- Отдохнул немного и хватит, просыпайся.

Урс заворошился, повернулся лицом и открыл глаза:

-- Что...

-- Утро.

Побритым и сонным он выглядел совсем не так, как привыкла видеть Улли. Он был молод, ему, и, правда, было всего двадцать восемь лет. У него был вздернутый нос, маленький подбородок, лопоухие уши, но какие-то черты казались старше его самого, -- линия губ, прищур глаз, под прямыми бровями, хмурость. Молодой человек, который последние десять лет прожил, как двадцать...

-- Просыпайся.


каким он был раньше?


-- Просыпайся, -- Кристиан осторожно тронул Аль за плечо.

-- Я не сплю. -- Девушка повернулась к нему и посмотрела на него снизу вверх совершенно спокойно.

-- Тогда почему не встаешь? Нам пора открываться, и сегодня половину смены у стойки стоять тебе.

-- А ты?

-- Я должен уйти на какое-то время...

-- Кристиан?

Он, не ответив, ушел в маленькую ванную комнату, возле черного хода.

-- Кристиан? -- Она подождала пока он вернется, и станет собираться. -- Я все же чувствую, что ты переменился... ты дал мне слово, что ничего в наших отношениях не изменится.

-- Так и есть.

-- Тогда почему ты такой?

-- Какой?

-- За вчерашний вечер ничего мне не сказал.

-- Я не мешал тебе пить.

-- Это из-за Урстора. Все-таки это из-за того, что я тебе сказала о своем решении... -- Аль помедлила, но решила продолжить. -- Его я любила раньше, а тебя я люблю сейчас. Урстор, - прошлое, о котором я только могу сожалеть! О чем я только не думала, Кристиан, когда ушла от него!

-- И о чем же? -- С интересом спросил бармен.

-- О многом, но я знала, что поступала правильно. И сейчас знаю. Он... ты не знаешь, каким он был, чтобы понять сейчас, каким он стал. Он стал каким-то замученным, жалким, убогим. Урстор все еще любит меня, и если ты его вытащишь, то мучение его продлится, и он совсем опустится. Зачем так поступать с человеком?

-- А каким он бы раньше? Скажи мне, чтобы я понял.

-- Раньше? -- Она умоляюще посмотрела на него. -- Он был другим... он был сильным... и магическим... у него в глазах отражалась вечная жизнь...

-- Магическим?

-- А теперь у него этот затертый автомобиль, продажные девушки, и никчемная жизнь...

Аль закрыла лицо руками.

--Я понял. Не забудь через десять минут открыть "Крепость".


они существуют


Кристиан отправился к своим людям в город на самом-самом краю. Он больше не мог ждать, когда кто-нибудь позвонит, или когда кто-нибудь зайдет. Он должен теперь сам посмотреть, как там обустроены люди, и самому еще порыться в той информации, которую раздобыли о бессмертниках.

Вход был прежним, -- утренний просвет между двумя стенами домов. Как только все троллейбусы были им изгнаны, провода оборваны, мальчишки перестали устраивать испытания. Здесь больше никто не бегал, сюда больше никто посторонний не заходил, и двух черных линий на небе больше не было. Люди жили здесь спокойно, никого не боясь, зная, что город защитит их от любой попытки вмешательства властей... один двухэтажный дом был отведен только для людей Кристиана. Комнаты делились на жилые и на рабочие, в некоторых стояли компьютеры, а в некоторых еще примитивная техника. Клубки телефонных проводов, кабелей, соединений, - все струилось вдоль стен от комнаты к комнате, обеспечивая самые быстрые связи с любым городским учреждением и любым домом. Чтобы возвести весь этот институт, набрать подходящих людей, Кристиану понадобился не один год, и до сих пор все еще требовало усовершенствования.

-- Доброе утро.

-- Доброе! -- Человек выскочил из-за своего стола, пожал ему руку и тут же спихнул со стула несколько папок. -- Садись. Пришел проверять?

-- А ты боишься проверки?

-- Я боюсь ошибки, Кристиан. Зачем пожаловал сюда из "Крепости"?

-- К Горо. Он ищет для меня одну информацию.

-- Горо этажом ниже, в девятой комнате. Сутками не спит, зарылся в компьютере, пыхтит сигаретой. Боится, что ты его так и не простишь за убийство в кафе... он ведь посчитал...

-- Не надо его больше защищать. Я знаю, что вы друг за друга стеной пойдете. Как только он закончит с моим делом, я верну его на прежнее место.

-- Доброе утро, Кристиан. Доброе. -- И он улыбнулся.

Спустившись к опальному Горо, бармен сначала постучал, а потом зашел. Накурено было не сильно, в комнате было распахнуто настежь окно, вовсю запуская осенний холод и проветривая помещение.

Кристиан кивнул в знак приветствия, а Горо поспешно затушил окурок в пепельнице:

-- Здравствуй. Извини, я не успел тебе позвонить...

-- Уже нашел что-то интересное?

-- Боюсь, что опять напортачил. Это рискованно, но я все же решился пойти дальше, чем ты просил узнать.

-- То есть? -- Кристиан насторожился.

-- На свой страх и риск... -- у Горо были воспаленные глаза, но ни капли вины за очередной совершенный своевольно поступок там не было. Только возбужденная открытием тайны улыбка, быстрое постукивание пальцев по кнопкам и беглое бросание взгляда на монитор. -- Я вломился в секретные файлы государства. Нас не засекут... я вламывался каждый час всего на десять секунд! Но я нашел... ты не поверишь, Кристиан!

-- Они существуют.

-- Ты знал?! -- На его лице отразилось и удивление и разочарование.

-- Я видел одного из них.

-- Небо... я когда прочитал, не мог поверить! Выпил целый стакан джина, и два часа боялся подойти к компьютеру. Когда видел?

-- Это не важно. Что ты нашел?

-- Это важно. -- Он повернул к бармену монитор. -- Ты лицезрел этого человека?


пять дней


Машина стояла припаркованная напротив витрины, снова был солнечный день, много людей в первый из двух выходных. Улли не стала завтракать в гостиничном ресторане, она назвала Урсу адрес одного уютного кафетерия, в который часто заглядывала, когда еще жила с родителями и доучивалась последний класс школы. Утром было не так много народу, и ее любимый уединенный столик у окна был никем не занят. Поменялись мелочи, но в целом, - все те же кремовые скатерти, шоколадного цвета салфетки, молочные, плоские тарелки и самый вкусный фирменный завтрак: яичница в помидорах и цветная капуста с ветчиной.

-- Тебе здесь нравится?

-- Да. Отличное место...

Урс очень неловко себя чувствовал за то, что совсем не выполнял свою часть договора, - этот раз был вторым по счету, когда он отвозил Улли, куда она говорила. Несколько дней к ряду он жил исключительно за ее счет.

-- Улли, ты потом можешь продать мою машину. Тогда я хоть часть денег тебе верну.

-- С чего это ты вдруг?

Таксист умытым, ухоженным и даже выспавшимся смотрелся в этом кафе замечательно. Со стороны их можно было принять за пару, которая весело проводит субботнее утро, начиная с завтрака, а далее, - по списку развлечений: кино, парк, ресторанчик, вечерняя прогулка... Улли прищурилась, разглядывая оттенки карего в его глазах, они стали такими глубинными, серьезными и теплыми, - одним словом, как горячий какао зимним вечером.

-- Мне неоткуда достать денег, у меня кроме машины ничего нет. Заедем в понедельник к нотариусу?

-- В понедельник? А зачем, если ты... -- она через квадратный столик и веер салфеток наклонилась к нему, -- если ты собрался жить дальше?

-- Это на тот случай, если у меня ничего не получится. -- Он ответил совершенно серьезно.

-- В понедельник... теперь я знаю, что у тебя еще есть три дня. Или больше?

-- Я не стану говорить.

-- Почему?

-- Потому что ты скажешь, - это слишком много, столько ты вынести не сможешь, и уйдешь. -- Урс улыбнулся, а Улли нет. -- Я пошутил... отчасти.

-- Наверное, ты прав, Дату стоить говорить только избранным или самым близким людям. Я больше не буду спрашивать.

-- А сколько бы ты смогла пробыть со мной? Самое большее, - на какой бы срок согласилась?

-- Это не честный вопрос, Урс.

-- Ладно... если ты ответишь на мой вопрос, я отвечу на твой. Согласна?

Улли подумала. Посмотрела на него исподлобья:

-- Хорошо. В ночь нашего знакомства я была согласна остаться с тобой дней на пять. А сейчас я думаю, что чем больше, тем лучше.

-- Правда? Или ты специально так сказала?

-- Я специально так сказала тебе правду. Теперь твоя очередь мне не соврать.

-- В среду. В следующую среду. -- Урс кашлянул, как будто эти слова обожгли ему голосовые связки. -- В ночь нашего знакомства я думал, что четверг, а теперь знаю, что в среду.

-- Нам с тобой категорически нельзя пропускать вызовы... -- она хихикнула, пытаясь смягчить злой иронией эту новость, и одновременно потерла плечо, оттого что кожа задубела болезненными мурашками.

"Его дни считаны по пальцам одной руки... всего пять?"

-- Да.

Субботнее утро и солнечная осень в раз потускнели.

-- А если бы... -- Улли опустила глаза, и понизила голос -- если представить, что твой абсурд сбылся, если свершилось такое чудо, если этот Великий ошибся в последовательности цифр, - два и восемь, восемь и два... что бы ты сделал дальше?

-- Мне трудно сейчас об этом думать.

-- Ты бы попытался ее вернуть?

-- Аль? -- В его глазах Улли увидела проблески синего цвета, но он исчез в водовороте кофейного.

-- Да. Ее. Аль. Или ради кого ты все это делаешь?

-- Я понял ее тогда, понимаю и сейчас. Если бы Аль вышла за меня замуж, то я бы для своих детей, или для одного ребенка, умер неожиданно, если бы он был, то ему все равно не исполнилось еще двенадцати... я потерял так своих родителей, обоих. Было тяжело, когда не стало мамы, а отец погиб, когда мне не было восьми. Что хорошего в неполной семье?

-- Вам обоим сейчас нет и тридцати лет. Самое время для семьи и детей.

Улли заметила, как он говорит, - словно каждый раз, когда Урс отвечает, кто-то исподтишка колет ему между лопаток, он терпит, скрывает, но лицо едва уловимо отражает это усилие.

-- Зачем ты спрашиваешь об этом?

-- Затем, что ты, кажется, прожег десять лет жизни, страдая от ее ухода. И если ты преодолеешь рубеж, прожжешь на этом еще шесть десятилетий?

-- Ваш завтрак. -- Официантка, неожиданно оказавшаяся рядом, опустила поднос между ними. -- Сок.

Все было выставлено по очереди на столик, запахло ветчиной и помидорами, персиковый сок соблазнительно холодел в прозрачном высоком стакане.

-- Спасибо.

-- Приятного аппетита.

-- Благодарю.

"Небо, зачем я устраиваю ему эту пытку? На самом деле он ведь и сам не верит, что переживет это. Такого не бывает... а я мучаю его с этой иллюзией семьи. Жестоко".

-- Я давно не страдаю от ее ухода. Я не смог тогда поговорить с ней. А хотел бы просто поговорить.

-- Тогда поедем после завтрака в "Крепость".

-- Сейчас?

-- Куда дальше тянуть? -- Урс не ответил, и Улли предположила: -- Или ты до сих пор не придумал, что ей скажешь? Если ты понял поступок Аль еще тогда, что ты хочешь сейчас выяснить?

-- Я хочу спросить только одно, - счастлива ли она?

-- Это хороший вопрос. -- "Пять дней... немыслимо. Пять дней" -- Если она скажет, что да?

-- Тогда я порадуюсь за нее.

-- А если нет?

-- Порадуюсь за себя, -- Урс, глядя только в тарелку, произнес эту фразу и потом решил взяться за вилку.

Улли смотрела на него во все глаза.

-- Месть?

-- Справедливость.


Митта


Женщина допила чашку своего зеленого настоя, и вновь принялась перечитывать список: ни кого ли не забыла, ни чего ли не упустила, достаточно ли оставила каждому из них? Она богата, все ее дни были проведены в достатке, без какой бы то ни было нужды. Лишь любви не было, а так все было, даже дети и муж.

Светлая гостиная пуста, окна, выходящие в сад открывали красивый вид. Митта специально приказала садовнику запустить сад, - не убирать осенние листья, не подстригать кустарников и деревьев, не подметать каменных дорожек. Все должно было вновь стать естественным и увядающим, как ее жизнь.

"К обеду придет сестра с мужем и племянником, муж привезет детей из лицея... нужно сказать повару, чтобы приготовил их самое любимое, каждому отдельное меню".


любая


-- Мне кажется, ты едешь чересчур отрешенно... -- Улли смотрела на дорогу гораздо внимательнее, чем водитель. -- Страшно снова в "Крепость" ехать?

-- Нет, я задумался. Я и так хорошо еду.

-- О чем задумался?

-- Один вопрос, который раньше мне в голову не приходил: что, если мои родители знали о своих датах?

-- И что, конечно знали...

-- Нет, -- он включил поворотник и свернул на мост. Начиналась граница города на краю. -- Если отец знал, что мама умрет в тридцать лет, а мама знала, что он умрет в тридцать два... знали ли они это до моего дня рождения?

-- Хочешь спросить, - сознательно ли они оба завели тебя, будучи уверенными, что ты останешься сиротой?

-- Да.

-- А для тебя есть какая-то разница?

-- Конечно.

-- Ты не узнаешь этого никогда.

-- А мне бы хотелось.

Солнце украшало эти улицы не меньше, чем ухоженные проспекты города на середине. Здесь было уютней от того, что деревья были выше, шире и старше, мостовые поуже, дома потеснее и потеплее друг к другу. От прошедших дождей мало что осталось, - кленовые листья заволокли лужи, поодиночке рассредоточились на лавочках и крышах, парили в слабом ветерке от инерции проезжающего такси.

-- У тебя давно была женщина? -- спросила Улли.

-- Какая женщина?

-- Любая.

Урс замешкался:

-- Это личное.

-- Личное? Если ты задашь мне аналогичный вопрос о мужчине, я смогу тебе с легкостью ответить, но если ты спросишь меня, - танцевала ли я вальс в лицее, в пустой аудитории, когда было мое дежурство, то я отвечу, что это личное...

-- Зачем ты спрашиваешь?

-- В кафе, в другом конце зала, сидела пара, которая целовалась. Это же столица! Я не могла не заметить, куда ты смотришь, и что глаза у тебя стали не в тему разговора.

-- А ты уже знаешь, что значит тот или иной цвет?

-- Нет, Урс, я знаю, что значит тот или иной взгляд.

-- Ну и что? Это мое дело.

-- Получается, не хочешь отвечать...

-- Нет.

-- Ладно.

Улли не знала, что ее дернуло за язык спросить такое. Но его взгляд на пару в кафе, который длился не больше пяти секунд, так странно менялся от явно внимательного и острого, до скрытно смутившегося. И теперь девушка окончательно убедилась, что его это задевает.

До "Крепости" оставалось всего пара кварталов, когда рация мигнула лампочкой, и нечеткий далекий голос произнес:

-- Семнадцатый, примите вызов...

Такси вильнуло, сам Урс потемнел, и на лице промелькнула крылом ярость. Но все же, когда дальше не последовало адреса, он взял тангентку и, сглотнув, ответил:

-- Я семнадцатый... -- Диспетчер назвала адрес, и рация отключилась. -- Звучит так, как будто обычный вызов. Обычный...

Улли сморщилась:

-- Мне уже плохо. С каждым разом это становится все отвратительней и ужасней...

-- Давай я сначала довезу тебя до "Крепости", высажу, а на вызов съезжу сам?

-- Нет, не надо. Еще опоздаешь, она посчитает это пропущенным, и будет у тебя вторник вместо среды. Разворачивайся, этот адрес почти в самом центре.

-- Я знаю, что это.

-- Что?

-- Столичная галерея современного искусства.

-- Кто-то умирает прилюдно?

Урс остановился:

-- Выходи сейчас. Я поеду один, а позже встретимся в гостинице.

-- Я сказала, что еду с тобой.


слепой и зрячий


Такси пришлось поставить достаточно далеко от места вызова, - все парковки были заняты. В субботу, с утра, у галереи было не просто много людей, была даже пресса. Вспышки приветствовали у парадного входа высоких гостей, ознаменовалось торжественной речью открытие выставки, еще и еще подъезжали автомобили...

Оба остановились в нерешительности в нескольких метрах от начала толпы.

-- Наверное, без приглашений туда не пускают.

-- Даже если бы и пускали, там фотоаппараты и камеры... -- Урс потер ладонью глаза и непривычно бритую щеку. -- Но я должен туда попасть.

-- У тебя солнечные очки есть?

-- Зачем?

-- Закроешь глаза, оденешь их, и сойдешь за слепого.

Таксист посмеялся:

-- Это немыслимо.

-- Так есть или нет?

-- Есть в бардачке, если не выкинул.

-- Тогда возвращаемся.

Вернувшись к машине, а потом обратно, Улли заставила Урса надеть нелепые дешевые очки с поцарапанным и старым внешним слоем.

-- А как ты намереваешься пройти?

-- Не знаю, но могут же пускать и обычных людей?

-- Этот маскарад обязателен?

-- Хорошо, что сегодня ты хорошо выглядишь. А то бы и никакой маскарад не прошел. Мне не нужен ты в обмороке, и мне не нужны проблемы со смертью. Если, вдруг, обидим ее, она захочет наказать и меня?

-- Я не смогу ходить с закрытыми глазами.

-- Я с тобой. Буду говорить, что и как, а если получится зайти туда, где не будет прессы и фотографов, то я сожму тебе руку некрепко, - значит, можешь открыть глаза. Если сожму снова, - значит закроешь.

Урс вздохнул, скрыл под веками уязвимые живые изумруды, и, доверившись своей попутчице, сделал первый шаг в темноте:

-- У тебя с самого начала был план?

-- Это импровизация. Дай мне руку. -- Улли медленно повела его рядом с собой.

-- Ненавижу эти очки.

-- Терпи. На этой выставке кто-то должен умереть, а ты про очки думаешь.

-- Этого человека могут спасти...

-- Спасти? Кто?

-- Те двое, что забрали человека из кафе, или какие-нибудь другие двое.

-- Урс, не надо. Это не доказуемо.

-- Они могут и меня вытащить, если что...

Улли уже не называла его безумцем, она смирилась с тем, в чем он был уверен. Как ни как, ей бы тоже была нужна хоть призрачная надежда на свет, на жизнь, на счастье. А Урс теперь стал ведомым, стал "слепым", стал по-настоящему беззащитным перед объективами. Улли было приятно. Потому что она вела его за руку, и сейчас была необходима, и, признаваясь себе в этом, удивлялась, - когда ее желание напугать и гнать прочь, сменилось приятным чувством нужности человеку. И теперь дело было не в деньгах, ни в покупке еды или снятия номера, Урс не мог обойтись без ее руки.

"Он вроде бы и сильный, и беззащитный... нерешительный и уверенный, такой застенчивый, что смутился от взгляда на чужой поцелуй. И в то же время, - злой и сумасшедший. Обман зрения. Никогда, наверное, нельзя будет увидеть его истинный цвет глаз - через секунду он может смениться..."

-- А какого цвета у тебя были глаза, когда ты родился? Тебе мама говорила?

-- Говорила, -- его пальцы в ее ладони еле заметно вздрогнули. -- Белые были.

-- Как белые?

-- Как белок. Врачи подумали, что я альбинос.

-- А потом?

-- А потом, - не знаю.


рад знакомству


Нет, на выставку пока что простых посетителей не пускали. Обычным людям можно было прийти уже завтра, в десять часов утра и заплатить за билет приличную сумму. А так, в залах идут съемки, где-то накрыты фуршетные столы, иностранные делегации знакомятся с современным бомондом страны.

-- Приглашение. -- Сурово сказал охранник, поймав их только на подступе к ступеням галереи. -- Вы без приглашения?

-- Так получилось, что...

-- Вам сюда нельзя.

-- Обойдем, -- шепнула она Урсу.

Обойдя, они наткнулись на такую же охрану со стороны служебного входа:

-- Пропуск.

-- Пропуска нет.

-- Тогда покиньте территорию государственного учреждения.

Улли достала из сумочки всю наличность, что у нее была.

-- Может без пропуска?

-- А может, -- он поднес рацию к лицу, -- задержать вас для обыска, на подозрение в терроризме? Убирайтесь.

-- Хорошо. Полиции не надо...

Несколько шагов назад, и Улли услышала смешок. Обернувшись, она увидела молодого человека, сидящего под плакучей ивой на спинке чугунной лавочки. Сезаль курил, молча наблюдая эту сцену из своего укрытия. Девушка узнала его.

-- Привет.

-- Здравствуй, кошечка.

Улли скользнула взглядом по приколотому к его рубашке документу, и улыбнулась:

-- Не могу попасть внутрь без приглашения.

-- Зачем тебе туда?

-- Краем уха слышала, что фотохудожник Сезаль выставляет свои работы.

Предположение было наугад, но она не ошиблась.

-- Всего один выставочный зал. Хочешь сигарету?

-- Нет.

-- А твой друг?

-- Извини. Это Урс. Урс, это мой недавний знакомый, - Сезаль.

-- Здравствуй.

-- Что ж, рад знакомству. -- Он чуть наклонил голову и получше к нему пригляделся: -- Не ты ли тогда тоже был в "Крепости", сидел с барменшей за столиком?

-- Да, наверное.

-- Вы оба послужили для меня отличным сюжетом. И ты тоже, кошечка. Надеюсь, судебных исков с вашей стороны не будет?

-- Нет, что ты.

Сезаль посмотрел на Урса еще раз:

-- Ты плохо видишь?

-- Не вижу совсем.

-- Тогда понятно. Еще в тот вечер, мне показался странным твой взгляд. Извини, но что слепому делать на выставке?

-- Я не могу его оставить, -- сказала Улли.

-- А тогда могла?

Она почувствовала, как покраснела. Надеясь, что таксист мало что понял, решила сразу спросить:

-- Так есть шанс нас провести?

-- Конечно...


ты красив


"Они со мной", - и любого, кто вместе с Сезалем, охрана пропускает, не сказав ни слова. Пройдя по одному из узких коридоров, мимо скопища дверей, мимо еще одного поста охраны, они вышли в одну из зал. Там царили вспышки, то там, то здесь располагались штативы, которых люди старательно обходили на расстоянии, на пуфах и в креслах сидели уже уставшие господа, но большинство, разбившись на узкие кружки, ходили от экспоната к экспонату, от картины к картине, беседовали, указывали на то или иное рукой, улыбались и делали задумчивые лица...

-- Простите, -- приветливая девушка-корреспондент, остановила Сезаля, тронув за руку, -- Вы, - Сезаль?

-- Да.

Она улыбнулась еще шире:

-- Не уделите мне две минутки, рассказав о той серии работ, что здесь представлена? Совсем небольшое интервью.

-- Почему нет? -- Он ответил ей еще более сияюще.

Улли показалось, что этот обмен красотой, совершенной в каждом своем жесте, был вымуштрован, доведен до автоматизма, приклеен к ситуации, вытащен из кармана и приколот к лицу, как пропуск к рубашке.

-- Мой зал следующий, -- он кивнул Улли и указал направление, -- я вас найду.

-- Спасибо.

Урс превратился не только в слепого, но и в немногословного.

-- Осторожно! -- девушка не успела его отвести в сторону, и быстро прошедший неизвестный, столкнулся с таксистом плечом.

-- Извините...

-- Ты чего молчишь? -- Они вошли в зал с фотографиями, и стали ходить вдоль стен. -- Урс?

-- Очень странное чувство. Ходить в темноте, в шуме, в чуткой тактильной осторожности... Хорошо, что мы встретили твоего знакомого.

-- Пара коктейлей в баре... или один коктейль.

-- Это он сфотографировал меня?

-- Да, он.

-- Улли, расскажи, что тогда случилось? Как мы с тобой попали в храм?

Она поежилась:

-- Это не интересно, мне не хочется вспоминать.

-- Кто увез меня из "Крепости"?

-- Урс... я не знаю...

Он остановился на месте, возле черно-белой фотографии с изображением центрального проспекта и ряда горящих фонарей вдоль него.

-- Почему?

-- Твоя Аль сказала мне, что ты болен. Она сказала, что бы я убиралась, что ты останешься с ней, и я ушла...

-- Она, правда, так сказала?

-- Она солгала. Ты с ней не остался, тебя выбросили на подмостки молитвенного дома, и все. Я не знаю, как ты попал в храм из "Крепости", -- и Улли тихо добавила, -- и, наверное, это я виновата в пропущенном вызове.

-- Нет, ты не виновата.

-- Только не тешь себя ложной надеждой, что эта красавица еще что-то чувствует к тебе. Она тебя кинула дважды!

-- Этому не стоит удивляться... ты тоже.

-- А кто-то говорил, что верит мне.

-- И сейчас скажу, но фактов это не меняет.

-- Хватит, я знала тебя один день... мы здесь по делу.

Бегло, для вида, осматривая работы, Улли почти довела Урса до конца фото-экспозиции. Пока не увидела на отдельной узкой стене две фотографии. Они были оформлены без рам, только со стеклом на зажимах. Слева - ее профиль, смотрящий на работу справа, -- Урса и Аль. Аль поднялась во весь рост, только что вышла из-за столика, а Урс смотрел в объектив, на зрителя. У него, действительно, был странный взгляд, - в мир с другой стороны, во внутрь себя или далеко в вечность... Такой тревожный, постаревший, печальный, утонувший в необратимости смерти. Ослепший оттого, что он перестал видеть внешнее окружение, но вдруг заметил что-то иное...

-- Ты здесь красив... И Аль тоже красива. Нет, глаза не открывай, стекло немного отражает.

-- Я не открываю.

-- А я... -- Улли себе не понравилась. Глаза сощурены, ресницы, как шпажки, нацелены вперед, зло. Шея чуть опущена в плечи, виден локоть, кисть руки, зажимающая стеклянную ножку слишком хищно для ее тонких пальчиков. Ничего женственного. Ничего доброго. -- ...я тоже хорошо получилась.

Работа называлась так, как пришло в голову Сезаля с самого начала: "Треугольник ревности". "Ревность, - я, любовь, - Урс, равнодушие, - Аль. Не правда, я никого не ревновала". И все же, то, какой Улли себя увидела со стороны, в тот момент, когда она и не подозревала, что ее фотографируют, а значит, - самой настоящей, очень расстроило ее. "Или все-таки я чудовище?"


случай


-- Вам нравится эта работа? -- Улли обернулась на вопрос, и женщина удивленно подняла брови. -- О, так вы его модель?

-- Это случай.

Рядом с женщиной пожилого возраста стоял скучающий молодой человек.

-- Да, почти все в нашей жизни, - это случай. Кроме, только одного... вы меня понимаете?

-- Думаю, что понимаю.

"Дата".

-- Я одна из устроительниц выставки, меня зовут Лира... пригласила сюда и своего внучатого племянника.

-- Оль, -- представился племянник.

-- Очень приятно. Меня зовут Улли, а это мой друг, - Урс.

Урс кивнул, и на протянутую для рукопожатия руку, не протянул свою.

-- Он не видит.

-- Ах, простите, -- женщина извинилась за своего родственника.

Устроительница выставки выглядела так, как Улли только бы мечтала выглядеть в старости, - очень стройная худенькая фигура, узловатые, но изящные руки, ухоженное лицо с тонким дорогим макияжем и седое каре идеально уложенных прямых волос. Она была далеко не молода, - уголки подведенных губ опущены, подбородок обострился, длинная шея состояла только лишь из рельефа обтянутых кожей мышц и связок, но все, - так элегантно, так гордо, без стеснения за свой возраст... Молодыми казались ее глаза, - живые, не выцветшие, очень внимательные и любопытные. В них иногда скользила неподдельная и не вымуштрованная улыбка:

-- Как вы сюда попали?

-- С трудом. И без приглашения, если вы об этом.

-- Понимаю. Что ж, будьте гостями, раз уж проникли. Я, не смотря на то, что ношу траур, решила устроить этот праздник искусства.

-- Примите соболезнования. -- Вставил Урс.

-- Спасибо. На днях скончался мой бывший муж, и хоть мы давно состояли в разводе, он мне не чужой человек. За то приехал Оль. Получать свое наследство...

Оль неловко улыбнулся, и Улли вдруг узнала его:

-- Конечно... улица Пи, город на краю, четвертый дом, четвертая дверь?

-- Да... -- протянул парень, пока его память не подбросила ему ответное воспоминание о незваных гостях и ошибкой с вызовом такси. -- Да! Я тоже вас помню, только ты не был слепым...

