Тельнин Вячеслав Павлович: другие произведения.

Автобиография папы

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:


Павел Константинович Тельнин,

Вячеслав Павлович Тельнин

ПАПИНА АВТОБИОГРАФИЯ

   ISBN  978-5-00071-706-6  
   УДК 929.312.6
   ББК 84-446д
   Т31

Санкт-Петербург

"Написано пером"

2017

  

Папины первые рассказы о его родне и самых ранних воспоминаниях

  
  
   Глава 1. О моей родне
  
   Родители моей матери из-под Нижнего Новгорода. Из крепостных крестьян. Помещики договорились между собой и их сосватали. Ей было 5-6 лет, ему было побольше, но тоже мальчишка. Когда их сосватали, у них была привилегия. Он мог по воскресеньям играть в бабки, городки. А она имела право играть в куклы. Когда они подросли, то он ей не нравился. Она не хотела выходить замуж за него, но не имела право отказаться. И их поженили.
   У нее было образование первого или второго класса церковно-приходской школы. А он был грамотнее. Когда он подрос, то стал работать у нижегородского купца коммивояжером. Полномочным представителем купца. Представлял того купца в Тюмени. Его товары. Имел право договариваться о сделках. Закрепляя сделки выпивкой.
   В начале девятисотых годов мой дедушка с женой переехал в Тюмень на постоянное место жительства, так как здесь он работал. Купечество было высшим сословием. И он с ними общался. А также и с интеллигенцией: с врачами, учителями. Из крепостных к общению с высшим обществом. После 1861 года у них была вольная.
   Они имели много детей -- человек двенадцать. Мать моя была самая младшая. Ее назвали Антонина. Отчество Михайловна. Фамилия у них была Поповы. Материн отец после революции спился окончательно. Болел белой горячкой. Ушел из дома, потерялся. Год где-то болтался. Потом вернулся в семью. Но он был очень набожный. И дал обет Богу, что больше пить не будет. А не пить он не мог. Но пить не имел право, чтоб обет, данный Богу, не нарушить. Он тяжело болел. Вытерпел и стал трезвым (без всяких кодирований). А ведь пил он до трех литров в сутки. Конечно, никакого имущества у них не было. Умер он неизвестно когда.
   А бабка дожила до глубокой старости -- до 99 лет. А ее мать (моя прабабка) до 101 года дожила. Крепостной была.
   Когда моя мать разошлась с отцом в 1935-1936 году, то она переехала к своей матери в частный дом на Ямской. Мне было около трех лет, и я эту бабку помню. У дома в огороде была высокая огуречная гряда из навоза. И я вокруг гряды бегал, а она ловила меня. Не видела ничего и только по звуку. Она слепая. Так она ориентировалась, но никак не могла поймать меня. Мне весело и в то же время стыдно, что пользовался ее недостатком. Было мне тогда примерно от трех до пяти лет. Да, так как я постарше брата на два с половиной года. А когда ему было около года, и он мог ходить, то я увел его от дома за несколько кварталов. Уже стемнело и там, где сейчас вечный огонь, мы увидели пожарную часть. Там светло, весело -- пожарные играли на гармошке. И я туда его и привел. А мать нас разыскивала, спрашивала о нас по дороге. Ей рассказали, где нас видели, и она нашла меня с братом в пожарной части. Меня отругала, что я так ушел.
   Помню, в ограду мальчишка принес самодельный паровоз. Я был заворожен, какие там втулочки, колесики, дышло, труба. Я удивлялся, как все было совершенно и красиво сделано. Мне очень понравился этот паровозик. И тот мальчик, который его сделал, был для меня как чародей.
  
  
   Глава 2. Мать и отец
  
   Моя мать родилась в Тюмени в 1909 году. Она любила вышивать на машинке. Но у нее начали болеть глаза, и врачи запретили ей вышивать. Она пошла на железную дорогу работать кассиром в багажную кассу. Там надо было смотреть документы, но это не так напряженно. Врачи разрешили.
   Мой отец Константин Васильевич родился в окрестностях Тюмени году в 1909-1910. А его отец был винокуром что ли, был связан с производством водки. И тоже до революции что-то у них случилось -- он себе другую жену завел. Первая супруга была Телегина, а вторая Зайцева. А отцу досталась фамилия от первой жены -- от Телегиной.
   Во время революции он убежал из дома и стал беспризорником. Потом попал в детдом. Там был не слишком грамотный писарь. И фамилию Телегин записал как Тельнин. А тот обрадовался: это еще даже лучше, что его отец не найдет и не заберет обратно.
   После детдома он устроился работать помощником машиниста на пароход. Там он сунул руку по дурости в паровую машину и указательный палец на правой руке ему оборвало. В армию его по этой причине не стали брать: нечем жать на спусковой крючок.
   Когда он познакомился с моей матерью, она отказала ему в женитьбе, потому что не служил в армии. Сказала: "Вот если послужишь, тогда поженимся". Тогда он обратился в военкомат, чтобы его взяли связистом. Отец какие-то курсы окончил, и его взяли в армию связистом. Носил буденовку, шинель. После армии родители поженились. Отец стал работать в тюменском радиоузле радистом. После -- по звукозаписи.
   Когда я родился, мы жили в самом радиоузле: у отца там была своя комнатка. А через два с половиной года родился Владимир. И я помню, как мать несла его. Мы шли по лестнице на второй этаж: там была длинная наружная веранда, потом направо коридор и вновь по лестнице вниз на первый этаж. И там, как спустишься, справа находился ящик с чем-то разноцветным вроде стружки. Я бросился туда и хотел схватить. А мать меня остановила: тебе нельзя, это для братика. Я тогда ужасно обиделся: он ведь маленький, как кукла, ничего не понимает, а это для него. А мне так нравится: такое яркое, и мне вдруг нельзя. А он ведь новорожденный. А затем родители развелись. Он взял другую жену -- Зинку. Они познакомились, когда он был в роддоме. Вот тогда мы и уехали к бабушке на Ямскую.
   Почему меня назвали Павлом? Старшего брата матери звали Павел. Он погиб в Первую мировую войну. Был хорошим, умным -- все положительные качества. Поэтому в честь его и назвали меня. А отец мой Константин не пил и не курил, хоть дед и занимался винокурием. И меня воспитывали так, чтобы не пил и не курил. Потому что и по женской и по мужской линии деды мои связали жизнь с водкой. Я, когда вырос, и не пил, и не курил. И в армии тоже.
   Году в 1937 мы начали строить дом на краю Тюмени. Закладывали улицу "односторонку". Первый дом на пустом месте. Наняли рабочих, построили дом на средства от продажи дома бабки, когда та умерла. Когда мы переехали туда, там стояла русская печь. Мы спали на полу. Пол там был низко сделан, да и дом в неудачном месте построили, поэтому, когда пришла весна, вода выступала выше пола. Пришлось делать водоотводные канавы, чтобы отвести ручей.
   Летом на русской печи у самого потолка была лежанка. И ограждение из кирпичей сделано. А между ограждением и потолком просвет. Я высовывал голову в этот просвет вместе с руками и глядел вниз на кровать, которая стояла у печи внизу. Как-то раз ограждение не выдержало, и я вместе с ним полетел вниз на кровать. Когда я упал, меня всего и руки особенно исколотило кирпичами. Мать схватила меня на руки, носила по комнате, а я орал диким голосом. Как я перепугался, как меня переколотило тогда -- ужас!
  
  
   Глава 3. Зарождение поселка Калинина
  
   Когда построили дом, на следующий год рядом еще несколько выстроили на нашей стороне. С противоположной находилось колхозное поле. Там трактором пахали. Меня однажды тракторист посадил себе на колени, и мы поехали с ним пахать поле. За плугом летали кучи ворон и грачей и ловили выскакивающих из-под плуга мышей. Тракторист дал мне порулить, а я не смог повернуть руль ни на право, ни налево -- тогда мне было примерно четыре или пять. Трактор был колесный, назывался "Универсал". Через год там, где пахали, начали строить дома. Появилась вторая сторона улицы. Ее назвали улица Декабристов. До войны за нами успели построить еще несколько улиц. Поселок этот сперва назывался Андреевский, а потом им. Калинина. Это район города.
  
   Записано рукописно с 22 по 24 апреля 2008 года Тельниным Вячеславом Павловичем. Набор закончен 7 мая 2008 года. 1 октября 2016 года убраны грамматические ошибки, указанные текстовым процессором синим подчеркиванием.
  
  
  
  
  

Записи папиных слов на диктофон

  
   Записи вел его старший сын Вячеслав и его высказывания выделяются курсивом и обрамляются кавычками: "курсив".

Часть первая

  
  
   Глава 4. О чем хотел рассказать папа
  
   Как я появился в Тюмени, как я народился в Тюмени, про своих родителей, про отца, про мать. Отец родом из Сибири, из Тюмени -- где-то здесь родился. А мать со своей стороны приехала из Европы сюда, в Тюмень (из Нижнего Новгорода). Но они приехали с семьей сюда на постоянное место жительства в качестве... как это сказать... ну, приехали сюда...
  
  
   Глава 5. Мать
  
   "Про маму что-нибудь знаешь?" ...
   Про маму...
   "В каком году она родилась?"
   Мама родилась в 900...в девятом ли в десятом ли.
   "Твоя мать".
   Да. Моя мать родилась в девятом ли в десятом ли...
   "Тысяча!"
   В тысяча, да. В тысяча -- там... девятьсот девятом -- девятьсот десятом году.
   "А отец в каком году родился?"
   Тоже где-то в девятьсот девятом ли -- девятьсот десятом ли. Где-то примерно близко.
   "То есть ровня".
  
  
   Глава 6. Отец
  
   Он родился в Тюмени -- около Тюмени где-то. Мать родилась в самой Тюмени. Вот. Это вот я знаю. Я в 33-м году родился, 1933-м. А к этому времени отец мой уже получил какое-то образование. Он познакомился с матерью. Познакомился с матерью за это время. Как и где они познакомились -- этого я не знаю. Я знаю, что он познакомился с матерью до моего рождения, понятное дело.
  
  
   Глава 7. Двойняшка
  
   У меня был брат. Он родился после меня. В то время, когда это произошло, медицина была еще недостаточно развита или в тот момент не получилось это -- не предвидели, что будет еще брат. Когда я родился, меня приняли, а брата не приняли. Он рождался после меня -- сразу же после меня, и его не приняли. По какой причине -- или то, что не предвидели, что он родится, или по какой другой причине, но при рождении его не приняли, и он упал и ударился головой об пол или обо что-то другое -- об таз может быть. Я не знаю, обо что он ударился. Я не знаю. Он ударился, получил травму -- родовую травму, от которой он уже не смог оправиться. Он кричал, кричал где-то около суток, и в конце концов помер. И считается, и мы считаем, что я в 33-м родился, и он в 33-м родился... На следующий день, с утра, он помер уже. Во сколько? С утра на следующий день он помер. Я, значит, остался живым, а он помер.
  
  
   Глава 8. Моя семья
  
   И я тоже был больной. Тоже. Я с трудом выздоровел. Не то что бы здоровый такой ребенок был, а дохлый. И тоже плохо себя чувствовал. И, короче говоря, я сам то кое-как выжил. Тот год был тоже тяжелый, год -- 33-й год. И люди с трудом выживали. Был голодный год, тяжелый. Но я выжил. Как я выжил -- я этого не помню. Мне говорили -- мать говорила об этом или тетя Поля, сестра матери (тетя Поля была самая старшая в семье, а моя мать -- самая младшая).
   "А сколько детей было в семье?"
   А в семье было около 14 человек.
   "Это считая отца и мать или одних детей?"
   Этого я даже не знаю. Но я знаю, что очень много было их. Тут еще и Леонид был. Он тут с нами жил. Его метрики ли, данные какие-то у нас еще есть. И можно их найти. Леонид. И этот Леонид тоже был какой-то не совсем, ну не совсем вроде бы нормальный. Он тоже как бы: "Это, мол, мой сахар, и я должен его съесть!" Вот такое дело. А тогда голодный год был, тогда вообще ничего не было, а каким-то образом этот сахар в качестве, ну, какого-то бонуса или чего ли, был... ему давали. Он сам съедал этот сахар. И, в конце концов, он тоже болел чем-то и помер. И как, и что вот, я знаю, что он...
   "Леонид, да?"
   Да, Леонид. Его звали Леонид.
   "Несколько лет он прожил, да?"
   Нет. Но Леонид-то был уже взрослый. Он помер. Он был старше моей матери. Мать самая младшая была в семье. Она выжила, я выжил. А вот Илья (с которым я рожался вместе) помер. На следующий день. Я в 33-м году 19 января родился -- в Крещение, а он тоже родился 19 января, а помер (как я понял сейчас) 20 января, на следующий день. Значит он, считается, прожил один день, а я до сих пор вот жив. До сих пор еще живу. Почему я так долго живу...
   "И сколько тебе лет сейчас?"
   А мне сейчас уже восемьдесят три полных года!
   "Вчера исполнилось".
   Вчера исполнилось восемьдесят три года. Уже полностью восемьдесят три года мне. Сейчас. И я до сих пор еще живу. Не знаю, по крайней мере, я не совсем нормально живу...
  
  
   Глава 9. Родственные отношения в семье
  
   "Ладно, посмотри сюда, вот еще на эту картинку. Что ты можешь сказать о ком-нибудь из них?"
   Ну, вот отец мой родился тоже где-то или в самой Тюмени, или около Тюмени. Где-то вроде бы рядом с Тюменью. Но тогда Тюмень был городишком, мелким таким городишком. Тобольск был знаковым, большим городом по тем меркам. А Тюмень вообще была маленькой. А мы -- мои родители по женской линии -- жили в самой Тюмени как представительство моего отца по мужской линии, но не от того отца, который мой отец, а дед, дед мой по женской линии.
   "Он отец матери твоей. По женской линии -- дед".
   Да, отец моей матери. Это отец моей матери и, как в то время считалось, он как бы основа моей семье, основы что ли. Тогда по мужской линии все считались. Что по мужской линии, и по женской линии. Он тогда выпивал все время, пил, капитально пил, запивался, и уже недееспособным был. А тут уже на первую строчку, что ли моя мать и тетя Поля и бабушка ли, как там по женской линии, выходили тут уже. А дед мой по женской линии что ли, дед, он уже был недееспособный. Он тоже запивался. И он уже уходил из дома, терялся, находился... И так он и пропал. Я до сих пор вот не знаю, как это дело получилось. Я знаю, что дед, мой личный дед, отец матери. Это он потерялся, он запивался... он, его семья... он Попов был. И моя мать по-родственному была Попова, а отец -- Тельнин.
  
  
   Глава 10. Происхождение фамилии "Тельнин"
  
   Он был тоже не Тельнин. Он был не то Зайцев, не то Телегин. В общем, мать объясняла так: что он был Телегин или Зайцев. Вот так вот. У отца (у Тельнина) была фамилия или Телегин, или Зайцев. Вот одно из двух. Какая была фамилия -- я не знаю. Фактически я не знаю. Но или Телегин, или Зайцев. А затем, когда он сбежал из дома во время революции... или не во время революции, а после революции...
   "Дед или отец?"
   Отец. Отец мой убежал из дома. И он попал в детдом. Тогда черт тебя знает, что это было. Он попал в детдом тоже где-то в Тюмени. Уже в Тюмени. И его отец разыскивал -- дед по мужской линии. И он его уже, когда разыскал (или не разыскал ли)... Короче говоря, когда он его разыскивал, я даже не знаю, какая у него фамилия была: не то Зайцев, не то Телегин. И писарь, который в детдоме записывал, он не мог его правильно записать -- написал: "Тельнин". Так что фамилия Тельнин -- это придуманная, искусственная. И мой отец обрадовался, что его назвали Тельниным. И он так себя и стал считать, что он не Зайцев, не Телегин, а Тельнин. Что он с отцом своим ничем не связан, и не знает ничего. И он вроде того, что сам по себе, и что он Тельнин. И вот он уже в качестве Тельнина уже там, где-то как-то жил.
  
  
   Глава 11. Жизнь первого Тельнина
  
   Позже уже мой старший сын нашел в интернете такую информацию о нем:
   ТЕЛЬНИН Константин Васильевич
   (15.03.1909, г. Тюмень -- 1968, там же), один из первых радиотехников Тюмени.
   Окончил школу 1-й ступени в г. Талица и Тюменское фабрично-заводское училище водного транспорта по судомеханической специальности. Работал судомехаником, служил в армии, где впервые познакомился с кино- и радиотехникой. В 1934-м -- радиомонтажником в Центральной военно-индустриальной лаборатории в г. Нижний Новгород. По возвращении в Тюмень работал линейным монтером городского радиоузла. В 1935 году стажировался в учебном комбинате связи г. Свердловск, затем -- технический руководитель, главный инженер Тюменского радиоузла. С 1945-го -- заместитель директора радиотрансляционной сети. Имел персональное звание инспектора связи 1-го ранга (с 1949 года). Впервые в Тюмени построил и продемонстрировал в работе приемную телевизионную установку 30-строчного механического телевидения (1935 год). Награжден медалями (1945, 1954).
  
  
   Глава 12. Как моя мать вышла за первого Тельнина
  
   Когда он работал судомехаником, он сунул руку, куда не надо, и ему оборвало указательный палец на правой руке. Когда он познакомился с моей матерью, то его в армию не брали, потому что у него не было правого указательного пальца. И моя мать поставила ему условие: "Что, вот если ты будешь нормальный человек, вот если тебя в армию возьмут, значит, мы поженимся" А для того, чтобы взяли в армию, он, значит, каким-то обманным путем или не обманным ли каким-то. Он вроде как радиотехником стал. И он, значит...ну, а раз радиотехник, то ему не обязательно указательный палец иметь. Он стал радиотехником. Тогда его приняли в армию и дали ему армейскую одежду и этот шлём (буденовку) и все-все атрибуты. Вот уже после этого она вышла за него замуж. Как это оформлялось тогда, я не знаю. Я знаю, что это где-то было в 32-м году, потому что я в январе уже 33-го родился. Значит, где-то в 32-м году они уже познакомились.
  
  
   Глава 13. Первая мысль в жизни
  
   А в 34-м году -- на следующий год -- он уже стал радиомонтажником в Центральной военно-индустриальной лаборатории в г. Нижний Новгород. Это на следующий год он уже там. В Нижнем Новгороде. Потому что родители моей матери приехали оттуда. А мать моя уже в Тюмени родилась. Так что они очевидно уже семьи-то были знакомы. Потому что и семья матери из Нижнего Новгорода.
   "Но он там только работал".
   Но я помню его еще (напрямую я его не помню). Я только помню ограду, где мы жили, и помню вход к себе в дом: сперва поднимались по лестнице (в ограде). По лестнице (по наклонной лестнице). По такой по деревянной наклонной лестнице. Где-то... ну, не в дом заходили, а заходили на какую-то площадку или на настил ли какой-то вдоль стены. По нему шли, затем направо поворачивали, входил внутрь. И там уже -- внутри -- по лестнице спускались на первый этаж. Там вроде того (я это помню): мать шла (тогда родила Владимира, сына), и она с ним вниз спускалась, и я с ней вместе спускался. Я своим ходом шел. Мне тогда было где-то полтора года. Полтора года. Или что-то около этого. В общем, когда мы спускались вниз: она с Владимиром шла (я считаю, что она с Владимиром). Я даже не знаю, кого она несла-- или Владимира, или кого там. И тут ящик стоял с правой стороны, ящик. И в нем какие-то стружки. Я так воспринимал: что это какие-то красивые стружки. Я сразу к этому ящику бросился туда: "Ой! Какие стружки!" Ну, вроде того, что какие красивые! Мне надо стружки, а мать: "Нет, не трогай! Это не твои стружки. Это для братика". Братику. А братик у нее такой, он, знаешь, на руках несла она. Я тогда возмутился: "Зачем братику такие красивые стружки? А он ничего не понимает, ни звука сказать не может, а ему такие стружки! А мне они так нравятся, я их так ценю! И вдруг мне не дают эти стружки". Вот этот момент я помню. Я возмутился тогда, что мне такие стружки не дали. Такие красивые. А что это за стружки были, и что это на самом деле было, я не знал и до сих пор не знаю. Мне вот в голове такая первая мысль -- в жизни, что вот именно вот эти вот стружки, яркие такие, еще мать, я шел с ней -- с матерью, шел вниз. Больше я ничего не помню.
  