-- Это случилось совсем недавно, -- сказал Урс и сжал Улли ладонь, -- химический ожог, несчастный случай.

-- Тесен мир, -- женщина покосилась на племянника, -- и все тот же случай.

-- Так совпало, что мы присутствовали при кончине вашего мужа, госпожа Лира, я и Улли по ошибке попали в его дом.

-- Это ужасно.

-- Извините.

-- Он четверо суток был без сознания, и умер, не приходя в себя.

-- Нет, -- таксист заволновался, -- он что-то успел сказать перед смертью.

-- Это правда, Оль? Ты был с ним, это правда?

-- Да, но он бредил.

-- И почему ты мне ничего не сказал?

-- Я не хотел тебя расстраивать.

-- Что он сказал?

-- Лира...

-- Может быть вы мне скажете, что он сказал?

-- Увы, -- Урс пожал плечами, -- это было доступно только слуху вашего племянника.

Женщина впила свой взгляд в Оля.

-- Так ты ответишь мне?

-- Это бред...

-- Оль!

Оль заколебался:

-- Не будет законов.

Простояв какое-то время в тишине четырех человек, у стены с двумя фотографиями и в шуме многолюдного зала, бывшая супруга, а ныне вдова, отвернулась ото всех и ушла, даже не сказав вежливого "до свидания". Оль процедил сквозь зубы:

-- Вы довольны теперь? Убирайтесь отсюда, пока я не позвал охранников...

Ушел и он.

-- Что значила эта фраза?

-- Он хочет, чтобы мы убирались.

-- Улли, я серьезно.

-- Я не знаю, но для этой женщины, она, наверное, что-то значила. На ней лица не стало.


предложение


Спустя еще время, все продолжалось так же, - никто не кричал о помощи, журналисты никуда не кидались, снимая труп. И ничего вокруг не предвещало ничьей гибели. Потом к ним вернулся Сезаль.

-- Вам не скучно здесь?

-- Нет, мы уже успели встретить неожиданных знакомых.

-- Как фотографии? -- Он спросил только Улли, хотя тут же раскаялся в вопросе, - некорректно было спрашивать при слепом.

-- Знаешь, -- девушка оглядела снова эти ряды черно-белых и пропущенных через сепию изображений, -- они... однообразны. Слишком мрачные и монотонные. Извини, это только моя точка зрения.

Сезаль неожиданно посмеялся и поправил рукой красиво спадающие волосы:

-- Только сейчас пресса назвала мои работы тонкой меланхолией, грустным туманом и шедевром печального взгляда на город.... Поступили предложения сделать альбом.

-- Поздравляю.

-- Знаешь... я согласен с твоим мнением. Последнее время, я только и хотел, что выбросить эти работы, потому что они пустые. Стандартные проходные снимки. Если бы не выставка.

-- Сделай это прямо сейчас и в светской хронике ты попадешь на первые страницы.

-- У меня есть предложение.

-- Какое?

-- Я заплачу хорошие деньги, если ты, Урс, согласишься на то, чтобы я тебя поснимал. Фотография из диптиха "Треугольник ревности", единственная, на которую я бы не смог поднять руку.

Урс едва удержался оттого, чтобы не снять с лица очки.

-- Почему?

-- Так сразу не скажешь. Образ. Может из-за того, что ты не видишь, твой взгляд получается не из этого мира.

-- Я не могу.

В попытке Сезаля снисходительно улыбнуться, промелькнуло сожаление.

-- Вопрос в сумме?

-- Нет.

-- Уговори своего друга, кошечка.

-- Я не кошечка, я его собака-поводырь.

-- Извини, это шутка. Я покажу, над чем я уже давно работаю...


вечность


Вернувшись в служебные помещения, Сезаль достал ключи и отпер одну из дверей:

-- У меня здесь есть своя небольшая мастерская, скорее, - кабинет. Заходите.

Оглядев комнату, Улли не заметила для Урса ничего опасного, и довольно ощутимо сжала его ладонь. На свет была извлечена большая, обшитая бархатом папка. Сезаль положил ее на стол, смахнув ненужные бумаги, и открыл.

-- Вот. Это лица знакомых и не очень знакомых мне людей.

Снимки были форматными, в несколько альбомных листов, и портреты на них были больше натуральной величины. И что это были за лица...

-- Это мой друг, еще со школы, - ему жить до пятидесяти восьми, но уже он не может передвигаться без коляски. А это его брат-близнец, он проживет еще больше, и он уже чемпион города по плаванью. Посмотри... -- Сезаль положил рядом два снимка. -- Видишь, какая разница их взгляда? А это девушка. Ее уже нет в живых. Я сфотографировал ее пару лет назад, она погибала в двадцать два, поэтому не стала тратить время на школу и пристрастилась к наркотикам. А это мой коллега. Он очень богат, потому что поймал свою волну на гламурных журналах, жить будет долго...

Пока Сезаль говорил и показывал фото на каком-то порыве вдохновения, перед глазами Урса и Улли мелькали отчаянье, триумф, обреченность, безысходность, счастье, печаль, тщеславие, сытость, унижение... сонм выражений, сонм лиц, обнаруживавших это только лишь своим взглядом.

-- Я несколько раз уже пытался выставить эти работы, или издать их, но все бесполезно. Теперь я занимаюсь этой серией только для себя. Это мое творчество. Не на продажу. Я сам готов платить.

-- И сколько у тебя уже таких портретов?

-- Шестнадцать.

-- И если что, то я буду семнадцатым?

-- Так ты согласен?

-- Я должен подумать. -- Урс держал голову прямо, не поворачивая ее, и не наклоняя за взглядом, стекла были непроницаемы, и позволяли не заметить его поднятых век и интереса.

-- Я назвал серию "Дата". Банально, но ничего более подходящего не приходит в голову.

-- Подходящего?

-- Да. Я знаю, - кто сколько будет жить. Ведь человек с сознательного возраста уже рассчитывает свою жизнь, согласно Дате... учиться ли ему в лицее, откладывать ли деньги в пенсионный фонд, делать ли вообще сбережения. Ни одного лишнего движения. Большинство не теряют ни минуты времени на лишнее, теряя на самом деле необходимое... это же здесь, все на лицах! К чему мечтать, когда жизнь коротка? К чему любить сейчас, когда столько лет впереди и там меня ждет лучшее? К чему познавать, если за два с половиной года я не успею совершить открытия? К чему помогать нищему, если его дни все равно сочтены? К чему кормить сироту, если его жизнь длиннее моей?

-- А что из этого ты нашел в моем слепом взгляде?

-- Вечность. Я не догадывался раньше, но возможно это и есть способ, - невидящим взором, неспособным отразить Дату, создать ее отсутствие.

-- Ты хочешь сделать из меня бессмертника?

Улли побледнела, Сезаль тоже.

-- Нет. Человека, который знает, что никогда не умрет. Вечность.

-- Эти работы не идут ни в какое сравнение с теми, -- тихо сказала Улли. -- Они очень... очень серьезные...

-- Я рад. Я могу даже описать их в слух, но это ничего не даст...

-- Надо видеть, я знаю, -- продолжил за него Урс.

-- Да. Для человека вся жизнь впоследствии становится лишь фотокарточками в альбоме. И порой один за годы умирает несколько раз, рвет все свои фотографии и начинает жить заново. Таких многосмертных я тоже снимал, но не умирающих никогда, - нет.

-- А почему ты не можешь найти другого человека на этот образ?

-- Иногда мне доводилось фотографировать слепых. Все взгляды мертвые.

-- Я должен подумать.

Говорить точно, что "нет", Урсу не хотелось. Это спровоцировало бы дальнейшие уговоры, парировать которые таксист сейчас, да и никогда позже, не смог. Это более чем глупо, сказать фотографу, что не можешь смотреть в объектив.

-- Он согласен. -- Улли взяла его руку в обе ладони, качнула, улыбнулась и повторила: -- Он согласен, только с одним условием.

-- С каким, кошечка?

-- Ты снимешь "Треугольник ревности" и фото отдашь мне.

-- Согласен, -- Сезаль захлопнул папку и сразу превратился в делового человека. -- Через месяц экспозиция закроется...

-- Нет. Сними сейчас.

-- Это невозможно.

-- Тогда мы уходим.

-- Улли?

-- Никак больше, Сезаль, прости.

-- Это и твои условия?

Урс находился под теплым давлением Уллиных рук и понимал, что ей зачем-то это необходимо. Но одно дело, когда лгала она, обещая съемку, а другое дело, когда вынуждали солгать и его.

-- Да, это и мои условия тоже.

Сезаль дернул подбородком и плечами, но все же вышел, бросив "ждите", и оставив их в мастерской одних. Улли обняла Урса и жарко поцеловала в щеку, выдохнув:

-- Спасибо!

-- Ты понимаешь, что я все равно не смогу сдержать твоего обещания?

-- Не важно!

-- Зачем тебе эти снимки?

-- Это секрет. -- Улли дотянулась до листочка на полу и взяла тонко заточенный карандаш из стаканчика, быстро написала какие-то цифры. -- Все будет нормально, не волнуйся!

-- Ты еще не забыла, зачем мы здесь?

-- Нет, Урс, не забыла. -- Обернувшись, она увидела, что таксист смотрит на нее, сняв свои маскарадные очки. -- Не бойся.

-- А почему ты подумала, что я боюсь?

-- Это к слову... я не считаю тебя трусом.

Урс молча отвернулся, снова стал слепым, сунул руки в карманы и стал смотреть на стену с пейзажными картинками.

Прошло много времени, как Сезаль принес свои работы.

-- Это выходит мне дороже, чем деньги.

-- Это два моих домашних номера. Но дома я буду не раньше, чем через неделю.

Отцепив работы, убрав стекло, он свернул их в трубочку и протянул Улли вместе с визиткой. Но тут же отдернул:

-- Гарантий не будет?

-- Нет. Только данное слово.

-- Хорошо.

Едва лишь фото оказалось в ее руках. Откуда-то издалека раздались крики...


сила уходит


Молодец, Горо. Теперь Кристиан точно знал о том, что в городе есть еще один бессмертник, и его ищут власти. Выйдя снова в город на краю, бармен прошелся по улицам, кружась возле "Крепости", но не подходя ближе чем на несколько домов. Было странным, что город на этот раз откликался так неохотно на его вопросы...

"Что-то произошло?"

Улицы совсем стихли, легкий осенний ветерок одновременно пахнул из проулков, приоткрытых дверей и окон, словно тот, кто должен ответить, горестно вздохнул...

"Куда уходит твоя сила, господин мой?"

"Что?"

Кристиан поверить не мог тому, что слышал. Почти двадцать лет прошло с того дня, как он стал Хозяином. Все это время он лишь совершенствовал себя, все это время он все больше забывал себя прежнего, оставалось совсем немного, самая малость, - для достижения высоты. Несколько дней, и исполнится полных два десятилетия...

"Моя сила никуда не уходит... она лишь полнится"

"Где твое лицо? Где твое сердце? Где твои мысли?"

"Где бессмертник, город? Ты же знаешь каждого человека!"

"Не найдут, не бойся... никто не найдет, никто не придет, никто не увидит..."

"Почему мне нельзя?"

"Потому что, когда человек прячется, его никто не должен найти".


как люди оставляют мир


Улли крепко держала Урса за руку, и протискивалась сквозь столпившихся людей. Все снимали, все спешно фотографировали, все просто глазели. Охрана, передав по рации выше, попросила вызвать челнок.

Площадка у подножия лестниц, ведущих на второй этаж выставочного комплекса была вся утоптана. Кто-то разлил свой фуршетный коктейль.

-- Урс, пожалуйста, только не открывай глаза... здесь все снимают, -- процедила она сквозь зубы.

-- Она упала...

-- Всевышний...

-- Кто-нибудь знал?

-- Это не мыслимо, -- раздалось совсем рядом в толпе, -- как так можно?! Она же должна была понимать, что сорвет презентацию!

-- Успокойтесь!

-- Это открытие! Открытие года, понимаете?! Она специально ничего никому из нас не сказала, потому что хотела скандала! Какого демона заниматься всей этой организацией в день своей смерти? Только для того, чтобы умереть в скандале!

-- Успокойтесь, господин директор, прошу вас!

-- Она не подумала о своих коллегах!

Толпа разошлась только когда через полчаса приехал челнок. Машину так же пришлось ставить далеко, припарковываться буквально в самой тесноте. Рядом стояла машина, внутри которой сидели двое людей. Водитель и пассажир. Водитель покосился на вышедших из челнока людей:

-- Очередная неудача... и все только из-за того, что у нас не было приглашений.

-- Утешь себя тем, что она была уже далеко не молода...

-- Этот циничный тон оставь, это вон те, - бездушные типы могут так думать... жизнь заключается не в возрасте.

Больше им ждать был нечего, - машина дала задний ход, и оба уехали. Ни лекарства, ни вещи, ни сам автомобиль вместе с их помощью, не понадобились.

Улли прикусила губу. Это была та самая женщина, носящая траур по бывшему мужу, одна из устроительниц выставки. Краем уха дошел слух, что она упала с лестницы и сломала шею.

-- Как ты думаешь, - это совпадение, что этот вызов связан с тем?

-- Я не знаю. Скорее всего, нет.

-- Наследник будет счастлив вдвойне.

-- Если он наследник...

Внучатый племянник пошел вслед за носилками. Толпа рассеялась, вернулась к своим дискуссиям и просмотрам. Директор галереи чуть в стороне давал прессе интервью о случившемся.

-- Вот и все. -- Улли оглядела зал, площадку, где со шваброй стала работать дежурная, и людей. -- Вот и кончились новости. И чья-то жизнь тоже. И все дальше идет своим чередом.

-- Ничего необычного, Улли...

Они решили уйти из галереи сейчас, пока их не нашел Сезаль. Не попрощавшись, не по-честному, не хорошо. Уйдя на приличное расстояние, Урс снял очки и положил их в карман. Выкинуть очень хотелось, но он понимал, что они еще могут где-нибудь сослужить ему такую же службу, как сегодня. Сели в такси.

-- Куда поедем?

Рация была на месте, не горела ни одним своим огоньком, просто висела на креплении как умерший без электричества прибор. Безобидная вещь, при взгляде на которую хотелось завыть. Улли спрятала снимки в сумку.

-- Не знаю. Мы собирались в "Крепость"...

-- Поехали.

Такси вырулило на проспект.

-- Я раньше обо всем об этом думала иначе.

-- О чем?

-- О том, как люди уходят... -- Улли посмотрела на солнечную улицу с пешеходами. -- Ты рождаешься, живешь, все знаешь, на свои года рассчитываешь. Сразу становится понятно, - что нужно тебе, а что нет. К примеру, поступать в лицей. Или делать карьеру. Или строить большой дом для большой семьи. Все было правильно.

-- А сейчас как думаешь?

-- Сейчас? Сейчас, - это сейчас. Я еще не разобралась до конца.

-- У меня так не вышло. Я все равно доучился в школе, в лицей, правда, не поступал, но семью хотел... хорошо тем людям, кто знает, что проживут долго. Это спокойствие, это гарантия на все, что долговременно. А тем, кому жить не продолжительно, - те просто не знают, что делать. На что хватит их сознательной жизни? Стараются успеть побольше от нее урвать.

-- Или как ты. Подальше от нее оторваться.

-- Можно и так сказать.

Машин на дороге становилось больше, они выруливали с каких-то проулков, и на поворотах и светофорах уже приходилось ждать.

-- Как думаешь, -- продолжала Улли, -- хоть кто-нибудь пожалел, что не стало этой пожилой женщины?

-- Лиры?

-- Да. Ее родные знали о Дате?

-- Наверное. Жаль, что я ее даже не увидел.

-- Она красива.

-- Знаешь, Улли, когда я был на похоронах своих родителей, сначала в шесть лет, а потом в восемь, я удивился одному, - почему никто из родственников, что матери, что отца, - не плакали... никто.


ты поживешь пока...


-- Ты поживешь пока у тети Ир?

-- Я не хочу у тети Ир...

-- Урстори, -- женщина присела рядом с ним на корточки, -- сынок, так нужно, понимаешь?

Тетя уже нависала над порогом, сочувственно наблюдая эту сцену. Комната для мальчика была приготовлена. Ее муж уже сделал документы для подачи прошения об усыновлении. С ближайшей школой были улажены вопросы о переводе. Все.

-- Я еще обязательно приеду, у меня очень важная работа.

-- Я тебе не буду мешать, честное слово. -- Ему не нравился мамин голос, ему не нравилось мамино лицо, и он очень не хотел оставаться в чужом доме. -- Мам?

-- Я знаю. Но мне нужно будет уезжать, а кто станет кормить тебя завтраком?

-- Мам?

Она приезжала сначала каждый вечер три дня подряд. Потом через день. А как только прошло десять, тетя Ир сказала, что он теперь всегда будет жить у них. Мамы больше не было.

-- Она хорошо поступила, что привезла его заранее, -- Урстор услышал тихий разговор в гостиной, -- он побольше привык к нам... он ничего этого не видел.

-- Да, Ир. Скажи ему, чтобы одевался, через час нам нужно быть там.

Там, -- это было то место, где он уже однажды был с мамой, и смотрел на умершего отца. Там, -- это куда его снова ведут смотреть на умершую мать.

И там, всем было грустно, но никто, кроме Урстора не плакал. Все знали, кроме него. Все давно были готовы к потере, кроме него. Все давно отплакали свое тайно, а он не понимал, как можно такое скрывать?


колодец души


-- И мне потом казалось, Улли, что с этой Датой у людей крадут что-то человеческое. Что на самом деле важное. Весь этот Закон, как тиран стоит над каждым из нас, и диктует, - что мы должны чувствовать, как жить, вернее, как планировать свою жизнь. Он хочет, чтобы в короткой жизни ценили каждый день, но у меня такого не получилось.

-- А ты знаешь хоть кого-нибудь, у кого получилось?

-- Нет. У меня теперь вообще нет знакомых. -- Урс сделал очередную остановку у перекрестка. -- Когда человек приходит в этот мир, - то это событие. Долгое радостное событие. А когда уходит, - обыденность. Все же знали. Сам человек давно все для себя приготовил. Но что-то не то...

-- Можно тебя спросить, -- Улли немного запнулась, -- как ты думаешь, каким был бы этот мир, если бы все были, как я... не знали Даты? Это бы многое изменило?

Урс задумался. Точного ответа он не знал, в предположениях все запуталось, но пожимать плечами не хотелось.

-- Многое. Но это был бы, наверное, хаос...

-- Хаос... почему?

-- Потому что все бы жили, как ты.

-- А бармен сказал, что мир бы не изменился...

-- Бармен из "Крепости"? Это тогда ты его об этом спрашивала?

-- Да.

-- Эта новость заставила тебя упасть?

Улли натянуто улыбнулась:

-- Не напоминай, мне стыдно за тот случай. Я никогда не теряла сознание. Теперь я боюсь, что у меня болезнь на подобие твоей.

-- Это не болезнь.

-- А что?

-- Побочный эффект.

-- Чего?

-- Перемены цвета.

-- Очень научно. А ты обследовался по этому поводу?

-- В детстве был у офтальмолога. -- Он усмехнулся. -- Ничего конкретного тот не сказал... были и у невропатолога. Неизвестность.

-- И никогда никаких объяснений?

-- Отец что-то рассказывал... но я тогда маленький был.

-- Мне интересно, -- Улли, наконец, заметила, что автомобили впереди, стоят достаточно протяженно, -- поведай.

-- Это похоже на сказку... -- Урсу явно стало неловко, он даже улыбнулся в сторону. -- Специально сочиненную для меня.

-- Если бы ты знал, какие мне родители сочиняли сказки, чтобы я по малолетству не сказала при постороннем: тетя, а у меня на ушке точечки нет...

-- Глаза, у всех, как зеркало души. А у меня самое четкое из всех отражателей. И еще, как-то шутили, что я не могу заглянуть себе в душу... а другим в нее заглянуть проще, чем в колодец. Но это не правда.

-- Почему не правда?

-- Потому что нужно знать, - что каждый цвет значит. Это знаю только я, и раньше знали мои родители.

-- И все точно, как в аптеке?

-- Нет. Есть нюансы.

Улли внимательно посмотрела на него.

-- Можешь сказать, какой у тебя сейчас цвет глаз?

-- Карий.

-- Точно. А что это значит?

-- Я свои тайны не выдаю.

После такого разговора как-то полегчало от вызова. Урсу долго пришлось ходить в темноте, и это было не так то просто. Одно дело, когда ночью смыкаешь веки для сна, а другое дело днем, когда их начинает даже щипать от напряжения. Столько усилий не взглянуть, столько усилий для каждого шага рядом с тем, кто идет уверенно. Он не видел этой женщины, и от этого тоже было проще принять ее гибель.

-- Кажется, мы такими темпами долго вообще никуда не приедем...

Впереди образовалась большая пробка из легковых машин. Стали доноситься раздраженные гудки впереди и позади стоящих.

-- Давно я такого не видел, -- процедил Урс, и даже высунулся из окна.

Проходило время. Много людей уже докалились до такого раздражения, что гудели беспрерывно, не снимая ладони с руля. Автомобили двигались, но очень медленно, улица за улицей, проезжая кварталы с такой скоростью, что можно было бы провести подробную экскурсию об истории каждого дома и дерева, стоя по пятнадцать минут возле каждого.

Но чем дальше продвигался поток, тем яснее становилась причина затора.

-- Я здесь была... -- Улли стала узнавать эту часть города, по которой ходила, протирая старые сапоги. -- Здесь недалеко было открытие торгового центра.

Еще чуть дальше, за общим гудком автомобилей стали слышны сирены...


это случилось


-- Кристиан... -- когда бармен вернулся, Аль сообщила, что ему звонят каждую минуту, и теперь, перезвонив, он услышал этот убитый голос, -- это случилось... уже.

-- Что? -- Он встал с места, схватив аппарат в руку, и задернув занавеску поплотнее. -- Что случилось?

-- То, о чем ты нас предупреждал. В городе на середине в торговом центре случился пожар.

-- Наши люди там?

-- Успело прибыть только несколько человек... Потом дороги перекрыли, освободили трассу исключительно для скорых и пожарных. Там большая площадь возгорания, очень много людей... паника и давка.

Кристиан опустился на пол. Сел у кровати, поджав под себя ноги.

-- Сколько там наших?

-- На месте двадцать шесть человек, остальные в пробках...

-- Этого мало.

-- Я знаю. Если ты ничего не сделаешь сейчас, мы не спасем и половины из того списка, что ты нам дал... Кристиан, на тебя вся надежда!

-- Это не останется незамеченным... -- он закрыл глаза, и на какой-то миг его лицу была возвращена прежняя мистическая сила, - повелевать, править, притягивать. Миловать и карать. -- Я даю вам дорогу...


дорогу королю!


-- Уже идет пятый час... -- Урс оборвался, оттого, что рация что-то шепнула. По-старому, по-свойски, передавая в одну секунду чье-то другое перехваченное сообщение. -- Целый день на этой дороге...

Улли успела выкурить три сигареты. Сидеть устала, снова захотелось чего-нибудь съесть или попить. Урс сказал, что курит иногда, но и сейчас от предложенной сигареты упорно отказывался.

-- Там здание горит.

Когда ветер сменил направление, часть дыма и гари стало приносить и сюда. Проползя еще немного, ближе к открытому пространству, на фоне неба открылся черный столб дыма.

-- Может, это рация вызов передала?

-- Не волнуйся, о вызове она всегда говорит четко, -- Урс для порядка тоже несколько раз нажал на гудок. -- Там несколько дорог перекрыли...

-- Если ехать по тротуару, много штрафа возьмут?

-- Если штраф, то заплатишь ты, а если задержат, то платить мне часами проведенными в участке.

-- А здесь разве мы не тратим время? Столько прошло...

-- Улли...

-- Что?

Урс на сколько мог, приоткрыл дверь машины, и вышел на дорогу. Там, где-то впереди был гулкий, нарастающий шум. Он запрыгнул на капот, а потом на крышу собственного автомобиля. То, что Урс увидел, было немыслимо: поток машин впереди приподнимался. Даже гудки смолкли. Вдоль тротуаров скользили звуки трескающегося асфальта, до ног передавалась вибрация подземной дрожи.

-- Я передумал на счет тротуара... -- Урс запрыгнул обратно в машину. -- Мы или выедем, или сейчас провалимся ко всем проклятым...

От невозможности вывернуть машину, таксист пренебрег аккуратностью, он дал задний ход и, ударив позади стоящий автомобиль, заставил отъехать назад, до столкновения с еще более дальним. Развернув колесо, въехал на бордюр и проскочил между двумя аллейными деревьями, оставив на желтом газоне полосы.

-- Что происходит?

-- Дорога сошла с ума.

Теперь даже Улли стало видно, как земля, вместе лентой асфальта, вместе с транспортом, поднимается вверх, и как волна, откатывает его в сторону. Прохожие, замеревшие на месте от такого зрелища, поняв, что сейчас это дойдет и до них, закричали и кинулись в сторону. Урс, на освободившемся тротуаре в несколько подходов развернул машину в том направления, откуда они приехали.

С каждой секундой подземный "крот", невероятно чудовищной силы, поднимал своим хребтом дорогу. Вместо гудков, улица тонула в крике. Те, кто успевал это увидеть, - кидались вон из машин. Колеса на неровной поверхности начинали скользить, и автомобили плотно подгонялись друг к другу, зажимая двери, разбивая фары и отламывая хромированные бампера. Чинно, спокойно, медленно. Кто не успевал выйти, оказывался заложником салона, и начинал кричать внутри, не понимая, что происходит. На другой стороне, еще не поднятой дорогой, Урс успел увидеть, что кто-то сделал как он, но многие бежали пешком.

Урс сигналил. Людей настолько настигала паника, что те едва не попадали под колеса.

-- Лучше остановиться...

-- Нет. Скроемся внутри квартала, как только кончится проспект и будет хоть один поворот на бульвар.

Светофоры, которые здесь исправно выполняли свою работу, последний раз мигнули желтым светом и угасли от прерванного электричества. Дорога освобождалась, - пласты асфальта отошли, широкая полоса земли в середине быстро осела, уплотнилась, выровнялась так, будто ее сотни лет утрамбовывал каток. Новая дорога, свободная от посторонних, была создана.


мы


Такси Урс загнал во внутренний двор одного из домов.

-- Выходи... -- он уже выскочил из машины и махнул Улли рукой.

-- Куда?

-- Посмотрим с крыши, что там творится.

-- Зря мы вообще сюда заехали, при землетрясении нужно быть...

-- Это не оно. Это дорога. Пошли.

Улли неохотно вышла. Лифт поднял их на последний восемнадцатый этаж элитного дома, люк наверх был не заперт, чугунная лесенка с одной периллой вела к крыше наискосок. Они миновали, пригнувшись, шахту лифта и вышли на крышу.

-- Как тебе это в голову пришло?

Тем временем крики на улице стихли, или здесь их перестало быть слышно.

-- Смотри, -- Урс подошел к краю и глянул вниз, -- кошмар. Я такого никогда в жизни не видел...

-- Мне и здесь хорошо, -- Улли увидела отсюда пожар торгового центра. Горел именно тот, при открытии которого она немного присутствовала. Дым был и черным, и белым, мигающими звездами сверкали пожарные и скорые. -- Я вижу.

-- Подойди сюда, посмотри на проспект!

Она осторожно подошла и, вытянув голову, глянула вниз. Дорога раскололась на двое, - очень издалека, кажется с самого пожара, тянулась асфальтовая гигантская трещина внутри которой вереницей по одной ехали темные машины. Тротуары были завалены черной крошкой, какие-то авто перевернулись на бок, какие-то бережно покоились на газонах возле деревьев, и единицы стояли поперек или вдоль пешеходных аллей.

-- Как-нибудь это можно объяснить?

-- Конечно, -- уверенно сказал Урс, -- это они.

-- Кто?

-- Кто спасает людей. Та же марка машин, те же чудеса с дорогой, и все те же жертвы Даты с пожара.

-- Действительно, что еще должно случиться с городом, чтобы я, наконец, поверила в эту теорию...

-- Это не теория.

Ветерок здесь дул холоднее, чем внизу. И сильнее. Растрепывал волосы, проскальзывал за пазуху и в рукава.

-- Смотри, на радостях не прыгни вниз головой.

-- Не прыгну. -- Урс перевел взгляд на торговый центр, а потом на край горизонта. -- Ты забиралась когда-нибудь на крыши?

-- Нет. Это впервые... я, если честно, очень боюсь этого и на рожон не лезу.

-- Боишься упасть?

-- Да.

-- Город очень красивый, Улли. Не смотря ни на что.

Она снова отошла на середину крыши, поближе к выходу, и, засунув зябко руки в карманы, огляделась по сторонам. Где-то в осенней дымке тонул край столицы, под гнетом туч тонуло опускающееся к вечеру солнце, и только проскальзывали в небе и у горизонта оранжевые и желтые полосы. Отовсюду были звуки, отовсюду был ветер, отовсюду здесь, на высоте, накидывалась на человека жизнь большого мира. Куда ни кинь глаз, - всюду были дома, в городе на середине, - высокие, в городе на краю, - низкие, и в каждых жили люди. Урс, словно услышав Уллины мысли, сказал вслух:

-- Как нас много... сколько человек нас окружает, ты только представь.

-- Нас? Нас только двое, Урс. Я всего одна, ты всего один, а нас, - нас только двое.

Он задрал голову, прищурился, прислушался, а потом снова сказал вслух:

-- Двое, - это уже много. Многое в жизни. Лучше, чем целая столица.


черные щупальца


Аль из "Крепости" ушла. Поэтому, когда они зашли внутрь, там за стойкой был только Кристиан, и Урсу снова не выпало возможности с ней поговорить. Но уходить не стали, сели, как обычно, за самый дальний столик, Улли достала свой кошелек и проверила количество наличности.

-- Деньги есть... можно будет что-нибудь выпить.

-- Я ничего не буду, я просто посижу.

-- Ладно. А я, наверное, сок.

-- Не выпьешь коктейля?

-- Алкоголь, это не выход. Мне нельзя пить как раньше, а то я никогда ничего не смогу понять в этой жизни.

Кристиан, увидев их, подошел с буклетом перечня напитков.

-- Теперь вы изъявили желание разговаривать?

-- Как знаешь, -- хмуро сказал Урс.

-- Я знаю, куда ты ездишь, Урстор... и у меня есть к тебе несколько вопросов.

-- Например?

-- Что-нибудь принести?

-- Пока не нужно, -- ответила Улли.

А Кристиан, вернувшись за стойку, достаточно громко произнес для остальных немногочисленных посетителей:

-- Извините, господа, бар закрывается. -- На возмущенные возгласы он добавил: -- По бутылке пива за счет заведения!

Когда последний человек оказался за дверью, Кристиан закрыл ее и стал выключать свет. Оставил только лампы над столиками возле Урса и Улли и над своей стойкой. Бар стал похож на большую гостиную загородного дома.

-- Может, что-нибудь будете? Бесплатно.

-- Нет, спасибо.

И он принес на столик только один бокал для вина и початую бутылку красного.

-- Я все ждал, когда же вы снова зайдете... я о вас двоих, на самом деле знаю больше, чем вы думаете.

Кристиан придвинул стул, сел и улыбнулся. Стал без всплесков наливать себе вино. И только тут Улли спохватилась...

На этот раз все было иначе. Или она забыла, как ей нравился бармен, или это был совсем не тот человек. У нее внутри не шелохнулось ничего, абсолютно. Можно было смотреть на его лицо, приглядываться к чертам, присматриваться к выражению, все оставалось так, как было, - но магнит исчез. Где была та тень, что накрывала его облик? Где тайна, что затмевала глаза? Где голос, который проникал в голову помимо воли и заставлял ее терять сознание? Демон покинул Кристиана, и забрал власть над Улли с собой.

В тихую, девушка даже пощупала свой пульс на руке. Все ровно и спокойно. "Может, он что-то в напитки подмешивал?"

-- И что же ты знаешь? -- Урс молча наблюдал бравую сцену с бутылкой и бокалом, пока, наконец, понял, что бармен ждет этого встречного вопроса.

-- Твоя девушка ездит с тобой? Она знает?

-- Я знаю, -- быстро вставила Улли, чтобы таксист ничего не сказал на "его девушку".

-- Я был твоим предшественником, Урстор. В то время меня звали Кристианом, как, впрочем, и сейчас. Но тогда Она звала меня Шестнадцатым. Строго по номеру.

Неясный цвет промелькнул в радужной оболочке Урса, как и неясная мысль: "Возможно, теперь я узнаю, чем это заканчивается".

-- И что было?

-- Катался на троллейбусе, делая остановки напротив каждого погибшего.

-- На чем?

-- Старый транспорт, сейчас такой не ходит...

-- А дальше? Чем все кончилось?

-- А для этого мне и нужен ты, чтобы узнать, - чем же все это заканчивается. Расскажи, куда ты ездил?

Урс откинулся на спинку стула:

-- Быть может я и грешник, но ты не духовный отец.

Кристиан рассмеялся. Разочарованно.

-- Да. Но я хозяин города. Этого мало?

-- Я не знаю, что это должно значить.

-- Хорошо. Расскажешь мне все, и я спасу тебе жизнь. Этого достаточно?

Повисла тишина. Улли смотрела на Урса, но у того лишь немного напряглись скулы и потемнели, почти до черного, глаза.

-- Не знал, что пришел сюда на торги...

-- Это не торг. Как с Ней связаться? С тобой Она разговаривает?

-- Говорит только куда ехать. -- Урс процедил это сквозь зубы.

-- А ты пытался поговорить?

-- Нет.

-- Что это были за вызовы?

-- Подождите... -- Улли встряла в разговор, и Кристиан теперь посмотрел на нее. -- Что значит, ты спасешь ему жизнь? Как ты намереваешься это сделать?

-- С помощью своих людей. У меня их много, они ведут человека в День его Даты, а потом вытаскивают из капкана.

-- Это смешно.

-- Придется поверить.

-- И где же все эти люди?

-- В городе. На самом-самом краю. Там у меня все, - от госпиталей и больниц, до школ и магазинов. Там всегда жили другие люди.

-- А как вы узнаете о Дате?

-- Я вижу.

-- Видишь?

-- Да, -- Кристиан пригубил свой напиток, -- по двум черным линиям. Они идут откуда-то от Нее, и впиваются в человека. Чем ближе ее приход, тем больше дрожат эти линии, будто Она сама, собственной персоной, двигается по ним чтобы напасть со спины и сожрать. Я знаю, что тебе остались считанные дни, Урстор, и не потому что мне сказала Аль. А о тебе я знаю, что ты бессмертник, потому что из твоей спины не торчит ни одного провода. Смерть забыла или не смогла подключить тебя к знанию Даты.

Улли побелела, и во рту мгновенно пересохло. Все ее слова осели на шершавом языке, как песок.

-- Я выслеживаю некоторых из них, а потом решаю, - кого спасать, а кого нет.

-- Решаешь? -- Спросил Урс.

-- Каждый нам не под силу...

-- Ты куришь? -- неожиданно спросила Улли, проглотив свой испуг разоблачения. -- Ты куришь?

-- Да.

-- Коричневые сигареты?

-- Да.

-- И каждый раз ты стоишь у дома будущего мертвеца и куришь, решая жить ему или умереть?

-- Почти всегда накануне. А что?

-- Тебе не страшно от этого?

-- Почему?

-- Потому что это важное решение.

-- Одинаковые окурки... -- произнес Урс, вспомнив, что Улли говорила о странной закономерности ее потушенных сигарет.

-- На самом деле это не так важно, как то, что я хочу сделать.

-- А что ты хочешь сделать?

-- Когда я следовал Ее указаниям, я не смог до нее достучаться. Мне тогда это и в голову не приходило. А теперь, с твоей помощью, когда Она великая снова на связи, я хочу до нее добраться. До ее сути. И отрубить эти черные щупальца раз и на всегда.

Улли захохотала. Так громко и неожиданно, что все снова дрогнуло в каждом, - и в бармене, и в таксисте. Улли смеялась в голос, не по-женски переливчато, а скорее как человек, умирающий от жажды и встретивший на своем пути очередной мираж живого источника.

-- Дай мне лопату, бармен, и я начну копать прямо здесь! Пекло внизу, и я когда-нибудь до него докопаюсь! -- У нее даже слезы выступили. -- Как просто! Продлю жизнь, избавлю людей от смерти! Как будто надуть воздушный шарик, я права, Урс?

-- Я говорю серьезно.

-- А зачем?

-- Что, зачем?

Улли перевела взгляд на Урса, который проигнорировал ее вопрос, а потом на Кристиана:

-- Зачем избавлять все человечество от знания Даты, если ты считаешь, что мир не изменится?

-- Потому что знать Дату, - несправедливо...


я тебе ничего не обещаю


Кристиан поднялся со своего места, стал ходить по бару, закрывая окна и внутренние ставни. На улице почти совсем стемнело, ему не хотелось, чтобы невзначай посторонние уши слышали этот разговор.

-- Странно, но факт, -- громко донеслось с его стороны, -- я спасаю от смерти большинство, но не всех. Из этого большинства, другое большинство не может жить новой жизнью. Кончают с собой, потому что это знание было самым главным. Без него они, как без фундамента. Иногда они остаются жить, но бессмысленно, словно душа умерла, а тело вытащили обратно... с ума тоже сходят. По-настоящему спасаются те, кто хотя бы один раз в свое существование всерьез задумывался, - а если бы я жил дольше? Мне бы хотелось жить дольше...

-- Значит теперь, -- сказал Урс, -- в городе больше бессмертников, чем только можно себе представить?

-- Нет. Это разные вещи. До недавнего времени, я был твердо уверен, что они не существуют... -- Кристиан вернулся к стойке, завинтил покрепче все пробки. -- Человек, живущий с Датой, и потерявший ее, - это человек. А человек, родившийся без нее, и всю жизнь свободный от нее, - это бессмертник. Это уже совсем другое видение мира...

-- Ты разбираешься и в этом? -- Ехидно спросила Улли и сама не узнала свой тон.

-- Предугадываю. Так вот, если бы все сразу рождались без Даты, каждый жил бы легче.

-- Но мир бы не изменился? -- Снова спросила она.

-- Конечно. Пороки останутся, пророки тоже. Жажда, зрелища, преступления, вера, всевышний, падший, и Смерть. Все будут знать, что они смертны, только не знать, - когда. И будет больше надежд, будет больше любви, больше эмоций...

Улли и Урс задумались, каждый о своем. Кристиан тем временем, вернулся к столику, попадая под сноп лучей барменской лампы.

-- Я приказываю городу, и город мне подчиняется. Он же оберегает новых воскресших от посягательств, от разоблачений, от опасностей со стороны тех, кто хочет проникнуть в непонятности города. Правительство. Это лучшая защита. Сегодня единственный раз, когда мне пришлось действовать настолько открыто...

-- Дорога от пожара? -- Спросил Урс.

-- Да. Так вы теперь расскажете мне о вызовах?

-- Я не знаю, что именно тебе нужно знать. Сначала это был старик, потом двадцатилетний парень, которого из кафе забрали твои люди...

-- Сории-ли?

-- Да. Он выжил?

-- До сих пор в больнице. Плохо вникает в происходящее, но его жизни больше ничего не угрожает. Дальше.

-- А дальше я пропустил вызов.

-- И Она тебя наказала?

-- Да. Отняла один день. Потом был мужчина, на вид средних лет. Умер, кажется от сердечного приступа... Сегодня сломала себе шею одна пожилая дама, упав с лестницы.

-- А дети?

-- Что значит, дети? -- Улли недоуменно посмотрела на него.

-- Детей не было? Ты перечислил три возраста, кроме детского.

-- Это невозможно.

-- Милая девушка, -- Кристиан снова разочаровано вздохнул, -- ты бессмертник, я спаситель, он слуга. Теперь прими в голову истину, что и дети умирают.

-- Двадцать лет жизни, это закон!

-- Есть иногда исключения из правил. Жизнь после смерти, - одно из них...

-- А жизнь перед смертью? -- Урс спросил и улыбнулся.

-- Тоже.

-- Детей не было. К счастью. Это все.

-- Этого мало. Следующий раз, когда Она выйдет с тобой на связь, поговори с Ней... мне нужно выяснить, где она.

-- Я тебе ничего не обещаю. И о вызовах я рассказал, потому что посчитал нужным...

-- Тогда и я тебе тоже обещаний не даю.

На эту фразу Урс нашел в себе смелость посмеяться. Будто говорили они не о важном.

-- Удивительно, -- Улли пристально уставилась на бармена, все еще не веря в то, что раньше не могла смотреть на этого обычного человека, -- что меня занесло в этот бар. Что Урса тоже. Что ты оказался тем самым спасителем, каким назвался.

-- Но это правда.

-- Я верю. Теперь я тебе верю, Урс, без сомнений...

В глазах таксиста развеялись темные тучи. Кажется, взгляд потеплел, мелькнул ясный, янтарный цвет, и скрылся в полутени плохого освещения.

-- Теперь я хочу знать, -- вдруг сказал Урс, выждав недолгие секунды после Уллиной фразы, -- что ты знаешь о марионетках, о синих стеклянных треугольниках, о воздушных шарах?

Кристиан, усмехнувшись, элегантно приложился прямо к горлышку:

-- Что за бред?

-- Несколько дней к ряду мне снятся сны с одними и теми же участниками. Там есть я. Там есть ты. И там есть мальчишка. Каждый раз во сне ты задавал один и тот же вопрос...

-- Поэтому ты тогда крикнул, что меня знаешь?

-- Да.

-- О твоих снах мне ничего не известно.

-- Тогда как это можно объяснять?

Бармен пожал плечами.

-- Ищи мальчишку и спроси об этом его.


гордость


-- Ты его не попросил... -- она захлопнула дверь машины. -- Я просто не поняла, Урс, всего этого разговора. Я верю. Верю каждому слову. У мира не осталось основ, и смерть можно победить. Отпихнуть от себя на пару десятилетий. Верю про линии, что они есть в каждой спине, как крылья у ангелов и как рога у бесов. Я не поняла только одного.

-- Чего?

-- Ты ему рассказал о вызовах. Он спасет тебя?

Урс пожал плечами.

-- Этот человек ничего не пообещал, видимо еще будет решать, - помогать или нет.

-- И ты его не попросил.

Какое-то время таксист молчал и смотрел на фонарь у входа.

-- Я не хотел...

-- Жить не хочешь?

-- Очень хочу.

-- Понимаю. -- Улли даже удивилась, почему сама раньше не сообразила. -- Он же теперь ее новая любовь. Да, унизительно бы вышло. Сначала просить, а потом быть обязанным и благодарным человеку, который... я не буду продолжать.

-- Ты не поверишь, но Аль здесь не при чем. Он высокомерен.

-- Так он имеет на это право, -- Улли скривила улыбку. -- Он - король человеческих жизней.

-- Кристиан тебе нравится?

Улли не ответила.

-- Ладно, поехали.

Дорога даже стала привычной, настолько часто они были в этом и только в этом баре города. Поздний вечер едва начинался, но они ехали в гостиницу. Возможно, еще придет время, когда оба смогут тратить часы без оглядки на диспетчеров, на вызовы, на городских королей.

Урс ехал и думал. Не смотря на то, что разговор с барменом был лаконичным, убеждающим, даже вселяющим надежду на освобождение от Даты, для него он оказался неприятным и тяжелым. И Урс точно не знал, почему. Но ему казалось, что его насильно привели к неизвестному, но великому, взяли за шею и пригнули к земле. "Кланяйся господину, холоп, ибо от него зависит не что-нибудь, а жизнь твоя! Говори все, что скажет, не груби, а то еще не заслужишь...". Урс никогда не подхалимничал ни одному вышестоящему человеку, какому-то ни было.

Улли тоже ехала молча, размышляя о своем. "Он не попросил... неужели гордость может быть выше страха? Ты - бессмертник, я - спаситель, а он - слуга... кажется, так этот бармен и сказал".

-- Он ошибся. -- Улли сказала это в слух.

-- Кто ошибся?

-- То, что ты вынужден ездить по вызовам, еще не значит, что ты слуга, Урс. Вот, что мне не понравилось больше всего.

-- Не бери это в голову.

-- Если бы ты вчера спросил, нравится ли мне бармен, я бы ответила утвердительно. А сейчас он меня бесит!

-- Может, тебя бесит, что он не проявил достаточного трепета к той новости, что бессмертник сидит за его столом?

-- Может быть и поэтому тоже! -- Улли даже не обиделась на его подколку. -- Нашелся кто-то, кто знает, в какую кабалу мы попали, но и тот, подманивая помощью, хочет, чтобы мы докладывались...

-- Да не думай об этом.

-- А я думаю.

-- Нужно заехать на заправку...


помнишь фокус?


Когда очередная наличность исчезла в окошке кассы, а банкомат рядом выдал еще больше, Улли едва закрыла кошелек. Купюры не крупные. Охолодело. Тучи потемнели сильнее, предвещая очередной осенний ливень, предвестник будущего снега, который Урс мог уже никогда больше не увидеть. Ей стало грустно.

Вернувшись к машине, Улли заметила, что таксист весел. Не то чтобы в открытую, просто вдруг почувствовалось хорошее настроение, спрятанная в губах улыбка, светло-яркий оттенок в глазах. Он и не думал ни о предстоящем дожде, ни о будущем снеге.

-- Покатаемся по городу?

-- А ты хочешь?

-- Хочу хоть что-нибудь сделать для тебя. Это ведь твой город.

-- Да. Но ты тоже здесь вырос?

-- В городе на краю, в его восточной части. Так как, свозить тебя куда-нибудь?

-- А далеко мы с тобой уедем, если задние фары у машины разбиты?

-- Это еще когда мы в пробке торчали...

Урс тронулся с места, и по сторонам мерно поплыли улицы.

-- Давай в автомастерскую заедем?

-- Нет. Сколько ты уже денег на меня потратила?

-- Я счет деньгам не веду. И мне, к слову, от продажи машины твоей не будет ни жарко, ни холодно. Я бы вообще, предпочла, чтобы она у тебя так и осталась.

Улыбка таксиста наконец-то явила себя на свет. Стесненная приятными чувствами.

-- А ты давно видел свое лицо? Так, чтобы глаза в глаза?

-- Когда-то на фото.

-- В такси все зеркала неестественно свернуты, будто кто-то их яростно пытался отвинтить. Почему ты их совсем не снял?

-- Наловчился. В машине без зеркал никак не обойтись.

-- Ясно. А у тебя есть твоя фотография?

-- Были когда-то, все, как одна, - без прямого взгляда в объектив. Всего трижды в жизни мне приходилось сознательно жертвовать собой ради открытого снимка. В школу, в паспорт и на права, -- Урс вздохнул, как будто вспомнил пережитую пневмонию, -- а в последнее время мне было не нужно. И на себя в документах я не смотрю.

-- А зря.

-- А что-то не так? -- Он вдруг озабоченно спохватился, что Улли что-то имела другое ввиду, возможно, намекая, - он совсем потерял человеческий облик.

-- Хочешь на себя посмотреть?

-- Ты взяла фотографии Сезаля с собой?

-- Да. -- Улли уже достала скрутившийся его снимок. -- Остановись, посмотри, любопытно же...

-- Я так, -- он протянул руку.

Девушка отдала ему фото, и стала внимательно смотреть в глаза. Это было не просто так. На этом снимке была еще и Аль. И не посмотреть на нее он не мог.

"Пусть у тебя больше не станет этого пронзительно синего цвета...". Если Аль теперь была не при чем, если Урс не лгал, если он действительно хотел справедливости... "Не нужно неба в глазах...". Таксист схмурил брови, разглядывая фото в неярком освещении салона, потом усмехнулся и бросил взгляд на дорогу... а после... Урс снова посмотрел на нее. И закрыл глаза.

-- Урс? -- Еще долгих секунд пять до нее доходило, что такси все-таки на дороге, а он даже не поворачивает в ее сторону головы. -- Урс!

Улли схватилась за руль, а сердце подскочило к горлу.

-- Урс! Только не это! Какая же я дура... Только не сейчас!

Он вздрогнул от крика.

И через несколько метров машина остановилась у обочины.

-- Не может быть...

-- Зачем ты так?! Ты напугал меня! Проклятая фотка!

-- Фотка? -- Он равнодушно вернул снимок. -- Это не она, я почувствовал...

И серый цвет становился то чуть темнее, то светлее, то вкраплял в себя оттенки карего и зеленого, словно определяя на ощупь, - что же он почувствовал?

-- Что?

-- Все. Вокруг себя.

-- Что вокруг себя?

-- Это странно... подожди, я сначала сам разберусь.

Они снова поехали, снизив скорость почти до минимума. Дорога из города на краю была не сильно оживлена даже в субботний вечер, но Улли не могла не побелеть, когда увидела, что таксист опять закрывает глаза, засыпает, отключается, едет в слепую...

-- У-у-урс... не надо так делать...

-- Не мешай.

Такси не виляло, его не заносило пока что на встречную полосу. Руль под расслабленными ладонями не подавал даже намека на движение.

-- Сейчас разобьем и передние фары...

-- Не разобьем.

-- Ты, правда, закрыл глаза, или притворяешься?

-- Правда. Помолчи пока.

-- Ты не один в машине!

Машина в ответ стала потихоньку набирать скорость, потом сбавлять, потом перешла на другой край, ближе к разделительной полосе.

-- Она может развивать сильную скорость...

-- Меня, пожалуйста, высадите... где, - не важно.

-- Больше, чем указано на спидометре.

-- Будь ты проклят вместе с этой старой колымагой. Если тебе вдруг очень захотелось играть со смертью, пожалуйста, только без меня.

Урс снисходительно открыл глаза, обычно повел машину. Ничего не стал больше говорить. Улли понадобилось несколько минут настороженности, прежде чем она снова смогла откинуться на спинку своего сиденья.

-- Помнишь фокус? -- Вдруг спросил Урс.

-- Я тебя ненавижу.

-- Я, кажется, должен попросить у тебя прощения.

-- Прощаю.

-- За тот случай.

-- За какой случай?

-- С дверью.

-- С...

-- Точно не скажу, но может статься, что это я не захотел отпускать тебя из машины. Это случилось помимо воли. И мотор глох. И завод сработал...

-- Почему ты не захотел выпускать меня из машины?

-- Спроси что-нибудь попроще.


страна без печалей


Дороги - непредсказуемость всего города. Железные люки повсюду, как закупоренные кротовые норы, а асфальт местами дробится и крошится, словно гречневая крупа. Ливень, упавший, как стена с неба, почти мгновенно пустил по каждой улочке потоки себя самого, пузырящегося, пенящегося, мутного от смеси с воздухом. В этой стене светились огни, то красные, - стоп сигналов и светофоров, то желтые, - когда замирало движение, то белые, - от мерцающих дорожных фонарей...

На пределе, тараном, рассекая вертикальную воду, лавируя между медленными машинами, накрывая их стекла капюшонами луж, такси мчалось, будто хотело обогнать свет. Внутри почти не было слышно ни звука улицы, - гудел, как шмель, мотор, доносилось шуршание, посвистывала на своем креплении рация, но не произносила ни слова.

-- Пусть только попробует, -- угрожающе сказал Урс, в один миг уклоняясь от препятствий на дороге. -- Пусть только сунется ко мне!

Скорость была его, дорога была его, машина была его. Все трое необъяснимо подвластные воле водителя, подчиняясь и ему, и друг другу, сочетались в самую сумасшедшую гонку.

Ни за кем. Ни от кого.

И это нечто вдохнуло в Урса такую сильную надежду на жизнь, что она превращалась в уверенность.

-- Будет и завтра! И послезавтра! И много лет впереди! И больше никому ничего не стоит доказывать...

Улли улыбалась, про себя, восхищенно смотря на изменившегося в лице Урса. А город мчался незамеченным, - мимо и мимо. К ней тоже от этой гонки начинало приходить чувство, что еще чуть-чуть и вокруг будет нечто иное. Вот сейчас, как из тоннеля, они выскочат в прекрасную солнечную страну без печалей, еще секунда и такси пробьет грань между чувством реальности и чувством мечты. Сольет воедино. И они будут еще и здесь, и уже и там.

"Это так похоже... на полет. На будущий полет... совсем немного усилий, еще несколько шагов, и крылья тебя поднимут. Уже слегка приподнимают. Уже чувствуешь тяжелый ветер под ними и легкую землю внизу! Последнее перышко до невесомости..."

-- Совсем чуть-чуть... -- произнесла она уже шепотом.


до самого четверга


Дождь не прекращался даже ночью, даже когда они медленным ходом возвращались в свою гостиницу. Над столицей навис тяжелый фронт осенних осадков, и как сказал метрдотель, подавая им номерки:

-- Плохую погоду обещают до самого четверга...

До четверга, значит, до четверга. Поднимаясь на лифте на третий этаж, Улли сказала Урсу:

-- Странно, но не смотря ни на что, для меня сегодня был хороший день. И хорошо, что по городу поездили просто так, без причины.

-- Если честно, то я думал, что ты начнешь вырывать у меня руль и жать на тормоз...

-- Я бы так и сделала, если бы ты продолжал свои эксперименты с закрытыми глазами. А сколько ты уже водишь?

-- Лет восемь, точнее сказать не могу.

-- О другой профессии никогда не мечтал?

-- Нет. Мне эта нравится.

Выйдя из лифта, пока шли до своих дверей по коридору, Урс успел спросить Улли лишь об одном:

-- А на кого ты училась в лицее?

-- На историка... с самого детства хотела докопаться до своих корней.

-- Но это раздел мифологии, или религии.

Она улыбнулась, кивнула, что поняла его шутку, и зашла к себе.


чтобы смерть пришла ко мне


Это был только сон. Обычный, какие снились ему и раньше, до прихода Спящего и ребенка, до прихода синих стеклянных треугольников, до прихода в его голову Кристиана, - короля жизней. Урсу снилось лето незапамятного года, загородный дом, старший двоюродный брат рисовал непонятную картинку. На вопрос, что ты рисуешь, он серьезно ответил, - свою смерть. И бормотал под нос стишок...

"Откуда?" Урс вдруг в своем сне стал взрослым, подсел к нему за стол, и стал прислушиваться. "Я когда в летний лагерь ездил. Там меня песенке-заклинанию научили..."

Во дворе загородного дома стали падать листья, сразу зеленые, не желтея, покрывали точно такую же траву.

Я не верю ничему,

Я не верю никому,

Я не верю ни во что,

Потому что...

Я не верю в эту боль,

Я не верю в эту роль -

Не хочу играть в ничто,

Потому что...

Потому что, что хочу

Никогда не получу,

Заплачу я палачу

День...

Чтобы смерть пришла ко мне

Не на плахе, не в петле,

Не на вороном коне

Тень...

Мне преграды нипочем,

Я своим щитом - плечом

И рукою, как мечом

Отведу все...

"Почему меня не отправили этим летом в детский лагерь? Тогда бы я знал это заклинание до конца...".

-- Урс, проснись, пожалуйста... Урс.

Таксист открыл глаза, но по-прежнему видел только темноту. Улли тыкала пальцем в его плечо.

-- Почему ты все равно спишь в одежде?

-- Что-то случилось?

Еще несколько секунд понадобилось ему спросонья, чтобы понять, - Улли говорила совсем рядом с ним, справа, не из кресла, ни у двери, ни у кровати. А забравшись в постель, и сев, по-видимому, у самого изголовья.

-- Мне там страшно. И я должна объяснить тебе, почему.

Он протянул руку в сторону лампы на тумбочке, но передумал включать свет. Урс смутился такого неожиданного положения. Ему оставалось подтянуться, только сесть, как и она, на кровати, растереть ото сна лицо и сказать в темноте:

-- Если это так срочно, что не могло подождать до утра, то объясняй.

Он хотел сделать насмешливый голос, но вышло нечто несуразное, стесненное, немного ленивое в своей бодрости.

-- Я сюда вернулась, и стала вспоминать разговор в баре. Когда он сказал про детей, помнишь?

-- Помню. Страшная вещь.

-- Да. Я не смогла об этом не думать. Если это правда, то меня могло не стать и до двадцати лет. Я ведь только в последние года три стала мыслить о смерти. Раньше я заботилась только о том, чтобы меня не обнаружили... но вот, как только стал подходить срок, я начала бояться. Раньше не боялась, понимаешь?

-- Не совсем.

Урс стал сосредоточенно слушать, понимая только одно, - это что-то важное для нее.

-- Ладно, и не нужно понимать. В этом только мне необходимо будет разобраться... Так почему ты спишь одетым?

-- Удобнее. -- Урс поджал ноги. -- Я только в машине спал, не привык ни к пижамам, ни к... Ты мне так и не объяснила, что вдруг стряслось?

-- Знаешь, сколько сейчас времени?

-- Нет.

-- Половина первого ночи. Я выдержала только полчаса этого кошмара.

-- Какого кошмара?

-- Глаза закрою, а вдруг случится короткое замыкание? Пожар в номере, и я задохнусь, даже не успев проснуться? Или... этаж обрушится.

-- Из-за чего?

-- Непрочная конструкция здания... подземный толчок. Да мало ли что! Вообщем, я одна в номере больше не могу.

-- Ты и раньше так думала, или только сегодня?