  
   Глава 14. Первое место жительства
  
   Я помню, что мы жили где-то ниже первого этажа где-то в полуподвальном этаже. Где-то были окна, окна были ну, как-то... знаешь, вот бывают иногда окна в подвале...
   "Почти у потолка".
   Они где-то сверху -- выглядывать надо наверх. Я знаю, где-то мы жили. Где точно -- я даже не знаю.
   "Вы в радиоузле жили".
   Мы жили в радиоузле, где-то там внутри. Это радиоузел там с кинотеатром "Темпом".
   "Это рядом с филармонией, кинотеатр "Темп" переделали в продуктовый магазин".
   Да. А раньше был кинотеатр "Темп". Вот. И там вот это место я помню. Это на Республике. На Республике и Дзержинского угол где-то. Вот там вот. И где-то в том районе была первая наша квартира. Я ее по старой памяти не забыл: то, как вот я заходил.
  
  
   Глава 15. Развод
  
   А после мы оттуда из этой... когда мать разошлась с отцом. Он видно был не очень-то такой, потому что и сестра была у меня. А сестра старше моего Владимира. Понимаешь, как получилось? И у него была другая жена. А ту жену я уже не знаю. Я знал, что есть какая-то еще супруга у моего отца. Есть дочь у него -- Валентина. Когда у Владимира родилась дочь, он ее назвал Валентиной. Валентина Тельнина. А ему отказали. Мы, мол, ее не будем так регистрировать. Потому что Валентина Тельнина уже есть. А он: "А мало ли, что там есть. У меня родилась дочь, я ее называю Валентина. Я знать ничего не хочу!" Он был очень агрессивно настроен к отцу. За то, что отец жил не с нами, а отдельно. И он был очень агрессивно настроен. "Я, мол, ничего знать не хочу! Я знаю, что у меня есть дочь, и дочь Валентина". Ее так и зарегистрировали -- Валентина Тельнина. Значит, она была Тельнина старше его -- это была дочь моего отца. А я был, значит, Павел Тельнин. Я самый старший был -- 33-го года. А она где-то 34-го. А брат... я 33-го года рождения.
   "Владимир младше тебя на два года".
   На полтора года! Потому что он конкретно знает день, когда он родился, все это и имеется в виду вот...
   "По новой скажи, по новой".
   19-го. Тельнин Павел Константинович. 19 января 33-го года.
   "1933-го".
   Тельнин Илья Константинович. Он, который двойняшка, он после меня рожался. Он тоже с 19 января 33-го года, потому что он сразу за мной родился. При рождении ударился, мать так объясняла, ударился вследствие рождения или еще почему-либо. Он на следующий день помер. 20-го. Родился 19 января, а помер 20 января. Он, считается, прожил одни сутки. У него возраст одни сутки, вот. Значит, я родился, и Илья родился. Илья, значит, на следующий день помер 20-го числа. 19-го родился, а 20-го помер на следующий день. Он прожил всего сутки. А другой Илья родился уже в 991-м, в 1991-м году. И тоже Илья. А почему его Ильей назвали, почему Дима его назвал Ильей, я даже не знаю. Сын моего сына Дмитрия тоже Илья. Он мой внук. Тут вот у нас накладка такая получилась. Вот у Владимира (20-го 1935-го года он родился). Я 33-го, а он 35-го родился.
   "А сестра, значит, 34-го родилась, где-то посерединке. Ты рассказывал, что она старше Владимира и младше тебя".
   Да, сначала родился я, потом сестра, потом Владимир, а потом уже наши родители разошлись. Сперва мать не знала, а после уже узнала, что у него там какие-то еще есть. Ну, кроме той жены, у него наверно еще кто-то там был, потому что он тогда же ведь везде ездил. И в Талице где-то были, в Свердловске были, и еще где-то были. Где-то что-то делал. И вот она, значит, где-то он ее "народил", прижил, не знаю, как там что получилось. Вот Владимир родился, значит, 20-го в 35-м году.
   "Месяц! Ты месяц пропустил!"
   7-й месяц.
   "20-го июля 1935-го года. А справа у тебя там 20.01.1992 -- это что? Год смерти его?"
   Да, это год его смерти. Владимир в 1992 году помер. Он помер, когда уже тут квартиру имел. В своей квартире помер. Он болел. Туберкулез легких у него был. Я, значит, к нему приходил. Он еще жил, жив был, и он мне там кое-что от машины отдал. У меня тогда не жигули, а может запорожец был, а у него уже москвич был. Он мне что-то давал от москвича. У него гараж был где-то, где теща жила. Там вот он был. А сам он жил в полученной квартире, и отдельно там вот. Вот Владимир. Он умер в 92-м, а моя мать, она была (Попова) Тельнина. Девичья фамилия Попова. Тельнина Антонина Михайловна. Она родилась 14.03.1909. В марте -- 14 марта. Дата рождения. А дата смерти 15.12.1984. А отец, значит, родился 15.03.1909. Один день разницы по возрасту у них! Значит мать старше на сутки. А отец умер в 1968-м в Тюмени.
   На чем мы остановились?
   "Да вроде бы на твоих родителях. Они еще..."
   ...не разошлись. Или уже на развод... В общем, дело такое что, получилось нехорошо. Я когда уже более-менее такой стал -- мобильный ли, подвижный ли как, уже можно сказать... В общем, полтора, два, три года... два-три года в этот момент, наверно, когда мне было, а брат был несколько месяцев или даже год что ли, отношения у родителей совсем испортились, и моя мать предложила отцу: "Иди, мол, и живи, как хочешь. Я ухожу от тебя". Ну а раньше ведь как было, женщина с ребенком или с двумя просто уходила и все. В свою семью или куда-то. Расходятся. Или детей делят между собой или еще как там.
  
  
   Глава 16. Жизнь у родни
  
   Ну, а получилось так, что она, значит, пошла к своим родителям. В свою семью. К тете Поле. Это старшая сестра. Она была основа семьи у нас и на 19 лет старше моей матери. Она ей в дочери годилась. Ну и вот, когда они стали расходиться и тетя Поля с моей матерью -- старшая сестра с младшей сестрой, -- они вместе жили и меня с братом к себе приняли туда. Ну, вместе стали жить. А жили они недалеко где-то от отца. Там лог такой был. И через лог там, через низ...
   "Там еще мост деревянный был через Туру".
   Да, деревянный мост через Туру на правую сторону, а тут такая низина и вниз, и вверху проход такой был. И вот они стали по ту сторону этого перехода-моста жить. И в старой части города у них было жилье, и они туда перешли. И мы с матерью туда перешли. К тете Поле. У нее жили уже. А ее родители -- вот я не помню -- как это дед (дед в то время еще был жив) уже или совсем запился и ничего не помнил, никак не работал, нигде ничего. Я его не помню, его, деда по женской линии.
   Короче говоря, он уже после революции, тут уже такое положение было, что моя мать сама где-то должна была работать. И вот она пошла где-то работать. Или швеей, или... где-то кем-то она работала. Кем она, где трудилась, я даже не знаю. У нее машинка была: она шила, вышивала. Вышивала хорошо. Она где-то подрабатывала -- брала себе работу. Что-то делала, что-то вышивала. А как и что, чем она жила, как они жили? Я тогда маленький был, я помню только, что, когда мы стали продавать дом (полдома) -- у нас был и полдома, или дом ли, я не знаю -- те покупатели, которые покупали у нас, тоже старые были. И я помню, что вот я из своей комнаты выходил и так глядел на их койку и ждал, когда там потечет. А это видно обоссался дед-то или бабка. В общем, они кто-то из них ссал, и текло. И вот этот момент я старался уловить, поймать. А мать моя тоже следила, значит, и она хватала меня и туда, чтобы я не смотрел, не видел все это дело, как они... Но вот этот момент-то я помню, как они, значит, меня гоняли, не давали, чтобы я смотрел.
  
  
   Глава 17. Прогулка по Тюмени
  
   Ну, а мне тогда было сколько? Года... года три, наверно, или четыре. Брат уже ходить мог (Владимир).
   "И вы с ним пошли гулять по Тюмени?"
   Тогда я взял его за руку и повел. И пошли по улицам. А пошли-то вечером. Куда, мы не знали. Я видел так это: идешь, знаешь, дорога такая. Я примерно так это представлял, куда надо идти. Шел вниз, а там, когда вниз опустишься, вверх идешь: там пожарная часть была наверху. Где вот музей сейчас (старый музей). Туда вверх, когда поднимаешься, там наверху казармы были пожарные или что там. И вот они там, и там весело, свет горит. А уже было темно. И вот мы, значит, туда шли кверху, поднимались. А там сверху свет горел, пожарные те что-то играли на гармошке. Ну, они же на дежурстве. Ну, а что они дежурить будут? Вот они так и дежурили. И сидели там пожарные, значит, играли, музыка у них звучала, свет горел, и мы туда поднимались. А с боков это там все уже: народ еще ходил так помаленьку. Шли туда вверх, поднимались. Поднялись вверх к ним и сели, разговорились. Ну кто? Двое мальчишек маленьких шли, никому дела нет до них, люди сами по себе. И тут, значит, за нами прибежала мать. Она, значит, встревожилась: куда-то дети ушли. Уже стемнело, темно, ничего не видно и детей нет. И вот она бежала, значит, спрашивала: вы видели или нет там. Такие-то: один большой, другой маленький совсем, он его за руку ведет и вроде того, что идут куда-то. И, значит, нас догнали. Догнали, значит, и: "Вы куда пошли?" Да то, другое. Ну, тут уже знаешь, такой разговор пошел, что я, конечно, во всем виноват, понятное дело, что ребенка увел, сам ушел, и ребенка увел черт знает куда. Ну, там несколько кварталов надо было пройти, да. Подняться наверх. Я вот сейчас-то уже представлял то место, примерно, где мы жили. А тогда-то я мало понимал. Я помню, что она схватила нас, потащила туда домой. И нас, в общем, к себе домой туда утащила, как следует.
  
  
   Глава 18. Продажа старого и постройка нового дома
  
   А уже квартиру-то мы продавали. Продавали и собирались в поселок Калинина. Ну, тогда поселка не было, а просто места, где люди могли строиться. Пустырь был, голое место. И выделили отдельные места. И нам выделили место. Как новостройки, что ли: строить себе должны. Это дом, квартира. Раньше ведь строили таким образом: надо строить -- вот строй себе дом, городи там, делай, как хочешь, что хочешь, а не так, чтобы там квартиры какие-то выделяли, получали. Ну, может быть, кому-то и выделяли, но в то время было так, что сами строили, сами себе. Ну и мы тоже сами стали строить. Вот, они, значит, себе построили домик --ну дом какой-то, крышу сделали. В общем, что за лето сделали, осенью уже скашивали -- там траву скашивали, затем эти всякие -- собирали картошку и все прочее оформляли.
   И мы на свежем месте, где вот раскопано было -- картошка, на картофельном поле дом-то и постоял у нас. Построенный там был. На картофельном поле. И рядом ходили трактора. Я помню, вот шел, значит, (колесники трактора -- не гусеничные, а колесники) колесный трактор, за собой тащил плуг. Там два-три лемеха, ну, сколько-то лемехов. Они, значит, землю вырывали и выкапывали картошку, а люди собирали ее. А мы, ну мне четыре года, а Владимиру два года примерно (примерно -- так возраст такой был осенью). И я помню, что вот машины эти -- плуг шел, выкапывал, а за ним летели вороны да там всякие птицы какие-то большие. И они, значит, плугом выковыривали землю, разрушали гнезда, в которых мыши летом жили. И они бежали, а эти летели, видели, что бегут, ловили их и там пожирали. А -тракторист-то, значит, мужик большой который: "Иди мальчик, садись". Мне: "Садись со мной, и поехали". Посадил меня, значит, к себе в кабину, а она открытая такая -- все это и, значит, руль. "На вот руль. Крути руль -- все такое". Я взял его: ух, ты -- и так и сяк -- не мог никак -- крепкий такой. А мужик ехал и запросто, значит, поворачивал. Какой, думаю, мужик сильный! Как это он руль этот крутит, и трактор этот самый поворачивает и все такое! Вот этот я момент запомнил: что он такой сильный и что он так это может.
   А родители тут где-то около дома, и мы там какое-то время проехали -- круг или два ли там, сколько он там ездил. Они же не то, что бог его знает, куда они кругами как-то ездят, тоже что-то там делают. И когда ехал-- все это смотрел по бокам: как это сзади летали эти вороны, как они ловили этих -- это интересно же, страшно интересно! Что ты! Тебя вот ребенка такого запусти, и ты бы поехал. В общем, мы какое-то время проехали, я знаю, что затем меня выпустили около дома тут, и я пошел домой. А спать - ночевать-то мы, видно, на место сюда в город приходили, а днем туда переходили. Вот это я помню, как строили. Затем, когда этот дом построили, ну как построили? Так построили, что можно ночевать там. Печку уже затопили, спать можно. Уснешь там, и все такое. Ну, было еще так это. Можно было: там кровати поставили, мы спали. Зимовали.
   Как мы там зимовали первый год -- я не помню. Я знаю, что мы там как-то зимовали, уже полностью освоились. Был дядя Ваня -- это муж тети Поли, поляк по национальности. Вот он что-то такое говорил: что-то сладкое -- значит "лехмусье". "Лехмусье". Вот это я помню. "Лехмусье" -- сладкое что-то значит такое. Ну, а так он чисто по-русски говорил и все. А в армию его не брали, потому что он был, как бы не русский, иностранный гражданин. И не военнообязанный.
   А мать оттуда уволилась, где кем-то она работала и на железную дорогу поступила. В багажную кассу. А первое-то время, когда вот мы жили, была "односторонка" улица. Вот наши дома только -- крайние дома, -- а мы были на северной стороне улицы. Была одна канава такая, а тут все открыто поле было, и эти самые почтальоны, которые носят почту, они по нашей стороне шли. После на той стороне стали строить дома. Анатолий, еще часть людей стали выстраивать дома. На той стороне улицы. На южной стороне улицы. Если вот так вот смотреть на нее, мы на северной стороне. Но она, освещенная солнцем, она как южная. А здесь, значит, середина была такая. Была. И вот под весну-то за зиму уже там начали строить дома. Начали строить. И уже как бы улица стала принимать свое такое, историческое что ли или какое положенное ей место. Что по обе стороны улицы дома, по ту сторону отдельные строения были уже. И Анатолий уже построил домишко маленький, а у нас уже были дома более-менее достроенные. Такие -- первый год. Вот когда весна пошла первый год, начало топить нас, потому что стоки там, все перегорожено так было, захламлено. И стоков таких не было организовано, канав не было по ту сторону, и воде деться некуда, и она начала разливаться. Улицу заливала. Заливала улицу, нас заливала. Я помню, мы как-то проснулись рано утром, руку так на сторону -- раз, раз и там вода. Через пол вода к нам поступала. В дом прямо вода заливала нас. И мы, значит, лежали. В воде лежали. Вода выступала и к нам. И мы, значит, так рукой могли в лужу прямо заляпаться вот таким образом.
   Затем они там как-то организовали, все это заделали: как-то воду стали отводить, куда-то ручьи там всякие проводить, прокапывать, чтобы вода не заливала нас, и обеспечить нас, чтобы мы там внутри могли жить. И сделали таким образом, чтобы откопали, что все, вода куда-то мимо стала. Стоки сделали не только мы, но и соседи все сделали. Но мы жили не там, где ты помнишь, а мы жили где-то напротив Анатолия. Анатолий напротив нас на другой стороне жил. Мы сперва там жили. А затем, значит, уже там вода всегда заливала, дорогу всю переливала -- весной там ни пройти, ни проехать -- ничего не было возможно. На лошади только можно было проехать. И то, когда уже вода стечет.
   Ну вот, "односторонка" была, а после "двухсторонка". Полностью нормальная улица стала. Нормальная улица -- и мы там жили. Декабристов. Декабристов "штрассе". А там поселок Калинина, еще там такие улицы -- уже другие были. Все эти организовались улицы. Это еще до войны было дело. Еще войны не было. А потом уже, когда началась-то она, мы уже там основательно жили.
  
  
   Глава 19. Заселение нового дома
  
   И уже... этих помнили, там уже я в школу пошел. В школу ходили на ту сторону железной дороги. Потому что там, где мы поселились, школы не было. Ни школ, ни зданий, ни садиков не было, ничего там не было. А садики были только по ту сторону железной дороги. И вот у нас первый детский сад -- это один был дом высокий, угловой дом, в котором детский сад был. На втором этаже детский сад был. И вот, я ходил туда.
   А Владимир был еще маленький, он еще дома сидел с тетей Полей, с дядей Ваней. А дядя Ваня работал, как бы... он тоже на железной дороге работал. Но кем он работал там -- или грузчиком, или кем там. В общем, он тоже там работал. Но ни кассиром никаким, а... просто, я даже не знаю кем. Он болел, туберкулез легких у него был. Побаливал. Так себя неважно чувствовал дядя Ваня. Дядя Ваня, затем там была тетя Вера, Вера Ивановна Слепова и ее муж. Они приехали туда. Приехали и к нам в дом поселились. Тетя Вера, значит, она одну комнату занимала. Мы, значит, другую комнату. Как-то разделили квартиру пополам. В общем, жили так, что, тетя Вера жила (у нее родилась дочка), и ее муж. Он в армии был. Служил там. После армии, когда кончилась война, он работал этим... скотом занимался который.
  
  
   Глава 20. Первая зимовка в новом доме
  
   В общем, когда вот трактор останавливался, меня выпускали. Я, значит, к родителям бежал, а тут которые строили дом строители, потому что строили дом-то не мы лично, а какие-то строители. Они бревна складывали, а мы только тут смотрели, как они, что делали. Мы приезжали, меня привозили, Владимира привозили (по-моему), но они только не столько пользы, просто сколько мешались. Но факт тот, что мы приезжали туда, и я это дело помню, что вот мы там приезжали, что нас возили на тракторе, и что вот этих мышей выкапывал трактор, а они бежали, и вороны там всякие ловили их. И затем, уже когда дом сделали, мы в этом доме в первую же зиму ночевали -- зимовали там. Зимовали.
   "Односторонка" улица была -- "односторонка". А зимой уже там приезжали строители на ту сторону. Это Анатольевы родители и затем там еще кто-то был. А вот снегом замело -- мы на краю, когда были в поле (второй стороны еще не было) -- вот нас с поля-то снегом и замело. И нашу ограду замело, и дом, вровень с крышей, и все это так не то, что вровень с крышей, а наклонно замело, и ниже дома туда так, что можно было там копать. Прямо прокапывать. Вот где окна -- здесь можно было копать. И ниже туда дальше. Ходы можно было делать. Но мы конечно этого еще не делали: у нас и народу не было, да и возможности не было, чтобы такие раскопки делать. Но вообще-то уже было так это занесено, что можно было это выкапывать. А на санках мы с крыши катались. Прямо с крыши, с крыши, и где окна, через это дело проскакивали, и дальше катились. Там твердый снег, твердый такой был. Когда ветром укатывало его, он твердым становился, не проваливался.
   И, как мы -- дядя Ваня... дядя Ваня и еще там кто, короче говоря, мы воду возили. Где-то выкопали место, что санки выкатить можно было. Грузили бочку и туда -- к железной дороге ехали. Там водокачка была. Водокачка. Водопровод такой. И вот там мы набирали. А мне и не под силу было ведро поднять. И взрослые только ведром накачивали в бочку воды и везли все. И, значит, дядя Ваня и остальные взрослые везли. И к нам везли. А там, значит, несколько кварталов надо было, квартала три. От водокачки до нашего дома. Довезти и поворачивать направо на Декабристов. И здесь вот мы и жили. А у нас там примерно пятый дом был. Примерно, так это.
   А напротив нас Анатолий: они уже там домишко себе какой-то поставили маленький -- видно и уже там могли жить. И вот весной, когда весна наступила, первая весна, когда мы там жили...
  
  
   Глава 21. Анатолий и Ериферий
  
   Ну, мы еще сразу же познакомились зимой с Анатолием и узнали, что у него сестра есть. А мать его, не то отец умер (его родной отец), не то как-то люди разошлись, в общем, я помню, что я у Анатолия уже узнал в первый же год, что у него был отчим. Отец его был не родным отцом, а был отчимом. Я сперва этого не понимал, а потом уже понял, что это у него не родной отец, а отчим. А как так получилось, что родной отец то ли он помер, то ли его нет, в общем, нет. Короче говоря, отец был у него отчимом.
   Я был старше Анатолия почти на год. Он был старше Владимира, но младше меня. А на сколько младше меня -- там на несколько месяцев может быть. Ну, короче говоря, возраст у нас был примерно одинаковый. Примерно одинаковый.
   У Анатолия был брат. Емеля. Ериферий. Ериферий -- Емеля. Они жили где-то около Тюмени. Туда вот, на юг, на юг от Тюмени. Где-то там они жили. И он был старше нас всех. И он был такой здоровый, крепкий. И вот если мы начинали бороться, он один нас всех побарывал. Он может и не брат ему был, но какой-то родственник. Емеля его звали. Ериферий. Так вот он назывался. Емеля, просто Емеля, и все. Ну, он такой здоровый был, крепкий, сильный. А под конец, когда уже мы со взрослыми знакомились, и были у них (на аэросанях приезжали к ним), он оказался такой мужичок, хилый. И меньше нас. И запивался тоже. Пил и все такое. И был слабее нас. И мы-то крепче его были, а он слабее нас. Анатолий привозил к нему одежду, потому что у него было много детей, у Ериферия того. И у них была одна пара валенок. И они гулять выходили по очереди. Кому нужно было валенки, они могли выйти. У них полдома обогревалась, а полдома была холодная. И вот они, значит, когда собирались, одевались и на одного кого-то все одежды надевали, и он мог выходить на улицу гулять. А потом, когда уже другому надо, он отдавал одежду, а сам сидел дома, а другой выходил. Сколько их там было я не помню, но там их много было. И вот так вот и жили. Но это все была родня Анатолия. А мы уже тогда были взрослыми, ну, относительно взрослыми и, конечно уже вот сани строили из его материала, потому что он с аэропорта мог доставать.
  
  
   Глава 22. Соседи Анатолия
  
   Ну вот, когда мы начали уже жить, уже вторая сторона улицы застроилась. Та, южная сторона застроилась. Ну, почти. И Анатолий там жил, и там другие люди были. Я уже сейчас вот плохо помню их. Знаю, что рядом с Анатолием домишко маленький. Они начали строиться, не могли построиться, а только осталась та женщина, и у нее было двое детей. Один старший, который катал колесо. Ну, это вот каталка: раньше люди, дети так вот катят колесо на канавке. Это от паровоза было кольцо такое упругое и у него, значит, стык был такой. И вот, когда он катит его, он проскакивает этот стык. И вот там люди наловчились: они катили, колесо крутилось, и он катил его, и оно проскакивало. И вот это дело: он, значит, катал, а у него отца-то не было, никого не было, и жить к его матери приходил там какой-то знакомый или сожитель-- так можно назвать. Они там ночевали. Затем он утром выходил, и мы видели, как он там ссал около дома, обратно заходил. Затем видели, как вот этот вот мальчишка-то с колесом бегал, а затем... затем они заболели -- у них трахома -- такая болезнь есть. Это болезнь глаз. Глаза слезятся и что-то болит. И нам с ними мать не разрешала знаться, чтобы мы с ними не играли, не общались, не говорили. С соседями, которые заболели трахомой. Анатолия дом был правее, а этот левее. Когда смотришь из окна, их дом вот этот. Анатолия правее был дом, а этот левее. И вот они, дети у нее -- девчонка-- я ее не знал. Я знал, что какая-то девчонка маленькая была. Ее в больницу видно взяли. А этот, мальчишка-то -- я тоже не знал -- как его фамилия, как его зовут -- он еще бегал. Он по улице бежал, колесо катил это и, это кричал: "УУУУУУУУУУУУУУУ". Так, как гудел все равно, как паровоз. Имитировал паровоз сам. Вот это я помню. А еще левее -- это уже...
  
  
   Глава 23. Слеповы. Родные и приемные
  
   Вот значит, когда улица организовалась полностью, и у нас дом заселялся, к нам, значит, приехала тетя Вера. Это приемная дочь тети Поли (материной сестры). И мы, конечно, их приняли. Они остановились у нас.
   "Они родственники тети Поли были или знакомые?"
   По отцу, вернее, по мужу. Муж ее (этой тети Поли) Касаговский. Поляк он. По национальности поляк. Тетя Поля вышла за него замуж, и у нее были дети -- Тамара и Вера. Две дочери. Тамара померла от туберкулеза, а Вера совершенно здоровая была. Выжила. И ее отец был мужем тети Поли. Он работал на железной дороге. В багажной кассе. Кем он там работал: или носильщиком, или... не знаю. Короче говоря, кем-то там он работал. Что-то делал. Он жил тоже вместе с нами, а после, после войны... или во время ли войны -- как-то это в голове не сохранилось в памяти. Короче говоря, он помер, а его дочь Вера осталась жива. А где она жила, вот этот момент я тоже не помню.
   Я знаю, что она, вот когда я себя уже ощущал, приехала с мужем. Петр Константинович Слепов. Слепов. До войны я его не знал. Он, значит, был врач. А Вера Ивановна была его жена. Где они там познакомились, как они познакомились, я не знаю. Петр Константинович уже приехал к нам. Во время пребывания в армии он работал ветеринаром (ветеринар -- это врач по животным). Ветеринаром. Он работал ветеринаром. Работал где-то на севере. В северных республиках, севернее Санкт-Петербурга. И где он там познакомился, я не знаю. Но Слепова Вера Ивановна, которая была приемной дочерью тети Поли, моей тетки, по-родственному, она, значит, приехала с мужем -- Слепова. И у них уже тогда был Вадик. Он по возрасту был примерно на полгода младше меня. На полгода или что-то около этого, но он был младше, я был старше. Затем у них появилась дочка. Когда она появилась... или как они приехали, она появилась, или уже до приезда она появилась, они уже с готовой дочкой приехали? Короче говоря, она была маленькая. Я помню момент, что вот я лежал в кровати -- большая такая кровать двух спальная, для взрослых. Я лежал в кровати, мне лет так пять -- семь где-то, пять-шесть. Я уже кое-что понимал, я уже различал взрослых, но различал там уже по родственной связи, что Слеповы -- это родственники наши, и что вот они к нам приехали временно, осваиваются здесь, а затем они где-то себе жилье заведут и где-то там будут жить, а покамест они у нас. Вот так вот.
   Вот эта Слепова к нам как бы переехала с этим, и они одну комнату заняли, а мы в другой комнате жили. Четырехкомнатный дом, крестообразный такой, и вот две большие комнаты, которые жилые мы заняли и две как бы кухни. И я вот помню, что я лежал в кухне в их половине, и мне уже было лет так 5, наверно, а может даже и 6-й был. Я уже понимал, что вот они приезжают, что они временно сюда приезжают, что они после где-то себе дом заведут. И у них была, значит, бабушка -- мать Петра Константиновича. Ей тогда было 94 года. Это я знал, что ей 94, что она уже старая. Из Саратовской губернии откуда-то они -- родственники. Что сам Петр Константинович Слепов, где он познакомился с этой -- я не знаю -- с Верой Ивановной Слеповой. Знаю, что они приехали к нам, и вот эта бабушка, бабушка Слепова -- мать Петра Слепова, а Вадик -- это его сын. Этой старухе было 94 года. Она была такая живая, низенькая, маленькая, но такая подвижная, живая, нормальная женщина. Мне тогда было лет шесть. Седьмой был примерно. И вот она, значит, когда у них (Слеповых) дочка родилась, Вадик уже был, а Борис, Борис, по-моему, уже был (младший брат Вадика). А сама бабушка вот эта -- Слепова -- приехали они из Саратовской области. У них свой говор такой был. По говору тогда можно было установить: из какого района, откуда он приехал жить -- и она все время говорила слово "чай": "чай ты знаешь", "чай надо что-то там", "чай еще что-то там". Ну, короче говоря, такой слово-паразит "чай". "Чай знамо" -- значит "все это известно". И вот она, значит, когда у них маленькая дочка появилась, я, значит, в их кухне (наша койка была, наша еще временно) я там лежал, помню, ко мне ее положили туда. Голенькую такую, маленькую. Я уже понимал, что это девочка, а я мальчик. И вот ее сюда положили. Временно, на несколько часов там или на час--на какое-то время. Ну, что-то они там делали.
   И вот эта старуха-то -- она все этот "чай" говорила и прибаутки разные. До сих пор я помню прибаутку: "У милашки деньги есть, я не знаю -- как подлезть. Я подлезу, украду, никому я не скажу. А милашка будет плакать, а я буду с ней калякать". Калякать -- значит разговаривать. Вот это я помню. Ей было 94 года, а она такая была шустрая, маленькая. И еще помню, что, то ли эта бабка, то ли какая-то другая бабка: она, значит, так это бежала, и после задней левой ногой так подрыгивала. В общем, такие полу-шутки. Вот такое живое вот общение. Вот это я помню. То ли это она, то ли это другая какая-то, но этот момент я помню вот, что она бежала, и так вот ногой подрыгивала. И они жили у нас первое время там, недолго жили. Какое-то время пожили, а затем они где-то сняли себе квартиру, комнату и уже мы там кого-то другого пустили, того, кто нам платил, помогал, потому что тогда же трудности были. И мы не могли себе позволить, чтобы у нас пропадала жилплощадь или еще там как-то. Ну, а он -- вот этот Петр Константинович-то, врач -- ветеринар, он где-то обустраивался не в городе, а...
   Он, значит, где-то по тобольскому тракту -- в ту сторону -- там обслуживал деревни какие-то. А я уже -- это уже более старший возраст -- работал на заводе, и у меня был велосипед, и он просил, чтобы я ему дал велосипед, чтобы он мог туда своим ходом ездить, самостоятельно. Ну, вот этот момент я помню, но это уже...
   "Куда ездить?"
   На обслуживание тех хозяйств, где он работал, обслуживал... Ну, а в то время, я знаю, что, когда они у нас жили первое время, у нас, значит, была собака -- Джек. Черный, лохматый такой пес. Джек, его звали. И он его не любил -- Слепова вот этого. Они как-то... У нас было подозрение, что он его отравил. Этого пса. Потому, что пес у нас стал чихать, чихать, чихать, чихать... И так чихал, чихал, пока не помер. Он и мать, и у нас такое было подозрение, что он его отравил, а доказать никто ничего не мог. Как вот он его отравил? Что-то дал ему, и вот он таким образом помер -- сам. Самостоятельно -- чихал, чихал, чихал и помер. Вот такое дело. Ну, а Джек у нас жил он под крыльцом. Тут будка была у нас сделана. Он забегал в будку и там, в будке (она с краю тут), на цепи -- он цепной был у нас. Джек.
  
  
   Глава 24. Никеша
  
   Ну и мы, когда росли, то уже у меня был Владимир брат, потому что у матери никого не было. Ей говорили: "Что ты, мол, что одна живешь. Бери себе мужа какого-нибудь -- все-таки легче будет". Желающие были. Был какой-то Никеша. Я помню, что мать говорила: "Ты Павлику там или Владимиру купи то-то, то-то и будешь с нами жить, у нас жить. Будешь помогать вроде нам в семье и все такое". Он что-то купил. Был Никеша этот, жил с нами какое-то время, а затем она с ним разругалась что-то. Ну, что-то там по-житейски -- не знаю. Он все позабирал у нас -- все, что покупал -- все забрал и ушел от нас. И вот на этом кончилась эпопея.
  
  
   Глава 25. Вадик
  
   Вот сын Вадик заболел. Ну, это я не связываю со своей болезнью -- это совсем разные вещи. Но, тем не менее, Вадик после болезни -- какая-то такая болезнь была -- он не мог полностью адаптироваться. Не мог полностью: при каких-то условиях он мог бы нормальным быть, а тут какие-то последствия необратимые у него появились. А они тогда жили отдельно. Жили где-то... Вот тут я не могу... Мы встретились: он с ним, значит, своих детей называл каким-то словом. Да, каким-то словом называл. И вот мы тут разговаривали обо всем этом, а они -- со Слеповым Петром Константиновичем, с его женой, с его детьми, семьями, с Вадиком, с Маей, -- и вот разговаривали, а в этот момент эти дети-то там в кухне находились отдельно без присмотра. Мы с ними не разговаривали -- они взяли таблетку чернильную (раньше чернила разводили) таблетку разводили, и авторучкой писали. Или не авторучкой, а простой -- перьевой ручкой писали. Ну, уже появились авторучки, можно было набрать в авторучку. Короче говоря, вот он взял эту таблетку в рот и размусолил. И у него такой рот стал весь вокруг...
   "Это у Вадика?"
   Не у Вадика, а у его сына.
   "У сына Вадика?"
   У сына Вадика. Да.
   "Так он уже -- Вадик -- взрослый был уже что ли?"
   Этот уже взрослый был он.
   "Ну как взрослый?"
   Да, он уже...
   "Взрослый, и сын был у него".
   И сын был.
   "И вот его сын взял эту таблетку в рот".
   Таблетку в рот, размусолил ее, и он его назвал вот этим -- не то "обормоты", или еще как-то. И тут мы, значит, уже пошли домой в поселок Калинина, а они здесь еще жили. Ну вот, это вот воспоминание такое.
   А как вот у них эта болезнь-то появилась, и что за болезнь? Почему оно какое-то необратимое такое, что вот он...
   "Кто он? Петр Константинович?"
   Нет, Вадик. Вадик. Почему... А, как это уже бабка-то. Она уже жила где-то отдельно с Петром Константиновичем. Она уже когда умерла, я этот момент не помню. Я знаю, что они своей семьей жили. А он, значит, потерял здоровье, заболел -- вот этот Вадик. Вадик заболел, потерял здоровье, и его жена покинула -- Майя (Майя -- это жена его). Она его покинула и ушла с другим, и детей с собой забрала. А он уже, он скучал и по ней, и по детям. И он отдельно жил, и я знал, где он жил и ни разу туда к нему не пришел. И он с нами не общался, и мыс ним не общались.
  
  
   Глава 26. Борис и Владимир
  
   А Борис -- это был младший брат Вадика. Борис жил в поселке Калинина -- ему там оставили дом, а родители уехали. И Вадик тоже жил где-то там, но он жил ближе к этому... в другом районе был. А Борис Слепов -- там, где мы жили -- на задах. И где Владимир остался. У него дом остался на Декабристов. А Владимир не на Декабристов, а где-то... он собственно на Декабристов остался, а Слепов-то Борис жил где-то там, в том районе, недалеко, и они дружили между собой. И Борис, и мой Владимир -- брат.
   "Это улица Декабристов. Рядом с ней что ли, или в ее районе?"
   Да, в том районе, где-то там они жили. Где-то недалеко. Они вместе общались, вместе жили. До того, как Владимир помер, где-то Борис. Я за ним уже не следил. Я знаю, что где-то он там. Сперва он помер (или после ли он помер), а после и Владимир. Но они все младше меня были. И Владимир, и Борис -- все они младше меня. И все поумирали. По какой причине, как поумирали -- я уже не помню, не знаю. Но они все поумирали.
   И вот Владимир (мой брат) получил квартиру. Он и тебя на тепловозе в Свердловск возил. Ему хотелось сына, а у него были дочки. Две дочки. А ему хотелось сына. И вот он с тобой стал вроде как дружить. Или тебя к себе привечать, и тебя брал с собой в поездку на тепловозе, и ты с ним ездил.
   "На мотоцикле катал".
   Ты уже в своей памяти помнишь вот это дело. Это я уже тогда был после армии. А вот в тот момент, когда я в армию-то пошел, это уже мы пропустили.
   "А вот, техникум еще вначале был. Детство, школа".
  
  
   Глава 27. Детство
  
   Я рос на Декабристов, и у меня были там друзья, с которыми я дружил. Те моменты я помню отдельные: как я рос, какие были у меня соседи. Какие у меня соседи были? Вот Анатолий был, а рядом со мной жили... не помню фамилии.
   "Ну, что не помнишь -- пропусти".
   Ну, а про что дальше-то?
   "Глянь сюда".
   Техникум, детство, школа.
  
  
   Глава 28. Школа. Дорога в школу
  
   Я в школе учился по ту сторону железной дороги. И все время приходилось так: как идешь в школу -- под вагонами. Моста через железную дорогу не было. Или вкруговую надо было около Плеханово: там переезд был через железную дорогу. Или по тому переезду, или прямо здесь, где люди жили, и тут под вагонами надо было переходить пути. Но там было неудобно, и весь народ здесь переходил. Потому что тут ближе, а до того далеко было, от того места, где мы жили -- Декабристов. И Калинина улица. Калинина особенно. Туда было далеко, и поэтому здесь сделали переход. Мост через железную дорогу. А пока мы вот все так маялись: или там проходили, или под вагонами лазили. Под вагонами тут опасно, и нас гоняли. И милиция гоняла.
   "Помнишь, как ты рассказывал, как коленные чашечки себе разбил?"
   Колени -- да.
   "Тебя заметил железнодорожник, когда ты полез под вагоны, и погнался за тобой".
   Я под вагоны полез, затем из-под вагона на подъезд (там выгружали из вагонов что-нибудь) и вот, в том месте, когда выскакивал, надо было выскочить в эту в щель вверх. И я тут в этот момент-то коленом как ударился и тут же сразу упал наверху. И все: ни идти, ни что, никак ничего не мог. А если бы он дальше побежал за мной, он бы тут меня спокойно и забрал бы. А он посчитал, что я вскочил и убежал. А я, значит, тут и валялся прямо там, где и выскочил. Выскочить-то я выскочил, ударился, и упал-то уже наверху. Наверху упал и развалился.
  
  
   Глава 29. Школа. Салют Победы
  
   А вот когда была Победа, стреляли залпы, делали эти -- салюты Победы. Моста тоже не было тогда. И вот тут, когда мы прибежали сюда, тут артиллерийские зенитные орудия стояли, из которых залп делали -- стреляли. Положено было стрелять. И вот, мы, значит, из поселка Калинина прибежали сюда к этим, к орудиям, и стояли на расстоянии и смотрели: сейчас будут стрелять! Салют делать! И вот, когда первый залп этого салюта грохнул, из ближайших домов стекла посыпались, и нас ударной волной так качнуло от этих -- от выстрелов! Их же хором, разом стреляет несколько этих зениток. Из настоящих зенитных орудий обычными такими (не с боевой начинкой), а с салютной начинкой -- с фейерверками. Они тоже могучие такие, и вот нас воздушной волной качнуло так (они как раз грохнули), что стекла посыпались. И все, мол, давайте уезжайте за город, где-то там стреляйте. И уже один выстрел сделали, а следующие выстрелы нет. Нас разогнали отсюда всех. Они проехали туда дальше маленько, за город, где людей нет, и уже оттуда стреляли. И мы уже наблюдали эти фейерверки со стороны. Как они взлетают вверх, и весь салют -- Салют Победы и все такое уже отдельно было. Вот это вот я помню.
  
  
   Глава 30. Школа. Раздельное обучение
  
   Учились мы в школе. Школа у нас 51-я была, 50-я, 51-я. Там разные названия и разные вот тут. У нас первый опытный был. Тогда раздельное обучение вводили. У нас была стихийно организованная группа еще до разделения. У нас отдельная мужская была группа. Отдельная мужская, а там и смешанные дальше были. И вот у нас первый как бы опытный класс был, чисто мужской. А дальше уже раздельное обучение: женщины отдельно -- женские, и мужчины отдельно. Раздельное обучение. И мы были первыми. И вот это, как мы там ходили и все такое -- ну это уже те подробности... Я помню, что вот я раньше на этой, на улице стоял, когда еще там этот... ну, мы вместе обустраивались. И я уже там в школу ходил. С парнями стояли, и я спиной встал у ворот и чем-то разговаривал, и тут парни со мной разговаривали, и в этот момент мне кто-то в спину ткнул чем-то. А это охранник, который там внутри стоял. Ему не понравилось, что я находился у ворот: вот эта щель между ворот-то, и я встал у этой нее так это, и он меня штыком, сзади ткнул в меня. И этот момент я помню, как меня кто-то там из стены из этой через щель ткнул меня. Я обернулся, а там штык выглядывает! И штыком он меня, значит, утолкал немножечко. Вот этот момент я помню! А после я, если о чем-то разговаривать хотел, становился уже не к воротам, а где-то в стороне.
   "А когда это было?"
   Школьный возраст, в начале.
   "А ворота эти были школьные?"
   Нет, это воинская часть там стояла. Это там-- охрана -- воинская часть. А я около этой охраны прямо нагло стоял и разговаривал, и прислонился к воротам. Он меня значит таким образом.
   А затем мы шли, и шли, значит, после уроков с парнями вдоль этого забора. Шли, и там навстречу нам двигались мужики, и они считали деньги.
   Мужики считали деньги, и у них из рук ветром вырвало тридцатку (а тогда еще тридцатки были -- тридцатирублевые). Такая вырвалась и полетела. Я сразу выскочил вперед: "Дяденька, дяденька, у Вас, мол, деньги полетели, а он этот момент даже не заметил. И он увидел только, когда я закричал ему, побежал, схватил эту тридцатку и ему подал. Он, значит, взял ее, поблагодарил и пошел. А мы -- школьники -- дальше пошли. И помню, как они на меня тогда набросились: "Зачем ты ему отдал эти деньги! Мы бы что-нибудь бы купили на них, или еще что-то такое". Я говорю: "Да что там тридцать рублей!" (ну, в те времена на тридцать рублей все равно что-то можно было мороженое или еще что-то купить). Ну, короче говоря, вот этот момент я помню. Как они -- ни те, ни другие не среагировали и, видите ли, один я только такой образовался. А мне в голову не пришло, что можно утаить, что эти деньги можно было не отдавать, что это использовать самому, что вот в своем кругу что-то купить. А просто так вышло спонтанно уже, по привычке. А после дальше там уже, где эти, я же был такой -- не агрессивный, не как другие. Я себя считал более-менее таким спокойным, свободным ребенком.
  