-- Я часто так думаю. Оно само в голову приходит. И еще я не могу нормально спать, у меня вместо сна жуткое чувство накатывает. Но сегодня особенно. Сегодня... сегодня уже наступило. Уже тридцать минут, как наступило!

-- А что - сегодня? -- Боязливо спросил он.

-- Моя Дата, - сегодня.

-- Что за чушь? Почему?!

-- А ты не догадываешься? -- Улли слегка подскочила, так что качнуло на пружинах и Урса. -- Это некая последовательность... Сначала был старик, потом юноша, потом не знаю, какой вызов был пропущен, потом мужчина. Теперь, вчера утром, умерла пожилая женщина. Значит, следующей будет девушка. Это буду я. Уже сегодня.

-- Улли, -- он не удержался от смешка, -- ты была в самом первом вызове. И кто вообще надумал тебе такую последовательность, может, завтра будет снова какой-нибудь парень?

-- Не смейся, -- зло сказала Улли. -- Не смейся... я знаю, о чем говорю.

-- Ты не можешь знать.

Он вздохнул, спустил ноги на пол и пошел в ванную. Там он зажег свет и включил холодную воду. Умылся. Через дверной проем, освещавшим часть номера, виднелась хмурая Улли, обнявшая вторую подушку, и смотрящая в его сторону. Он отвернулся, умылся еще раз. Закатанные рукава рубашки, как и сам ее выпущенный подол, изрядно помялись.

"Да, спать в одежде плохо...".

Урс выключил свет, в полнейшей темноте вернулся в комнату, но устроился теперь в кресле.

-- Если ты все-таки боишься, можешь, конечно, остаться, но, думаю, что ты ошибаешься.

-- А почему ты снова не ложишься?

-- Не буду тебе мешать. Я привык спать в кресле, как в такси, мне даже будет удобнее.

-- Ты испугался, что я пришла?

-- Я успел подумать, что случилось что-то серьезное... не бойся, Улли, сегодня не твой день.

В наступившей тишине, он долго не мог услышать, чтобы она устраивалась спать. Ни звука, ни шороха, и никакого продолжения разговора.

-- Переспи со мной, Урс.


убью!


Его сердце ухнуло куда-то в глубину, а потом вернулось, с такой силой, будто с самого дна вырвался на поверхность огромный воздушный шар, как взрыв, - помимо воли хозяина взволновав всю поверхность моря. Урс поджался в своем кресле, понял, что оставшиеся капельки на лице моментально высохли, и ему снова очень хотелось умыться холодной водой.

-- Спокойной ночи, Улли...

-- Ты слышал, что я сейчас сказала?

-- Слышал. А ты слышала, что я тебе ответил?

Он остался в кресле, и остался в самом себе, не вскочив, чтобы куда-нибудь убежать от этого разговора, и уняв свое объяснимое смятение эмоций.

Улли прикусила губу. Такой холодный тон послышался с его стороны, что она пристыжено замолкла. Сейчас стоило или уйти к себе, или молчать дальше и попытаться заснуть, чтобы завтра и не вспомнить о своем несдержанном языке. Девушка была уверена, что и сам Урс утром не обмолвится ни словом. Но Улли, посидев еще немного в молчании, подумав о происходящем, нашла в себе чувство, способное повторить попытку...

-- За все, пусть короткое, время нашего знакомства, ты не сделал ни одного непристойного предложения, даже ни на что не намекал, ни разу. Сейчас ты убрался от меня подальше, спокойно отвечаешь отказом, но я никогда не поверю, хоть сделай свой голос металлическим... не поверю, что когда я в твоей постели прошу тебя о таком, твое сердце не сделало хотя бы на один удар больше положенного. И я помню твой взгляд, увидевший чужой поцелуй. Теперь скажи мне, что это не так, и я уйду.

Урс покраснел, почувствовал что покраснел. Уставшее от долгого одиночества тело не просто что-то там нашептывало ему о согласии, а ощутимо крутилось внутри вереницей непрошеных мыслей о губах, о тепле, о запахе нежной кожи, о самых желанных прикосновениях друг к другу.

-- Не в этом дело, Улли. Я же хорошо понимаю, что тебя сюда на самом деле привело. Я как я тебе не нужен, или не твои это слова? Какая разница, кто на моем месте? Парень, которого я вместе с тобой забрал из "Крепости", или фотограф, с которым ты познакомилась все в том же баре?

-- Что за бред?

-- Ты придумала эту Дату, накрутила страх, и пришла ко мне, только потому, что рядом никого не осталось... теперь скажи мне, что это не так, и можешь уходить.

Улли распахнутыми глазами смотрела в его сторону. Она вцепилась пальцами в подушку, и еще не могла понять, что говорит, но уже выкрикнула:

-- Придумала Дату?! Накрутила страх?! -- Ее голос на время прервался, сделав глубокий вдох. -- Ты видишь сны, что мне не дано... ты все это время жил без оглядки на подозрительный взгляд, или на подозрительный вопрос, на подозрительное замечание. И ты, как и всякие другие, жил дольше меня не только по годам, но и по свободе!

-- Это не так...

-- Так. И если ты, Урс, такой умный, что высказываешь мне, почему я пришла, то и меня послушай. Я знаю, почему ты отказываешься... Тебя еще трясет от ужаса моего бессмертия! И тебя все еще трясет от твоей ангельской любви, которая не стала тебя пользовать только потому, что срок годности короток!

-- Улли... я...

-- Тебе легко мне было все высказать? Я тоже умею говорить, не хуже. Не хочется тебе, видите ли, быть вещью, громоотводом от страха, покрывалом на одну ночь?! Хочешь сказать, что меня ты воспринимаешь иначе? Считаешь меня циничной, тогда и сам в этом признайся...

Все, что она наговорила, - быстро и торопясь, чтобы ее вдруг не перебили, обожгло Урса довольно хлестко. Он даже перестал разбираться, что в нем сильнее бунтует, воскресшее из пепла лет желание, или ярость от ее высказываний.

-- Улли, вернись к себе. Если ты будешь продолжать кричать, я выведу тебя силой...

Она зло засмеялась:

-- Да ты и не приблизишься ко мне. Ты побоишься ко мне прикоснуться. -- Улли встала в полный рост на постели. -- Хочешь доказательств? Подойди сюда. Подойди...

-- Ты похожа на затравленного зверька...

-- А ты на мертвого человека... Да! Ты умрешь в среду! А я сдохну сегодня! И если тебе от этого только смешно, то убирайся отсюда сам. Из моего номера, это оба, - мои номера!

Урс почувствовал какое-то облегчение. В самом деле, почему бы ему самому не убраться обратно в свою машину.

-- Как скажешь, Улли, -- он поднялся с места, все еще чувствуя повсюду в своем теле скрученные пружинки мышц, -- как скажешь...

Он еще и не дошел до двери, как она, ориентируясь на звуки шагов, швырнула в его сторону истерзанную подушку. Следующая влетела в его плечо, когда полоска света из коридора четко осветила фигуру.

-- Дурак! Я тебя сама убью, собственными руками! Убью!

Подушки кончились, Улли спрыгнула на пол, и подняла свой гостиничный тапок. В третий раз он успел увернуться.

"Действительно, дурак..."

Урс захлопнул дверь, не перешагивая порога.


нет, и не будет


Дождь за окном все так же равномерно шумел. Не различалось звуков его соприкосновения с кронами деревьев, с асфальтом, с землей, со стеклом или карнизом, -- все было одной мелодией. Тихой, усыпляющей, темной и бархатной, как чернила.

-- Почему ты молчишь?

-- Обещай мне, -- она вздохнула, -- что завтра ты не отойдешь от меня ни на шаг... и даже если твоя рация продиктует вызов только в твоих мыслях, ты мне скажешь об этом.

-- Обещаю.

-- Обещай, что завтра ни разу не усмехнешься моим опасениям...

-- Хорошо.

Улли приподнялась на локте, и потянулась, чтобы включить лампу. Урс успел ее задержать.

-- Лучше без света.

-- Почему? -- Она удивленно повернула к нему голову. -- Я хочу посмотреть, какого цвета твои глаза...

-- Не надо.

-- Почему не надо?

Урсу не хотелось, чтобы она смогла увидеть и понять то, о чем он не решался сказать ей словами.

-- Потому что я не хочу.

-- Какого они цвета? Скажи вслух.

-- Ты все равно не поймешь...

-- Но они точно не синие, да?

-- Синие?

Улли легла ничком, потом приникла к нему.

-- Не хочешь, не надо, мне не нужно объяснять, что ты никогда не будешь смотреть на меня так, как смотрел на нее.

У Урса в груди встрепенулись и запорхали большекрылые бабочки счастья.

-- А ты ревнуешь?

-- И не мечтай, -- серьезно ответила Улли.

-- Синий, - цвет боли. Этого цвета больше нет, и не будет.

"Нет, и не будет..."


последняя надежда


Улли отпустила свое такси, и взошла по ступеням "Крепости". Было заперто.

Злосчастный фонарь горел и ночью, и днем, и даже попадающий на него тусклый моросящий дождь утра не проникал за створки, и не мог погасить живого огня. Символ непрекращающейся жизни. Девушка прикурила, постояла под зонтом в ожидании, что кто-то появится у этих дверей к одиннадцати часам. Но никого не было. Ее окурок уже целенаправленно полетел в сторону валявшегося на сыром тротуаре.

"Бармен курит и возле своего бара..." Больше не в силах ждать, Улли постучала в дверь. "Поэтому может случиться, что он здесь же и живет". Постучала сильнее.

-- Я все равно не уйду! Откройте!

Глаза Улли были опять тщательно подведены и родинка нарисована. Она этой ночью совсем не сомкнула глаз, даже тогда, когда Урс уснул в предрассветных сумерках, у нее не было смелости на сон. Она бы не позволила такой ночи завершиться уничтожающим провалом в ничто, в саму бездну черного мироздания... И решение о скорой поездке пришло в голову без сомнений. Теперь Улли здесь, и ей всего лишь нужен был Кристиан.

-- Открывайте! -- Она пробарабанила в дверь кулаком.

Дверь открылась. На пороге показался не бармен, а смутно знакомый на лицо человек.

-- "Крепость" сегодня закрыта до шести вечера...

-- Я пришла к Кристиану.

-- Зачем?

-- Это тебя не касается. Так впустишь?

-- Подожди... -- дверь снова закрылась, и через минуту человек вновь оказался на пороге. Теперь он сделал шаг назад. -- Проходи.

Внутри на всех столах, кроме одного, вверх ногами покоились стулья. Барменская стойка была вычищена до блеска, и штабеля бутылок на задних полках стояли ровно, были полны и не распечатаны. Сам бармен сидел за свободным столом, он сгребал в одну стопку ворох бумаг, и бросил в сторону Улли любопытствующий взгляд.

-- Садись, Горо, допивай свое пиво... -- Кристиан обратился к человеку, который в кафе застрелил раненого водителя. -- Дела потом закончим.

-- Я подожду.

-- А я тебя помню, -- Улли без приглашения села рядом, стащив с ближайшего стола третий стул для себя. -- Ты человека убил. Из того пистолета, рукоятка которого выглядывает из-за пиджака.

Она повесила сложенный зонт на спинку, и расстегнула пару верхних пуговиц куртки. Горо улыбнулся, поправил свой пиджак, но ничего не ответил ей:

-- Кристиан, так значит, девушка посвящена в род твоих занятий?

-- Я была в кафе. И да, я знаю, что вы делаете. Мне нужны гарантии...

-- Какие гарантии? -- Бармен повернул листки тыльной стороной вверх, чтобы незваная гостья не прочитала мельком ни строчки.

-- Вытащи его.

-- Урса?

-- Его Дата в среду. Заберите его прямо с двенадцати, спрячьте где-нибудь, где безопасно...

-- Это невозможно, девушка, -- Горо встрял в разговор, и укоризненный взгляд хозяина "Крепости" его не остановил. -- Если он не столкнется со своей смертью лицом к лицу, то через пять дней заснет и не проснется...

-- Отчего?

-- Если б я знал? Его забрать нельзя, его можно только пасти каждую минуту.

-- Хорошо. Только вытащи его, Кристиан. Я не просто прошу, я готова платить деньгами. Деньги нужны всем и всегда.

Тот лишь усмехнулся.

-- Я не стану этого делать.

-- Не станешь? -- Улли смерила его взглядом. -- Ты даже не знаешь, сколько я тебе предложу...

-- Кристиан, нам деньги совсем не помешают...

-- Помолчи, Горо.

-- А на что содержать все?..

-- Помолчи.

Горо недовольно замолчал, но послушно продолжил пить свое золотистое пиво. Его запах будил в Улли тошноту голодного утра.

-- В чем дело? Ты что, решил, что ему не стоит продлевать жизнь?

-- Именно.

Улли заволновалась, она была уверена, что он согласится.

-- Если будет нужно, я разорю и своих родителей... моя семья очень богата. Очень!

-- Можешь сказать о моем решении ему. Я не пошлю ни одного человека.

-- Но почему?! -- Улли внезапно задохнулась. -- Ты вчера едва ли не пообещал!.. Я уже была уверена, что ты пообещал, и пришла к тебе за гарантией...

-- Тебе это зачем?

-- А почему нет, Кристиан? -- Горо опять не выдержал.

-- Потому что я так решил.

Улли застыла, глядя в его лицо. Черны брови, черные волосы, глубоко посаженые глаза, матово-карего цвета, и губы - тонкие, всегда поджатые и строгие. Такой мог быть апостолом и вести за собой миллионы, а мог быть и демоном, гонящим эти миллионы впереди себя...

Она поднялась с места, и у нее задрожали руки, когда она попыталась застегнуть обратно свои верхние пуговицы.

-- Почему ты так решил? Тебе нужна смерть твоего преемника из-за этих вызовов? Ты хочешь так добраться до Нее великой?!

-- Город следит за вашими поездками. Если Урс сможет поговорить с Ней и что-то выяснить, я буду только ему благодарен. Он очень поможет. Но спасти я его не могу, мне жаль...

-- Почему? Почему?!

Кристиан спокойно молчал, и Улли заметила, как его взгляд перешел к ней за спину.

-- Потому что я попросила...

Аль стояла, отодвинув занавеску, в проеме между залом бара и служебной комнатой.


оставьте его в живых


-- Это нужно мне, и он дал мне слово. Подробности знать не обязательно, и твои деньги нам не нужны... даже очень большие деньги.

Улли сощурилась. И улыбнулась, устремив все черные пики своего взгляда к ее красивому бледному лицу.

-- Ах, вот оно что...

-- Это старая история. И наши с ним отношения.

-- Ты сама когда умрешь? -- Хладнокровно спросила Улли, она успокоилась и руки перестали трястись.

-- Посторонним я об этом не говорю.

-- Или тебя уже вытащили из этого капкана?

-- Если это все, зачем ты сюда приходила, то можешь собираться обратно.

-- Подумай над моим предложением, старая история... -- улыбка с ее лица не сходила. -- Он еще молод. Оставьте его в живых...

-- Уходи, -- сказал Кристиан.

-- Пожалуйста...

Ответа не последовало. Улли повернулась обратно к столику, посмотрела сначала на бармена, потом на Горо. Он один смотрел не на нее, а в сторону, словно ему было стыдно за своих начальников. Улли это поняла.

-- Ты хороший парень, Горо... -- она дотронулась холодной ладонью до его плеча и наклонилась ближе к лицу, -- ты здесь единственный настоящий человек. Ты должен это знать. Можно, я тебя поцелую?

Горо хмыкнул, обескуражено глядя Улли в глаза.

-- Зачем?

-- Можно? -- Она сомкнула ресницы, поцеловала его в губы, сдерживая вдох хмелевого запаха. -- Спасибо, милый...

Улли развернулась, и вскинула обе руки. Нажала на курок, не раздумывая.


когда?


Со скрученными запястьями, совершенно безвольная от боли, Улли только и могла, что выхрипывать в воздух одну единственную фразу:

-- Жаль... как жаль...

Кристиан ей выстрелить дважды не дал. Пистолет отлетел к входным дверям, Горо пихнул ее в спину. Аль скрылась в комнате, даже не поцарапанная отколовшимися от косяка щепками. Улли промахнулась.

-- Жаль... -- заломив ей руки, заставив подняться с пола, бармен тряхнул ее со всей силы. Она ответила: -- Ударь, если хочется... но мне все равно жаль.

На его лицо нельзя было взглянуть. Девушка сглотнула холодный комок, и поняла, что это уже действительно не человек, а нечто, полное каменности, ярости и силы. Кристиан колебался, от нечеловеческих чувств избить ее, к сдерживающему чувству вышвырнуть вон. Последнее взяло свое, он схватил ее вещи, и поволок ее за руку к выходу. Вытолкнув Улли с крыльца, сам он спокойно спустился по ступенькам, и дожидался, когда она встанет со своих разбитых колен.

-- Что ты можешь понять?! Кого ты можешь судить?!

Она попятилась от его крика.

-- Никто ничего не должен! Ни ему, ни тебе!

Вокруг, как-то разом потемнело. Стал ярче светить огонь, не смотря на то, что его непроницаемо окутывал дождь. И Кристиана тоже. Все было черно, глаза провалились под тенью бровей, скулы обострял бледный отблеск, а зубы, сцепленные в почти неудержимой ярости, с шипением пропускали через себя голос. Улли даже казалось, что он исходит уже не от самого бармена, но и со стороны.

-- Каждый неизбежно познает смерть! И люди, и бессмертники, и такие, как я! Забудь сюда дорогу! И не приходи никогда!

Она зажала уши, но эхо города проникло в ее голову. Под ногами дрогнула улица, от каждого дома донесся отраженный крик...

-- Когда!.. Когда!... Да!.. Да!.. Да-а-а!..

Промокшая до нитки, Улли сидела на бордюре, а ее сумка и сложенный зонт мокли посреди дороги. Темно не было, было очень пасмурное воскресное утро, запертые двери "Крепости" и ни одной живой души рядом.

-- Когда? -- Она проклинала этот вопрос, потому что слишком часто его задавала себе. -- Когда?

"Если сегодня? Вызов Урса будет к девушке, лет двадцати, и приедет он уже в лучшем случае, к трупу... Этот Горо там мог застрелить меня с той же легкостью, как застрелил и водителя. Неужели я сама могла нажать на курок?"

-- Когда?

"Если сегодня? Тогда мне не придется видеть гибель таксиста... я уйду раньше него, так и не сумев ничем помочь. Деньги и тушь... -- она посмотрела на свою сумку. -- Тушь спасает меня, а его я хотела спасти деньгами..."

Поднявшись, собрав свои вещи, Улли пошла вдоль дороги до первой же попутки.

"Если сегодня? Пусть тогда ночью... пусть еще будет полный день. Пусть будет время позвонить из гостиницы родителям..."


скоро вернусь


Урс не знал о ее мыслях, он даже не знал, что она ушла из номера, оставив только записку "Скоро вернусь" и, повесив на ручку двери "Не беспокоить". Время подходило к полудню, мелодично отзванивало каждый час и каждые полчаса, но он не просыпался.

Это были редкие часы. Забвение от всего, что было не нужным. Забвение от всего, кроме заполненности сердца, кроме пережитого ночью, кроме звенящей струнке в теле, заглушившей предчувствие смерти...


двадцатый этаж


Улли зашла в гостиницу, взяв свой номерок. Пошла к лифту. Двустворчатые двери беззвучно сошлись, и кабина стала подниматься выше. Как только святящиеся циферки перескочили с "три" на "четыре", она нажала кнопку своего этажа еще раз.

Но опередивший ее чей-то вызов, командовал о подъеме, и Улли уже с беспокойством смотрела на табло, высветившее двадцатый этаж. Она боялась лифтов, боялась в них застрять и сорваться. Поэтому выше третьего никогда не селилась...

Наконец, он остановился, безразличный к уллиным страхам, и снова развел двери для того, кто ждал на высоте.


вызов


Как сигнал бедствия по слабой радиоволне, как голос в телефонной трубке, сквозь гудки занятой линии... тревога передалась Урсу, одним сильным ударом по линиям, входящим в спину. Словно дернули в нем все жилы, словно хлестнули черными вожжами, словно нити послушной марионетки попытались вырвать одним резким движением.

Его скрутило от боли. Он схватился за голову, внутри которой уже шипели помехи рации, вызывая семнадцатого по адресу его же отеля. И отпустило... Урс, не в силах отдышаться, приподнялся на локтях, и только тут увидел, что Улли рядом с ним не было.


падай же...


Отчаянье слабеет, едва спасительная иллюзия, или спасительный инстинкт находит хоть малейшую лазейку для выхода. Хоть малейшую надежду на чудо избавления от этой безысходности. Но порой именно отчаянье пробуждает в человеке такие силы, которые никогда бы не проявились в нем, если бы не оно.

Улли ее ощутила. Эту силу. Даже нашла в себе удивление, как можно было так бояться раньше смерти в лифте, когда это было только возможностью, и так не бояться этого сейчас, - когда кабину тряхнуло, когда полупогас свет, когда что-то наверху заскрежетало противным металлическим звуком. Эта сила не давала ей бояться. Отрезала все, как тонким скальпелем, настолько острым, что не почувствовалось ни боли, ни вообще движения лезвия.

И одновременно Улли знала, - что это такая ловушка, которая никогда не выпустит ее живой.

Снова тряхнуло. Она взялась за поручень, который на уровне пояса крепился к стенкам. Ждать. Только ждать эти считанные секунды, а потом ощутить тошноту невесомости, падения, и того самого не существования, к которому она успела привыкнуть во снах.

-- Всевышний, прости меня... прости меня... прости меня... прости...

В другом углу, зажавшись с коленками на полу, сидела девушка, вызвавшая лифт на свой двадцать первый этаж гостиничного небоскреба. "Это ее Дата сегодня, -- подумала Улли, -- но погибнуть нам судьба вдвоем". И она - тряслась, она бормотала эти бесполезные молитвы... снова тряхнуло, и настолько сильно, что подогнулись колени, и противная тошнота прыснула в горло свой едкий вкус. Холодный пот Улли почувствовала на своем теле. Он промочил ей кофту на спине, выступил на висках и на заледеневших ладонях. Осенний дождь, который успел намочить ей одежду и голову, пока она сидела у "Крепости" казался в воспоминаниях теплым, и сейчас его влажность, пропитавшая Улли, запахла жизнью, миром, существованием. А озноб, - как соленый лед, овеял подступающей гибелью.

-- Прости меня... прости меня, милый мой. Мы сегодня увидимся, мы сегодня увидимся, сегодня...

Секунды длились долго. Так долго, что стали минутами. А сила была не бесконечной, она была непрошибаемой, но она не могла выдерживать ожидания.

"Ну падай же, пока мне нестрашно... падай!", -- Улли решительно топнула ногой. Кабина не шевельнулась, а девушка в углу завыла. Такое холодное, такое приятное бесстрашие царило в душе, что Улли не узнавала ни своих мыслей, ни своих поступков, и эти мгновения освещали ее сердце отчаянным и жестоким счастьем. Ни при какой другой угрозе ее жизни, она такого не испытывала. А теперь, наконец-то она и ее страх сошлись, увидели друг друга в лицо... Она великая слишком долго терзала душу, чтобы сейчас иметь над ней власть. Улли натерпелась, намучалась, умирая каждую ночь, каждый день испытуемая Ею, а теперь, - она здесь...

Ее жизнь ушла в забвение. Это не нужно. Этого нет на смертном одре. Улли не могла даже вспомнить имена матери и отца, не могла вспомнить существование Урса, не могла теперь вспомнить где она и зачем пришла сюда. Один на один. Смерть и бессмертник. И это не битва, это преклоненные колени гордой жертвы перед надменным палачом, это взгляд побежденного в глаза победителя, и последний оскал зверя под ножом охотника...

Уллин взгляд упирался в лампу на потолке. Материальную, мерцающую, потрескивающую от скачков тока.

-- Падай же...

Она никогда прежде не ощущала эту разницу. Ее вес, ее телесный вес, который даже ветер сновидений истончал за пару мгновений, ее маленькое тело, легко носимое и уязвимое, ее сердцебиение, ее тепло, ее дыхание, - все это вмещало Душу. Душу, - без границ, без берегов, без мер и величин. Необъятную, непостижимую, собирающую себя из звездной пыли, создающую и поглощающую саму себя вселенную, простирающуюся дальше, чем способно понять сознание...

-- Падай же...

-- Прости!

-- Падай же... -- шептала Улли. -- Падай...


девушка


-- Сории-ли, милый... прости меня, милый мой, прости ради всего святого...

В заглохшей без движения кабине, сквозь глухоту Уллиного безысходного сражения, прорезались эти слова. Это причитание, похожее на бред, на разговор с невидимым призраком.

-- Если бы я только знала, если бы знала... если бы мы с тобой сказали друг другу... мы бы с тобой жили целых два года... Мы бы два года жили!

Она повернула к ней голову. Девушка спрятала лицо в угол, ладонями скользила, поглаживая, гладкие стены. Волосы у нее были длинные, медные, собранные в свободную расслабленную косу.

-- Я не могу поверить, что ты умер раньше меня... не могу поверить, что убегала от тебя. Но я же не знала, как я могла знать? Прости... Сории, милый...

Она будто обнимала его сейчас, выказывая всю ласку своего прикосновения бесчувственной поверхности.

-- Я бы никогда не уехала. Я только не хотела причинять тебе боль. Я заставляла тебя молчать... я заставляла молчать себя... я тебя люблю, ты слышишь? Мы сегодня увидимся... и там я скажу тебе, что люблю. И ты простишь меня за мое молчание. Мы будем с тобой рядом на этой земле, и будем рядом на небе...

-- Не будете. -- Улли не смогла больше молча слушать ее рыдание. Ее перевернутое чувство обратилось к чужому страданию. -- Он жив, твой Сории-ли. Могила с его именем скрывает в себе другого человека...

У девушки вздрагивали только плечи. Рука застыла, безвольно опустившись вниз, и все еще не понимая происходящего, она подняла голову, обернулась на уллин голос. В глазных впадинах, укрытых сумеречными тенями, читалась только изломанная линия бровей, - мука услышанного.

-- Его увезли из кафе возле дома, и теперь он в больнице.

Лифт не двигался, даже перестал доноситься сверху металлический звук скрученных канатов и винтов. Такая была тишина, что становилось в ней вязко.

-- Он обманул... меня? Зачем...

-- Он не обманывал. Он всего лишь не умер в свою Дату. Он будет жить дальше.

-- Он...

-- А мы с тобой нет. У тебя Дата, и ты заберешь меня с собой, вместо него. Удача.

-- Этого не может... может быть...

-- Поверь в это и побудь эти несколько минут счастливой.

-- Прости меня... -- она снова заплакала.

А Улли облокотилась на поручень.

-- Падай, пока мне не страшно...


лифт


Босой, в штанах и наспех накинутой незаправленной рубашке, Урс успел сотню раз нажать негаснущую кнопку лифта. Потом кинулся к лестничному пролету. В холле было спокойно. Ничего тревожного. Метрдотель за своей стойкой и несколько постояльцев удивленно уставились на него, когда он выскочил в залу и стал бегло осматривать окружение.

-- Вам что-нибудь нужно?

-- Нет... нет, не нужно.

-- Простите, у нас нельзя в таком виде...

Урс немного отдышался.

-- Сейчас уйду.

Но он не уходил, а продолжал стоять, не зная больше, - куда бежать и что делать. Гостиница огромна, на первом этаже были кафе и рестораны, прачечные, магазины, игровой клуб. "Может, она у машины, в подземной автостоянке?". Едва он хотел развернуться и помчаться туда, как громкий голос возмущенной женщины раздался на весь холл:

-- Безобразие! Я уже десять минут пытаюсь вызвать лифт! Что у вас за беспорядки? Не в моих годах подниматься по лестнице.

-- Одну минуту, сейчас разберемся...

Урс насторожился. Лифт... лифт...

Девушка-администратор взяла трубку телефона, что-то спросила и еще какое-то время ждала.

-- Виноват, -- метрдотель уже в нетерпении подошел к Урсу, извинительно глядя на окружающих, -- но у нас нельзя в таком виде.

-- С кабиной лифта что-то не в порядке, -- раздался ответ девушки, -- он застрял между этажами. Сейчас я вызову ремонтников, и мы все наладим. Одну минуту.

-- На каком этаже?

-- Между двадцатым и девятнадцатым, приблизительно.

Урс снова скрылся за дверью, ведущей на лестницу.

Двадцатый этаж. На половине пути у него уже нестерпимо горело в боку и кончалось дыхание, но он все равно перескакивал через две или три ступеньки сразу. Несколько человек, которые тоже не дождались лифта, шарахались от таксиста в сторону, едва избежав с ним столкновения на узком подъеме.