  
   Глава 31. Катание на коньках
  
   "Папа, помнишь, ты рассказывал в детстве, как ты провалился, чуть не захлебнулся -- на тебя куча навалилась?"
   А! Это. Это мы зимой, когда первый год жили там -- на Декабристов. Уже за зиму на второй половине нашей улицы начали строить дома, и там уже народ вселялся, и уже детей стало больше, и народ уже как-то общался между собой. Когда мы бегали, катались, я поскользнулся, как-то упал -- не помню, каким образом -- на меня следующий сверху навалился, после еще один... куча мала образовалась. И в этот момент я почувствовал, что лед подо мной затрещал. Я увидел, как перед глазами лед лопнул, и я вниз просел, а вода хлынула мне в лицо, прямо в лицо хлынула, потому что я внизу был, на льду лежал, а на мне куча людей. После те люди стали соскакивать, вылезать, а я так с головой и провалился под воду. Затем вылез оттуда на берег -- на лед. Залезал, а лед обламывался. А я, значит, так: "ы, ы, ы" -- и сказать ничего не могу, а просто так вот: "ы, ы, ы". Реже, реже так. На лед выбирался. После вылез на лед, и с меня все текло, весь был подо льдом. Я тут же побежал домой -- тут же был дом рядом у меня. Около дома я провалился. Побежал тут же домой. Прибежал, с себя все это скинул -- тут же, буквально минутное дело -- разделся догола, новую одежду на себя одел и тут же выхожу и дальше уже. Парни все такие сохранились -- они же сверху на меня заскочили, они не провалились. Не мокрые -- все сухие. Все нормально. Но там, где мы провалились, там, конечно, уже не пройти. А вокруг-то можно было кататься! И мы дальше продолжили кататься. И я тоже.
   "На коньках, что ли?"
   На коньках.
   "А я думал вы просто ходили. Вы на коньках катались?"
   Коньки уже были.
   "Ну, ничего себе. На валенки одевали?"
   На валенки. Обычные снегурки на валенки одевали.
   "Прикручивали?"
   Прикручивали. Нет, просто так вот: валенок всунешь туда, вязка такая. И эту вязку палочкой -- раз -- и закручиваешь, закручиваешь... Она затягивает. И заново, и так можно кататься. Обычный такой: ничем там не привязывали, ничего, а просто ногу сунешь туда и палочкой закручиваешь, затягиваешь и катайся себе. Обычные снегурки. Вот так вот...
  
  
   Глава 32. Школа. Заскакивание на поезда
  
   "А еще вы катались на вагонах в деревню в какую-то, заскакивали на поезда, и ты чуть не попал под поезд, тебя чуть пополам не перерезало".
   А это значит не пополам, а ноги мне чуть не обрезало. Мы ходили или в город, или на базар -- кое-что покупали сами для себя. Я помню, что я купил.
   Купил себе, значит, проволоки, потому что для меня это ценность представляло. Проволока -- обычный такой провод. Из него что-нибудь сделать можно было, намотать или еще что-то. И вот я думал: сейчас я через железную дорогу пройду, заскочу в вагон и на вагоне, пока еду до первой остановки порожняком, я эту проволоку перемотаю всю себе. И вот вся партия парней заскочила на ходу поезда. И там, в тамбуре, мы бы уже были недосягаемы: нас бы уже не могли ни милиция, ни железнодорожники -- никто нас прогнать бы не смог. И в этот момент, когда я побежал, неловко схватился и упал. И обеими ногами я упал на рельсы. Я мгновенно их подтянул под себя, а в этот момент колесо железнодорожное проскочило по тому месту, где мои ноги были. Оно проскочило, а вагоны тогда были и двух, и трехколесные. Нет, трехосные и двухосные. Двухосные имели четыре колеса, а трёхосные -- шесть колес. Трехосные имели одну ось посередине вагона и по одной оси по концам. Сейчас таких уже нет. И вот там, когда я упал, ноги-то мои попали на рельс. Я их отдернул и тут же колесо проскочило. Я после встал, уже надо было заскакивать в следующий вагон -- он проходил, -- а я не могу заскочить: меня трясло и все такое. "Сейчас, сейчас, -- я говорю,-- сейчас заскочу, заскочу". А сам боюсь я их, боюсь. Не могу. Пересилить себя не мог. А все парни соскочили с вагонов, потому что я не заскочил, а они смогли, а я нет. У меня получилось, что я сорвался. Я, значит, прикинулся, что я ушибся, что я не смог заскочить, понимаешь? А сам, значит, внутри себя никак не мог пересилить себя, чтобы следующий, когда пойдет поезд, чтобы я заскочил. Туда -- в следующий. А я сделал вид, что я ушибся, как-то упал неловко и не смог заскочить. И вот я таким вот прикинулся. Затем, когда следующий поезд пошел -- все заскочили, а я тут заставил себя пересилить -- заскочил. И нормально уже все, с меня все спало: все эти стрессы и весь испуг. И я уже нормально, как все, с ними поехал и все перемотал эти проволоки: все как положено. Вот этот момент я помню. Что вот как мы заскакивали и на следующей станции пересаживались обратно и возвращались в Тюмень.
   "Так поезда ведь 40 км/ч или сколько шли. Или тогда еще медленно ходили, и можно было заскочить?"
   Ну, нет. Тогда уже была граница. Там, где мы могли заскочить, а дальше уже не могли.
   "А, они еще разгонялись пока".
   Они еще разгонялись. И в этот момент мы могли заскочить. А там тоже было так: смотря какой поезд идет. Или он сразу набирал скорость, и мы уже и не пытались заскакивать: рискованно сильно. Или мы могли бы заскочить.
   "Уже глазомером вы определяли -- какой поезд быстрый, а какой медленный".
   Да, или же мы в состоянии, или не в состоянии. И вот для нас это было престижно, что мы на такой-то скорости могли заскакивать.
  
  
   Глава 33. Школа. Туннель под железную дорогу
  
   Туннель. Под железную дорогу. Туннель такой был.
   "Чтоб люди проходить могли".
   И люди проходить, и там вода -- проток воды был.
   "Это еще школьный период у тебя был?"
   Школьный период. Мы в школу ходили. И вот тогда под этим проходили.
   "Война еще шла. Легко можно было достать всякое".
   Ну, это уже и война кончилась и еще шла война. Можно было припасы достать: патроны -- все это можно было. Ну, я не знаю как, но мы находили все это дело. И тогда еще могли позволить себе в костер бросить патроны. Бросишь их и в сторону убегаешь. Затем они начинают рваться. Когда там рвутся, а нам же интересно все это. Мы знаем, сколько бросили, считаем, сколько выстрелов произошло. Когда все прогрохочет, все, значит, кончилось, можно заходить.
   "Ну, а костер вы этот разводили внутри этого прохода?"
   Да, внутри прохода.
   "Чтобы в вас не попало, сами вы за стенкой стояли?"
   Сами стояли за стенкой, около прохода. И вот, когда патроны рвутся, они оттуда вылетают и летят куда-то, а там, что еще кто-то где-то.
   "С другой стороны может кто-то есть".
   На это мы, значит, уже не реагировали, не считались с этим делом. Мы сами про себя только: что сами сохранились, что кроме нас тут никого нет, что никто тут не ходит.
   По ту сторону вот этого ручья, когда перейдешь, там мелкое, глубокое, среднее место. Мы так вот распределяли: вот это мелкое, там глубокое, там среднее. Это по глубине вот этой канавы мы распределяли, какие, где места, где кто мог купаться.
   "Мы что -- купаться? Вроде про костер речь шла!"
   А про костер речь -- это уже зимой, когда уже купаться нельзя. А летом, когда можно было купаться, и когда там росли огурцы и все такое...
   "В этом проходе были, под железной дорогой?"
   Не в проходе, а в логу. Лог.
   "Лог? Но он не рядом с железной дорогой был".
   Он поперек нее, лог этот был.
   "А, вон как".
   Поперек. И через него вода выходила. И мы вот зимой в этом (воды-то мало там, просто сыро было) мы там могли вот это себе позволить: костерчик развести и все такое. А сами-то летом мы уже купались тут в этом в логу. Вот такое дело, в общем.
  
  
   Глава 34. Начало войны
  
   Начало войны я помню. Я еще был в детском садике. Потому что я позднее других. По возрасту я был уже восьми лет, а был такой слабенький, хилый, дохлый -- по фотографиям-то. И меня брали уже из садика последнего. В последнюю очередь забирали из садика -- мать забирала. И в этот момент я помню, что уже началась война. Где-то осенью началась. Немцы там, где-то стреляли, война шла. А мы здесь: еще мирное время, в садике. Я себя чувствовал в безопасности. Садик наш на втором этаже, мы на втором этаже. Я через окно смотрел: вот там дорога, улица, люди ходили-- все нормально. А я на втором этаже. Допустим, там идут немцы. А я в безопасности нахожусь -- я уже другим говорю, сам-то я понимаю, что я не совсем правильно говорю другим маленьким детям, что мы в безопасности. А вот они там, они могут быть в опасности, потому что там немцы пойдут. А мы тут на втором этаже -- мы в безопасности. Вот этот момент я запомнил. Я говорить -- говорю одно, а сам понимаю, что ерунду, что я тоже не могу быть в безопасности. Если немцы, допустим, захватят нас, я на втором этаже не спасусь от немцев. Вот этот момент-то я уже понимал себе, а продолжал еще детское, детство такое свое.
  
  
   Глава 35. Тайна
  
   "А вот про учительницу французского языка?"
   А-а-а. Это, значит...
   "Это еще было в раннем детстве, да? В радиоузле, когда вы еще там жили?"
   Нет, не в радиоузле.
   "В радиоузле".
   Нет, мы уже жили не в радиоузле, а мы уже жили отдельно. А где это было? Это было уже здесь -- на Декабристов. На Декабристов. У матери мать привела какую-то женщину. Почему-то она у нас несколько дней жила. И она меня учила французскому языку. Что, когда ты говоришь, вот ты немножечко гнусавь. Говори в нос таким гнусавым голосом. Вот такие-то, такие-то слова говори. Вот это вот значит (это она меня, ребенка, учила) то-то, то-то. Это произноси так вот. Это ты по-французски говоришь. По-французски это звучит так. А означает это то-то. Вот давай с тобой разговаривать. Я тебе что-то говорю, а ты мне отвечай по-французски. Я тебе по-французски говорю, и ты мне отвечай по-французски. И вот, мы репетировали. Она мне что-то говорила, а я старался говорить по-французски. Она меня по-французски что-то спрашивала -- я ей что-то отвечал. А сейчас я вот уже не помню, что такое. Но сам момент такой я помню. И затем заходила мать или еще кто-то, а мы с ней разговаривали по-французски. А они никто ничего не понимал, а только мы с ней друг друга понимали! Вот понимаешь, вот такое дело! Ну, это были отдельные такие слова, короткие такие, разные. А почему она у нас была, я у матери тоже спрашивал: "Почему она у нас, как так сшить?" А вот она у нас скрывалась. Она никуда не выходила, ни с кем не общалась. А она вроде как была учительницей. В Кремле. В Кремле учительница. И вот она в Москве, в Кремле. И вот она залезла, куда не надо и уехала. И вот оттуда выехала, чтобы спрятаться, чтобы ее не нашли. Она ко мне. Со мной пришла сюда и никуда из дома не выходила. Вот она со мной только вот общалась, разговаривала. Кто она такая была? Я знаю, что Тамара Мошина. Фамилия Мошина, звали ее Тамара. Тамара Мошина. Вот это вот я запомнил, да. А в детстве я еще мог запоминать.
  
   Вот она продолжает такое дело. Я, значит, про эту Тамару Мошину знал то, что она вроде того, как у нас скрывалась какое-то время. Затем она снова поехала куда-то. Куда она собиралась - она нам не говорила. Она, может, и знала, но может и не знала даже. А мне мать объясняла так: она после куда-то поедет. После я уже про себя думал: может какая-то авантюристка, может где-то, куда-то хочет скрыться. Кто она такая Тамара Мошина -- нам не рассказывала. Может матери она больше поведала, может мать что-то знала, а мне это ничего не говорила. Она представилась, будто она учительница в Кремле. Кого-то кому-то чему-то учила. Она знала русский, французский, еще какой-то язык. Короче говоря, она знала французский, она знала какую-то тайну.
  
  
   Глава 36. Огуречная гряда и слепая
  
   "Папа, ну ладно, хватит. Вот я еще вспомнил: слепая какая-то пыталась тебя поймать".
   А, слепая. Это какая-то родственница, наша родственница. Я был маленьким. Мы тогда разошлись.
   "Это было на Декабристов?"
   Нет, до Декабристов.
   "До Декабристов?"
   До Декабристов.
   "После радиоузла?"
   После радиоузла и до Декабристов еще. Тогда Декабристов не было. Она была какая-то слепая. У нее муж был немец. Немец. По национальности.
   "А там откуда огуречная гряда-то взялась? В ограде или где она?"
   А мы общались -- моя мать и тетка. А мы были там, где до Декабристов, до войны жили. И во время войны. А мы все равно приходили и общались с теми людьми, где мы жили до этого. И вот тогда с этой, со слепой-то, и разговор был.
   "Она уже старушкой была, да?"
   Да, старая была.
   "Она старая была и плохо видела?"
   Она ничего не видела: она слепая была. У нее был муж. Муж немец. И вот, я помню -- она рассказывала, -- что он был такой спокойный, тихий, как все. Как все люди -- спокойно так разговаривал. А тут вдруг он стал себя кем-то таким считать, вроде того, что завоеватель: "Вот мы, мол, немцы сейчас заберем вас всех и будем вроде главных, командовать". И за то, что он немец, и его куда-то наши, русские, забрали и куда-то дели. Куда -- неизвестно. А она, как слепая, осталась дома русская, его жена, и она так и жила там. А мужа забрали и все. И он уже не выступал, никем себя не представлял.
   "А как насчет этой -- она пыталась поймать тебя -- играли вы вокруг гряды какой-то?"
   А, это мы еще жили у себя в доме, в том доме, где родители, где тетка жила, куда мы переехали, в доме, где мы жили между радиоузлом и Декабристов. Вот они там жили, и откуда я Владимира увел. Вот я там жил, Владимир там жил.
   "И эта слепая там жила?"
   Слепая там же жила, но не в нашем доме. По соседству где-то она жила. Вот эта слепая. Так вот, я выйду -- и гряда огуречная. А огуречная гряда -- это навозная гряда, высокая гряда. Значит это куча навоза, и в ней лунки. В этих лунках посажены огурцы. Они в навозной гряде росли. Не знаю, как сейчас, а раньше это так было. И вот, я шел и кричал что-то там ей, а она меня ловила. А я пользовался моментом, что она ничего не видела, и плохо слышала, а я мог что-то кричать, говорить, затем замолчать. И, когда замолкал, я мог перебежать куда-то, спрятаться, оббежать вокруг на другую сторону гряды и оттуда кричать. Я этим пользовался. У меня преимущество такое. Я кричал что-то ей и по ту сторону гряды. Она значит: "Ах, ах". И подходила к гряде, а я по ту сторону гряды. Ей надо меня поймать -- обходить. А я в этот момент замолкал и дальше пробегал или обратно вокруг нее. Короче говоря, я этим пользовался и знал, что она меня никак не поймает. И, когда отбегал на расстояние, я кричал что-то ей, и она опять шла меня ловить по звуку. А я отбегал опять куда-то. И я знал, что это нехорошо, что так неправильно себя веду, что я пользуюсь вот ее слепотой, что она не может меня поймать. И она никогда не смогла поймать меня. Что я всегда уворачивался, убегал.
  
  
   Глава 37. Буртик у лежанки на печи
  
   Когда улица у нас организовалась почти полностью. Была половина улицы, а второй половиной было -- сколько хватало глаз -- поле, большое поле. И вот оно осенью, перед тем как нам зимовать. Дом уже достраивался, и мы осенью туда въезжали. У нас еще была неполная семья: тетя Поля, дядя Ваня, затем я и мать с Владимиром. Мы там зимовали. Была уже готова печь, русская печь. И сверху лежанка на ней. Это во всех печах так делается. Раньше так делалось -- это было в порядке вещей. Мы спали сперва на печи: там наверху -- мать и я с Владимиром. Спали наверху, а по бокам печи -- как гнездо --борта выкладывались и как бы немножко загибались. И так -- с загибом -- вверх до самого потолка. И там такая щель небольшая осталась. Между потолком и кирпичами. И в эту щель можно было выглядывать. Особенно маленькие это могли. Ну, когда родители строили дом, то мысль, что кирпичи эти недостаточно крепко держатся, никому в голову не пришла. А внизу, под печью, впритык к ней, стояли кровати, на которых взрослые спали, потому что у печи лучше спалось, чем у стен. Они холодные, а печь теплая. И все вокруг нее жили -- сидели, отдыхали. И мы, когда просыпались, ворочались на печи и выглядывали в щель туда. Я как-то сел наверху на приступочек и в эту щель выглянул. Выглянул -- навалился всем телом. Кирпичи не выдержали и рухнули -- обломилась часть этого борта. И я полетел вместе с этими кирпичами вниз на ту койку, которая стояла у печи. И вот я, когда полетел-то, и руки-то вперед вытянул и упал вместе с кирпичами. Кирпичи мне все руки отбили, и я орал. Я не помню, какая там койка была -- пружинная или нет, но постель была мягкая. Короче говоря, мы упали на эту заправленную постель, на ней никого не было. Ну, получилось так. Мы никого не пришибли, а пострадал только я сам. Ну, я орал, весь избитый, руки побитые, в испуге таком. Ну, мать прибежала, схватила меня, на руках носила. В общем, шум был такой, что надо было что-то приделать, чтобы такое больше не повторилось. Чтобы опять не падали, не выглядывали. Вот что-то переделывать решили. Ну, немножечко переделали, конечно, со временем. Больше этого не случалось.
   И уже мы были как бы предупрежденные и чувствовали, и знали, что опасно туда выглядывать. Потому что этого буртика-то не было, который мог свалиться. А там наверху, когда это огорожено было, буртик немножечко как бы расширен в стороны был, чтобы места больше было для спанья, для людей. Ну и, естественно, буртик наклонный наружу был сделан. Середина-то больше была сделана, а сам буртик немножечко как бы в сторону, чтобы там и пространства для людей было больше. Ну и вот это-то расширенье и сыграло свою роль. Мы-то дети -- ну что -- мне там пять лет, пять ли, шесть ли лет. Ну, вот в таком возрасте я был. Но я уже все понимал, все понял, помнил. И вот это -- как мы рухнули-то--уже помнили все, и дальше уже такого быть не могло, чтобы я свалился. Конечно, брат был меньше меня, я был более подвижный, поэтому туда и попал и обвалил этот бурт. Ну вот, собственно все, что тут еще сказать.
  
  
   Глава 38. Первая зима в новом доме
  
   "А теперь про зиму. Когда наступила зима и ваш дом с того поля снегом стало заносить".
   А это примерно в это же время. Это одновременно произошло. "Односторонка" была еще улица. Второй стороны не было. А снаружи наш дом был на краю поля. И с поля снег заметал. И намело с него снегу выше крыши! Ну, не выше, а бугор такой образовался. Наши дома были крайние, их и занесло снегом. И сверху, когда с ограды заберешься туда, там место было, где забираться на крышу. И с нее на санках можно было (когда снег твердым) сверху катиться и прямо через промежуток -- щель между заносом снежным и домом. Вот через нее мы могли прыгать вниз и скатывались туда и дальше. Места были такие, что можно было с крыши прямо ехать на санках. А взрослые, родители, прокопали там место, где можно было выкатываться на улицу, ехать по ней к водокачке...
  
  
   Глава 39. Ртуть
  
   "Расскажи про ртуть".
   А ртуть -- это уже было, когда я в садик ходил. По ту сторону железной дороги. Уже был переход через нее. Мы ходили туда. И, когда шли обратно из садика или мать забирала нас -- шли обратно. И вот здесь, в этот момент, мать с нами заходила в "пахаус". "Пахаус" -- это место, где багаж пассажиры то ли оставляли, то ли сдавали его, то ли принимал, затем грузил в вагоны. Вот это "пахаус". И мы, когда заходили туда, и там люди, которые ехали от войны с запада на восток. Часть людей, особенно старых, умирали. Умирали, и их снимали с поезда и багаж их тоже. И самих этих людей в морг клали. А морг был организован за багажной кассой. За нашей багажной кассой, где мать багаж принимала и людей этих оформляла. А сзади был такой пристрой. Это морг. И вот этих умерших по дороге туда складывали. А затем в организованном порядке их вывозили куда положено. А багаж-то здесь оставался. Затем собиралась такая комиссия из представителей. Туда входила и моя мать. Она тоже. Она принимала эти вещи и в этом "пахаузе" складывала, а затем эти их сортировали (умерших), потому что они обезличенные были. И людей этих, как-то их там оформляли, и вещи оформляли. И комиссия разбирала эти вещи. А умирали старики там всякие разные. Они с собой всякий хлам везли, что с их точки зрения являлось ценным. Для них это ценное было, а для остальных нет.
   А везли они, допустим, какие-то разные старые вещи, деньги старинные, керенки. Керенки тоже были деньги. Старые деньги -- свои накопления везли старинные. Они тоже никому не нужные. Той комиссии, тем членам, они не нужны. И они их тоже куда-то выбрасывали, куда-то девали. А мы, когда из садика шли или откуда, приходили туда. Я заходил: "А мать где находится?" А мать в этот момент находилась в комиссии в этой: они перебирали вещи. Мы тогда заходили к матери, и они -- эта комиссия -- перебирали.
   И тут они нам предлагали: "Вот нам не надо вот это. Вот заберите -- играть будете". Деньги там старые, какие-то керенки, затем там другие деньги -- царские какие-то. Еще что-то. Мы их в качестве как игры забирали. "Вот бутылочки какие-то, там ртуть". Что такое ртуть? Я понятия не имел, что такое ртуть. "А это то, что в градусниках". А бутылочки тяжелые, такие тяжелые. Маленькие бутылочки, но тяжелые -- блестящие такие. Это тоже никому не нужно. Кому они нужны? Вот этим -- членам комиссии -- тоже. Вот нам как детям отдали -- ножички какие-то или еще что-то такое. "Вот забирайте и все это". Мы взяли и пошли домой. Домой в поселок Калинина -- там, где мы уже жили. И мы там играли этим делом: "купи-продай". У нас денег полно всяких разных: и керенки, и старинные такие, и тысячи, и... всякие были деньги. И вот, мы играли, продавали, покупали и все такое. Вот наше такое развлечение, наш быт. Это такой был.
   Эти бутылочки с этим -- с ртутью. Мы в блюдечко ртуть вылили. В блюдечко, в обыкновенное блюдечко. На эту ртуть бросили какие-то гвоздики. Гвоздики плавали. Нам же интересно! Гвоздик, гвоздик, так куда ни бросишь -- он везде тонет. А здесь гвоздик плавает! Интересно ведь это, ребенку тем более. И были случаи, что эту ртуть разливали на пол, в щели попадала она. А затем, когда мать где-то там разговаривала со взрослыми, выяснилось, что ртуть эта по себе опасная, что она ядовитая. Испарения ртутные такие. А мы-то этого не понимали. Взрослые тоже: наши, когда нам отдавали, тоже этого не понимали. А потом уже это выяснилось и мать, когда узнала это, она эту ртуть позабирала у нас всю, и куда-то выбросила. Ну, неизвестно куда, и до сих пор мы не знаем куда. Мы тогда к ней пристали: "Куда ты дела эту ртуть?" Она: "Выбросила, и сейчас не спрашивайте. И ртуть -- эта оказывается вредная, опасная.
   "А вот в школе -- как раз из-за ртути, ты расскажи, как у тебя со слухом стало, что тебя на переднюю парту посадили -- ртуть подействовала".
   А это, это уже со временем, когда я уже учился в школе, но я еще тогда жил, и на меня в тот момент, когда мы ртутью занимались, вот это на мне сказалось. После уже врачи объяснили нам, что ртуть эта с нами злую шутку сыграла. Что у меня состояние здоровья ухудшилось, и слух ухудшился, и, короче говоря, меня по больницам, по врачам стали таскать, и я вот уже какое-то время ухудшился. Меня много лечили какими-то способами, всяко-разно, и я уже боялся врачей этих, потому что меня одно то, что подозренье есть, что у меня туберкулез, что я такой дохленький, а туберкулез -- это скрытая фаза туберкулеза у деда и у дяди Вани была (у поляка). Он не мой родственник, но он жил с нами вместе. Вместе в одном доме с тетей Полей. С нами вместе жил. И я вполне мог заразиться. И подозрение было, что я возможно больной туберкулезом потому, что я вообще был больной такой, дохлый, слабый и слух у меня был ухудшенный. Меня по-всякому лечили, и в санатории возили. Вообще подлечивали, старались. Я сам себя плохо чувствовал, и голова болела у меня. Может, это было последствие отравления ртутью. Может, даже и это было все. И всякие разные другие. Короче говоря, я тогда был полуживой: плохо себя чувствовал и болел. Ну, брат был немножечко лучше меня: ему меньше досталось, вот этой ртути меньше и всего другого. Так что в детстве себя помню, что я был очень больной.
   "Папа, а ты вот говоришь, с детства у тебя всякие механические штучки, всякие технические забавы были. Ты там строил что-то -- паровые машины, там еще что-то".
   Да, это я уже когда дальше подрастал, и мне уже стало интересно. Потому что я чем-то все равно должен заниматься. И мне уже с ребятами общаться, играть, бегать -- все такое -- это само собой разумеется, но это меньше. И меня уже стало интересовать: вот эти самолетики, затем паровые машинки и все такое -- техника. Это мне стало интересно, и я этим делом занялся. Стал увлекаться и строил машинки и вообще всем этим делом занимался. И самолетики строил: "Модели" -- модели всякие, да. Модели. Сперва бумажные были, а затем стал строить... Уже когда стал учиться и стали доступы к покупкам, я старался приобретать журналы, в которых... или детские такие журнальчики, где были самоделки. Но это постепенно, параллельно все это развивалось, и все это делалось. А мы все еще продолжали там жить в поселке Калинина, а учился я уже по эту сторону железной дороги. Школы-то там были, а школ по ту сторону железной дороги не было. Они ж железнодорожная школа 50-я, 51-я. Вот в этих двух я: или в той, или в другой последовательно учился. И у нас получилось, что первая группа -- чисто мужская. Естественным образом получилось.
   "Это ты вчера рассказывал"
   Да, вот я уже это рассказывал. Что у нас отдельная первая мужская группа организовалась, а обучение было еще общее такое, смешанное. Не было раздельное. А потом уже раздельное обучение -- мужское и женское. Женская школа и мужская школа. Отдельно стали. Раздельное обучение. И вот мы тогда уже первыми были в чисто мужской школе. Ну, вот это естественно так получилось.
  
  
   Глава 40. Машиностроительный техникум
  
   "А в техникум ты пошел потому что..."
   Ну а в техникум-то я уже...
   "Ты ведь летчиком хотел стать".
   Я хотел стать летчиком. И писал заявление, чтобы меня приняли в летную школу. А меня значит, когда проверяли, по состоянию здоровья не приняли туда. "Ты не можешь учиться в летной школе. У нас достаточно других людей. А ты продолжай учиться, и будешь где-нибудь там другим". Меня не приняли в школу: ни в летную, ни в какую. А ты, мол, продолжай учиться, как учишься, так и учись.
   "Это когда ты в техникуме учился?"
   Да, я уже в техникуме учился.
   "В техникум ты пошел из-за того, что ты увлекался всякими штуками в детстве?"
   Да, я пошел в техникум, мне хотелось электро, что-нибудь по электричеству. Но у нас с таким уклоном не было. А был обычный машиностроительный техникум. И вот я пошел в этот машиностроительный, потому что там все равно что-то такое...что-то строить, машины какие-то или еще что-то, или с механизмами были вопросы. И вот я поел туда. Не в какой-нибудь: были там и другие техникумы -- не машиностроительные, а разные технические или еще какие-то, -- а что именно машиностроительный техникум с механизмами, с машинами, с этим делом он мне ближе был. И я самостоятельно решил, что я буду там учиться. В машиностроительном.
   "А сколько классов было в школе -- семь или десять?"
   Я после седьмого класса пошел. Я пошел туда.
   Когда в первый день пришел в машиностроительный учиться, то явился туда босиком. И мне так стыдно было: все дети, все полностью в обуви пришли. А я один пришел босиком. И я выделялся среди всех. И мне так неудобно было, что я пришел босиком -- не как все.
   Ну, на следующий день были у меня надеты, конечно, ботинки и носки были, и я уже пришел, как все люди.
   "Потому что в детстве вы бегали по лесу, там обувь была не нужна".
   А мы жили так -- свободно. Ну, не то что бы там самые бедные: были и беднее нас. Мы по классам себя не разделяли, что высший класс, что низший класс. Ну, более самостоятельно, более как бы... не то, чтобы самостоятельно, а как это... или более бедные... В основном, жили вот в таком режиме, как и мы. Основная масса людей, и мы все чувствовали себя нормально. Не выделялись богатством каким-то или имуществом. Ну, у кого-то больше имущества, у кого-то меньше, но примерно все в одной градации, примерно все на одном уровне. Средний уровень такой, жизненный уровень. Было тогда разделение по имуществу, имущественное такое разделение не наблюдалось. Все были примерно одного имущественного положения.
   "Папа, а вот в техникуме вы сколько учились? Ты учился там год или два, или больше?"
   Техникум. Техникум. Там что-то... три, четыре... я даже не помню. В общем, там года четыре или даже больше. Я даже не помню, не знаю сейчас. Короче говоря, что-то года четыре или пять даже.
   "Но хорошая подготовка вам была дана".
   Да. Эта подготовка. Младшая группа, средняя группа, старшая группа... какой-то... я знаю, что... там выпускали из техникума после. Или шесть, или больше групп. Я даже не помню, не знаю сколько групп. Ну, они, конечно, были какие-то группы, когда уже людям по окончании техникума, им присваивали звание какое-то: техник-механик, по ремонту, например.
   Я вот был: техник-механик по ремонту и монтажу оборудования машиностроительных заводов. Вот такая моя специальность. По окончании этой специальности выпускной вечер был. Нас выпускали и распределяли, кто куда поедет. И я по распределению сперва попал так: меня сначала забрали в армию, как бы. В армию. Забирали в армию. Я, значит...
   "Ты сам в армию напросился с Украины".
   Нет, нет. Это уже после. Это уже после я с Украины. А до этого меня или куда-то распределяли, чтобы я куда-то ехал, или в армию брали.
   Меня забирали в армию, а затем нас двоих: меня и еще какого-то -- людей-то много было, -- но мы лишними оказались. Двое или трое нас. Нас выпустили. Вы, сказали, идите или доучивайтесь (а я тогда не доучился, когда в армию брали), или, в общем, можете идти и куда хотите устраиваться.
   Мы тогда -- несколько человек -- взяли документы, принесли в техникум обратно и на последний курс отдали их и стали доучиваться, потому что мы не доучились, а в армии мы лишними оказались. Недоучками. И часть людей-недоучек в армию ушло, которые или в офицерское училище, или еще куда. А нас, значит, отпустили, и вот мы вернулись. Вернулись обратно в техникум, сдали документы и стали доучиваться.
  
  
   Глава 41. Распределение по окончанию техникума
  
   Доучились до конца и уже мы подлежали распределению. Либо после окончания техникума идти в армию -- в училище или в армию, -- либо куда-то в конкретное какое-нибудь заведенье в Тюмени или в какой-то город.
   "Вам список предложили?"
   Да, нам предложили: вот или куда-то идите устраиваться -- вот туда-то, туда-то или туда-то, или еще куда. В Тюмени никакого места не нашлось мне, потому что там уже по блату или каким-то другим образом все эти места расхватали в тюменские заводы или еще куда. Потребность появилась в выпускниках. А нам предложили: либо идите в армию в училище, либо вот перечень распределения был в какие-то города или куда-то по всему Советскому Союзу. По всему. И вот, когда нам предложили куда угодно, я думал: все равно пойду в армию, а что куда-то ехать -- мне это безразлично -- хоть куда. Вот такое положенье было, что я свободен -- куда хочешь, туда и езжай. Ну и вот мне предложили: вот давай -- можешь или в Прилуки (Прилуки -- это где-то на Украине), или в училище в какое-то. Ну, вот выбирай, куда хочешь. Вот сроки, примерно, такие-то.
   Вот давай в Прилуки. Ну, я согласился: ладно, хорошо я поеду на эту, на Украину, в Прилуки. Думал, пока я куда-то еду, то все равно, хоть в Прилуки приеду, я все равно пойду в армию. Сразу же предложу себя в армию солдатом -- обычным солдатом, ни в какое, ни в училище в армейское. В училище дисциплина, и там после его окончания ты уже являешься курсантом. Там уже ты привязанный.
   "Уже офицер -- другими людьми командовать надо".
   Да. И уже у тебя какие-то обязанности, ты уже не свободен. А я хотел просто освободиться простым человеком. Или в Тюмени остаться или где-нибудь около Тюмени: где-то самостоятельно жить.
   Короче говоря, я решил: думал ладно, я поеду на Украину. Приеду, а там, значит, сразу пойду в военкомат с поезда, нигде я устраиваться не буду (на завод, на который меня распределили). И прямо пойду, думал и решил, что пойду устраиваться в военкомате солдатом. Никем, никакого училища -- ничего.
  
  
   Глава 42. Стоматит
  
   Когда я приехал в Прилуки, а еще когда ехал, у меня во рту стоматит появился -- рот заболел. Я заболел. Сел отсюда в вагон, и сразу же я такой больной был. У меня во рту язвы такие были. Я есть ничего не мог. Ел дорогой еду, что-то покупать надо. А что мне -- я ведь ничего есть не мог: в рот возьму что-то -- у меня все жжет, тяжело мне, температура поднялась... Короче говоря, я заболел. Заболел. И до того, как я в Прилуки-то приехал, пересадка в Москве была. Пересел на другой поезд. Тем поездом я доехал до Прилук.
  
  
   Глава 43. Оформление по распределению
  
   На конкретный тот завод, на который я приехал. Это уже было определено, куда я должен поступить. Я сразу же из этого вагона с чемоданом вышел и пошел в больницу. И после техникума я приехал в Прилуки на этот на завод (конкретный). Я должен был где-то получить общежитие, где-то какие-то документы, вещи свои оставить и потом уже все остальное. Я пришел туда: "Вот тебе конкретный завод, вот адрес последний, вот приходи туда, устраивайся, получай там общежитие". А я уже больной: у меня голова кружилась. "И пойдешь там устраиваться" -- и все такое. Я пришел, из последних сил туда в администрацию. "Вот я к вам по распределению приехал. Мне надо куда-то вот эти вещи деть, я сам пойду в больницу". И мне дали конкретный адрес: "Вот это твое общежитие будет, вот ты будешь там-то жить, вот туда приходи, адрес". Я пришел туда, чемодан оставил, а сам пошел в больницу.
   Вышел оттуда -- вот так появился я в Прилуках. Появился конкретно на заводе, на который меня направили. Я туда пришел, а ни одного дня, ни одной минуты не работал: нигде ничего.
  
  
   Глава 44. Лечение в больнице
  
   Я чемодан там оставил и сам тут же пошел в больницу. И меня тут же сразу там забрали и положили в палату. И я ни одного дня нигде не находился, а сразу же в больницу попал. Меня затолкали в ванную. И голова кружилась, я в таком состоянии был: у меня температура, меня тут же в палату в какую-то. Я завалился и все -- отключился.
   "А в ванну зачем тебя помещали?"
   Мыться! Потому что в больницу-то принимают -- человека моют. А я же приехал с поезда, прямо с вокзала с чемоданом, ничего же нет, я такой обормотский.
   "Заразный".
   Заразный -- ну. В больницу то принимают -- сразу моют. Вот меня вымыли, одели в больничную одежду, а мою одежду там сложили куда-то, как положено. И я так в палату завалился, очухался там. Сутки там или двое. Я какое-то время очухивался, а когда очнулся, то меня там кормили. Короче говоря, вот так я появился.
   Оказалось, больница -- эта больница -- находилась в каком-то саду. Сад. Больница такая. Сад. Этот сад какого-то помещика был. Раньше ведь и на Украине, и везде были помещики, а в советское время там организовали этот здравпункт, больницу. И я находился в саду каком-то. Из окна, а тогда это тепло было еще, осень где-то. Все раздетые такие, тепло. Солнышко, пчелы летали, бабочки. И я находился в саду где-то. Больничные люди выходили. Мне назначили какие-то процедуры, уколы. Сколько там уколов поставили мне: какое-то время ты сидишь, лежишь. Там можешь гулять, выходить, в сад этот. Яблоки росли. Представляешь, как я появился там! Груши, яблоки. Груши: я моргаю глазами, я первый раз груши видел, чтобы там росли. Там такие деревья всякие разные. По-украински все разговаривали.
   Они не по-украински говорили, у них русско-украинский такой средний какой-то разговор. Для меня все это было в новинку -- это знаешь. Как чудо какое. Ко мне: "дывись", "ты бачишь" или еще что-нибудь такое. Бачишь -- значит смотришь; дывись -- это смотри. Ну, и вот так по-русски-украински и я понимал кое-что, кое-что переспрашивал. Вот такое первое впечатление: ошарашенный я такой был. А то, что выходил, смотрел там -- ягоды там...
   "А есть тебе нельзя. В рот ничего".
   Почему? Мне тяжело просто, больно мне что-то.
   "У тебя ведь язвы во рту".
   Язвы во рту. Но мне там пищу какую-то давали, что я мог есть частично, помаленьку, кое-как. Я знаю, что мне плохо было. Но чем-то кормили, что-то давали, что-то я мог помаленьку есть. Короче говоря, я оживал, меня чем-то прикармливали.
   Вот таким образом, помаленьку я начал оживать, ходить, а потом уже мне разрешили идти оформляться на завод, в общежитие.
  
  
   Глава 45. Прилукский военкомат
  
   Я какое-то время в больнице прожил. Затем я из больницы, когда выписался, уже в состоянии был сам питаться и покупать. У меня деньги с собой были: какое-то пособие -- выходное пособие. Я мог уже чем-то как-то питаться и еще что-то на прожитье мог тратить. Вот я пошел организовываться дальше и оттуда -- из больницы то явился в общежитие. Из общежития-то я пошел в военкомат -- в Прилукский военкомат. Сказал, что вот я не хочу работать: забирайте меня в армию. Я сейчас уже из больницы выжил, ожил.
   Могу идти в армию. "А куда ты в армию пойдешь -- документы твои еще не поступили. Твоих документов нет. У нас тут своих призывников полно, -- говорит, -- так что иди и устраивайся. А мы тебя в армию не берем, потому что у нас своих тут полно -- выше крыши". Так что я нигде никому не нужен. Оставалось мне оформляться и продолжать на заводе работать. Я был оформлен на заводе, и я должен был приходить в общежитие, там ночевать...
  
  
   Глава 46. Прилукский военком
  
   Таким образом, я появился в Прилуках. Никуда я деться не мог. Я вроде был распределен на завод "Строймаш" -- прилукский -- завод строительных машин -- и поневоле там оформился, потому что никому дела нет, что там какой-то там парень появился, что он что-то хочет. А я уже был как бы в общей мясорубке в этой закрученный. И вот, когда я в военкомат прилукский пришел и разговаривал, выяснилось, что тот военком -- прилукский -- сам родом из Тюмени, и что его дом -- его квартира -- напротив нашего техникума, где я учился. И он этот техникум знал, и примерно это все это знал, где я там учился. И мы вроде каким-то косвенным образом уже вроде как знакомые.
   "Земляки, в общем".
   Да, вроде как земляки какие-то, землячество -- что-то такое. Ну вот, "тебе, мол, может быть какой-то отпуск организовать, чтобы ты приехал, навестил, или весточку дал или в Тюмень приехал - как-то организовать?" Я говорю: "Да что тут организовывать -- ничего не надо, я буду так, как попался, так я и буду тут жить, и там видно будет, как в дальнейшем разовьются события". А зачем куда-то мне еще в Тюмень. Короче говоря, я там как был, так и остался. И этот военком: "Ну, мол, мы будем тебя иметь в виду, когда в армию забирать или еще что-то".
  