-- Поторопись! -- Кто-то сверху крикнул не ему. -- Быстрее!

И в пролете, у перил, выше еще на два ряда, были видны руки с черными рукавами. Когда Урс добежал до площадки, дверь была оставлена распахнутой настежь. У лифта уже стояло двое рослых мужчин.

-- Проходите, -- один из них увидел его, -- мы из службы ремонта. Здесь нельзя находиться.

-- Мне можно. Я знаю, кто вы такие.

-- Парень, тебе было неясно сказано?

-- Проклятье, -- проговорил другой, -- эти створки даже нечем зацепить, гладкие, как стекло. Дай нож.

Короткий нож, в кожаном чехле, быстро вынырнул из-за пазухи куртки. Как и у Горо, рукоятка пистолета мелькнула из-под полы.

-- Вы приходите спасать людей только с оружием?

-- Это для тех, кто нам мешает... Иди от сюда!

-- Есть...

Двое незнакомцев, зацепившись пальцами за появившуюся щель, открыли первую дверь лифта.

-- Говорил я тебе! На этаж ниже!

Потолок кабины лишь на полметра выглядывал от пола.

-- Как есть, так и будет... времени нет.

-- Не суйся, придурок, башку оторву!

-- Я могу помочь.

Урс услышал голос внутри.

-- Да кто ты такой, вообще?

-- Какая разница? -- Он схватился за двери. Пружины были сильными, удерживать лифт открытым было трудно. -- Вытаскивайте ее!

-- Откуда знаешь, что ее?

-- Хватит болтать!

-- Потом разберемся, -- один из них опустился на колени и попытался с тем же ножом открыть двери самой кабины, -- есть кто живой?


спасение


Когда наверху послышались голоса, Уллино спокойствие начало таять. Маленький лучик надежды стал дробить железную глыбу уверенной обреченности. Осторожно сделав шаг к девушке, она тронула ее за плечо:

-- Поднимись, только очень осторожно... очень осторожно. Ты помнишь, о чем я тебе сказала?

-- Мы умрем.

-- Да. -- Ее голос дрогнул. -- Умрем. Теперь осторожно поднимись с пола.

Девушка оказалась выше Улли на голову. Она поднялась, держась все той же стенки, боком, и крепко взялась за поручень.

-- Молодец.

Голоса были неразличимы, но громки. Улли заметила, что единственное слово "молодец" у нее уже заплясало на стучащих зубах, и колени тряслись от почти неуловимого чувства легкого колыхания лифта на несколько миллиметров из стороны в сторону. Ладони были ледяными, под курткой было слишком жарко, хотя кожа сжималась от собственного озноба.

-- Ты... не д... д-думай ни о чем. Как тебя з-зовут?

-- Я готова... я думала, я давно думала... я из-за Сории-ли думала...

-- Как тебя зовут?

Улли вспомнила, как Урс выспрашивал имя у ее парня в том кафе. Сейчас эти простые вопросы помогали скорее Улли.

-- Я не помню...

-- Ты не могла забыть. Как тебя называл Сории-ли?

-- Я, как только узнала, что он погиб, то в город вернулась... на могиле у него была...

Захотелось крикнуть на нее, но было слишком страшно даже голосом поколыхать установившееся равновесие. Раздался другой звук, - мягкий, шарнирный, сжатие пружины лифтовых дверей.

-- Эй... -- чужой мужской голос донесся из света в открывшейся щели. -- Быстро, давай руки! Скорее!

Девушка моргнула и остолбенела. Улли, глотая комками противное благородное чувство, которое в желудке оседало известью, подвела ее к дверям.

-- Вылез-з-зем по очереди... протяни ему руки, слышишь. Нас спасут, вытащат, понимаешь?

-- Что?

-- Скорее! Ну!

-- Не здесь нам умирать, понимаешь?

Она кивнула, медная косичка заерзала у нее на лопатках.

-- Тише!

Когда неизвестный спаситель стал тянуть ее наверх, Улли закрыла глаза. Было два страшных момента, - лифт мог сорваться дальше, разделив тело девушки пополам. И мог разделить ее, когда настанет очередь выбираться через узкую щель у потолка.


еще человек


Урс увидел рыжие волосы. Это не Улли. Мужчина вытянул ее уже почти совсем без чувств, оттащил по полу, бегло осмотрел и похлопал по щекам, обернулся:

-- Там, кажется, еще человек...

-- Как? Он говорил только про одного. Про нее.

-- Улли? -- Урс не мог отпустить дверь и наклониться. Внешние двери держали вдвоем, а внутренние снова сошлись, как только пленница оказалась на свободе. -- Улли?!

Вместо ответа из шахты донесся хлопок, сверху, издалека. Что-то застонало, как гнущийся железный лист, кабина рывками пошла вниз. Урс закричал.

Выругавшись, державший вместе с ним двери, отпихнул его в сторону.

-- Жить надоело?! Мало ли что полетит оттуда? Суешься!

Таксист кинулся назад и прислонился к дверям ухом. В нем все замерло, готовое оборваться вместе со звуком предстоящего удара. Удара не было, только равномерное постукивание креплений.

-- Она не упала, -- прошептал он, -- она ниже... только опустилась ниже...

-- Унеси ее из гостиницы. Ее нужно срочно увезти отсюда, пока никто не хватился. Там в чувство приведешь...

-- Не уезжайте! Помогите мне!

-- А если засветимся?

Пока один колебался в решении остаться, Урс схватил нож с пола, и кинулся снова к лестнице.

-- Если бы каждый раз знать, как человек умрет... было бы проще работать. Жди у машины. Пока вколи ей что-нибудь, чтобы она успокоилась, объяснять случившееся будем у себя.

-- Я понял.


поверить в мои способности


Сначала они открыли двери на этаж ниже. Кабина выступала от уровня пола чуть выше, чем в прошлый раз. Но сама Улли лежала на полу. Пришлось спускаться ниже, делая на этот раз все еще бережней и аккуратней, боясь лишний раз задеть тот волосок, на котором все еще держалось. Мужчина, покрасневший от напряжения, удерживая сразу обе двери, с облегчением и грохотом их отпустил, когда Урс вынул оттуда Улли. Словно вытащил с полки черного склепа. В кабине больше не горела даже лампа.

-- Переломов нет? Дышит ровно?

-- Не знаю...

-- Ну ты и взмок, парень. Да опусти ты ее, дай осмотрю...

Урс с одной стороны неохотно, а с другой облегченно, положил свою ношу на пол. У него ныли руки, и силы в целом стали быстро сходить на нет.

-- Ты как узнал, что она там?

-- Узнал... Улли?

-- С ней все в порядке. Оклемается.

Улли даже не теряла сознания, просто до этой минуты, ее оцепенение не могло пройти. Теперь она, лежа на полу большого пространства и воздуха, на свету, смогла сказать "все хорошо", и поднести руку к лицу, чтобы дотронуться до лба.

-- Все хорошо? -- Переспросил тот.

-- Да. Все нормально.

-- Нигде не болит?

-- Коленка.

На коленях действительно были красные ссадины с белыми кружками голой кожи. Еще когда вылетела из "Крепости", колготки и колени порвала об асфальт.

-- Ну, это не страшно... мне пора.

-- Спасибо, -- сказал Урс.

-- Будешь должен.

Спаситель скрылся быстрее, чем это сказал. Они остались на этаже вдвоем, не считая одного любопытного, который высунулся из номера, посмотреть, почему шумят, но потом снова заперся, не выходя в коридор.

-- Ну и почему ты решила уйти без меня? -- Он приподнял ее. -- Идти сможешь?

-- Смогу.

Улли обхватила его за шею. Встала, и обняла еще крепче. Урс не сопротивлялся таким дорогим объятьям, он и сам был счастлив, что она не внизу валяется с раздробленным телом, а прижимается здесь и сейчас к нему. Так сильно, словно если она разомкнет руки, то полетит в пропасть. Сине-охристый цвет испуга в его глазах все еще не проходил, он еще не мог целиком и полностью отогнать от себя ощущение опасности ее жизни.

-- Можешь считать, что день уже прошел. Можешь считать, что это была твоя Дата... все. Все. Пойдем.

Улли сделала несколько шагов, и стала приседать.

-- Я не могу. Меня ноги не слушаются... я еще посижу на полу.

Он взял ее на руки. И вдруг стал смеяться:

-- Я тебя не донесу. Упадем прямо с лестницы кубарем, честное слово, -- Урс дождался, чего хотел: Улли тоже улыбнулась. -- Может быть все-таки на лифте?..

Лифт сорвался. Это был гул, звучащий совсем иначе.

-- Это семнадцатый этаж? -- Он спросил, спустя время, как у самого себя, сам себе отвечая. -- Спускаться, не подниматься... пятнадцать этажей вниз я смогу тебя донести. Тебе остается только беспрекословно поверить в мои способности...

Улли уже ничего не волновало. Ни то, что у него руки подрагивали, ни то, что он так растеряно и нервно шутил. Она хотела только в номер. И там уснуть.


кокон


В номере, в пасмурном освещении дождливого дня, Улли закрылась в ванной. Стянув с себя всю верхнюю одежду, она долго умывалась, потом пила из под крана, а потом ее рвало той же водой вперемешку с желудочным соком. Голова кружилась, в глазах темнело, ощущение было, как у тряпки.

Урс отнес ее в ее номер, но сам не уходил. И на внезапное молчание Улли, когда он пытался с ней заговорить, он снова попытался сказать что-то веселое. Девушка залезла в постель, завернулась, как в кокон, в покрывало и скрючилась в комок.

-- Улли, ты задохнешься там...

-- Оставь меня одну, -- донеслось из глубины. -- Одну.

Вернувшись в свой номер, Урс тоже умылся в своей занавешенной ванной, а потом открыл оба окна. Осенний холодный воздух, был, как горный источник, - свежим, мокрым, остужающим головную боль. Подышав, потерев заболевшую спину, он снова все запер и вернулся к Улли.

На нее слишком много выпало... и он точно знал, что из лифта ее вытащить было легче, чем вытащить сейчас из этого покрывала. Но он и не пытался, Урс решил остаться в номере на всякий случай, и не уходить никуда. Она должна была отлежаться, или выспаться, или все вместе взятое.

Через час в дверь постучали.

-- Прошу прощенья, -- служащий отеля держал в руках сумку, никак не отреагировав, что вместо девушки в номере оказался другой человек, -- эту сумку мы нашли в лифте. Там документы на имя нашей клиентки из этого номера...

--Да, это ее сумка.

-- Вы можете объяснить, как она оказалась там?

-- Она успела выйти из лифта, обронив ее.

Служащий помолчал, что-то про себя обдумывая.

-- Вам нужна медицинская помощь?

-- Нет, все хорошо.

-- Девушка не пострадала?

-- Нет.

-- А могу я с ней лично переговорить?

-- Она была очень напугана, и теперь спит.

-- Извините. В таком случае, передадите ей, что ее сумка находится у администрации отеля...

-- Конечно.

-- Мы приносим свои извинения за инцидент с лифтом. Если вы захотите подать в суд...

-- Этот вопрос сейчас надо решать? -- Устало спросил Урс.

-- Нет, конечно. -- Служащий еще раз извинился.

-- Из номера можно позвонить вниз?

-- Да.

Урс запомнил сочетание четырех цифр, и попросил услужливый голос в трубке принести в номер чай и сок, а оплату включить в общий счет.

Обслужили быстро, видно всерьез испугались приличного иска за причинение вреда здоровью... о том, что из гостиницы вообще пропал один человек, никто ничего не говорил.

-- Улли... -- Он присел на кровать и тронул ее за выступ завернутого плеча. -- Улли, проснись. Попей и снова ляжешь.

Но Улли свернулась в еще более плотный клубок.

Так бессмертники прячутся от смерти. Урс немного приоткрыл окна, а шторы задернул.


что произошло


Сначала она лежала и ни о чем не думала. Ей было тепло здесь, хорошо и безопасно, и сон пришел уже незаметно, - без обычного кошмара. Улли, открыв глаза, удивилась, что вокруг так темно и тихо, что ее не сжимает никакое удушье, но она спала... не лежала без сознания, а спала.

Времени прошло неизвестно сколько, и еще какие-то мгновения понадобились ей, чтобы вспомнить, где она и почему. Дотянувшись до тумбочки и нащупав выключатель, Улли зажгла вечерний свет. Урс сощурился от внезапной, слишком яркой вспышки, и янтарный цвет стал заметнее, когда зрачки сузились.

-- Как ты, Улли?

Он вытянулся в кресле, в котором полусидел-полулежал последние три часа. Лицо у него было какое-то странное. Но выражение, которое она успела поймать, вдруг сменила улыбка. Улли не нашла времени ответить на его вопрос, она сползла с кровати и приросла губами к стеклянному графину с соком. Утоляя и жажду, и голод.

-- Чему ты улыбаешься? -- Ее голос немного охрип со сна. -- Ты раньше столько никогда не улыбался.

-- Я не могу удержаться...

-- Или ты мне объяснишь, или я посчитаю тебя идиотом?

-- Тебе лучше?

-- Что произошло? Сколько сейчас времени?

-- Уже вечер. Ты спала целый день, почти... -- и Улли опять уловила что-то странное.

-- А ты?

-- Я был в номере. Здесь. Заказал еще и еду, пытался тебя разбудить.

-- Где?

Он кивнул на журнальный столик. Аккуратно разложенные на тарелке бутерброды успели обветриться. Но Улли и не помнила, чтобы ела что-то вкуснее их.

-- А ты?

-- Я уже ел. С твоего позволения...

Улли кивнула, присев перед столиком на корточки.

-- Нужно еще что-нибудь заказать...

Ее юбка перекрутилась, было очень неудобно. Кофта, долго прижатая к телу, оставила на коже отпечаток всей своей неровной поверхности. Она потянулась, на секунду прервав торопливый и голодный ужин.

-- Если тебе смешно оттого, как я ем, можешь идти к себе. Это не испортит мне аппетита.

Улли недовольно посмотрела на таксиста, который в этот раз воровато попытался скрыть свою ухмылку. Улли пережила, отлежалась, отошла от черного склепа кабины лифта. Урс тоже.

-- Отвезешь меня сейчас по одному адресу?

-- Куда скажешь.

-- К маме, -- Улли отвернулась за белой салфеткой. -- Домой.

У зеркала Улли поняла причину смеха. Ее лицо напоминало лицо паяца. Взлохмаченные волосы, черные разводы, словно специально нарисованные гримом вертикальные полосы на щеках от слез, размывших остатки карандаша и туши. "Я плакала?". Было не смешно от причин, но размазанный результат походил на удачную театральную маску человека в белом одеянии и с черной слезой у ресниц.

-- А где моя тушь? А где моя сумка?


намеренно


-- Если бы ты знал, как мне теперь противно носить эту одежду... -- они спустились на стоянку к такси уже к десяти вечера. -- Я завтра же куплю себе все новое, эта пропахла смертью.

Улли получила сумку обратно, но зеркальце, карандаш и тушь внутри были в не кондиции. Документам, фотографиям и карточке ничего не было, наличные деньги тоже никто не украл. Она не смогла вернуть себе истинно прежний вид, без черной краски, и теперь немного была сама на себя непохожа. Ресницы смягчились, посветлели, а вместе с ними, казалось, смягчилось и все в ней. Полностью все равно не смылось, - въевшиеся линии так и остались слабо видимыми у основания каждой реснички.

А Урс мрачнел, становилось заметно, что он о чем-то волнуется, но молчит. Такси стояло там, где и прежде, затертое, грязное, отверженное холеными богатыми машинами рядом.

-- Так ты куда утром собиралась?

-- Было одно неотлагательное дело... я не рассчитывала от тебя сбегать. Я уже возвращалась в гостиницу.

-- А колени где содрала?

-- Упала. Ты поэтому такой взволнованный?

-- Немного. Да.

В салоне он осторожно завел машину. Когда лампочка рации едва мигнула, не подав звука, а потом погасла, Урс кашлянул. Мотор, ровно с тем же звуком заглох. Поворот ключа больше не вызывал в такси ни единого признака жизни.

-- Это машина, или ты сам никуда ехать не хочешь?

Он пожал плечами. Улли достала сигарету и поднесла к губам.

-- Подожди, -- она снова вышла, встала у открытой двери и вытряхнула все сигареты, что у нее были на пол, -- я выброшу...

На пачку она даже наступила каблуком, словно расплющивая гадину. Улли вспомнила о Кристиане, ей захотелось раздавить вместо него хотя бы такие же, как у него сигареты.

-- Тряпка... Забудь сюда дорогу... И не приходи никогда...

-- Семнадцатый... -- глаза Урса наполнились черным с синими каплями по краям радужки. -- Семнадцатый, вы будете наказаны за пропущенный вызов.

Этого он и боялся, что эта проклятая рация заговорит сейчас. Он даже спускался в машину, пока Улли не проснулась, всего на несколько минут, в надежде, что об этом диспетчер скажет ему без свидетелей. Но тогда она мочала.

Улли взялась пальцами за приопущенное стекло. Он не видел ее лица. Салон машины скрывал от его взгляда ее шею и голову... Урс лишь по замиранию всей фигуры мог судить, что она слышала, несомненно, слышала, это. Теперь не садилась обратно, а стояла там. Цвет обращенной к рации ненависти сменился на изумрудный, - так вкрадчиво, словно он не хотел выдавать его и все еще пытался чувствовать что-то другое.

Посмотрев на бетон, на раскрошенный табак, Улли пожалела, что слишком рано и слишком опрометчиво уничтожила все сигареты. Но еще немного постояв, села на сиденье, оставив дверцу открытой настежь. Ей было даже легче оттого, что открытое пространство было рядом с ней по правую сторону. Потому что тупик был по левую.

-- Ты опять был в обмороке?

-- Нет, -- Урс не стал лгать.

-- А что случилось?

-- Я пропустил вызов.

-- Намеренно?

-- Да, намеренно.

-- Почему?

-- У меня свои причины. -- Я не хотел уезжать из гостиницы.

-- Из-за меня?

-- Кроме оставшейся жизни, у меня ничего нет. Ни продать, ни купить, не распоряжаться, - я могу только тратить свои часы на то, что посчитаю нужным. Двадцать четыре из них стоили того, чтобы остаться с тобой в номере, и знать, что когда ты вылезешь из своего кокона, то не окажешься одна.

-- Зачем?

-- Ты правильно тогда сказала, - я все равно собираюсь жить дальше, так какая разница насколько ближе и дальше стала Дата? Это не имеет значения.

-- Имеет. -- Она согнула спину, сгорбившись на сиденье. -- Кристиан отдал распоряжение, чтобы о тебе из его людей даже никто не узнал... тебя никто не спасет. А ты сам, Урс, -- Улли было очень трудно говорить, -- можешь ничего не заметить. Смерть может стать такой неожиданной, что ты и не осознаешь, что умер. Это не дракон, к пещере которого ты подойдешь в свой день и крикнешь "вызываю на бой", а потом лихо и умело отрубишь голову... глупо. Глупо. Глупо.

-- Откуда ты знаешь, что бармен уже все решил?

-- А это не он решил, -- она ядовито усмехнулась, -- это твой ангел решил. Старая история и ваши личные отношения.

-- Этого не может быть.

-- Может. И я ее чуть не убила за это. Твой геройский поступок оказался самым бестолковым... мне было бы все равно, - есть ты в номере или нет...

Урс оставил любые попытки оживить такси, хоть ключом, хоть мысленно. Он это слушал, но паники не находил. Даже отчаянья не находил. Даже испуга.

-- Уже ничего не исправить, Улли.

Он тронул ее за руку, а она повернула голову и посмотрела ему в лицо. Мучительно, долго и сосредоточенно:

-- Что значит этот темно-зеленый цвет? Мне очень хочется понять, что ты чувствуешь сейчас, когда твердо знаешь, что тебя спасать никто не будет? Что? И к тому же, ты сам себе приблизил Дату! Сам! Это страх? Это обреченность? Раскаянье? Сожаление? Утраченная надежда?

-- Это значит, что я тебя люблю.

Улли распахнула глаза. Несколько секунд она, опешив, еще смотрела на него, а потом рассмеялась в голос. Как прежде, из самой души, искренне и страшно. Таксист, который раз не удержался, чтобы не вздрогнуть.

-- Почему ты смеешься? Да еще так жутко...

Ей сразу не объяснить было ему причин. Девушка пыталась перестать, но смогла лишь обеззвучить свой хохот.

-- Прости, -- она, наконец, отдышалась, -- прости, пожалуйста. Но ты не мог сказать ничего глупее, чем это.

Урс молчал.

-- Но, наверное, это и есть твоя отчаянность. Ты ничего обо мне не знаешь, а делаешь такие признания... я не верю, если не было бы твоей Даты так близко, - ты бы прошел мимо меня не раз.

-- Это не из-за нее.

--А что ты обо мне знаешь?

-- Многое, Улли.

-- Лжешь. Лжешь. -- Повторила девушка уже спокойнее. -- Зря я притащилась к тебе прошлой ночью. Сейчас ты весь укутаешься в надежды, как я в гостиничное покрывало. И влюбился ты так скоропостижно, потому что очень хочется успеть стать счастливым, вот, что правда.

На несколько секунд Урс зажмурился.

-- Ты тонешь сам, и топишь меня. Во всем. Если бы не ты, сегодняшнего лифта совсем не было. -- Улли выбралась из такси. -- К матери отвезешь меня завтра.


номера до конца недели


На следующее утро, в последний полный день его жизни, Улли снова в номере не было. Она ушла довольно рано. Об этом Урс узнал от метрдотеля, когда захотел позвонить ей в номер. Всю ночь проведя в машине, он не услышал от диспетчера ничего, уснуть ему удалось только под утро, и спустя два часа он проснулся... снова появлялся спящий... и снова они разговаривали, неизвестно кто с кем, но этот сон казался Урсу их последней встречей.

-- Она выписалась из гостиницы?

-- Нет, она продлила срок проживания до конца недели.

-- До конца недели?

-- Да.

-- На оба номера?

-- Да.

-- Спасибо.

Это что-то, да значило. Значило, по крайней мере, то, что, попросив отвезти ее к матери, домой, она не собиралась там оставаться и уходить от Урса окончательный третий раз. Пусть бы она выговаривала все, что хотела, и смеялась над ним, но только бы не ушла. То, что сегодня последний безопасный день, Урс не ощущал, он, наоборот, хотел, чтобы наступило завтра. Завтра он почувствует себя в ее шкуре, завтра он любым способом избавится от этого мучительного ожидания Даты, и станет с Улли на равных... почти. О том, что между ними разница была не только в знании "когда меня не станет", Урс не думал. Главное, - выжить.

-- Будьте добры, когда она вернется, передайте ей, что я буду ждать ее внизу, в машине.

-- Конечно, обязательно.

Рация молчала. Машины приезжали и уезжали с парковки. Улли появилась только к часу дня, когда уже половина суток прошла для Урса в бездействии. Она была во всем новом, даже с новой сумкой. С уложенными волосами, привычно накрашенная и тонко пахнущая духами. Не сказав ни слова приветствия, Улли села в такси и ровно произнесла:

-- Сначала заедем в кафе. Нужно позавтракать. А потом я скажу адрес...


странная пара


Она отмалчивалась и избегала взгляда. Погода не только снаружи была все такой же промозглой и холодной. Дождик едва моросил, но облака заволокли беспросветно тяжелыми клубами. В кафе даже зажгли верхний свет.

-- Если хочешь, после мы заедем в "Крепость", -- Улли не выдержала натянутости, -- ведь ты так с Аль и не поговорил.

-- Я все и так уже понял.

-- Теперь тебя не волнует, счастлива она или нет?

-- Она не счастлива.

-- Уверен?

-- Да.

-- А ты счастлив? -- Она поперхнулась. -- Тебя это радует?

-- Не знаю, если честно... -- Урс приглушил голос. -- Ты действительно хотела ее убить? Ты вчера утром за этим уезжала из гостиницы?

-- Нет. У меня и в мыслях не было... это вышло случайно. Это даже и не из-за тебя, а из-за отношения к людям. Король жизней дал ей слово, а мне дали понять, что на их помощь рассчитывать не следует.

-- Обойдусь.

Улли прекратила беседу, почувствовав, что разговор опять может повернуть не в ту сторону.

-- Ты хорошо выглядишь. -- Урс долго подыскивал возможность ей это сказать, чтобы получилось непринужденно.

-- Спасибо. А ты, я вижу, не удосужился даже подняться в свой номер... в машине спал?

-- Да. Кстати, сегодня понедельник...

-- Никаких нотариусов. Мне не нужно твое такси. Мне не нужно от тебя ничего.

Со стороны их можно было принять за пару, которая грустно встречает понедельник, начиная с завтрака, а далее, - по списку неотложных дел. Улли смотрела по сторонам, в тарелку, на официантов, на его лицо, - лишь мельком. Она жалела, что спросила вчера об изумрудных глазах. Теперь знание их значения не давало покоя. Улли боялась, что при очередном взгляде на него, она вместо тепло-карих, увидит зеленые.

-- Ты меня извинишь? - Спросил Урс.

Улли была богата. Сегодня она выглядела не как сбежавшая студентка лицея по возвращении в родной город. Она была очень молода, очень обеспеченна, бледна и красива. Странная пара сидела за столиком...

-- За что?

-- За вчерашнее.

-- Это твоя жизнь. Хорошие слова мне сказал Кристиан, - что ты можешь понять? Кого ты можешь судить? Это я не для тебя, для себя повторяю.

-- И что дальше?

-- Домой. Больше всего я хочу домой... разве тебе не хочется повидать родных?

-- Нет. Не знаю.

-- Доедай, и поехали.


нет


Мамы дома не было. Это сказал служащий здания, когда только Улли позвонила в домофон. Вахта даже не открыла для нее дверей.

-- Все правильно, сегодня же понедельник.

-- Нет, у нее скользящие выходные. Могло попасть и на сегодня. Нужно было вчера ехать... нужно было вчера.

-- Давай съездим к ней на работу.

Улли отрицательно покачала головой.

Приюта, которого ей так хотелось, и родного лица не оказалось.

-- А отец? -- Робко спросил Урс. -- Может, к нему?

-- Нет. Ни к кому, значит.

Квартира наверху, которую все равно после развода оплачивал ее муж, еще молодая женщина содержала в идеальной чистоте и пустоте. Как, впрочем, и лицо ее было несколько пустым, отрешенным, с укрытым не примирением. На полочке камина стояло всего три фотографии, - свадебная, уллина и ее собственная, в те времена, когда она была молода. Вечером она вытирала с них пыль и садилась смотреть новости, без интереса глядя в мерцающий экран. Это все, что теперь вмещала в себя мама Улли с того года, как потеряла ребенка.

-- У тебя родные в городе есть? Подумай, к кому бы ты сегодня хотел съездить?

-- Ни к кому. Я уже давно один, и тратить время на родственных, но не близких людей...

-- Может, съездить на...

Улли осеклась, не договорив слова "кладбище", но он пожал плечами, поняв, что она имела ввиду могилы его родителей.

-- Никуда не хочу, и никуда не поеду.


попытка заговорить


Сев обратно в машину, девушка расстроено молчала, не зная, что предложить теперь, и голос подала рация. Это сообщение тоном было не похоже на предыдущие:

-- С... с... -- Потом тишина. -- Семнадцатый, примите вызов... -- Снова тишина. -- Вызов.

Было впечатление, что диспетчеру с трудом удается пробиться сквозь завесу помех радиоволны. Рация трещала, как будто ее сломали, или наоборот, - она стала улавливать все частоты сразу с завидной четкостью. Улли перехватила тангентку первая.

-- Куда нажать для обратной связи?

Урс удивился:

-- Эта кнопка. Здесь. А зачем тебе?

-- Не отнимай, я хочу поговорить с Ней... Слышно меня? Слышно?

Пружинистый черный провод растянулся на полсалона. Улли держала тангентку на расстоянии от губ, но говорила так громко, что искренне хотела докричаться до той стороны.

-- С-с-с... -- ответила рация.

-- Скажи, зачем ты это делаешь? Что за игра? В чем смысл?!

Урс готов был поклясться, что услышал в ответ далекий, похожий на человеческий, смешок. Скорее, усмешку.

-- Это ведь, правда, Ты? Кому же быть еще? Ну, ответь, правда?

Улли очень хотела услышать слова. А таксист не трогался с места, и даже не пытался прервать эти вопросы, чтобы подтвердить вызов.

-- При... те вызов... -- а дальше продиктованный с такими же помехами адрес.

-- Ты, - всего лишь автоответчик. -- Улли опустила голову. -- Запиши, - Семнадцатый принимает вызов, мы едем.

Он принимает вызов. Звучало так, словно он принимает бой. И что в этот момент было можно назвать трусостью, - что он ехал, подчиняясь приказу, или то, что он пропустил прошлый "вызов", идя против распоряжения?

Словно в подтверждение, рация совсем смолкла без лишних помех.

-- Едем, -- констатировала Улли. -- Едем скорее, этот адрес где-то на окраине города, в частных секторах. Чем быстрее расквитаемся, тем больше у тебя останется свободного времени.

-- Для чего?

-- Для жизни.

Зло и железно.


там, в окне


Когда они подъехали к широким чугунным воротам особняка, у этих ворот уже стоял челнок. Они припарковались чуть в стороне и, выйдя, поинтересовались у водителя неприятной машины, - кто тут почил?

Водитель смолил сигаретку, пробубнил что-то вроде недовольства, что так далеко находится этот дом... потом сказал, что вроде тетке какой-то Дата подошла, вот она сама и вызвала.

-- Заранее? Сейчас? -- Переспросил Урс.

-- Да. Она нас вызвала, а потом удавилась.

-- Как это?

-- В петлю залезла. Так нам только что ее муж сказал.

Улли оглядела дом, выступающий из-за садовых деревьев. Все было такое пасмурно-серое, что упоминание о веревке, только усугубило ощущение этой же погоды внутри себя. На дороге показались люди с носилками и хозяин дома.

-- Место вы знаете... -- донесся его голос. -- Все бумаги уже на кладбище, а фамильный склеп приготовлен был два дня назад. Моя жена самолично ездила и проверяла.

-- Конечно. Сделаем все, как прописано в договоре.

-- Спасибо. Мне ехать с вами?

-- Зачем? В нашей машине живым клиентам не место. Если хотите ехать сейчас, то лучше вам на своем транспорте.

Носилки с закрытым телом исчезли в челноке, хлопнули дверцы, и машина тронулась, достаточно быстротечно увозя очередного мертвого прочь из жизни, от того места, где был его дом, в то место, где вечная чужбина черного холмика, и эту границу уже никогда не пересечь.

-- Вы такси вызывали?

Мужчина, довольно красивый внешне и несколько лощеный в одежде, неуместной к такому нерадостному событию, обернулся:

-- Простите?

-- Вы такси вызывали? -- Повторил Урс свой вопрос.

-- Я, - нет.

-- У меня заявка по этому адресу...

Тот махнул рукой в жесте, что он нашел причину подобной накладки.

-- Это моя жена вызвала. Она из-за Даты в последние дни во многом не в себе была... сами понимаете. Митта могла себе вызвать такси. По привычке. Она когда куда-нибудь выезжала, почему-то никогда не брала нашу машину с личным шофером. Я могу заплатить вам неустойку.

-- Спасибо, не нужно.

-- Возьмите. Мне же лучше, если претензий больше не возникнет... сейчас столько дел навалилось. Митта до конца не успела привести дела семьи в порядок, так что теперь еще предстоит работа с адвокатами.

-- Сочувствую, -- сказала Улли.

-- Спасибо. Это все равно, что нырять в бассейн с акулами.

-- Я сочувствую вашей утрате...

-- А... -- Хозяин сразу несколько смешался. -- Она давно к этому готовилась. Даже дети привыкли.

-- Извините.

-- Да ничего. Митта даже спрашивала моего совета, - какую смерть выбрать. Она непременно хотела сделать это сама. Возьмите деньги, -- он вытащил из кармана пиджака купюру, -- здесь даже останется на чай.

-- Я же сказал, что за ложные вызовы фирма денег не берет.

-- Тогда всего хорошего.

Мужчина, зябко поежившись, потому что вышел из дома без своего плаща, стал возвращаться обратно, а ворота, повинуясь какому-то дистанционному приказу, начали плавно смыкаться.

-- Теперь мы даже не увидели, как выглядит эта женщина.

-- Ну и, хорошо... -- Улли вернулась в салон, Урс последовал за ней, -- хорошо, что этот случай тихий и спокойный. Без лишних кошмаров.

-- Да...

Таксист нахмурился. Цвет его глаз стал серо-голубым, сосредоточенным. Улли не догадывалась, о чем именно он задумался, но, спросив, почти угадала:

-- А где связь?

-- Связь?

-- Да. Тот старик и эта Лира в музее. Сории-ли и девушка в лифте. А здесь, - где связь?

-- Много мы про них знали, -- отозвался расслабленно Урс, -- может, они брат и сестра?

-- Пошли, выясним?

-- Да нет, что ты.

Беспокойство, - вот то основное чувство, колеблющееся в своей вспышке и угасании, что делало его взгляд таким пасмурным небом с просветом. Серый и голубой, - чем больше было голубого, тем острее было беспокойство, чем более серым, - тем подавленней эта тревога.

Они тронулись с места. Урс, пытливо глядя за ограду особняка, стал объезжать его владения по периметру, в надежде что-либо увидеть. Он знал о связи. И не знал, почему не торопится сказать об этом Улли. Он стал скрывать это с того момента, как забрал из квартиры Шома ценное письмо. Оно и сейчас хранилось в кармане, свернутым плотным листом.

"Я выполню твою просьбу, Шом, насколько у меня хватит дней. В память о нашей наивной и детской дружбе. С твоей стороны это смелый поступок, я всегда знала и верила, что зачитанный и застенчивый Азббука таит в себе этот бунтарский дух. Мне жаль, что я не такая.

Я сделаю все, как ты просил. Я все сохраню в тайне, а после будь, что будет.

Прощай, Шом-Азббука.

Митта.".

-- Ты видела?! -- Он резко затормозил.

-- Что?

-- Там, в окне?

Улли даже немного испугалась, но стала вглядываться в окна большого дома.

-- В каком окне?

-- Садовой пристройки.

Переведя взгляд, Улли отметила бледное пятнышко лица в темном проеме, и у нее побежали по спине неприятные мурашки.

-- Кто это?

-- Не знаю, но что-то мне подсказывает, что это не член семьи.

-- Почему?

-- И не садовник...

Улли почувствовала еще большее неприятное чувство, когда лицо придвинулось и стало более светлым, но черты все же никак не различались. Просто этот некто разглядывал их оттуда так же, как и они его.

-- Давай уедем. Мне жутко.

-- Сейчас даже не ночь еще, вечер. Чего жуткого?

-- Он на нас смотрит.

-- Да. Смотрит... -- Письмо прошуршало по памяти последними строчками. -- Узнать бы только, - кто это?

-- Поехали.


ты останешься со мной?


-- Когда-нибудь я заставлю Ее ответить на каждый мой вопрос.

Обратно Урс уже гнал машину по сырой дороге, заполированной лужами. Он понял, о ком она говорила, но решил переспросить:

-- Кого?

-- Твоего диспетчера. Нам нужно подумать над тем, что мы будем делать завтра.

-- Так тебе еще не безразлична моя жизнь?

-- Нет, конечно...

Улли посмотрелась в свое новое целое зеркальце. Жесткие реснички все также готовы были уколоть любого, кто подойдет слишком близко. И настала очередь Урса, не зная, о чем она думает, спросить, почти угадав:

-- Ты потом останешься со мной?

-- Что это значит?

-- Ну, понятно, что мы с тобой не только не одного круга, но и разной жизни люди... сейчас даже не стоит искать общее между нами. Только я хотел бы знать, послезавтра ты останешься со мной? -- Урс помолчал, пристально смотря на дорогу. -- Только смеяться не надо. Особенно так, как у тебя получается лучше всего.

-- Обида гложет?

Улли закрыла зеркальце. Отчего-то стало боязно смотреть не на ресницы или подводку, а заглянуть в глаза самой себе. Словно там она может также безошибочно прочитать свое чувство, как Урс по цветовым кодам. Пусть цвет ее глаз неизменен.

-- А ты как думаешь?

-- И после всего ты все же спрашиваешь меня о таких вещах? Зачем мне оставаться с тобой?

-- Значит, - нет?

Девушка замолчала. Ей так не хотелось произносить этого слова, что оно вместо того, чтобы соскочить с языка, панически зарылось поглубже в горло и свернулось там плотной и острой колючкой.

-- А почему? После ведь уже не будет ни вызовов, ни смертей. Можно будет просто жить без Даты.

-- Это не просто, Урс. И с чего ты взял, что после всего этого уже не будет?

-- Я знаю.

-- Да, ты все знаешь. И про меня ты все знаешь...

-- Да.

Она стиснула зубы.

-- Расскажи мне обо мне.

-- Хорошо.

Такси свернуло на улицу, которая впивалась в границу города на краю. Город на самом-самом краю незаметно проскользнул сквозь них, как ниточка в якорное кольцо.


болит не это...


Урс сказал:

-- Хорошо.

А после всего несколько фраз заставили Улли отвернуться, чтобы не показывать своего лица.

-- Я понял, что у тебя нет дома. Нет ничего физического, хотя бы даже стен, чтобы тебя защищать. Оттого эти когти и зубы в твоем характере. Нападение, - лучшая оборона... и вся эта чушь про бессмертников, в которую и я, дурак, вначале поверил настолько, что не на шутку испугался пришествия на землю преисподней. У тебя всего лишь нет родинки. Улли, -- Урс смущенно улыбнулся, хотя девушка этого не увидела, -- когда ты была напугана смертью того мужчины, что умер на пороге своего дома, и когда ты обреченно заворачивалась в кокон покрывала после упавшего лифта...

-- Я поняла, можешь не продолжать, все банально до тошноты -- процедила Улли.

-- Слушай, если уж спросила. ...тебе не хватало сил быть бессмертником, который во что бы то ни стало должен сохранять свою тайну. И, наверное, если бы ты так опрометчиво ее не раскрыла, то никогда бы не смогла довериться мне. Правда?

-- Кто тебе сказал, что я доверяю?

-- А когда ты в последний раз дергала себя за волосы, чтобы прикрыть ухо? Как давно ты разглядывала в зеркальце родинку, а не макияж? Ты даже не заметила, что твоя подделка давно стерлась...

Что-то внутри Улли тяжело похолодело. С распахнутыми глазами она свернула зеркало дальнего вида в свою сторону, и быстро убрала завесу красиво уложенных волос. Мочка была чистой.

-- Это ли не признак того, -- продолжал Урс, -- что при мне ты забываешь о своей обороне?

-- Ты раньше не мог сказать?! Неужели я так по городу ходила?!

-- Я знаю, что болит у тебя.

Ладонь, закопавшаяся в сумке в поисках туши, застыла, сжав в кулаке тюбик спасительной черной краски. А Урс, в завершение, как последний удар, вдруг произнес эти слова. И Улли почувствовала, как заскреблось, зашевелилось предчувствие единственной в ее жизни тайны.

-- Ты не можешь этого знать.

-- Но знаю.

-- Этого не знаю толком даже я.

Таксист смотрел на дорогу, а девушке казалось, что он следит совсем не за ходом движения, а за ней. За каждым ее движением. И из-под ресниц вместо беспокойства опять замелькали изумрудные всполохи чувства.

-- Тебе кажется, что ты ненавидишь своего брата. Он разрушил твою семью, даже не появившись в доме, он положил своим рождением начало твоему изгнанию, отнял внимание, переживания и любовь родителей.

Улли онемела на время. И почти с минуту молчала, пока, наконец, смогла выговорить:

-- Я никому и никогда не говорила... что... это невозможно... невозможно, немыслимо было узнать!

-- Но болит не это... -- он повернул к ней голову, когда на светофоре они стали пережидать поток перекрестных машин. -- Не это, Улли. Он не только одной крови с тобой, но и одной сути. И ты знаешь, что никто на свете никогда не сможет понять тебя так, как он, - бессмертник. Возможно, что в целом мире вас только двое. Безмерное одиночество... но жизнь его с твоей никогда не сравнить.

Улли стало казаться, что это и есть доныне не познанные сны. Это то видение, о котором можно рассказать утром, без капельки растворившегося страха, ведь после понятно, - все было всего лишь сон, и только. Во сне, говорят, случаются нереальные вещи, как и здесь, как и сейчас.

Урс подъезжал к центру.

-- Что там? Незнание слова "мама", застенки, опыты, медицинские и психиатрические исследования? Палата без окошек и охрана у двери? Твой брат с самого рождения для государства не человек, а неизведанный демон. Сколько ему сейчас должно быть? Шесть? Что сделали с ним за эти годы, в которые он уже не может не осмыслять самого себя? -- Он посмотрел в ее холодное, помертвевшее бледностью лицо. -- Ты об этом думаешь. Каким каленым железом пытают ребенка-бессмертника в засекреченных подвалах тайной службы? Доказывай что хочешь, что он сломал тебе жизнь, но с самого исчезновения началась боль за него, - близкого и беззащитного, канувшего в бездну. Возможно, что он уже умер, бармен говорил, что и дети умирают.

Нет, Улли не спала. И смысл сказанного таксистом доходил до нее, сквозь слои нежелания верить в услышанное.

-- Стой... -- прошептала она, -- останови... останови! Останови!

На сколько могла быстро, машина свернула в ряд к тротуару, вызвав возмущенный гудки и резкие тормоза, едва не врезавшихся в них других легковушек. Она не помнила, как открыла дверь и выскочила на тротуар, она не бежала, она шла, не оглядываясь, холодно понимая, что Урс тоже вышел из такси и следует за ней.

-- Постой, Улли!

-- Откуда ты это знаешь?! Ты не мог узнать про моего брата! Его вообще не существует!

Она сейчас испытывала почти такой же мистический ужас перед всем, что он говорил, какой некогда испытал он сам, узнав, что она бессмертник. Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Тогда Урс уходил от ее преследования к храму, а девушка просто бежала без дороги, - прочь от этого пронизывающего признания, от этого выворота наизнанку. Когда свет попадает на донышко колодца души, становиться больно и все сжимается, как зрачок, защищая от сгорания самый чистый и хрупкий хрусталик.

-- Улли, подожди! -- Он кинул машину, почти догоняя ее, шел на три шага позади. Навстречу попадались люди и в сумерках расплывались набирающие силу мерцания фонари. -- Куда ты?

-- Ты - не человек!

-- Чего ты испугалась?

-- Как ты об этом узнал?! Ты же не Всевышний! Не пророк! Не ангел!

-- Я видел этот последний сон...

Она остановилась, обернувшись, он остановился всего лишь в шаге. Оба немного задыхались, успев в побеге и преследовании пройти добрую часть улицы почти бегом.

-- Сон?

-- Да.

-- Сон?! Эти твои бредни про какого-то спящего?!

Улли мучительно выжидала, что Урс скажет дальше и сможет ли объяснить так, чтобы поверилось, чтобы прошел этом испуг неземным и невероятным. Но пока ее трясло мелкой дрожью, и такой же дрожащий парок клочками вырывался с каждым выдохом.

-- Про спящего... сегодня утром, когда я ждал в гараже гостиницы твоего возвращения. Но я не говорил тебе об этом.

Некоторое время Улли молчала, взвешивая предстоящий ответ:

-- Расскажи его.


разгадка последнего сна


Спящий посмотрел назад. Снова на пустыре среди битых кирпичей летал только мусор. И битое стекло. Всюду куски синего разбитого треугольника.

Мужчина ходил в стороне. И когда Спящий повернулся обратно, то рядом с ним стоял ребенок.

-- Жить хочешь?!

Это донеслось издалека. Спящий понял, что спрашивает тот, кто спрашивал и в последний раз.

-- Это он тебе, -- сказал мальчик.

Спящий не ответил, а ребенок вздохнул:

-- Ты так и не понял ничего?

-- Что?

-- Я там живу, -- и указал пальцем на строение, которое начало плавно вырисовываться прямо перед ними из воздуха, -- там есть люди и я один. Я один, потому что я бессмертник.

Спящий присел рядом с ним на корточки и стал вглядываться в черты. Мальчик серьезно смотрел на него, утыкаясь в Спящего колючими короткими ресничками. Большие глаза, поджатые губы, каштановые пряди волос.

-- Меня украли, -- сурово продолжал он, -- но меня помнят.

-- Кто?

-- Они. И она.

-- Отвечай! -- Мужчина в шляпе стал подходить ближе, так и не дождавшись ответа от Спящего. -- Жить хочешь?

-- Они меня любят! И она за меня боится! Она сердится на меня, но все равно боится!

-- Кто?

-- Она, как я.

-- Кто?

Ребенок погрустнел:

-- Не знаю.

Мужчина был совсем рядом, даже угрожающе надвигался стеной. Спящий все отчетливей узнавал в нем того, кто снился ему раньше.

-- Прощай, -- сказал мальчик, -- мне пора в холод. А ты всегда говори "да, я хочу жить", даже когда умрешь...


не правда


-- А потом я просто это увидел. Все, - и стены, и немногих людей. Теперь все на своих местах, каждая мелочь. Я понимаю, что эти сны значат, понимаю, что значат и твои, и его слова.

-- Это не правда. -- А губы у Улли все еще дрожали. Она прошептала так твердо и настойчиво, что, казалось, от этого вся прежняя речь таксиста обернется бредом через секунду: -- Это не правда. Это сон и совпадение.

Урс кивнул, и заморосил мелкий дождик.

-- Вернемся в машину. Сейчас польет.

-- Нет.

-- А куда ты пойдешь?

-- Не знаю.

-- Ты уже номера оплатила на несколько дней вперед.

-- А мне денег не жалко.

Немного постояв в молчании, Урс посмотрел по направлению ее взгляда. На той стороне улицы был обычный ряд домов, с вывесками арендованных офисов и вытянутыми светящимися окнами.

-- Ты кого-то увидела?

Улли не ответила, только мотнув отрицательно головой. Она никуда не смотрела.

-- Тогда почему ты не уходишь?

-- Мне все равно из этой истории не выбраться... -- неожиданно сказала она, -- даже если я уйду, я знаю, что я передумаю и вернусь, как раньше. Пока не наступит это твоя ненавистная Дата.

-- Тебе не долго терпеть.

Вернувшись к машине, Улли забралась на заднее сиденье, и сидела там, пока такси добиралось до гостиницы.

-- Сколько осталось до двенадцати? -- Спросила она, когда они поднимались на свой этаж по ступенькам.

-- Чуть больше трех часов.

-- Я закажу ужин в номер, как поешь, - придешь, хорошо?

Он пожал плечами:

-- Хорошо.

-- Нам нужно решить, что делать завтра.


Улли ходила по комнате в растерянности.

Когда острым ножиком полоску за полоской с яблока счищают шкуру, никто не думает о яблоке. А Улли казалось, что с нее самой по одной полосочке, каждый из этих дней острым ножичком снимал шкуру. И какую шкуру! С мясом, докапываясь до сердцевинки с жадностью, а ненужное выбрасывая вон.

Что у нее осталось? Девушка снова хотела завернуться в свое покрывало и спать. Но было нельзя, как нельзя было ехать в бар и напиваться, как нельзя было выкуривать сигаретами из себя все эти ненужные мысли, и как нельзя было каждый раз убегать от Урса, думая, что так она убежит от всего, что он привнес в ее жизнь. Тушь, карточка, наличные деньги, - это не спасение от новой беды... безумные речи о ее брате, - без имени и без жизни, как можно в это верить и как можно теперь об этом забыть?!


не спроси


Аль пристально смотрела на Кристиана. Бармен, заперший свое заведение на замок, смотрел в окно. Горело всего несколько ламп, и Горо, укрывшись от их света, пил за столиком в дальнем темном углу.

-- Я подумал, Горо, -- сказал вдруг Кристиан, -- что я тебе доверю управление городом на самом-самом краю. Я почти все время здесь, а там мне нужна хорошая голова и исполнительный человек.

Тот, опустив свой стакан на полировку столешницы, где и без того уже было несколько круглых влажных отпечатков, удивлено приосанился:

-- Меня?

-- Да.

-- И это после того, как я убил человека?

Бармен промолчал. Выбор был не случаен, и эта ошибка Горо послужила причиной выбрать его. Однажды сделав не так и заслужив прощение, человек теперь век будет отрабатывать доверие, и ошибки не повторит...

-- Город молчит... -- задумчиво произнес Кристиан, безответно глядя на улицу. Потом он обернулся. -- Что случилось?

Аль все так же смотрела на него. Она давно не садилась за рисование, хотя сроки выполнения работы ее поджимали, но она не могла продолжать с тех пор, как Урс впервые пришел в бар и предстал перед ее взглядом.

-- Ты не передумаешь?

-- О чем?

-- Об Урсторе.

-- Нет, я же обещал тебе.

-- И ты не хочешь знать объяснений?

-- Я просто выполню твое пожелание.

Аль натолкнулась на мягкую улыбку Кристиана, как на таран. И он. Он тоже любит ее, ни о чем не спрашивая.


Аль всего лишь шестнадцать лет, и ее жизнь будет длиться почти век... а этот мальчишка говорит ей о смерти. Это не с ней, это еще не скоро. Урстор, с такими необычными глазами, с таким добрым сердцем, с такой преданностью, и с такой глупой мечтою. Она запомнила этот день навсегда.

Он говорил, что десять лет - это много. Смешно. Он говорил, что счастье, - это быть вместе. Смешно. Он говорил, что смерти не нужно бояться, если жить так, словно не умрешь никогда... смешно... смешно... смешно... какая-то вечность. Что это такое, - вечность? Аль видела этот отчаянный взгляд, и ей было жалко его. Урстор был глуп и не понимал, что она не может быть с ним, потому что ей нужно долгое и счастливое будущее, а у мальчишки... у самого сказочного мальчишки, с самыми бездонными глазами ...есть только скорая и трагическая кончина. Аль шла по улице и плакала. Город был все таким же, как и прежде, но только не для нее, - после расставания с Урстором она чувствовала, что стала старше. Она чувствовала, что стала мудрее, и это помогло ей поступить правильно. А милый мальчик даже не спросил, - почему?


-- Я поступила правильно, -- твердо сказала Аль Кристиану, хотя он этих объяснений не просил, -- когда-то он сказал мне, что погибнет и, тем самым, разрушил мне жизнь, так пусть погибает. Пусть держит свое слово, и все случится так, как предписано.

-- Не переживай, Аль.

-- Слушайте, -- подал свой далекий голос Горо, вмешавшись, -- если этот парень знает про жизнь после Даты, не боитесь, что он ее избежит? Это незнающие обычно послушны, как кролики, а он может и воспротивиться.

-- От судьбы своими силами не уходят, Горо. Это невозможно.

-- А ты? А ты сам как ушел? Кто тебя спас, а? Ведь тогда еще не было никаких этих людей-избавителей в городе на самом-самом краю...

-- Я? -- Переспросил бармен, словно не расслышал. -- Все давно знают, Горо, мне помог не человек...


раб


Кристиан упал ничком на высокий, не знающий косы, газон, и дышал. Далеко вверху было небо, которое не пересекали никакие линии. Оно было чистым и свободным от вторжения...

И чем дольше он лежал, тем больше начинал чувствовать.

Город был жив. Город дышал. Его сердце билось здесь, -- в самой-самой середине, почти на одной линии с сердцебиением испуганного Кристиана.

"Сила..." -- сказал город. -- "Сила..."

Всей кожей он чувствовал этот бессловесный мотив. Ему стало казаться, что он лежит не на траве, а распят на земле, как мученик, и что земля поглотила его на половину. В его жилах потекли артерии водоканалов, реки, улиц, потоки машин и людей, в каждой его клеточке хранилась чья-то жизнь. И он знал, - что каждая эта клеточка ему не подвластна, потому что город не имеет власти над тем, что находится за порогом жилища. Кристиан стал дрожать, он еле сносил и терпел это нахлынувшее чувство, когда вдруг потерялось его единство, и он стал миллионами человек.

"Пока в тебе сила... я твой раб".


А теперь? Город молчал, и Кристиан внутренне метался от догадки к догадке, - где он промахнулся? Когда и куда стали уходить эти силы? Его чары исчезают, его власть истончается. Он в зеркале видит теперь себя прежнего, - обычного человека, способного только зреть две черные линии.

-- Я положил всему этому начало, Горо. Я.

-- Да это понятно, Кристиан. И я благодарен, что ты меня взял к себе.


убийство


Урс постучал в ее дверь и, услышав "открыто", осторожно зашел. Улли сидела на полу, прислонившись спиной к креслу, и пила чай из кружки, ставя его на пол рядом с собой. Около, тоже опущенная на пол, стояла лампа.

-- Садись. Здесь мягкий ковер, и сидеть на полу лучше.

-- Почему?

-- Потому что все приземлено.

На этот странный ответ Урс не нашел вопроса, и после беспрекословно сел напротив нее, оперевшись руками на полусогнутые колени. Она протянула ему чашку:

-- Будешь?

-- Нет. А это что?

Сбоку от нее, на ворсе ковра он заметил разводы оставленные пальцем. Линии "против шерсти" с его положения стали видны четко.

-- Это цифры. Варианты, о которых я думала... Номером "один" я сделала бармена, потому что он бы дал больше всего шансов. Но он точно помогать не будет. Номером "два"...

-- Улли, может быть, ты расскажешь, - что случилось тем утром? Почему ты поехала одна, а не со мной?

Улли вздохнула:

-- Я все равно не спала, а будить тебя не хотелось. К тому же одной мне увереннее.

-- И что?

-- Ничего. Я попросила его помочь, а он отказался.

-- А Аль?

-- Слушай, если тебе так интересны детали, - иди и их спрашивай. Решай, что тебе важнее, - что было или что будет?

-- Я слушаю тебя.

-- Второй вариант, - это храм. Ты сейчас можешь поехать туда.

-- Зачем? -- Удивился Урс.

-- Там самая маленькая вероятность, что с тобой что-то страшное произойдет. И все-таки это символ защиты.

-- Чьей?

-- Урс. -- Глаза девушки сощурились. -- Не спрашивай. Не задавай вопросов. Мне и без того кажется, что я близка к безумию, и только какая-то последняя тонкая стеночка реальности отделяет меня от него. Если бы ты знал, как мне трудно было сейчас сосредотачиваться на рациональном понимании. Думать обо всем этом, как об обычной проблеме...

Урс видел в ее чертах болезненную бледность. Сегодня она была как никогда уязвима, как никогда обезоружена и, словно провод, оголена всеми струнками переживаний, страшно притронуться, чтоб не поранить. Но Улли еще пыталась сохранить лицо. Она тешила себя мыслью, что это осталось незамеченным, и ей не станет стыдно, как может быть стыдно оказаться раздетой в толпе людей.

-- А третий?

-- Я дам тебе посмотреться в зеркало, и ты пробудешь в своем обмороке сутки.

-- Нет. Это исключено.

-- У тебя есть предложения?

-- У меня только еще один вопрос, можно?

-- Нельзя, но спрашивай.

-- Что это?

-- Где?

Урс кивнул в сторону. Тоже на ковре, только совсем у края, - между стеной и тумбой лежала горстка рваной темной бумаги.

-- Это я порвала фотографию.

-- Фотографию?

-- Да, свою. Она мне не нравится. А твою и Аль оставила, забирай, если хочешь. Я ведь под твое обещание сниматься смогла их получить. Может, все-таки попьешь чаю?

-- Не нужно... -- таксист дотянулся рукой до ворсовых разводов и стер одним движением, "причесав" все вровень. -- Не нужно меня спасать, Улли. И никого тебе не нужно спасать, не мучайся. Ты не виновата ни в чем. Оставь.

-- Я не мучаюсь. И я ни в чем себя не виню... это все ты зря говоришь.

-- Чем дольше ты рядом со мной, тем несчастнее ты делаешься, чем дольше ты со мной рядом, тем счастливее делаюсь я. Ты меня ненавидишь, и я понимаю, - почему...

Улли сглотнула воздух.

-- А ты понимаешь, почему я тебя люблю?

Она вздрогнула, будто ее укололи. Зачем снова было говорить об этом?

-- Конечно. -- И Улли улыбнулась как-то зло. -- Я сперва просто не поверила, а потом подумала, и решила, что ты, наверное, на самом деле в меня влюбился... какая только разница, - я или другая, это все из-за Даты. Перед смертью не надышишься, знаешь, так говорят.

А Урс, наоборот, улыбнулся совсем по-доброму, без обиды или злости. И смотрел он на нее спокойно, но пристально, не меняя зеленого, ставшего в полумраке темным, цвета глаз. Улли его выдерживала. Единственное, - что у нее начали гореть скулы от проступающего лихорадочного румянца. Такое спокойное лицо, такие мягкие черты, такой взгляд, любующийся ею, - и дело не в Дате. Сейчас Урс Даты уже не боялся, он даже не думал о ней. Улли слышала в своей памяти повторяющиеся слова фотографа: "Вечность".

-- А мне, -- голос у нее задрожал, -- стало тебя так жалко... от меня не убудет, хоть сколько я потрачу, или даже пересплю с тобой, а все же последние дни...

Она осеклась. Его ухмылочка означала: "И зачем же ты врешь?"