  
   Глава 47. Алла Крылаева
  
   Короче говоря, ничего такого не случилось. Я там остался, как вот устроился, так и стал жить. Нас двое жило: я не помню того парня, который там со мной вместе был. Тогда я помнил все, но уже много лет прошло. На сегодняшний день я его даже самого не помню. Я знаю, что я там жил. И была там двухкомнатная квартира. У нас маленькая комнатка была -- дальше. А ближе была большая комната -- это женская комната.
   Там вот Алла Крылаева жила, которая вместе со мной туда распределена была. В Прилуки из техникума. И мы приехали в разное время туда и друг друга не знали. По крайней мере, в Тюмени я ее не знал. Она параллельно в другой группе училась, а я тогда в другой группе "по ремонту и монтажу оборудования машиностроительных заводов". И она "по холодной обработке металлов". Ну, специальность может и другая, но где-то мы приехали в одно и то же место и примерно в одно и то же время, но отдельно. Я ее не знал в Тюмени, и она меня не тоже. А мы только там познакомились. И там, в женском общежитии, были и другие женщины какие-то. Я их не знал, не помню. Там познакомился уже. Она поехала в Тюмень куда-то. Зачем она поехала -- не знаю. Приехала в Тюмень, пришла по моему адресу. Она уже знала, где я там жил (мы как познакомились, так рассказывали друг другу, где она, где я).
   Она пришла к нам домой: "Я вот, мол, с вашим сыном -- с Тельниным Павлом Константиновичем там живу по одному адресу в разных комнатах: он в такой-то комнате, я в такой-то комнате -- ну там эти комнаты, только адрес один и тот же".
   "А по сколько человек в комнате было?"
   В нашей комнате нас двое было, а там бывало трое или четверо даже. Она приехала к моей матери, представилась. Мать какую-то посылочку организовала, потому что та поедет обратно сюда. И вот эту посылочку она мне -- мать-то -- адресовала. Вот, мол, передайте ему то, другое.
   И вот эта Алла Крылаева появилась и от моей матери мне что-то там отдала. Я сказал: "Как так -- какая-то Крылаева там в той комнате, и она от моей матери мне письмо и посылку какую-то передала". А я знать не знал эту Крылаеву, и она ко мне так, как к родному отнеслась...
   "Опять земляки".
   Ну, не знаю. Короче говоря, родственники какие-то, как родственники уже. А она мне даром не нужна, я ее в гробу не видел эту Крылаеву. Ну, представляешь, она мне ни как женщина, ни просто как человек не нравилась. Я ее знать не хотел, и мне она была не нужна. Вот представляешь себе: вот женщина какая-то приходит, так это с тобой разговаривает, а ты к ней -- ноль внимания. Было у тебя когда-нибудь такое? Нет? И что она какие-то там родственный -- от моей матери -- привет там передает, еще что-то такое.
   Ну не знаю, у меня к ней никаких чувств ничего такого не было. Просто нет и все. Просто вот так. Мы там выпивали, но это положено, когда приехали. Я приезжал тоже, она приехала. Мы познакомились. Но я ее и раньше видел, перед тем, как она уехала сюда. И сюда, значит, приехала. Но там были и другие люди. А мне вот и знакомиться с кем-то и кого-то заводить -- у меня вот никакого настроенья не было. Ну, может быть, стихийно получилось бы -- кто его знает. Но настроенья такого не было, чтобы где-то там заводить семью или еще что-то. Я все ждал или там естественно как-то, что получится. Ну, не знаю, в общем, так это. Я с ней познакомился и все.
  
  
   Глава 48. Как я жил первое время в Прилуках
  
   Там и другие люди были. И тот, который со мной-то жил вместе -- тот сам по себе -- я его до сих пор не помню. Я и про него сейчас уже забыл, я долго помнил подробности, как я с ним жил. И как мы были там. Условия, как мы там жили в общежитии. И вот здесь, подробнее, как я там устроился, как я там в Прилуках жил первое время, я могу кое-что рассказать. Я там в той комнате жил отдельно: она немножечко по планировке подходила. Если ориентироваться, что по ту сторону -- по южную сторону железной дороги, аэропорты (в Тюмени) -- аэропорт Плеханово и аэропорт Рощино. И там (в Прилуках) по южную сторону находился аэропорт, тоже туда дальше, где мы жили. Там тоже ориентир такой же -- аэропорт. Но там аэропорт не гражданский, а военный аэропорт был. Он в прямой видимости от нас -- тот аэропорт. Недалеко. Мы из общежития могли его увидеть. Или на крышу залезть или где-то выйти на прямую видимость. Мы слышали, как самолеты садились, взлетали. Знали, что он тут рядом -- аэропорт. А сам город Прилуки -- по ту сторону железной дороги. А тут как бы это граница такая -- эта железная дорога.
   "Ну и долго ты так проработал?"
   Так я там год, год с лишним проработал.
   "А кем ты работал там?"
   Я работал начальником участка или мастером. Какая-то такая должность. На моем месте -- на том месте, где я устроился -- был какой-то поляк. Он уволился или снялся с должности. У него не было документа, а у меня он был, что я окончил обучение, что я имею право занимать эту должность. И я по грамотности подходил им. И это мое место законное, вроде того. А его сместили. Он на какую-то другую должность смещен был. А я был на его месте. Я занял его конторку. А она внутри помещения была такой, как бы домик или не домик... в общем, какое-то рабочее место загороженное, застекленное, с дверями внутри. В общем, помещение было отдельное, где я находился. Там был рабочий стол, документы хранились -- документация. И я там был как бы на своем месте. Я выходил и шел по своему участку (у меня участок там был соответственно), несколько станков было, затем дальше еще несколько станков. Метизный участок -- метизный!
   Да, в общем, я был на каком-то на метизном участке -- мастер какого-то метизного участка. Метизы -- это крепления. Там еще был участок тисков -- тиски собирали. На заводе литье было -- литейные цеха были. Там отливали, где-то обрабатывали, и затем к нам. Мы собирали эти тиски. Метизный участок тисков. Затем дальше были несколько станков-автоматов, которые я настраивал.
   У меня еще и настройщик был -- Дубовик. Фамилия его Дубовик. Украинец. У него был загороженный участочек, где вращался его заточный станок, на котором кроме него никто не имел права работать. Только я имел право. И он работал Дубовик там. Заточником был. Затем был какой-то Лискевич. Лискевич. Украинец тоже. Он на станке работал. Станок у него большой был. Он сам его настраивал. Я мог тоже его настраивать, но оказалось, что он достаточно грамотный был и опытный, и он его хорошо знал, поэтому его настраивал. И один раз как-то получилось: стружка намоталась на шпиндель и, когда она крутилась, она ему порвала руки -- поранила его здорово. Был, был такой случай. А Дубовик, который на моем участке был настройщиком -- на участке метизов -- крепежных деталей, когда настраивал, то затачивал резцы женщинам, которые сами не могли этого сделать. Профиль резца такой специальный, чтобы этот резец вырезал шарик.
   И вот, когда он настраивал этот специальный резец, у него станок этот разорвался. Он сам настраивал, на своем участке. Он мой подчиненный был, и этот участок тоже в моем ведомстве находился. Я тоже там мог работать -- настраивать. Теоретически и практически. И он сам на своем участке, когда настраивал, у него этот станок -- высокооборотный такой -- точильный камень, которым он точил резец, разорвался. И часть этого камня в крышу полетел (а крыша шиферная была). Он пробил крышу, и там дыра такая осталась: видно все было. А отдельный кусочек этого камня попал ему в плечо -- в правое. Попал в правое плечо и пробил ему его. Повредил руку. А Ивахненко -- работница, которой он затачивал резец, она рядом тут стояла -- внутри. А участок этот был огорожен, потому что он опасный и, кроме самого него, никто, за исключением меня, как мастера, не мог там работать. И он сам попался на своем участке, на своем камне, который разорвало, а ему пробило плечо камнем, и он попал в больницу. У него рука не работала уже -- повреждена была. А лицо сохранилось. Случайно так это получилось, что один обломок полетел вверх, его не задел, а второй обломочек попал в плечо, а там еще какие-то может быть обломки были. Те уже себя не проявили. В общем, никаких повреждений других не получил. Только в плечо попало одно, и один кусок крышу пробил. Шифер пробило. Это был специальный высокооборотный станок.
   "В общем, виновных искать им не пришлось".
   Наказывать тоже было некого. Было лишь кого спасать и лечить. И меня тоже не в чем обвинить и не за что наказать. Сам, кто имел право, он сам и попался на своем же. Так что ничего. А у нас на заводе -- на том заводе, на "Строймаше", где работали, в других цехах, где литейный цех и все остальные цеха -- свои пропуска были. Что ты имеешь право пройти только -- какой-то режим полувоенный что ли -- вот сюда зайти, а туда не имеешь права.
   Были цеха, где люди делали одно дело, а сверху кран ходит надо всеми цехами. А цеха друг от друга отгорожены, разгорожены между собой и там отделения отдельно, и кран над ними надо всеми ходил. Один -- общий кран шел надо всеми цехами. А снизу не каждый имел право проходить в те цеха. Значит, в те цеха крановщик шел -- сверху шел на кране и что-то вез, а люди внизу уже не имели права переходить из одного цеха в другой. Мы в производственном цехе что-то делали, а крановщик над нами ехал.
  
  
   Глава 49. Кухтычка
  
   У нас была крановщик Кухтык. Кухтык -- это фамилия такая. Украинка. И вот она на кране ехала над нами, а электростанция на территории завода находилась. И электростанцию иногда отключали по какой-то причине, и все обесточивали. А как отключили, как все обесточивали, кран останавливался где-то на середине. Где он остановился -- это уже кто его знает, как получалось.
   И вот один раз получилось так, что она ехала над нами над нашим цехом, над конторкой моего начальника, и в этот момент электростанция заглохла. Что-то там остановилось, и кран остановился. Как раз над конторкой моего начальника. А время шло, шло... а ток не появлялся. А она там наверху находился -- сидел. А я в это время находился у них. И вот тишина такая, тишина, тишина. А она сверху не знал, как ей слезть оттуда вниз, потому что обед начался, а она на кране над нами висела. Кухтык. А она -- это моя работница. Она в моем подчинении находилась. И вот она там это сидела, сидела и не знала, куда ей деваться. Она там ходила, ходила и после решила: "Я вниз спущусь по лесенке, а там немножечко спрыгну на крышу конторки начальника, а там уже с нее я где-нибудь сбоку слезу и там куда пойду". Почему это она весь обед просидела там наверху? Когда появился бы ток? Кто его знает. Ну она значит там ходила, ходила и после решила спрыгнуть. А тут начальник сидел за столом -- что-то писал. Тишина такая.
   И в этот момент грохот такой! Крыша провалилась, и в клубах пыли перед ним появилась вот эта самая Кухтык! Кухтычка появляется! Провалилась крыша -- там какая-то крыша -- черт его знает! И в клубах пыли эта Кухтычка появилась перед ним! Вот такой вот момент! Представляешь себе? Грохот такой, прорыв! С ним что-то нехорошо -- с начальником. Грохот такой! Он спокойно сидел, что-то писал, и тут грохот и появилась эта Кухтычка! И он, значит: "Что такое? Как? Да что такое?" Его в здравпункт куда-то увели. Ну, в общем, шороху наделала она -- эта Кухтычка. Так получилось. Сама тоже она повредила что-то себе. Потревожилась.
   Ну, ничего, она сверху упала, но на ногах устояла. Вот такой эпизод, как она ездила. А нормально, когда она приехала к тому месту, где она сходила, она к чему-то примыкала, пристыковывалась, перелазила, переходила и по переходу она куда-то в сторону уходила, и там был спуск. Она тогда вниз спускалась. У нее там специальное место было. А в любом другом месте она уже не могла с крана сойти. Она только должна была доехать до конца, там, где для нее оборудован переход. Только переходить таким образом. По крайней мере, в то время, когда это было.
  
  
   Глава 50. Обеденный перерыв
  
   А обеденный перерыв так: подходило время обеденного перерыва, все подготавливались, а после общее отключение электроэнергии. Все обесточивалось -- весь завод обесточивался. Выключался. И все могли обедать и уходить. Или, если каждый себе принес -- каждый себе организовывал. А если у каждого своего нет, они, в общем, выходили в проходную. И, когда проходную открывали, они с территории завода могли выйти. Могли выходить с территории завода только в то время, когда обеденный перерыв либо конец работы. Когда обеденный перерыв, они переходили, пропуск показывали, что они могут выйти с завода.
   А заводская столовая находилась вне завода. И в ней организовано было так: все люди приходили туда, когда нужно. Питались по своему пропуску. Там столы -- за них садились все, кто питался вне завода. Они приходили туда, садились, и там работница приходила и их обслуживала, уже заводской работник по пропуску. И вот там нищий был. Он по-украински песни пел. Или, когда есть хотел, он шел по тем столам, где люди пообедали и, если у них что-то оставалось в тарелке, он то доедал. Доедал или песни там пел или еще что-нибудь.
   "Ты упомянул двух человек -- приходила женщина с завода с пропуском и какой-то мужчина, который тоже с пропуском. Так вот, они что -- разносили еду по столам или как там это было организовано?"
   Нет, нет -- по столам они не разносили еду. Они -- люди на заводе -- или самостоятельно заносили пищу туда и там питались, или имели право в обеденный перерыв по своему пропуску с территории завода выходить и домой приходить или еще куда.
   А в столовой был свой распорядок. Они сами по себе. К ним с улицы заходили. Не по пропуску, а просто так заходили. И просто обычно выходили. Обычная такая столовая. Вне завода. Но заводские люди туда приходили. Тоже могли питаться. А тогда не так как сейчас, что пошел и что хочешь, то берешь, а просто садишься на место, и определенные люди подходили к тебе, как в ресторане, подходили к тебе и ты делал какой-то заказ: что тебе надо то-то, то-то. Они это записывали, затем уходили, затем твой заказ приносили и выставляли, и ты уже с ними рассчитывался. Как в ресторане, как сейчас. И сам ничего не выбираешь, как сейчас -- это принято в нормальных столовых. Сейчас же в столовую приходишь и смотришь, что тебе надо.
   А нищий, который пел по-украински в этой столовой и ел то, что оставалось в тарелках, был спившимся киевским актером из драмтеатра. Он спился и уже не работал. А нищенствовал и так питался. Приходил в нашу столовую, питался и пел какие-то арии. Он не обычные песни исполнял, на украинском языке. И арию из какой-то оперы или еще что-то. Он вставал или ел, или еще вставал и пел какую-то арию. Все свои песни исполнял. А мне пора возвращаться было на завод.
  
  
   Глава 51. Пропускная система
  
   Через дорогу переходили -- там проходная, ворота наши --открывали, закрывали пропускные, и затем мы через проход шли.
   Показывали свои пропуска и проходили на территорию завода. Мы проходили и уже находились на территории. И с нее никуда не выйдешь. Только на территории находишься уже. Ну а она огорожена была соответствующим образом. Полувоенная какая-то организация, что ни зайти, ни выйти нельзя. В то время могло быть так не только в том заводе, это, наверно, на любом заводе было. Ну, может, и были какие-то другие...
   "У вас на АТЭ тоже были пропуска".
   Тоже пропуска, и тоже в одном цехе в разные места нельзя было пройти. Пропускная система такая была. Это привычно было. Как положено в то время, так это и было. Ну и мы в таком режиме жили, и это все нормально было, все привычно. Все этому подчинялись. Ну вот, затем...
   "Подержи-ка. Я поговорю".
   Ладно, пусть будет так.
  
  
   Глава 52. Призыв в армию
  
   "Давай... Так, техникум, Украина,... да, так... ну, может, с Украины и начнем?"
   Вот я на Украине так вот и жил. Год с небольшим. Документально это надо посмотреть: у меня это зафиксировано где-то, когда я где жил. Где-то это надо найти. Когда я это найду, мы это дело зафиксируем: что я приехал в такое-то время... найду -- это мы запишем.
   Призвали меня в армию с Украины. Вместе с украинцами. Когда был призыв -- вот этот момент я объясню, расскажу сейчас. Меня в армию там взяли вместе с заводскими ребятами и с другими, а в армию брали только мужчин. Ну, я не знаю, как сейчас в армию забирают, может быть и где-то женщин забирают, а тогда в армию только мужчин забирали. Вот: как положено, и когда положено. Мы забирали с собой: пожитки какие-нибудь, какую-то одежку или еще что-то, немножко еды какой-то себе. Все это в рюкзак или куда клали и шли строиться. Затем строем приходили куда-то. Где положено, сдавали туда свои вещи и, где положено, там уже строем ходили -- толпой или как-то так.
   И на сборный пункт поехали в Прилуки. Раз мы из Прилук, то поехали туда. А оттуда дальше находился сборный пункт, поехали уже в Киев. Там собирали большие группы и уже по всему Союзу распределяли. Когда нас собрали, повезли в Москву -- в сам город! В Москву привезли на сборный пункт на какой-то, где конкретно распределяли "куда". Нас вот эту нашу группу...
   Я попал ни в солдаты, ни куда-то, ни в какую, а в стройбат -- строительный батальон. Когда нас там предварительно распределили, меня (ну, рассортировали что ли, кого в какую группу), а я попал в стройбат. И уже строительный батальон рассортировал нас -- нашу группу -- часть с Украины, часть с других частей (но тоже с Украины). Попали мы на сборный пункт из Прилук, затем попали куда-то в Киев, а из Киева уже группой поехали в Москву.
   Нашу группу привезли в Москву и распределили куда там. Мы попали куда-то на север Москвы... в общем, в какую-то часть города, где нас там уже тоже распределяли, осматривали: состояние здоровья, кто куда годен, куда не годен. Меня тогда осматривали, и я помню, что какой-то праздник приближался, и готовились к нему. Это осенью. Парад должен быть на красной площади. И самолеты должны были летать. И в этот момент нас организованно выпускали, и мы должны были приезжать... я даже не помню сейчас куда -- какой-то сборный пункт, куда мы должны приехать и где нас осматривали.
   И помню, что когда нас осматривали, призывников, сказали, что мне зубы рвать надо, часть зубов вырвать. Когда меня осматривали -- эти зубы, корни зубов -- их удалять было сложно, просто так не повыдерешь, но надо как-то вырывать. Поставили укол мне, и я сидел в кресле около этих самых...
   "Ну, укол тебе поставили и что?"
   Поставили укольчики маленькие такие. Поставили, и какое-то время надо ждать. И тут же сразу начали во рту выдирать. Ну, укол такой мощный: после того, как поставили, безболезненно тут же сразу начинали выдирать эти корни. А корни обдирали вокруг корня. Обдирали, затем его как-то там вытаскивали... В общем, это сложная процедура, длительная. И я лежал в кресле -- удобно так. И окно передо мной. Я в окно смотрел, а там подготовка к параду шла: самолеты с разных сторон слетались, строились и строем летели в одно место. Затем, как положено, разлетались опять в разные стороны и где-то там летали, затем опять собирались все вместе и опять строились. И вот эти построения-то, и разлеты, и тренировки-то я все наблюдал через окно. Мне так удобно и так интересно. А когда во рту ковырялись, как обдирали вокруг десна, эти корни выдирали, как выдергивали -- почти не чувствовал.
   И я вот все это наблюдал, наблюдал через окно, а затем мне сказали: "Ну, все, идите в часть. Все сделали". Я им: "Так у меня ведь не все, у меня еще вот то-то, то-то". "А это в следующий раз ты придешь сюда, а не сейчас. Это по одному корню в сутки. В один день выдерут, а затем ты в следующий раз придешь. Это не сразу тебе. Сразу нельзя это делать" -- ответили. В общем, вот такие дела. В следующий раз я снова пришел туда. И вот я уже знал, что, как я приеду, мне тут же все это сделают, все на месте поковыряют, там расковыривают, и не больно это. А так никто не делал, потому что эти корни так не удалишь. Их только вот так, вот таким образом удаляли. И это сложная процедура, и что она делается с одним корнем, в один день. А следующий корень это уже на следующий день.
   И вот так я дня три или четыре ездил туда, и вот эти вот все процедуры проводили. И не то чтобы я не так понял: если не больно -- значит можно еще, следующий зуб. А если уже невтерпеж, то нельзя, не можно никак -- конец на сегодня, ничего не делали, а не то чтобы там распределяли: туда -- сюда там. Вот первый раз я тогда только с таким столкнулся, что можно вот так планировать, что такие уколы есть обезболивающие, что укол поставят, и можно и выдирать, и там обчищать, и отрывать его прямо в одном месте сразу. Но это уже в нормальных больницах так не делают. Там уже боль чувствуется. Ну, я знаю, что в то время, вот это мне делать никто не делал. А зубы гнили так постепенно, помаленьку... и у меня зубы были плохие. И в то время, когда меня в армию брали, у меня уже с зубами плохо дело было. Зубы плохие были, их не больно-то полечишь, не больно-то порвешь. Все это дорого было. А там вот таким образом сделали все.
   И я уже когда в армии служил, в армии в общей сложности пробыл три года. В то время брали на три года. А у меня получилось так, когда я просчитывал -- три года и три дня. По документам три года и три дня. Это с момента, как меня туда приняли и как демобилизовали из армии. И вот по этим документам и получалось три года и три дня.
  