-- Улли, иди ко мне.

Улли вскочила, и даже сделала шаг назад, хотя Урс и не шелохнулся, не протянул ей руки.

-- Ну, нет, все. Я и без того чувствую себя виновной, что слишком далеко зашла! Мы должны уже сейчас решить, - что делать завтра, а ты, как балда, снова начал говорить о своей идиотской любви! Если тебе плевать на свое существование, - пожалуйста, но избавь меня от мук совести... -- Она схватила свою сумочку и вытряхнула все содержимое на пол. -- Мне будет легче уберечь тебя, если ты весь день проведешь в номере...

Только сейчас он заметил, что она схватила.

-- Нет!

Успев зажмуриться, он сильно махнул рукой и, попав, ударил ее по ладони. Улли вскрикнула, и когда мягкий звук упавшего зеркальца прозвучал в стороне, снова открыл глаза. Тоже вскочил с пола, не отпуская ее запястье:

-- Почему тебе так страшно за чужую жизнь? Кто я тебе, ну? Кто я тебе? Кто я тебе, что ты вдруг сказала тогда: "Хочешь, я буду с тобой до последнего, даю честное слово?"...

-- Никто...

-- Улли, я уже давно жить перестал! Я крутил баранку, ходил по улицам, спал в машине, у меня нет друзей, нет родных, нет привычек, нет увлечений. С кем бы меня ни сталкивало существование, - с долгим знакомством или с мимолетным пассажиром, - каждый, каждый... а их были сотни! ...считал свои дни и года. Ничего лишнего! Никого постороннего! Жизнь, - график от рождения до Даты и в нем уже все у каждого расписано наперед. Этот "никто" никому не нужен... Я не скрывал ни от кого срок своей жизни, и люди сторонились меня, словно я прокаженный, словно в лицо мне страшно смотреть из-за моего уродства, потому что каждый понимает, - чувства, - это ответственность и если кто-то сдружится со мной или полюбит, то это значит, что он будет страдать, или будет терпеть, потому что долг не позволяет оставлять друзей и любимых в минуты смерти. Не лучше ли сразу откреститься от этого? Не лучше ли сразу бежать от такого человека, чтобы, не приведи Всевышний, проходить вместе с ним рядом этот путь к Дате? Мы жить хотим! Мы будем жить долго! У нас и без твоей смерти слишком много страданий и боли. К чему добровольно прибавлять тебя к списку своих потерь? Я же прав?

-- Прав...

-- А ты сказала: "Я буду с тобой"... и в воем голосе не было жалости. В твоем голосе никогда не было жалости. Даже ненависть слышал, но только не жалость. Если кто-то знает, что у тебя нет будущего, - то оно исчезает на самом деле. Аль не имеет никакого отношения к моей боли, Улли, это прошло. Дата, - вот, кто сожрал мою жизнь без остатка, все, что было в ней хорошего и даже надежду. И только ты попираешь ее каждый день!

-- При чем здесь я? Ты ошибся. Я дала тебе обещание по равнодушию... мне было плевать...

-- Ты уже спасла мне жизнь. Не думай ни о чем больше, со своей Датой я справлюсь сам.

-- Перестань, -- она попыталась отстраниться, -- один ты не справишься.

-- Теперь она даже не подступится ко мне.

-- А... завтра?

-- Что завтра?

-- Завтра уже близко.

-- Плевал я на него

-- Урс! Тогда убирайся! -- Она вырвалась и почти завизжала, выкрикивая эту фразу. -- Почему ты не можешь понять одной единственной простой вещи?! Ты... ты...

Улли махала руками, не давая ему подойти ближе, чем на два шага:

-- Ты безумец! И ты мне дорог! Тебе нельзя плевать на Дату, потому что тебе только кажется, что ты ее избежишь. Кажется! Если ты думаешь, что понять - это достаточно для спасения, то ты ошибаешься.

Таксист молчал, а она, немного успокоившись и перейдя с крика на сдавленный голос, сделала несколько шагов из стороны в сторону, пнув свою чашку и пролив на ковер чай.

-- Я верю всему, что смогла узнать за эти дни, -- почти прохрипела она, -- я верю во все, что с нами случилось... но ты веришь еще больше! Это в сказках случается чудо, а здесь придется приложить усилия для него. Ты спрашиваешь, - "Улли, останешься ли ты со мной после?", но ни чего не делаешь для того, чтобы это "после" наступило.

-- А тебе нужны гарантии? -- Тихо спросил он. Она молчала. -- Тебе страшно сказать "да" и тем самым перекинуть мостик в будущее, которого может не быть?

-- Я сомневаюсь, Урс, что ты сможешь ее пережить.

-- Дату?

-- Да. Дату. Она все-таки тебя убьет именно в тот день, в который предписала.

Урс заметил в ее глазах темноту и блеск. Улли щурилась в усилии сдержать слезы, но они все же какие-то едкие и очень горячие уже подступили к ее последнему сильному рубежу, - черным ресницам. Если эти пики пропустят их, то все проиграно.

-- Я так хочу, Урс, быть такой же смелой и безрассудной, как ты... а ты уверен. Ты. - Уверен. -- Отчеканила она. -- Я. - Надеюсь. Уверенность, - это нерушимый бастион! А надежда, - это один воин в поле, окружимый только призраками крепостных стен. И ты, Урс, призрак.

Он слушал ее внимательно, не прерывая ни чем, - ни словом, ни жестом.

-- Считанные часы до того, как ты им станешь... мы даже вдвоем, -- она почти зашипела, -- ничего не сделаем с этим. Как ты счастлив в своей уверенности, что даже ничего не желаешь предпринять для маленького одного единственного шанса спасения. Ты перестал видеть топор, занесенный над твоей головой, а я вижу. Мне выпало видеть это!

Урс не хотел защищаться. И его уверенность в счастливом исходе завтрашнего дня не уходила, но сдавала свои позиции под натиском черного предчувствия ее истины.

-- Если ты дорожишь своей жизнью, тебе больно ее терять. Ты умираешь и боли нет. Когда я дорожу твоей жизнью, мне больно ее терять. Ты умираешь, но боль остается и больше никуда не уходит, понимаешь?

-- Понимаю, Улли.

-- Я говорю тебе "нет", потому что так легче, - ничего не обещать себе самой, Урс! Себе самой не обещать! Я после с тобой не останусь.

-- Что тебе не дает до конца поверить в то, что я выживу, во что бы то ни стало?

Он чувствовал, как через силу внутри что-то начинало леденеть и застывать, как кровь в жилах. И не от страха, от холода Уллиного отступления. Казалось, что он и не говорил ничего минуту назад о всех тех людях, что от него отрекались. Казалось, что он и не говорил ей о том, что она единственная не убоялась привязанности к нему. Казалось, что он и не говорил ей "Ты уже спасла мне жизнь"... В этой фразе было больше сказано, чем произнесено в слух, но Улли или не услышала, или не захотела это услышать. Улли испугалась сейчас, в последнюю минуту.

-- Почему ты не веришь в то, что у меня хватит сил?

-- Вини меня, Урс. Это справедливо. Я не тебе не верю, я в тебя не верю. Кто ты, и кто Она? Она Великая, а ты... ты наивен, открыт, так беззащитен, у тебя в глазах эта безумная вечность и драгоценная изумрудная любовь. Все будет растоптано Ей. Не мани меня тем, чего не дашь. Конечно... -- Улли опять болезненно шикнула, -- ты абсолютно прав, что я рядом с тобой стала забывать о том, что я бессмертник. Ты оказался прав, отыскав давно вросшую в самое сердце занозу потерянного близкого. Ты прав, что я затравленный и забитый зверек, а не чудовище. И я сделаю все, чтобы завтра тебя защищать. Все, чтобы твоя уверенность оставалась с тобой до последнего. Все, чтобы ты не успел понять, что Она победила.

-- Улли, -- Урс вымученно улыбнулся, -- я не умру.

Девушка закрыла лицо руками, застонала, удерживаясь от отчаянного крика:

-- Неужели мне придется тебе говорить это снова?!

-- Я все понимаю.

-- В кабине лифта в какую-то минуту я чувствовала силу Ее!

-- Улли...

-- Она Всемогущая! Она может все!

-- Но ты же спаслась, и девушка тоже...

-- Нет! Если бы не было людей, не спаслись бы... а у тебя их не будет!

-- Это не важно.

-- Ты умрешь, Урс, -- Улли заплакала.

-- Глупости...

-- Умрешь.

-- Нет.

-- Умрешь... -- тихо произнесла она, уже не слыша его возражений. -- Ты умрешь. Тебя завтра не станет... не будет тебя и твоей машины. Был и ушел из жизни... все... все...

Урс окаменел. Этот холод проник повсюду, - плечи свело и выпрямило в тонкую струнку, несокрушимо и безжизненно. Скулы заболели от комка в горле, натянувшего эти жилы в насильном онемении от слов. Он молча терпел кристаллики в сердце, и молча чувствовал, что больше не может пересилить и говорить "нет". Урс только слышал "ты умрешь... умрешь... все... все..."


очнись же ты!


С ним ничего не было, - таксист продолжал жить, дышать, смотреть на Улли, закрывшуюся от него ладонями, и чувствовать слабый ветерок от гостиничного окна. Девушка сделала глубокий вдох, утирая почерневшие от краски слезы, и после посмотрела в его лицо.

Улли вздрогнула, а Урс так насмешливо улыбнулся от этого, моргнул русыми ресницами и перевел взгляд. Его сияюще синий цвет медленно разбивал серый, - обволакивал, дробил, заливал цементом, хороня под своей гладкой безузорной плитой темное синее море. Ее слезы обсохли, ее сердце сжал только один безраздельный испуг, как если бы сейчас на шее Урса затягивалась петля, а он стоял и печально-насмешливо ухмылялся, зная в этот момент, что с ним происходит. Молча. Покорно. Безропотно.

-- Урс, что с тобой?

Тот устало пожал плечами:

-- Ничего.

Они были как глухая стена, как приговор, приведенный в исполнение.

-- Что опять с твоими глазами?

-- Улли, успокойся, не переживай. Я понял все, что ты мне хотела сказать... -- Голос прозвучал ровно и тихо.

Он смотрел, он видел, он со всех сторон оставался привычным Урсом, серый цвет она замечала в его взгляде и раньше. Но от этого по ее коже прошел мороз. Он был даже не каменный, даже не бетонный, даже не пасмурный, как осеннее небо. Он был таким, словно не было ничего. Улли протянула к таксисту руку, страшно боясь прикоснуться к чему-то мертвому.

-- Урс?

-- Что?

-- Что значит этот цвет?

-- Какой цвет?

-- Этот серый...

Но таксист не ответил. Он этот плен знал, и цвет это знал, только как можно было вместить в одну или две фразы восемь лет безжизненного и безысходного существования?

-- Почему ты молчишь?

-- А что я тебе скажу?

На миг Улли показалось, что и голос стал чуждым.

-- Урс... -- она взяла в свою ладонь его холодную руку. -- Что происходит? Тебе плохо?

-- Нет.

-- Они сначала такие синие были... я не хотела, я не знала, что тебе так больно от всего этого... я не думала! Я дура просто, Урс!

У Улли в противоположность ему колотилось сердце, как у преступника в тот момент, когда он осознает свое деяние. Она вдруг опомнилась, испугалась, интуитивно лишь чувствуя, что этот цвет поглотил остальные. Все, все сразу. И что их больше никогда может не быть.

Порвать фотографию... свою собственную фотографию, где Улли не нравилась ее злая сторона. Она помнила, как твердила в машине: "Я не чудовище... Он меня увидел и умер". Урс не испугался ее, но своими словами она причинила, привнесла, участвовала в смерти, повторяя своим отчаяньем "ты умрешь".

Что проще, - порвал снимок, и словно бы уничтожил себя ненавистного, словно покончил с прежней жизнью и ныне начал новую.

-- Не молчи пожалуйста... это я виновата. Вот видишь, ты оказался прав, - я очередной раз доказала, что не жалею тебя... -- она пыталась улыбнуться своей шутке. -- Все глупо, глупо, все дурь полнейшая. Зачем ты меня слушал? У меня характер, - дрянь! И сама я дрянь тоже! Ну не молчи...

-- А что я тебе скажу? -- спокойно и рассудительно спросил он, повторяясь.

-- Скажи, что не умрешь...

-- Я не умру.

И он снова так ужасно, так равнодушно и обреченно улыбнулся. Он не вкладывал больше в эти слова ни малейшего смысла или веры. Ничего абсолютно. Видно, как она умела смеяться, так и он умел улыбаться, - не по-здешнему страшно.

-- Не так. -- Улли, как прикованная взгляд ко взгляду, не сводила с него глаз и держала за руку. -- Не так.

-- А как? -- Выждав немного, таксист освободился от ее рукопожатия и повернулся к двери. -- Я пойду к себе в номер. Все равно ничего хорошего мы придумать не смогли.

-- Стой!

Она подскочила и преградила ему дорогу. Размахнувшись, дала пощечину. Он остановился от неожиданности, но, поморщившись, после лишь потер щеку ладонью. Улли замахнулась еще раз, а Урс зажмурился, даже не пытаясь отстраниться или перехватить ее удар. Вторая пощечина лихо легла на место первой.

-- Да очнись же ты! -- Улли схватила его за рубашку, видя, что ничего в его взгляде не изменилось. Он был согласен терпеливо это сносить. -- Очнись!

-- От чего, Улли?

-- От этого!

-- Не говори ерунды. -- Урс попытался снова пройти, но девушка еще сильнее вцепилась в ворот его рубашки. -- Отпусти меня, Улли...

Он сказал это так, что ей повеяло холодом пропасти. Словно она не ткань в руках держала, а его самого на ниточке, - и пальцы режет, и вытащить не может, и сам Урс, чуя под ногами лишь бездну, просит это именно так: "Отпусти меня, Улли..."

-- Нет! Нет! Я тебя люблю... Ты это хотел услышать? Это? Я правду тебе говорю! Я не лгу! Урс!

-- Я тебе верю.

И эти слова Улли слышала раньше. В храме, в машине, когда вернулась к нему с черным зонтом... но если бы они звучали также, как прежде...

-- Урс, не уходи!


пробуждение


Тишина, возникшая в номере, самая обычная тишина, не была наполнена ничем, кроме себя самой. Улли, вцепившаяся в него мертвой хваткой, не отпускала его и не давала оторвать от себя рук. На самом деле в одном только этом городе каждый день люди по-своему переживали предчувствие смерти, порой никому и не говоря о том, что чувствуют. На самом деле, таких как Урс и таких как Улли были десятки, -- те, кто уходил, и те, кто не хотел отпускать.

Часы ударили первым из двенадцати звонов. Девушка вздрогнула. Вердикт стал приводиться в исполнение, Дата наступила, решающий день пришел.

-- Ну, чего ты испугалась? -- Таксист перевел взгляд с часов на нее.

Улли подняла голову. То ли наваждение, то ли бред это был, но Урс стоял перед ней прежним. Оглядев комнату, она увидела все ту же чашку с чаем на полу, не стертые на ковре цифры. Дверь номера была открыта настежь.

-- Что случилось? -- Переспросил Урс.

-- Цвет глаз...

Не договорив, Улли снова посмотрела на часы, а потом только на Урса.

-- Что с цветом глаз?

-- Ничего.

-- Ладно, что будем решать?

-- Что?

-- Ты сказала, чтобы я после ужина зашел...

Отпрянув от него, девушка не удержалась, чтобы не вскрикнуть.

-- Улли?

-- Не подходи ко мне. Я сошла с ума! Я уже не в себе! Неужели никакого разговора не было?!

Она схватилась за голову, впутавшись пальцами в волосы, пытаясь удержать раскалывавшуюся от непонимания голову.

-- Какого разговора?

-- Я чокнулась... когда ты пришел?

-- Куда?

-- Сюда!

-- Улли, -- он осторожно взял ее за руку, -- я пришел только что, и ты сразу с порога кинулась ко мне обниматься. Ты не смотри, что уже двенадцать, это ничего не значит. Ну, наступила Дата, ну и ладно. Никто не будет убивать меня прямо сейчас, успокойся.

-- Но ты ведь уже приходил! Ты говорил мне, что меня любишь, и что все равно не умрешь! А я сказала тебе такое, что ты перестал существовать...

-- Что сказала?

Легкое беспокойство Урса проскользнуло сквозь смущение.

-- Разве ты не слышал?

-- Может, тебе приснилось?

Сны... непознанные Улли видения, когда кажется, что все происходящее - реальность.

-- Я сошла с ума.

-- Ты заснула. Кошмар какой-нибудь приснился.

-- Скажи, только честно... только честно, говорил ты когда-нибудь "Я не скрывал ни от кого своей срок своей жизни, и люди сторонились меня, словно я прокаженный, словно в лицо мне страшно смотреть из-за моего уродства, потому что каждый понимает, - чувства, - это ответственность и если кто-то сдружится со мной или полюбит, то это значит, что он будет страдать, или будет терпеть, потому что долг не позволяет оставлять друзей и любимых в минуты смерти. Не лучше ли сразу откреститься от этого? Не лучше ли сразу бежать от такого человека, чтобы, не приведи Всевышний, проходить вместе с ним рядом этот путь к Дате?"

Улли выпалила все это, помня сказанное слово в слово, не сводя с него взгляда, а он наоборот, уткнул глаза куда-то в пол, неловко потер шею, словно ворот врезался ему в кожу.

-- Не говорил.

-- А думал так?

-- А почему ты спрашиваешь?

-- Потому что если это сон, то ты во сне высказывал именно так.

-- Да нет, чушь. Чушь какая. -- Урс улыбнулся, и теперь в свою очередь крепко ее обнял. -- Ты никогда не видела снов, а сейчас не можешь отличить его от жизни.

-- А как? Как ты отличаешь?

Пожав плечами, Урс ощутил на них тяжесть склоненной Уллиной головы.

-- Сон это или не сон, никогда не слушай, что я говорю. -- Горячо выдохнула она. -- Прости меня, пожалуйста. Я обязательно останусь с тобой и до, и после Даты, мы будем вместе всю жизнь. Сколько захочешь. Я почти ничего про тебя не знаю, я познакомилась с тобой недавно, но я тоже тебя люблю.

-- И этого мне не слушать? Что же тебе такое привиделось, раз ты вдруг...

-- Ни за что тебя не потеряю и никому не отдам. Нас двое. Любишь, - люби. -- Она поцеловала его. -- Только не оставляй и не уходи, и не умирай сегодня! Обещаешь?

-- Обещаю.

От объятия к поцелуям Улли увлекла его, послушного и ошарашенного за собой в комнату, закрыв двери и затушив свет. Отойдя от собственного испуга непоправимого преступления, коего на самом деле не было, она окутала Урса самой неподдельной нежностью, на которую и не подозревала, что способна. Не в искупление или прощение, от одного только счастья, что он не слышал слов ее отчаянного предательства.


Дата


Чем больше проходило времени, тем яснее представлялось Урсу, чего он должен делать, а чего нет. Он должен был уйти один, и не должен был брать ее с собой, потому что...

"Со мной сегодня опасно" -- он написал это на той же записке, какую Улли оставила ему в прошлый раз. И все тем же карандашом для глаз, который нашел в ее сумочке. Положив рядом, поцеловал ее плечо и прошептал бесшумно, почти что одними губами:

-- Вот и тебе, Улли, приснился такой сон, в котором ты узнала обо мне то, чего я никому и никогда не рассказывал... кто-то свыше посвятил нас с тобой в собственные тайны.

Утром, когда дождь лить перестал, но тучи, не разойдясь, едва стали пропускать свет, Улли соизволила открыть глаза. Уверенная, что таксист никуда не ушел, она потянулась, одновременно переворачиваясь к нему на другую сторону кровати. Бумажка, спружинив от хлопка рукой, слетела с подушки на покрывало. "Скоро вернусь" - было написано с другой стороны.

-- Что?!


Урс позволил себе один нечестный поступок, - кроме карандаша, он достал еще из Уллиной сумки немного денег, и на автозаправке заплатил за полный бак бензина, чтобы хватило на весь день. В конце концов, он начнет новую жизнь, таксистом он работать не будет, а даже если и придется на первых порах шоферить, то он быстро отдаст ей весь долг, который накопился за время их знакомства. Машина слушалась его как шелковая. Недавняя поездка с закрытыми глазами доказала Урсу одно, - его такси теперь не просто такси, а транспорт, охраняемый проклятым диспетчером, и технические возможности этого транспорта усовершенствовались десятикратно. Возможно, именно поэтому его не останавливал ни один дорожный патруль, и не задерживал ни один пост.

Утро было прекрасным, - в теле счастливо звенели все струнки и пружинки, создавая мелодию расцвета жизненных сил, в душе царил бездонный океан взаимного чувства, и Улли ночью, после двенадцати, встретит его объятиями и разгневанными криками, но все простит.

Рация помалкивала. С заносами на поворотах, Урс лихачил рискованно и в свое удовольствие, не боясь абсолютно ничего. Где-где, а смерть на дороге и в такси его не достанет.


Улли не была так счастлива, как он. Быстро собрав свои вещи, она еще пыталась кинуться в погоню, выспрашивая у портье все, что тот знал об исчезновении постояльца такого-то номера. Девушка поняла вероломный обман и бессильно носилась сначала по гостинице, не зная, что предпринять, потом по городу на середине, потом, все же решила выбраться опять в "Крепость". Кристиан не станет ее слушать, но других шансов не было. Заказанное такси приехало вовремя, но шофер до бара довезти ее так и не смог... зла не хватало, но он признавался, что окончательно запутался и не может найти дорогу. Город, как ему было приказано, никак ее не пускал близко.

Окончательно взбешенная, Улли швырнула пару банкнот водителю и выскочила на первом же светофоре.

Храм. Нет возможности просить человека, значит пришло время молиться Всевышнему. Она была согласна каяться в чем угодно...


молитва


Храмов в столице было сотни, но как нарочно, Улли попадала все время в один и тот же, когда хотела прийти к Нему. Такси у ступеней не было, прохожих тоже. Весь город в последние дни прятался от девушки, не показывая себя, не показывая свою шумную, суетную сторону столицы. Это были какие-то вымершие улицы с навсегда исчезнувшим солнцем и гулом, пустые окна и пустые комнаты, ни одного лишнего человека. Все вокруг напоминало и говорило - ты одна, и теперь, когда таксист бесчестно уехал, обманутое надеждой отражение в витрине уже не крикнуло, а просто сказало: я с тобой. Оно абсолютное.

Улли, еще не войдя в двери молитвенного дома, поежилась. Нельзя было так думать, абсолютного одиночества нет, если Урс не находится рядом, если родители больше не живут друг с другом, а неизвестный маленький братик канул в застенках секретной службы. Они о ней думают, и они о ней помнят, и любят, - каждый по-своему...

Открыв одну створку, заглянула внутрь, но не увидела никого. Одни лишь свечи.

-- Поговорите со мной, -- Улли остановилась посередине и обратилась к служителям достаточно громко, -- научите меня! Если мне больше не у кого просить пощады для Урса, и не у кого больше искать защиты от смерти, то научите меня! Что мне нужно сказать? Как просить, чтобы Всевышний услышал... да, я помню, что не со стенами нужно говорить, тогда как?

Конечно, никто не отозвался. Огоньки колыхнул сквознячок от двери, и она захлопнулась, оставив Улли в вакуумном помещении храма, где потолок был изрисован звездами, а стены растворялись в темноте за рядами свечей.

-- Зачем же здесь люди, только для того, чтобы не погасли эти бессмысленные восковые пирамиды, или для того, чтобы не гасла в человеке вера в Него? Эй! -- Повертевшись на месте, прислушавшись и не уловив даже шороха, Улли поставила сумочку на пол. -- Если никто не выйдет, я разнесу здесь все, что только можно! Я доберусь до вас и до ваших тайных ширм, за которыми вы прячетесь!

Когда и после никто не откликнулся, Улли опустилась на пол. Угрозы тоже бессмысленны.

-- Король Города спас столько жизней, а вот его спасти не захотел. Кому он нужен? Так почему бы не прекратить абсолютно лишнюю на земле жизнь? -- Подумав немного, она продолжила разговаривать вслух: -- Если Дата, это дар, а не знание Даты, - это проклятие, то почему мы оба так одинаково несчастливы? Урс сказал, что Дата сожрала всю его жизнь. Ее отсутствие съедает мою. В чем тогда твой замысел, Милосердный ты наш и Всепрощающий? Может, бессмертников тоже создаешь ты, а не падший, может мы тебе тоже зачем-то нужны? Как я запуталась... отведи от него смерть, ради меня. Я маленькая, ничтожно маленькая, и поэтому я ничем не могу защитить его. Еще раньше я думала, что я единственный и великий бессмертник, что если я захочу, то все в страхе побегут от меня. Я думала, что я особенна и сильна по роду своего происхождения. А оказалось, - я человек, и нет во мне ни на каплю больше той силы, которой может обладать смертный... ничего не могу сделать. Можете идти и выдавать меня, -- обратилась она к служителям, -- я больше не подрисую родинки. Будь что будет, но мне все равно. Пусть забирают. Бессмертник в храме, какая новость!

Посмеявшись и замолчав, Улли улеглась ничком на пол и, глядя наверх, стала разглядывать красивую роспись. Да, если бы Урс решил прятаться весь день здесь, то с ним бы ничего не случилось. А она даже не успела сказать ему о такой возможности, -- только во сне, а наяву нет.


последний вызов


День прошел быстро. Уже стемнело, "Крепость" не открывалась для посетителей, и Аль, и Кристиан забросили свою работу до неизвестного часа, когда по негласным каналам города придет весть о гибели Урса. Аль была не в себе, а бармен до этого даже и не подозревал, - какое значение имеет для его девушки это прошлое решение. Кристиану становилось не по себе от ее страстного желания смерти бывшему жениху.

Поздним вечером в бар пришел только Горо. Он уже с шести утра наводил свой порядок в городе на самом-самом краю и принимал новые полномочия. Переход из опалы в благоволение ему понравился, он давно уже хотел по-своему проводить слежки и спасения, чтобы порой гарантированно и подготовлено вытаскивать людей из капканов. Он намеревался изменить и лечение новоспасенных, чтобы в первую очередь готовить их к мысли о новой жизни, а уже после восстанавливать поврежденное здоровье. Порой человек и на лекарства не реагирует, и выживать не хочет, если до последней минуты думает только о том, что Дата неизбежна и его время пришло.

Кристиан не перебивая слушал его доклад о новшествах и ничем не возражал. Горо, вдохновленный такой лояльностью, стал праздновать свое новое назначение в полутемном притихшем баре.


-- Семнадцатый, ответьте.

-- Я слушаю, -- удивленный Урс взял тангентку и даже притормозил, чтобы не отвлекаться на дорогу. -- Неужели?..

-- Примите вызов.

Рация прошипела уже однажды названный адрес.

-- До полуночи уже только два часа осталось, а ты мне вызов диктуешь? Если я не поеду, что ты у меня отнимешь?

Диспетчер только еще несколькими короткими шумами радиоволны дала попытку на связь, но никаких слов не прозвучало.

-- Я не поеду. Я уже собираюсь сворачивать к гостинице...

-- Примите вызов... семнадцатый... вызов...

-- Это последний? Или ты не отстанешь от меня никогда?

-- Последний.

Ответ прозвучал неожиданно для Урса. Таксист осторожно посмотрел вокруг, боясь увидеть что-то страшное.

-- Ты все-таки решила меня убить сегодня?

-- Я диспетчер, я никого не убиваю.

-- Но может быть, ты знаешь, - дадут мне отсрочку или нет?

-- Я диспетчер...

-- Это я слышал!

-- Семнадцатый, примите вызов...

-- Хорошо, я поеду. Если, конечно, я не еду сам к себе по этому вызову.

Адрес был продиктован старый, загородный, к тому дому, в котором удавилась никем не увиденная женщина. Добравшись до места и подъехав к воротам, Урс вышел из машины и решил позвонить. В поздний час беспокоить хозяев не хотелось, но если дом уже полон трупов, то время дня значения не имело.

-- Сейчас придут злые сторожа и застрелят меня как грабителя...

Внутри побежал неприятный холодок. Мысль о том, что минуты его Даты все еще тикают, и все еще может случиться, заставила Урса настороженно оглядываться. Это место вдалеке от города и вдалеке от света не предвещало ничего доброго и спокойного.

-- Кто здесь такси вызывал? -- На всякий случай таксист позвонил еще раз и выкрикнул этот вопрос в домофон на опоре ворот. -- Я долго простаивать не могу.

Минуту спустя послышались торопливые шаги. Из-за садового куста вывернул мальчик в летних, но плотных штанах и в белой тонкой рубашке. Он в охапке держал наполовину наполненный целлофановый пакет и пластинку шоколада. Сквозь прутья он протянул свою ношу Урсу:

-- Держи.