  
   Глава 53. Служба в Москве
  
   Ну и я служил в армии первое время в Москве. Первый год. Я сейчас вот уже не помню подробностей. Помню, что мы были в каком-то загороженном участке, куда ни зайти, ни выйти нельзя. Ну, запрещено было. Проходная была, но пропуска через нее не было.
   А я находился в части, поскольку я уже Москву знал -- я до армии там был -- и уже ориентировался, и достаточно грамотным был, чтобы "куда доехать" -- и все остальное. И меня наша администрация той части, где я был, оформила писарем.
   Писарь, казначей и почтальон. В мои обязанности входило: два раза в сутки почту собирать, собранную почту относить в определенное место и сдавать, и забирать ее, которая на наш адрес приходила. Со всего Союза. Со всего Союза собирал с нашего адреса. Конкретно на номер нашей части. Почта приходила, и я должен был ее всю разносить на территории. А там уже эту почту раздавали солдатам. Все это прочитывалось, все это подконтрольно. Все, что подлежало отдать солдатам. Мимо ничего не проходило. И вот я на территорию части приносил и сдавал. Там тоже контроль соответствующий: после уже выдавалось все это солдатам. Ну, все это знали, что я заношу и выношу и, что кроме меня, никто этого делать не может. Я мог только уже то, которое мне выдавали, а посторонней я никакой информации вынести не мог и занести ничего тоже. И, в общем, все это подконтрольно было. Я тоже подконтрольный был: что выходило -- заходило. Все это только с ведома начальства можно было.
   А были там еще у нас люди, которые были "привилегированными". Вот был Лейкин. Один. Лейкин Мотыль Веша Леликович. Вот так вот. Или Мотыль Геша Лелихович. Это его звали. Этот Мотыль Геша Лелихович -- еврей по национальности. Он такой был забитый, запуганный какой-то, ну не совсем нормальный. Он был сапожником у нас. Я был в хозвзводе, он тоже. Хозвзвод -- это хозяйственный взвод. Он тоже там был. Вот я сейчас не помню военкома, я помню его в лицо примерно. Вспоминаю его, но очень плохо вспоминаю. Черты лица и остальное. А как его фамилия и как зовут -- я уже сейчас и не помню.
   Он его прикрепил ко мне: "Вот ты его можешь брать с собой. Когда вот ты пойдешь, его можешь с собой взять. Показать ему Москву. Раз ты в Москву ходишь, значит, ее знаешь. Мы тебе доверяем. Ты пройдешь там, где хочешь, что хочешь -- показывай. Вот его и веди в центр Москвы, на Красную площадь, в центральные магазины на все". Короче говоря, его со мной отпускали под мою ответственность, что я его не потеряю, никуда он не денется. Под мою ответственность. И что я ж знал, что я никуда его не дену, не потеряю. И, в общем, на таком, на доверии, его со мной отпускали. И он полностью тоже доверялся. И он никогда не опровергал и не нарушал свое это... Если он пошел со мной, то шел со мной.
   Он боялся меня потерять. Он двумя руками хватался за мою руку и держался за меня. А мне это неудобно было потому, что я с ним в центр Москвы шел, а мы в солдатской форме были. И, раз мы в солдатской форме, мы не платили ни за проезд, ни за что. Ни в метро, ни в трамвае, ни в автобусе. Никакой платы в то время с нас не брали, и мы ничего не платили. Мы спокойно проходили везде. Надо нам куда-то ехать, но в частную, конечно, машину нас никто не взял бы. Частник если бы согласился -- у нас денег с собой нет, -- он знал, что мы неплатежеспособные. Идет солдат -- у него денег нет. Он рассчитаться деньгами не мог нигде. И если нам надо куда-то было ехать, мы ездили или в метро, или общественным транспортом каким-то: трамваем или автобусом. Вот таким транспортом мы могли. И нам никто ничего не запрещал.
   "А в метро как вас эти механические турникеты пропускали?"
   Тогда было для солдат проходы другие. Там они такие были, я не знаю, как сейчас, а тогда вот проходили через них. Солдаты проходили.
   "И не было турникетов этих самых? Или турникеты для основной массы народа, а для определенных групп -- проходы?"
   Для нас -- мы проходили. Для нас никаких препятствий не было, что солдаты там как-то проходили. Я не знаю, как сейчас это дело организовано в Москве и в подобных городах, а в то время...
   "А ты ведь кроме Москвы еще где-то служил. В Москве ты сколько служил -- год?"
   Около года где-то в Москве.
  
  
   Глава 54. Кинель, Саракташ
  
   "А потом еще два года".
   А там уже -- поселок Саракташ, Кинель. Не то в Кинели, не то в Саракташе я списался с матерью -- с Тюменью, что я нахожусь там-то сейчас. Ты можешь приехать, чтобы повидаться. И вот она приезжала туда ко мне. Не то в Кинель, не то в Саракташ. Где-то она останавливалась. Адрес давала. В частном в каком-то секторе. Что-то там она, на каких условиях, как она платила или не платила ли. В общем, я не знаю.
   Я знаю, что когда я в части отпрашивался у начальства, то объяснял, куда я иду: что иду к матери, Вот она приехала, она по такому-то адресу находится. И я там буду. И на какое время. Ну, на ночь я не планировал, но и не отпускали, а днем на какое-то время я мог отпроситься и к ней прийти туда. И мы встречались, и разговаривали. Там я отдыхал у нее. Ну, это уже такое -- как мы видались, как там встречались.
   "Раньше на побывку в то время не пускали, поэтому наверно родители ехали к солдатам".
   Ну, я не помню, не знаю, может и на побывку кого-то отпускали. Но у нас такого не было. Вот мать сама приехала -- у нее была возможность. Как-то, где-то, с кем-то она договорилась, на его адрес приехала или просто приехала туда. В общем.
   "А вот этот самый Саракташ и Кинель, куда ты раньше приехал?"
   А я даже не помню сейчас.
   "Они что: рядом или далеко?"
   Нет. Они находятся далеко друг от друга. Это в разное время и в разные места мы приезжали. А она не в оба места приезжала, а только в одно -- или в Кинель, или в Саракташ. Мы строили железную дорогу. Строительная часть была у нас. Строили железную дорогу. И приезжали туда, и там работали.
   "Это вы в Саракташе или в Кинели строили железную дорогу?"
   И в Саракташе, и в Кинели строили. Затем в Саракташе это промежуточное дело было, а после дальше нас пропустили.
  
  
   Глава 55. Тюратам и Байконур
  
   На ракетную базу. В Казахстан. В Тюратам. Это где строился Байконур. С Саракташа мы поехали туда. И это по карте посмотреть или на глобусе нужно.
   "Посмотрит тот, кто захочет".
   Где-то севернее Каспийского моря Кинель и поселок Саракташ. Они находятся там. А оттуда можно уже попасть на Тюратам и на этот Байконур через Сырдарью. Сырдарья и Амударья -- это реки. Они текут в Аральское море. Но сейчас они пересыхают -- и реки, и море. А тогда вот они были... Вот сейчас надо по карте посмотреть: которая Сырдарья, которая Амударья.
   "Да не надо, неохота с картами возиться".
   "Сейчас по яндекс-картам установил папин путь во время его службы в армии:
   Прилуки, Киев, Москва, Кинель, поселок Саракташ, Тюратам.
   Пояснения: Кинель рядом с Самарой. Поселок Саракташ рядом с Оренбургом. Тюратам рядом с Байконуром.
   30.06.2016".
   Карты надо смотреть, потому что все равно же будем после интересоваться: где мы встречались с матерью, и где мы с этого с Байконура. Мы же на Байконуре были, а Байконур -- это где-то... Вот если от Тюмени чисто на юг по компасу идти, то мы на этот Байконур и попадем. Да, если ножками сейчас топать чисто на юг по этому меридиану.
   "А ведь вы жили-то там не на Байконуре, а какой-то там был городишко или деревушка".
   Я забыл, но надо вспомнить.
   "Ну, потом вставим".
   Надо вспомнить и после вставим сюда.
   "Так, а на Байконуре вы там что строили?"
   А на Байконуре мы строили сам комплекс запуска ракет, вот.
   "Стартовый стол?"
   Стартовый комплекс. Откуда Гагарин и другие, в общем, там полетели, и где организовывался пуск. Мы зимой приехали строить. Не то, чтобы его строили: он уже был частично заложен и построен. Мы в нем размещались. Мы приехали, и в нем как бы осваивались. Уже в построенном находились. Снег убирали. Там тоже снег бывает. Но бывает он не каждый год. Но бывает там снег. И мы там находились как раз в это время.
   "Стартов не было? Или он еще не готов был к стартам?"
   Ну, готовились.
   "Пусков там не было? Ты не наблюдал?"
   Наблюдал, но это уже под конец. Под конец того как, перед тем, как мне надо было демобилизоваться.
   "А! Все-таки успел, захватил!"
   Я эти запуски захватил. Пауэрс вот этот вот, летал который. Которого сбили.
   "Под Екатеринбургом (под Свердловском)"
   Под Свердловском где-то его, по дороге сбили гада. А то он летал через весь Советский Союз на каком-то самолетике: "У-2". Ну, какой-то самолетик, который наши не могли на той высоте ни сбить, ни поймать его, ни зафиксировать -- ничего. Он безнаказанно через весь Советский Союз летал. Мы про то помалкивали, никто так не знал. А то, что этот Пауэрс над нами летает, что нас фотографирует, контролирует, этого мы не знали. И вот он над нами летал куда-то к Свердловску, через него и дальше через Союз перелетал на каком-то "У-2" или каком-то другом самолете. Каком-то таком высотным самолете, который мы не могли ни сбить, ни достигнуть никаким образом. Американцы тогда могли это делать. А мы ничего не могли. А под конец уже какой-то ракетой откуда-то уже смогли достать его.
   "Так вот под Свердловском как раз ракетная часть стояла, которая могла достать его. И он полетел вдруг к Свердловску, там его и достали".
   Да, тогда его уже и достали.
   "Он сам нарвался".
   Сам нарвался, наверное.
   "Несколько таких ракетных мест было, совсем на весь Советский Союз чуть-чуть, а вот он сам попал".
   Ну, короче говоря, долетался. Хоть они и могли летать, а, в конце концов, попались. Попались, и его сбили, Пауэрса. А потом его как-то меняли что ли.
   "Да. На какого-то разведчика -- на Абеля, вроде".
   Ну, было время, кого-то меняли. Я только одно знаю, что тогда на какой-то ракетной базе там, где мы находились, и тогда я там работал на подаче песка, щебня на строительство вот этих ракетных баз. Возили на машинах на грузовиках.
   "Тюратам! Вспомнил! Город под Байконуром. Там вы жили, вроде, да?"
   Да, в Тюратаме. И там вот, около него и где-то в окрестностях все это дело было. На машинах возили на конкретный, на самый пусковой объект, а он где-то там был. Мы-то на самом пусковом объекте не находились. Мы были там, где заводы были, около заводов. Бетонных. И там, куда приезжали, и там, где собирали вот эти ракеты. И затем их оттуда вывозили на ракетный пусковой комплекс. А на самом пусковом комплексе мы не были, и я не был. А туда пропуска не было у нас. Туда другие могли проходить. У них другой пропуск был. А у нас был только до этого места, где организовывали. Я помню, что вот эти вот комплексы, громадные такие были. В центр комплекса проложена железная дорога, обычная железная дорога, а по бокам ее на каком-то расстоянии брусья деревянные закреплены были. Брусья горизонтально лежали на земле. И, когда по железной дороге вывозили вот эти пусковые установки, которые запускали с космонавтами, они были такие громадные, что вот эту пусковую установку паровозами везли, а по бокам они катились по тем брусьям, которые были параллельно железной дороге разложены. Это тоже вроде как направляющие, по которым опоры слева и справа поддерживали. А пусковая установка тоже была громадная, которая поднималась вверх, и поднимала космонавтов. Когда мы там первое время находились, нас вывозили, чтобы мы не видели эти все установки-то громадные, которые там собирают на этих комплексах и вывозят.
   Первые пуски мы не видели. А видели пуски уже после, когда они стали работать нормально. Первые были неудачные. Ничего не получалось у них, и они срывались. Первые пуски: ракета поднималась, поднималась и загоралась и падала вниз. И первое время ничего не получалось. И мы ничего не видели. И какие они были из себя -- те установки -- я не знаю, не видел, не помню. А уже после, когда они стали более совершенные, когда они уже могли подниматься, нас уже не выпускали. Мы на заводе если находились, вокруг нас охрана, чтобы мы не выглядывали, не высовывались и там внутри оставались. А они уже без нас их вывозили. И мы уже там как арестованные находились внутри и не выглядывали никуда. Мы не знали: что и как, какие они. Эти вот комплексы, где сборка происходила запускаемых вверх ракет или их частей: "Следующих ступеней". Или ступеней. В общем, я сейчас не имею представленья, по крайней мере, по памяти: что мы там видели, кого мы там видели.
   Знаю, что мы там видели: Первая площадка, вторая часть, которые мы могли где-то чего-то смотреть. Знаю, что там вот, когда мы ходили, куски змеи. Знаю, что, кто-то эту змею громадную на куски разделил. Я знаю, что эти куски были большие. Помню, когда мы шли, еще удивлялись: почему такие куски там громадные от змеи, или еще от кого-то. Знали, что туда никого не пускали из людей, и там всякие гады из поля приходили. Им никаких ни проходов, ничего не надо было: они где-то там как-то проходили. Помню какую-то змею. Я шел в сапогах на босу ногу (плохо вот помню вот этот момент) и пошел поймать змею, но она очень шустрая была: быстро убегала от меня. Я знаю, что босиком ее мог догнать, а в сапогах не мог. Когда я босиком стал догонять ее, она развернулась и на меня. Тут уже я от нее отбегал. Отбегал. Я ее уже испугался, что она меня босого клюнет, и мне труба будет. Тут вот друг друга: не то я ее, не то она меня. Я знаю, что я так ни на что не решился, знаю, что... Так это и обошлось: она убежала, а я живой остался и ее не мог догнать. Ну, мы мирно разошлись. Но знаю, что там вот, змеи есть, поэтому я редко там, очень редко бывал и близко туда не подходил. Я с расстояния только то место видел, где был.
  