-- Зачем?

-- Я с ним не пролезу. Держи.

Освободившись от пакета, ребенок проворно проскользнул сквозь них сам и быстро забрал все обратно. По сырому асфальту в летних сандалетах он добежал до такси и залез на переднее сиденье.

-- Ты кто? -- Урс подошел к машине. -- Для тебя вызов?

Еще немного к нему приглядевшись, таксист испуганно сделал шаг в сторону. Мальчик опустил окно:

-- Здесь батарея включается? Я замерз, пока тебя ждал!

-- Не может быть...

-- Отвези меня домой, пожалуйста. К маме. Домой. -- Он улыбнулся. -- Наконец-то ты приехал, У.

Урс включил печку, отдал ребенку свою куртку и развернул машину обратно, по направлению к городу.


Восемнадцатый


-- Объясни мне, малыш, откуда ты там взялся?

"Малыш" обиделся, переложил пакет и шоколад назад, прилип к вновь поднятому окну, иногда только оборачиваясь на водителя:

-- У меня имя есть, между прочим. Я Восемнадцатый.

-- Шутишь?

-- Нет. Строго по счету... какая красотища!

По правую сторону от дороги открылся вид на маленькое поле.

-- Ты брат Улли, ты знаешь об этом?

-- Конечно, ведь я сам тебе об этом сказал!

-- Во сне?

-- Да.

-- Ты и такое умеешь делать?

-- Умею, -- мальчик обернулся, -- только все запутанно получается. Сколько раз я пытался с тобой поговорить, а ты не слушаешь... А тот, второй, настолько сильный, что к себе в сон не пускает.

-- Кто второй?

-- Который шестнадцатый.

-- Кристиан?

-- Наверное, -- мальчишка пожал плечиками и снова ахнул, увидев темную рощицу, -- здорово, все самое настоящее! Я только у тети Митты видел целую природу, когда она меня по ночам в сад гулять водила, а так нет!

Урс разволновался. Феноменальный ребенок, гуляющий по чужим головам во время сновидений, и к тому же бессмертник, сидел рядом с ним, а таксист не знал, что бы еще спросить, чтобы все стало ясно.

-- Ты как к ней попал?

-- К тете Митте?

-- Да.

-- Меня Шом привез. Он был одним из моих наблюдательных врачей, я его помню почти с самого рождения. Он меня пожалел.

-- И выкрал?

-- Ну да. А его знакомая тетя меня прятала. Я думал, ты сразу приедешь...

-- Я не знал, что ты есть.

-- Ты теперь отвезешь меня домой?

-- Да, конечно.

Он вздохнул успокоено, и сел ровнее.

-- А какая она, У?

-- Кто?

-- Моя мама.

-- Я не знаю, я видел только Улли. А почему ты меня называешь У?

-- Потому что вы оба на У. Имена так начинаются.

-- Подожди, малыш, объясни мне, пожалуйста, все, а то я с ума сойду от этого бреда... Может, ты знаешь, кто такая этот диспетчер?

-- Я не малыш. Я Восемнадцатый. Нас, пойманных, в истории страны ровно столько было вместе со мной. И я знаю, что когда вырасту, то стану твоим преемником... только, наверное, это уже будет не троллейбус и не такси.

-- А что?

-- Самолеты! Так хочется, чтобы самолеты, а то я их только на картинке видел несколько раз. Можно еще скоростной поезд.

-- А диспетчер?

-- Я не знаю, что такое диспетчер.

-- А откуда ты знаешь про бармена?

-- Про что?

-- Про шестнадцатого.

Он удивленно приподнял брови, словно его спросили об очевидном:

-- Я всех знаю, кого Она Великая когда-нибудь выбирала. Но из живых нас только трое последних.

-- А сны?

Мальчик недовольно поморщился.

-- Ты похож на дядю Дока, он постоянно меня о разном спрашивал, и все время мне нужно было отвечать.

-- Сны эти дурацкие, я в них ничего не понял...

-- Не дурацкие. Я сам придумал. До кого еще я мог докричаться?

Урсу показалось, что братишка Улли вот-вот заплачет.

-- Да я просто так сказал, не подумав. А ты еще что-нибудь умеешь? Кроме этих снов?

-- Я бессмертник.

-- Это я знаю.

-- Мало разве?

Заброшенная водонапорная башня, не проскользнувшая незаметно, заставила Восемнадцатого вскрикнуть от очередного восторга.

-- Мы в город едем?!

--Да.

-- Ура! У, ты мой настоящий друг! Я тебе потом столько расскажу, я столько всего знаю!

-- Что знаешь?

-- Про город, например! Он живой, взаправду, и слушается шестнадцатого. Шестнадцатый очень-очень сильный, он может видеть, я знаю, с закрытыми глазами Ее черные провода!

-- А откуда ты это знаешь? Кто тебе сказал?

-- Никто. Но Она же нас не просто так выбирает...

-- Но меня же она выбрала. Я ничего такого не умею, ни линий не вижу, ни во сны не хожу.

-- А глаза? -- Хитро прищурился мальчишка.

-- А что, глаза? -- Урс похолодел от плохого предчувствия. -- С ними что-то не так?

-- А вечность?!

-- Какая вечность?!

Почти у самого въезда в город такси слегка занесло. Сырую дорогу к ночи подморозило, и колеса непослушно на повороте провернуло, машина заскользила боком, ударилась об обочину и остановилась. Мальчишка, напугавшись, сполз с сиденья почти что на половину и куртка Урса воротом налезла ему на голову.

Отдышавшись и порадовавшись, что не столкнулся с каким-нибудь другим автомобилем, таксист невольно посмотрел на часы, было половина двенадцатого.

-- Знаешь, я сейчас отвезу тебя в одно место, оно ближе всего. А то мало ли что, еще разобьешься вместе со мной ненароком. У меня Дата сегодня, мне лучше одному.

-- Я знаю, что Дата. А как же домой?

-- Завтра домой поедем, ладно?

-- А сейчас куда?

-- Я тебя у Кристиана оставлю, а после двенадцати заберу. Поедем к Улли, она тебя тоже очень ждет, если я тебя ей привезу, она, наверное, и замуж за меня согласится выйти.

Урс усмехнулся и осторожно снова выехал на дорогу.


Служитель


Улли проснулась у кого-то на руках. Мужчина небыстро шел по улице, удерживая спящую девушку, как ребенка.

-- Спи, спи... -- неизвестный, почувствовавший как она вздрогнула от испуга, посмотрел в распахнутые глаза и произнес: -- спи, я ничего плохого тебе не сделаю. Я только донесу тебя до твоего временного пристанища, чтобы ты не лежала в нашем храме на полу.

-- Я сама пойду, отпустите.

Но руки только крепче сжались под коленями и у лопаток.

-- Успокойся.

-- Вы несете меня контролерам? Я не бессмертник, я пошутила, отпустите меня!

-- Никому я тебя не сдам.

Улли съежилась, не зная, - как ей половчее извернуться, чтобы вырваться, но не упасть на асфальт.

-- Ты сама хотела, чтобы с тобой поговорили, так?

-- Ничего я не хотела!

-- Я исполню твою просьбу. Но захочешь ли ты услышать то, что я тебе скажу, и понять?

Превозмогая неловкость, девушка попыталась получше его рассмотреть, а на вопрос не ответила, что служитель счел за "да".

-- Что такое смерть, Улли, кроме самого факта, - еще и знание того, что нас рано или поздно не станет. Неизбежно не станет. Тогда что же бессмертие? Незнание того, когда это случится, - сегодня или через много-много лет... это дает ощущение бесконечности, "когда-нибудь" - недосягаемо далеко.

-- Зачем вы это мне говорите?

-- Ты слушай, слушай и запоминай, это тебе обязательно поможет.


прикажи ему!


"Крепость" была не заперта. И когда в дверях появился Урс с мальчиком, Аль не по-человечески побледнела.

-- Как это ни смешно, Кристиан, но я пришел к тебе за помощью.

Горо, уже как завсегдатай бара, и правая рука бармена, бессловесно замычал, увидев братишку Улли. Он подскочил к Кристиану за стойку, но тот и без того узнал ребенка.

-- Бессмертник! -- Полушепотом, полугромко выдавил Горо, памятуя о том открытии. -- Это он!

-- Я знаю.

Снимок Восемнадцатого и был тогда на развернутом мониторе, секретные службы государства распространили розыск на исчезнувшего подопытного, и маленькое личико малолетнего чудовища появилось в тех документах, до которых сумел докопаться гениальный помощник.

-- Что нужно?

-- Пускай он пока у тебя побудет. Я еще до полуночи поезжу по улицам один, а потом заберу.

-- А как же твоя девушка, куда она делась?

-- Она в гостинице осталась... -- Урс сказал и название и номер, -- ...если не приеду, отвези его туда. Обещаю тебе докопаться до Нее, если выполнишь просьбу.

-- Аль, отведи мальчика в комнату.

Но Аль не двигалась с места. До конца его Даты оставались считанные минуты, а таксист все еще был жив.

-- Аль.

Девушка встала в проеме комнаты, у шторки, а братишка повертел головой, потом, задрав голову, посмотрел на Урса снизу вверх:

-- У, а можно мне с тобой? Ты отвезешь меня к родителям, и все!

Тот покачал головой:

-- Всего час, и я приеду. -- Отведя его к ближайшему стулу, усадил и подергал воротник куртки. -- Куртку тебе оставляю, грейся.

Горо сделал несколько шагов к двери:

-- Нет, Кристиан, ты меня извини, но я здесь тогда не останусь. Я лучше утром приду, когда его здесь уже не будет. Это же бессмертник... бессмертник!

Бармен, безразлично, словно был под каким-то гипнозом отрешенности, только проводил его взглядом. Мальчишка почувствовал себя плохо, когда остался в "Крепости" только с ними двумя, - с Кристианом и Аль. Оба были странными, как будто на каждого легла тень скорби и печали. Неземной и несправедливой. Большего одиночества и отчуждения не было нигде.

-- Я хочу есть. Или молока.

-- Нет ничего, -- глухо буркнула девушка.

Вздохнув, Восемнадцатый достал из своего пакета шоколадку и игру с цветными стеклышками. Сев за столиком, выбрал только синие треугольнички и стал выкладывать цветок ириса.

-- Кристиан, -- лицо Аль исказилось плохо скрываемой мукой, -- Кристиан... ты должен что-нибудь сделать!

Полутемное мрачное помещение "Крепости" наполнилось ее рыданием без слез, - гортанным и истерическим клокотанием. Бармен подошел к ней и обнял за плечи.

-- Тише, милая. Что я могу? Если судьба ему выжить, пусть живет.

-- Нет! Все должно быть по правилам! Должно быть по Дате, Кристиан! -- Она стала отбиваться от его объятий. -- Поступи хоть один раз по закону, - пусть он умрет!

-- Аль, успокойся.

-- Я не прощу себе, что испугалась, не прощу ему, что обманул! Не прощу тебе, если ты не остановишь его!

-- Аль...

-- Я не могу поступить не правильно, ты знаешь! -- Она уже стучала кулаками по его плечу и груди, на того, кто ближе, выливая свой гнев и отчаянье. -- Ну, неужели ты не мужчина?! Ты в силах спасти чужих, но не меня! Если ты меня любишь, ты не допустишь этого! Не допустишь!

-- Что ж мне, самому его убить? -- Он зло усмехнулся.

-- Да! Прикажи! Прикажи городу! Убей его, пожалуйста, ведь это даже и не убийство, если его Дата сегодня... Кристиан!

Девушка опустилась на колени, в мольбе обхватывая его ноги, и после скрючившись на полу. Кристиан попытался поднять ее, со страхом заглядывая в лицо возлюбленной. И раздался шепот.

Город, вновь пробудившийся к нему, хлынул потоком звуков в голову, которые стали сливаться в тот самый голос, который он привык слышать.

-- Сила, господин мой... сила, господин мой...

Кристиан обернулся на зеркало. Вновь его глаза утонули в тени, губы поджались в строгую тонкую линию. Утраченное могущество возвращалось, и город, вновь раболепный, взывал к силе. Бармен чувствовал, что это решающая минута, когда город просит проявить эту силу. Не власть, подаренную ему, а свою собственную, данную Кристиану от рождения.

Мальчишка съежился. Не даром он всегда, интуитивно боялся этого человека, которого представлял не иначе как самым главным своим мучителем. Он был страшным, пугающим, очень могучим, настоящим королем жизней, имевшим свое святое величие в том, что мог помиловать приговоренного к смерти, но мог и казнить.

-- Убей его, пожалуйста! Пожалуйста, иначе я сойду с ума!

Город вздрогнул. От каждого кирпичика откололся кусочек пыли, и улицы содрогнулись, как от подземного толчка. Все, что в данный миг в городе передвигалось или перестраивалось, замерло в ожидании.


последние строчки спасительного заклинания


Урс прожег с помощью бензина и скорости еще двадцать минут. Этот последний час Даты, когда стрелка была все ближе и ближе к вертикальному положению, стал очень напряженным. Не волновавшийся до сих пор, таксист чувствовал, как все в нем трясется, наливается холодом и выступает капельками пота на спине и лбу. Может, всего-навсего, было студено, без верхней одежды, но испариной покрывались даже ладони. Таксисту было страшно. Очень страшно. По-липкому, по-противному, по-настоящему страшно. Он действительно подумал, а как ему спасаться, если смерть за ним все же придет? Пристегнутый ремень безопасности покоя не давал. Медленная скорость тоже. Пустынные улицы, ни одной встречной или попутной машины, - как на заказ повсюду зеленый свет.

Неожиданно он вспомнил свой сон с приснившейся песенкой.

-- Припомнить бы ее только... -- пытаясь занять напряженную голову, Урс стал проговаривать стишок-заклинание. -- Потому что, что хочу, никогда не получу. Заплачу я палачу день...

Только сейчас он подумал об этом совпадении, - плата "день". Самая дорогая из всех возможных единиц оплаты "День жизни".

-- А если я вспомню последние строчки, то тогда точно выживу.

Но последние строчки не всплывали так охотно, Урсу даже припомнилось, что они и не снились ему. Сон обрывался на словах "Отведу все...", и дальше его разбудили.

-- Как же там было-то? -- Сине-охристый, гадкий цвет заполнял всю радужную оболочку. Едва он посмотрел на часы и увидел, что осталось пять минут, как ледяной комок застрял в сердце. -- Как же там было?

Надежда таяла. Урс и не думал, что может так остро испытывать предчувствие смерти, что оно такое вампирское, истощающее, дышащее прямо в лицо. От такого даже волосы на голове зашевелились. Таксист вместо маломальской молитвы зашептал околесицу:

-- Мне преграды нипочем, я своим щитом-плечом и рукою, как мечом, отведу все...


Аль сжигает мосты


Выехав на мост, разделяющий город на середине и город на краю, Урс едва добрался до половины, как опоры пошатнулись. Прямо перед колесами открылась пропасть разорвавшегося надвое моста, и такси клюнуло бампером вниз. Как только машина ударилась о воду, чуть развернувшись к ней крышей, бетон и асфальт вновь сошлись, потекли смолевые заклейки в трещины. Как и не было разрушения. Один только визг тормозов у свидетеля, который, увидев это, резко вдавил педаль и вовремя остановился.

Полуоглушенный Урс в наполовину залитом салоне дергал заевший замок ремня. Но тот держал его у сидения намертво. Воздух мягко ускользал уже возле самого горла, панически, но все же он сделал несколько глубоких и частых вдохов, задержав последний. Вода не только была повсюду, она была непереносимо ледяной и не пропускала света... Все больше действия Урса теряли свою осознанность, - он не пытался отстегнуться, он уже просто дергал и рвал его из всех оставшихся сил, бесполезно. В голове молниями проскакивали вспышки Уллиных слов о том, что он ничего не сможет сделать, когда Она придет. Так и есть... так и есть...

Легкие стали выпускать выдох по чуть-чуть, и вскоре сжались до размера маленькой разрывной гранаты. Мышцы совсем одеревенели. Стало сводить спину судорогой, и горло пропустило первые мутные глотки смерти. Вакуум бронхов засасывал свою гибель с беспощадной жадностью.

"Ты не выпавший снег, не пришедшая весна, далекое теплое лето, -- все это будет. И без меня, Улли, это обязательно будет"


приказ есть приказ


-- Будь ты проклят, Кристиан, -- прошептал Горо, глядя на потревоженную поверхность реки. -- Такого никто не мог сделать, кроме тебя!

Следовавший за таксистом, он видел, как разорвало мост пополам, а потом все срослось вновь. Горо не мог за ним не следовать, потому что хотел помочь хорошему и наивному парню. И даже провидение намекало ему на это, - Урс появился в "Крепости", и он мог, не ища его, следовать за ним. Но такая гибель говорила лишь об одном, - это не просто исполнение Даты, это приказ самого Кристиана... пойти против его воли ему, прощенному и оправданному? На кого теперь было возложено столько доверия?

-- Вода холодная, еще и сам, не приведи Всевышний, подохну...

Вокруг была подмораживающая поздняя осень, одежда приросла к телу теплом. "Отвернись и уйди", - подумал Горо.

-- Все равно одному не вытащить.


расплата


Мальчишка в крик разразился слезами, - как умеют плакать только дети. Не умея высказать ни словами, ни жестами по-настоящему полно все то, что их через край захлестывает. Он заревел, как только Кристиан открыл глаза, и снова тепло обняв Аль, произнес:

-- Все. Он умер.

Девушка всхлипнула, повисла у него на плече и затихла. В ее мире все встало на свои места. И снизошло спокойствие на издергавшееся сердце.

Синие стеклышки не выложенного до конца рисунка остались на столе под светом желтой барной лампы. И пакет с сокровищами опасно накренился у ножки стула, дав вывалиться наполовину самодельной марионетке, - из желудя и веточек.

-- У-у-у!

-- Я вызову такси для ребенка. Плевал я на всех бессмертников, пусть идут куда хотят... -- бармен увел Аль в комнату и уложил на кровать, накрыв одеялом. -- Теперь ты знаешь, что я люблю тебя.

Аль не отпускала его руку долго. Ее волнение отняло силы, и теперь она не просто засыпала, а скорее, проваливалась в обморок. Набрав номер, Кристиан вызвал машину. Приготовил деньги, вывел Восемнадцатого на улицу и стал ждать.

-- Ты... не... хороший человек.

-- Я знаю. Знаю.

-- У тебе отомстит... -- всхлипнул он. -- Я ей все расскажу, и она тебе отомстит. И мама, и папа тоже!

-- Верю, что она сможет пойти на это.

Такси приехало достаточно быстро. Отдав плату, сказав адрес и имя, Кристиан попросил водителя не просто высадить ребенка у гостиницы, но довести хотя бы до метрдотеля.

Не успев ступить на первую ступеньку крыльца, бармен услышал шорох. Это были шумы осенних листьев, едва тронутые ветром. Прошуршали скомканные мусорные бумажки, прокатившись вдоль дороги, а потом застрявшие у бордюра. Каждый воспроизводимый звук сложился в мелодию слова, - печального и гневного.

-- Сила, господин мой... -- шаркнули люки, скрипнули ставни. И Кристиан почувствовал едва ни забытое поглощение города. Он вновь почувствовал каждой клеточкой все, снова ушел фундаментом в землю. -- Я призывал тебя к этой силе, но ты оказался слаб. Ты не устоял, ты приказал убить человека... и это был твой последний приказ.

Зажав уши, сдавив ладонями голову, бармен кинулся к "Крепости". Все настолько внутри ломало его и скручивало, что он, казалось, разрывался на составные города. Вот-вот и, прежде служивший ему, раздавит его притяжением, каменными стенами и навалившимся небом. Кристиан упал на ступени, и дополз до порога. Как только дверь осталась позади, он смог нормально дышать.

Не веря себе, едва поднявшись снова на ноги, он глянул в проем распахнутой двери... как это могло случиться?! В темноте, под освещением горящего фонаря прошел силуэт Полярного Медведя, давно умершего безумного старика. "Твой дом, - твоя крепость!"

-- Нет! -- Закричал бармен. Протянутую за порог руку ударило болью, словно он сунул ее в тиски. -- Нет!

"Город может все, -- продолжал бывший хозяин "Крепости", -- но он ничего не может сделать внутри, в ваших стенах. Каждое здание - его, но каждая комната - ваша".

-- За что?! -- Кристиан все понял. Но еще долго кричал в темноту, прошитую прерывистой фонарной цепочкой. -- За что?!!


тени


Кристиан, выбравшийся из города на самом-самом краю, шатаясь от усталости, стал возвращаться в бар. Мальчишка, - его переполняло счастье того, что он избежал смерти и теперь наделен властью над городом. Он теперь тот самый хозяин, о котором говорил Медведь. Он был внутри, и чувствовал сердцебиение этого живого каменно-бетонного исполина, теперь в каждой капли его крови горели сотни окон, шли тысячи людей, мчались и не торопились, спали и бодрствовали.

Кристиан смотрел на улицы, на вечерний сумрак, и почти уже вернувшись, услышал голоса в арке дома. Двое его ровесников горячо спорили, и один тянул другого за локоть:

-- Ты что, трус?!

-- Нет?!

-- Пошли тогда!

-- Я боюсь бежать! Оно меня точно покалечит, точно!

-- Если ты не пройдешь испытания, тебе просто позор.

Кристиан ухмыльнулся, теперь это испытание, где он был шестнадцатым в очереди, казалось пустяком. Дурь, бравада.

-- Да не бойся ты! Вот, вспомни лагерь. Помнишь?

-- Ну?

-- Помнишь, как сторож нас заклинанию учил?

-- Это же шутка.

-- Произнеси его вслух и ничего с тобой не случится. Ну?

Их лиц видно не было, только вытянутые фигуры и детские голоса. Один из них начал проговаривать вслух, а второй сбивчиво присоединился:

Потому что, что хочу

Никогда не получу,

Заплачу я палачу

День...

Чтобы смерть пришла ко мне

Не на плахе, не в петле,

Не на вороном коне

Тень...

Мне преграды нипочем,

Я своим щитом - плечом

И рукою, как мечом

Отведу все...

Вот и вся судьба моя,

Нет ни плахи, ни коня,

И от смерти буду я

Спа... сен...

-- Эй! -- Крикнул Кристиан. -- А ну дорогу королю!

Вздрогнувшие от неожиданности пацаны повернули к нему головы. Кристиану и не нужно было идти в эту арку, но неимоверно сильно захотелось проявить себя тут же. Арка затрещала, словно намеревалась расколоться, как грецкий орех, сверху посыпалась краска, и мальчишки быстро исчезли, убежав во внутренний двор.


слова


Служитель нес Улли по улице. Она уже и не думала вырываться, а попадавшиеся прохожие не смотрели на это зрелище косо. Город на середине был не многолюден в полночь, даже если кто-то и не спал, проводя время в клубах и барах, то носа на улицу особо показывать не смел. В воздухе уж очень ощутимо пахло зимой. Снегом. Даже лужицы подморозило хрустящей корочкой.

-- Если ангел станет чудовищем, захотевшим убить ради собственной непогрешимости, а чудовище станет ангелом, вдохнув жизнь в уснувшую душу. Если спаситель станет убийцей, пойдя на поводу у слабости, а убийца станет спасителем, проявив свою силу. Если уснут все, кроме бессмертников, в ожидании той минуты, когда белый снег налипнет на черные провода. Только тогда и наступит завтрашний день, - бесконечное будущее всего живого. -- Он поставил ее на ноги у входа в холл гостиницы. -- Иди, он тебя ждет, и не сердись на меня.

Улли едва посмотрела сквозь прозрачные двери, чтобы посмотреть, - кто же ее ждет, как служитель исчез.

Зажав в руках сумку, она вошла внутрь, и к ней тут же подлетел метрдотель:

-- Доброй ночи, как вы вовремя! Тут только что приехало такси, буквально минуту назад... -- Он вдруг моргнул, потом как-то странно, длительно моргнул снова. -- К вам тут... там... -- И сомкнул веки.

-- Что?


снег


Вокруг наступила тишина. Полная. Услужливый метрдотель стоял столбом посреди холла с закрытыми глазами, девушки за стойкой тоже. Кто сидел, кто стоял, кто спускался с лестницы из казино, - все, как восковые фигуры, застыли, опустив руки.

-- Что происходит?

Возле журнальных столиков, в одном из кресел, Улли заметила шевеление. Мальчишка в куртке Урса выглянул из-за спинки и тоже осмотрел окружающих. Долго глядя на Улли, он, наконец, осипшим от рева голосом произнес:

-- У, это ты? У!

Восемнадцатый кинулся к ней, обняв так крепко, что лбом ударился, как тараном, под самые ребра. Намокшие ресницы мальчишки прилипли одна к другой, превратившись в такие же короткие острые пики, как и у сестры.

-- Шестнадцатый убил У! Он так сам сказал! Сам! А я...

Улли отлепила его от себя и упала на ноги. Ощупала его плечики и руки прямо сквозь куртку, проверяя, - не бред ли это?

-- Ты настоящий? Или я с ума схожу! Что происходит!?

-- Я хочу к маме, У... -- он обнял ее за шею.

Улли опомнилась:

-- А где Урс? Это он тебя нашел?

-- Да. А теперь он умер.

Девушка тоже обняла мальчика, только осторожно, как хрупкого мотылька. Было очень тяжело совмещать в душе такое счастье и такую боль одновременно.

-- Здравствуй, малыш...

-- Здравствуй, У.

Еще несколько секунд минуло, когда они заметили, что падает снег. И на улице, и внутри, повсюду. Он ложился на ковер, на кресла, на лаковые куски непокрытого паркета, оседал на плечах неподвижных людей, и окутывая никому не видимые линии за спиной. Весь мир накрылся тонким кружевом белых переплетений, - на всех уровнях, от каждого человека. Время застыло и накрыло волной того, что чувствовал Урс в своих провалах... Время, как таковое, как субстанция, как его сущность, - вне протяженности или перемены. Только ощущение времени


завтрашний день


Понять это было невозможно никому из них двоих. Снег накрыл всех, даже в "Крепости" он засыпал столы, бутылки, Аль и Кристиана у ее кровати. Он падал, не зная преград, превратив город в белоснежный платок, сплетенный из миллионов нитей. И Горо распластался на сырой земле у берега.

Он все-таки его вытащил. Со второй попытки, едва не захлебнувшись, доволок до берега. Он откачал спасенного ценой собственной пневмонии и нескольких его треснутых ребер. Горо отбил кулак, пытаясь вернуть сердцебиение таксисту, но как только тот откашлялся и со свистом начал дышать, Горо сразу сковало сном... В темноте, почти под самой опорой моста, похоронив навсегда диспетчера и рацию на дне реки, Урс очнулся, не чувствуя ни капли тепла. Его глаза были белыми, как иней, и если бы кто увидел, то испугался бы, как страшно они исчезали на молочном бумажном лице. Постепенно цвет начал темнеть, - он превращался в голубой и салатовый, после, разделившись, одна радужка окрасилась в пронзительно-синий, другая в изумрудно-зеленый.

Сначала Урс подумал, что падают звезды. Но оказалось, - снежинки, такие же яркие и светящиеся. Тогда-то и накатило оно, - ощущение времени, не извне, а изнутри Урса, из самых глаз, с самого дна колодца, с самого донышка души. А время, как сущность, есть вечность... незаметная многим в его глазах, но которую он сам не в силах вынести, увидев напрямую через отражение. Снег сначала падал лишь на тот кусочек берега, где он почти примерзал в студеный песок, а Горо стал первой его жертвой сна без памяти. С каждой минутой воронка разворачивалась, крупинки зимы уносило не ветром, а центробежной силой все дальше и дальше от своего источника, - от слабого, обездвиженного Урса.


разве все это было?


Весь мир, очнувшись после пятиминутного сна, встряхнул плечами и потер глаза. Невиданный снег стаял, не оставив ни одной капли воды и ни одной черной линии.


Таксист был сонный и все еще немного пьяный после воздействия медикаментов.

За окном падал настоящий сырой снег, и тут же стаивал на асфальте. Светлая комната с неизменными белыми занавесками, в палате кроме них двоих никого не было, поэтому Улли могла говорить спокойно. Урс продержался около часа, после того как пришел в себя, подшучивая над случившимся, и даже попрекал ее словами "Я же говорил", а потом снова заснул. И снова долго спал, восстанавливая силы, отнятые не только рекой и смертью, но и собственным воскрешением.

-- А бармен был прав, -- прошептала девушка ему спящему, -- мир не изменился. За исключением только двух вещей... Даты никто не знает, и бессмертник, - это полевой цветок, который не вянет никогда.


- 11 -


Мне нужен завтрашний день