  
   Глава 56. Чего стройбат может ждать от администрации
  
   Я не знаю, как Кинель отделить от Саракташа -- у меня сейчас сумбур в голове. Я знаю, что мы поехали из Москвы. Мы поехали ни в Кинель, ни в Саракташ, а мы поехали -- мы не знали, куда мы поехали, если честно говоря. Потому что это знала только администрация. И там знали, что мы сперва поедем туда-то. Там что-то сделаем. Дальше нас рассмотрят, частично отсортируют, и мы поедем дальше. Часть наших людей, отсортированных, отобранных, поедет дальше. Нас по дороге поэтапно останавливали, где-то мы жили, а затем нас отсортировывали, частично дальше продвигали, а частично куда-то в другое место, в другие части отделяли. Нам добавляли других. По дороге, когда мы поехали из Москвы, мы не знали, куда мы поехали. Просто нам сказали: вот мы сейчас едем туда или туда-то. Примерно. А где, и что там делать будем -- мы строители -- стройбат. Куда пошлют, что скажут, то и делаем. Конкретно мы знали, что мы поехали вот примерно в такое-то место, в такую-то область: в Оренбургскую область, к примеру. Поехали в Оренбургскую область. Куда поехали? Там видно будет, куда. Куда приедем, там и остановимся, там и будем жить. Вот в таком духе мы поехали из Москвы. В те, в такие времена так было, что ваша часть такая-то -- строительная часть, -- вы что-то делаете, куда-то едете -- это не ваше дело, это их дело. Мы куда надо, туда вас пришлем, и вы там будете делать то, что нам надо. Вот так. Ни больше и не меньше -- конкретно. И вот мы поехали: "Вы поехали, вы строители, вы будете строить железную дорогу". Конкретно мы знали, что мы будем строить железную дорогу. А строить ее -- это же и насыпь надо делать, и подготовка там какая-то. Так что, это растяжимое и большое дело. Вот мы поехали, приехали в Тюратам. Вот вылезайте здесь, будете жить в вагончиках, будете что-то делать, а дальше там видно будет -- куда мы пошлем, по обстоятельствам.
   Вот сложилась какая-то напряженная обстановка. Где-то заграницей: или на Кубе, или в каком-то там другом районе -- мировом районе. Вот напряженная обстановка. Вот мы вышли на работу, что-то там делали. Нас собрали. Конкретно. Вот такая обстановка. Появилась необходимость поехать в другое место. Появилась необходимость прямо среди рабочего дня! Вот так вот. Нам сказали: "Вот собирайтесь, берите рюкзаки, поехали туда". И все. И прямо в вагоны: вот поезд пошел пассажирский, остановился, нас по нескольку человек затолкнули в вагоны и поехали. Поехали туда. Вот буквально так и было на самом деле! Буквально так вот. Вот сложилась напряженная обстановка там то. Где-то не в Тюмени, ни в СССР, а где-то рядом, но это нас касалось в мировом масштабе, и вот нам надо было передислоцироваться: переезжать надо было туда-то. И вот нас буквально так на ходу: ничего, всю одежду не брали, все оставили, хозвзвод остался, а нас, там часть, какая-то часть людей, прямо так вот с улицы собрали и нас куда-то перегнали. Вот в таком положении. Это на самом деле так было. И вот мы быстренько собирались и поехали. Куда поехали? Доехали мы -- не доехали -- где-там в другом месте обстоятельства изменились, и нам приказано было собираться тут-то и что там делать на месте. Раз вы строители -- вы строить будете. Что-то другое там, третье, ну что угодно! Но вы будете делать что-то там. И мы мобильно должны были что-то делать.
   И у нас были и такие даже фокусы: вот нас как бы демобилизовали. Мы уже не солдаты, а мы отдельная строительная часть. Просто строительная часть. Военизированная какая-то строительная часть. Но мы уже не военно-строительные, а ОСБ -- отдельный строительный батальон. И военно-строительные или ОСБ -- какие-то разные буквы, разные должности, разные одежды. У нас погоны снимались: мы не военнообязанные, мы гражданские, вольнонаемные какие-то. Вот до такого доходило. Мы какая-то отдельная часть такая. У нас только есть один военнообязанный: начальник, командир какой-то, а остальные -- это вольнонаемные. Они не военнообязанные. Вот даже до такой степени. Они не военнообязанные, а какая-то другая степень. Но командир у них отдельный есть. Он отвечает за них. Но в каком роде, в каком духе -- не знаю. Я знаю, что вот на Кубе там что-то случилось...
   "Ракеты наши установили там".
   Установили?
   "Захотели установить или установили".
   Что-то установили, американцы подняли шум, и под этот шум нас собрали и вот, таким образом, куда-то перевезли. И мы уже не военные строители, не военнообязанные, а другие. У нас нашу одежду сняли, нам выдали черное обмундирование: никаких ни погон, ни знаков отличия, ничего нет, ни названий -- ничего. А просто какие-то отряды отдельные: 1-й отряд, 2-й отряд, 3-й отряд. Какие-то строители, вольнонаемные. Даже не просто военные, а какие-то другие, какие -- не известно. Просто часть. Какая-то единица. Она и подчинялась и армии, но в то же время она не армейская, а просто армия ее использовала, куда-то направляла. Есть командир отдельный, который ей подчиняется. А у него солдаты не военные, мы не подчинялись никому. И вот в каком таком режиме, в каком статусе -- я не знаю. Но нам так объясняли, зачем так сделали: вы можете делать то-то, то-то, а вот это нельзя. Вы местоположение свое никому не говорите, кто вы такие -- это военная тайна, вы и сами не знаете, кто вы такие. Вот вы что знаете, то и говорите. А знали мы только то, что нам можно говорить, что мы можем кому-то что-то объяснить. Ну, с каким-то собеседником -- мало ли где там. И вот вы то-то, то-то не говорите: откуда вы взялись, кто вы такие, -- это никому не говорите. Где вы были, откуда вы едете, куда вы, что делаете -- ничего. Вот вы должны только знать вот это, вот это и вот это. Конкретно что-то, остальное все запрещено. Вот в таком режиме. Это тяжело, конечно.
   Не все это могут, поэтому там были и неприятности всякие и накладки. Но мы старались нигде не вникать, никуда ничего, и нас старались где-нибудь разместить -- или вот в Кинели, или в Саракташе. Не в самой Кинели, а где-то около нее или около Саракташа -- в каких-то вагончиках, каких-то палатках. Буквально натянули палатки, и мы в каждой палатке вот по стольку-то человек. Громадные палатки по 20 человек. Там койки поставили. Говорили, вы никуда не девайтесь -- просто как арестованные какие-то. Как рабочая сила такая: неизвестно кто, откуда и что, откуда вы взялись, что вы делаете -- никому ничего. Вы можете делать то, что вам скажут -- вот вы снег бросайте, железную дорогу чистите или еще что-то -- вот такие работы! Всякие. Они необходимы: их делать нужно, дороги чистить, прокладывать что-то...
   "То есть двойного назначения работы: и для армии годятся, и для гражданских".
   Объекты такие общие. Или мы, например, уголь разгружали, или таскали, или вагоны разгружали, или еще что-то делали. Кто его знает, кто, что там делает. Вот бригада приехала, их заставили: они что-то делают. Что они делают? Это то, что нужно. Командир знает. Командир распоряжается. А люди -- они не знают ничего.
   "Папа, ну хватит одно и то же. Ты лучше про Кинель расскажи. Вот приехали вы туда".
   Я вот не знаю: и в Саракташе, и в Кинели одно и то же. В таком режиме.
   "В обоих этих самых местах у вас такая обстановка была".
   Да, да, да. Во всех таких. Причем, так: или мы собираемся, нас обратно выгоняют в то место, откуда мы приехали, либо мы продолжаем где-то здесь жить. Здесь жить, что-то делать.
   "А ты вроде рассказывал, что, если обстановка изменится, вам выдавали автоматы, обмундирование и вы уже становились боевой единицей".
   И такое было у нас. Нас вновь в солдаты переводили. Были, были такие эпизоды. Кратковременно в воинскую часть в военнообязанные -- где-то напряжение возникло на границе. И надо как-то усилить. И вот армию нашу усиливали: нам выделяли оружие. Мы вооруженные, а воинская часть какая-то, номер части придумывали -- какой-то потом говорили. И все. Вот именно. Буквально так вот и было. А проходило несколько дней, все это сдавали. Вот вы сейчас то-то, то-то -- вы другие. И мы где-то поехали туда, где ближе к границе туда, к Каспию, к Азовскому морю. И вот там такие фокусы с нами проделывали. Вот теперь мы ближе к границе были -- там, где близко к Каспию. И там натуральные воинские части были какие-то. Там и граница была, и мы где-то в том районе находились. Мы как бы нужны были для усиления -- внутри. Здесь. В случае усиления напряженности мы в чье-то распоряжение входили, нами командовал кто-то другой, и мы что-то другое делали. А раз военные строители -- это была такая мобильная часть, поэтому мы что хотели могли делать. Что нам приказывали, то и делали.
   "И даже мост навести могли?"
   Все, что хочешь. Все, что нам прикажешь.
   "А понтонный мост?"
   Понтонный мост. И там специальные части были, чтобы мосты наводили там. Все такое было. И в дальнейшем мы в таком режиме жили. Куда нас отправляли, мы туда переезжали и делали то, что нам говорили. А кто мы такие? Это не наше дело. Вроде, вы знаете, что вам конкретное в данный момент надо делать, и это вы знаете. Это мы вам говорим, и вы так себя ведите. И вот таким образом все это было.
   И вот наша часть такая военно-строительная или ОСБ -- отдельный строительный батальон, или ВСО -- военно-строительный отряд. ОСБ и ВСО. Вот так вот. 472-й военно-строительный батальон. Или 21067. Вот у нас два шифра было: 21067 ВСБ или ВСО 472-й. Вы сейчас вот такие-то, а потом еще когда-то, вы такие-то. И вот я кем угодно был -- под номером -- или 472-й, или 21067. Вот эти цифры я до сих пор помню. Или 21067 или 472 ВСО. Или ВСБ или ВСО. А кто мы в конкретный данный момент, и что мы делаем -- это вам начальство ваше скажет.
  
  
   Глава 57. Папа сейчас не может отличить Кинель от Саракташа
  
   "Ладно, в общем, про Кинель и Саракташ. А ты какие-нибудь отличия вспомни мелкие, чтобы какая-нибудь история из Кинели, и какая-нибудь история из Саракташа, чтобы их хоть как-то отличать по какой-нибудь истории".
   Ну, вот как я могу?
   "А то там железную дорогу прокладывали, и тут железную дорогу прокладывали".
   И железную дорогу прокладывали, и железная дорога она везде нужна. А мы как прокладывали? И насыпь делали, и шпалы таскали, и рельсы таскали -- все мы делали. И в том, и в другом случае мы этим делом занимались. Затем жили мы в вагончиках и в том, и в другом случае. Или в палатках. Не в самом городе или в поселке, а где-то на окраине, где-то в стороне. Вот где-то там расположились или, если мы железную дорогу строили, мы на путях находились, в вагончиках. Вон и фотографии есть. Фотоаппараты с собой, пожалуйста, фотографируйтесь. Все. Все вольно, все это открыто, все нормально такое. А никуда свои данные не передавайте. Все это в открытой. Переписка какая-то -- в дом или куда -- открыто, не запечатано. Все это контролировалось, смотрелось. Или направляли и, если в тексте в письме что-нибудь такое подозрительное, просто не отправляли. Или возвращали, тебя забирали, мозги тебе промывали или по-другому. Или куда-то исчезал ты и все. Очень просто все это делалось.
   "Ну ладно, с армией покончено".
   Не покончено. Мы же в армии-то и на этом были, и в Тюратаме, и в Саракташе.
  
  
   Глава 58. Еще о Тюратаме, Саракташе и Байконуре
  
   "Ну, ты про Байконур рассказывал же. Тюратам и, Байконур -- это рядышком ведь. Жили в Тюратаме, а строили Байконур. Так ведь вроде ты рассказывал".
   Да я не знаю даже, как оно было. Я знаю, что это почти одно и то же. Байконур. Мы строили его, жили в Тюратаме. Тюратам -- это не наше название. А оно Кзыл-Орда. Кзыл-Орда и Тюратам, и Байконур -- это почти одно и то же. А что оно такое? Вот я знаю, что Кзыл-Орда. В некоторых картах есть и Кзыл-Орда, и Тюратам, и Байконур. Но это надо эти карты найти и посмотреть. Где они конкретно есть. Я знаю, что вот Кзыл-Орда и Байконур или Тюратам -- это названия поселков или мест расположения. Там и солдаты жили, и вот всякие разные такие подозрительные неизвестно кто такие. И такие были.
   Шел солдат. Я его знаю. Он шел и -- "у-у-ух" -- что-то рукой так изгибал, болело что-то. Я кричал ему, кричал: он в сознание приходил и мне отвечал: "Кто ты? Куда ты?" "Ты такой-то? -- я его называл. -- Ты куда идешь?" "Да вот, понимаешь, скорпион меня укусил!" Скорпион -- это, знаешь, такое животное есть. У него хвост, и он так вот через хвост, и сам себя может кончить, и кого хочешь. "Скорпион. Скорпион меня" -- в медчасть куда-то шел. Туда шел и там ему какие-то уколы и еще что-то делали. После он становился уже вменяемый. Уже мог разговаривать. И вот такое было, что знакомые (мы вот рядом находились), он что-то в свои вещи куда-то руку сунул -- куда он там сунул, -- а там скорпион. Он его схватил, скорпиона, а тот ничего не понял, что его кто-то схватил -- зачем его схватили, -- он сразу его хвостом своим. Ужалил его, он стал больной, орал, бежал. Куда бежал -- он сам не знал. Ему: вот туда-то, туда-то надо иди, сейчас тебе там уколы какие-то и еще что-то сделают. Ну, пошел он туда, ему там уколы, все ставили, и он в сознание пришел.
   "Это в Казахстане было?"
   Это в Казахстане: и в Тюратаме, и Байконур, и везде там.
   "И в Саракташе что ли?"
   И Саракташ, да, это все.
   "И этот там второй еще?"
   Это все такие вещи. Там были скорпионы, каракурты -- пауки ядовитые и всякая такая гадость.
   Вот овцы -- они не боятся ни каракуртов, ни скорпионов. У них иммунитет какой-то -- у их овец. Я не знаю, как наши овцы, а их овцы могут. У них иммунитет. Вот их овцу скорпион клюнет, а ее хоть бы что. А простой человек -- он уже не терпит.
   "Люди, ты же про животных говорил".
   И животные, и люди.
   "Иммунитет вырабатывают?"
   Ну, не знаю, у людей такой иммунитет у некоторых может к паукам или еще к каким-то есть, к каким-то животным, а к остальным тоже нет, хоть он и казах, а его может свой же местный какой-нибудь каракурт или еще кто-то там укусить, и от укусов он может умереть.
   "То есть на людей это не распространяется".
   Ну, частично, в какой-то мере, но в основном -- нет, не распространяется.
   "А вот на овец, на всяких там животных?"
   А вот некоторые животные -- овцы или верблюды, или может кто-то -- они могут. Когда эти самые казахи, кочующие приходили, на место какое-то, они овец запускали на то место. Они там ходили, они там его обеззараживали это место, и тогда уже они вокруг них располагали, они там вокруг них находились.
   "Толпа овец стояли, а вокруг них люди стояли, да?"
   Не вокруг, а внутри.
   "Люди? Внутри?"
   Люди, а овцы вокруг. Они их спасали.
   "А! Чтобы снаружи они не проникли".
   Да, чтобы они не проникли. Ну, не буквально так, что вокруг стояли овцы, а внутри были люди там. Ну, каким-то образом они окружали, и как-то местное население, каким-то образом так вот делали, что овцы, овцы вокруг обтаптывали -- обеззараживали эту местность. И там уже могли люди находиться -- в той местности. Эта местность уже обеззаражена была от этих, от всяких ядовитых каракуртов и скорпионов и прочих. Вот. По крайней мере, мы так знали это дело.
   "Я первый раз слышу такое дело".
   А вот они так делали. Овцы их -- они нечувствительные к этому делу. Их, значит, не брали. Но это такие овцы -- их, специальные какие-то, а не простая любая овца. Любая овца -- наша вот тюменская или еще какая-то -- она такая же уязвимая и сдохнет.
  
  
   Глава 59. Несчастный случай
  
   "Папа, а я вот вспомнил один случай. Ты рассказывал, что вот где бетон готовили, куча песка была, а внизу дыра: на транспортер сыпался песок, и по нему он подавался в какую-то емкость. Там с цементом смешивали, со щебенкой, что-то делали, а песок этот сверху подавали по транспортеру. Но иногда он засорялся -- этот песок на него не сыпался. И вот один из солдат полез, и то ли ногой, то ли чем там, пропихнул".
   А, нет. Это, значит, так было. Этот песок привозили машинами и сгружали кучами большими. И там внутри подавались с песком вместе камни какие-нибудь. А этот песок из кучи сыпался вниз, ссыпался вниз на ленту на транспортер, и подавался уже там наверх, и мы там находились, и мне лично приходилось так. И внутрь лазил, проталкивал. И иногда получалось так, что куча очень большая и приходилось, чтобы песок протолкнуть, ссыпать, частично спускаться вниз и проталкивать его как-то или лопатой, или палкой какой-то, или еще чем-то, чтобы он сыпался. И вот бывало такое, когда песок застревал, солдат лез наверх, туда внутрь, и прочищал, проталкивал его, чтобы он сыпался туда. И были случаи, что солдат в воронку в глубокую проваливался, и его засыпало с головой песком и давило.
   И у нас такой случай был. Вот я проталкивал, песок сыпался, и вдруг нога -- выходила нога из дыры, откуда песок сыпался, и становился на транспортер. Встала на транспортер. Что ты будешь делать -- ногу повреждать, тыкать или еще что-то? Тут надо было человека, кто туда попал, его вытаскивать вверх. Как его вытаскивать? А там людей-то нет. Они все на объектах или по этажам на этом большом автоматическом бетонном заводе. А который маленький бетонный заводишко, на том -- на маленьком и кучи меньше. Там можно добраться и человека спасти. А тут появилась нога. После раз -- нога стояла. Транспортер крутился, скользил, а нога стояла. Человек выскакивал наверх, а там куча большая песка и там внутри эта дыра, и из дыры торчит рука, и рука -- вот так вот -- понимаешь? И людей-то нет! Надо его откопать, надо его вытащить, надо ему вдохнуть! А его там сдавливал песок, сдавливал, он задыхался! Он наглотался песку, он дышать не мог! У него тело сдавило, и он умирал. А затем, когда народу набегало, когда его вытащили, ему и искусственное дыхание и так далее. А он весь мокрый -- обоссался, его раздавило, и он уже мертвый. Ему и искусственное дыхание, и подобное -- и ничего не получилось. И вот были такие случаи. Именно со мной такое случилось. Не то, что я попался туда, а там другой попался.
   "Нога появилась -- этот случай?"
   Да, этот случай вот он и есть.
  
  
   Глава 60. Счастливый случай
  
   Еще был такой случай. Вот я -- там засорилось -- копал, копал, после -- песку много пошло. И он шел, и транспортер становился -- не тянул. Транспортер надо было натянуть, нажать, чтобы сверху этот схватил и потянул ленту, а для того, чтобы он потянул ленту, его надо нажать, натянуть. Это надо было на низ нажимать. Я одной ногой надавливал на линию. Когда надавливал, он натянулся, и тогда его потянуло -- транспортер. Он пошел. И вот так несколько раз. Несколько раз. Дальше транспортер пошел, протянул, и нормально уже работал. А один раз случилось так, что руки то в рукавицах, а песок сырой -- рукавицы мокрые, а электропроводка находилась где-то снаружи. Вот это ограждение, а электропроводка находилась снаружи от ограждения. А тут -- ограждение. Здесь вход туда, и туда человек внутрь заходил и там поднимал. Я так же выскочил, схватился обеими руками -- одной за транспортер металлический, а другой за ограждение, которое не давало, и нажимал на транспортер. И в одном месте получилось так, что, когда я схватился этими мокрыми своими верхонками -- за транспортер и за вторую, а вторая это провода, которые были для освещения внутри ямы. И провода в этом месте голые были. И я схватился за транспортер и за голые провода. И под напряжение попал. У меня в мозгу все там того -- искры летели такие, и меня судорога сводила. Когда я схватился, и судорога сводила меня, сводила вот так, тянула. Я ничего сделать не мог, сознание постепенно терялось. Я тянул, тянул, тянул, и после у меня такая сила, которая стягивала меня, что я вот эти доски все сломал, оборвал, провода порвал, напряжение оторвалось, получилось так, что я обесточил себя. Я упал. Живой. Живой и очухался. Очухивался потихоньку так, пришел в себя. А у меня вот такое состояние: у меня как-то вот здесь заложило все, и я потихоньку так это пришел в себя. Поглядел, что я живой, все нормально. Там темно уже внутри было, света нет, обесточил все. Ну, получилось так, что вот случайно, что я оборвал провода с того места, откуда ток шел, и обесточил. И те провода, за которые я держался, обесточились. Но я живой остался. Ну, вот так случайно получилось.
   "Но ведь такие случаи могут и на гражданке быть".
   Да где угодно так! Где угодно такие случаи. У нас там смертельных случаев много было.
  
  
   Глава 61. Шестипалый
  
   И вот там у нас был солдат -- парень такой, он шофером работал. Тоже с нами -- возил. Мы на бетонном заводе бетон делали, а они возили куда-то. Это Шкарлупа -- фамилия его. Он тоже был не совсем русский -- Шкарлупа какой-то. И у него было шесть пальцев на руке! Вот еще тут шестой палец рос. Он такой -- он никому не нужен был, а такой большой палец. Шесть пальцев вот так вот на руке. Вот я это помню. Шофером. Он работал шофером, а я говорил: "А что у тебя этот палец -- его надо отрезать". "Да он мне не очень-то и мешает. Ну, может после и отрежут там, я не знаю, а покамест он ничего не мешается". А ему шоферить-то он действительно не мешал.
   "Еще и лучше. Хватать. Схватит крепче шестым пальцем".
   Я не знаю насколько там лучше, пользы от него. Я лично пользы никакой не вижу. Я знаю, что пять пальцев достаточно, с этого пользы тоже никакой. С мизинца. Что мизинец есть, что его нет, мизинца, тоже пользы-то от него немного, а там шестой палец -- еще больше этих пальцев, длиннее. Тот большой такой палец был, и он ему, по-моему, только ему мешал. Вот Шкарлупа был такой.
  
  
   Глава 62. Недоигранная партия
  
   И этот был, еще там были друзья. А тот, которого там задавило-то, мы с ним в шахматы играли. А тут партию мы не доиграли: получилось так, что он погиб. Вот видишь, вот как бывает: вместе работаешь, вроде и работа-то такая, а всякие такие сложности появляются, неприятности. И вот у меня вот так, вот такие вот друзья были. И так вот мы расставались, и такие вещи были.
  
  
   Глава 63. Казахстанский загар
  
   "А еще ты рассказывал вроде, как там загорал в Казахстане".
   А, это осенью, перед тем, как демобилизовался. Холода начались. В начале дня солнце так стояло наклонно и поджаривало, как следует. И мы на насыпи раздевались и лежали. И солнце нас подогревало.
   "Так что солнце перпендикулярно светит на наклонную насыпь".
   И там можно было загорать. И, перед тем, как приехать в Тюмень сюда, я загоревший сюда приехал. Я приехал такой загорелый, загорелый. И тут все такие бледные, такие белые уже -- декабрь. Декабрь. Январь там уже начинался. В то время, конечно, все такие не смуглые, не загоревшие, все белые такие, бледные. Бледная спирохета. Это бацилла или вроде этого. Факт тот, что вот там были такие вот фокусы, что мы вот в Казахстане -- условия такие были, -- днем жарко, ночью холодно. Ночью ниже нуля, а днем выше нуля. И даже жарко -- можно раздеться.
  
  
   Глава 64. Аккордный наряд
  
   Это перед тем, как нам демобилизоваться, нам дали аккордный наряд: вот вы должны сделать то-то, то-то, то-то. И, как вы это сделаете, мы вас отпускаем -- выдаем документы, вы забираете свои вещи и можете уезжать. Вот у нас такое поощрение было: нас как бы принуждали, как можно больше, чтобы мы сделали. Вот таким образом: вы сделаете вот это, и мы вас отпускаем. И все старались, конечно, скорее сделать и поехать домой, чтобы их отпустили. И я в том числе. Мы какой-то объем работы сделали, нам выдали документы, взяли свои вещи -- и пожалуйста -- сели в поезд и поехали домой. Вот таким образом. Что нам увольнительная -- документы, мы получили на руки и все -- поехали.
  
  
   Глава 65. Встреча с Фаиной
  
   Поехали, в Тюмень сюда приехали. Но я предварительно уведомил, что мы поехали домой -- сюда в Тюмень. Я сюда приехал, тут меня встретили. Родители встретили. Я пришел домой, в доме тут эта Фаина меня встретила. Я ее первый раз увидел, и она меня первый раз тоже. Но получилось так, что и она меня встретила, когда я приехал. И вот мы так с ней и познакомились. И как она так? Она сюда тоже приехала на работу. Она уже приехала в Тюмень, сперва-то в Лебедёвку, и там работала. А в Лебедёвке там со своим парнем, с которым она познакомилась, разругалась и поехала в Тюмень. Поехала в Тюмень и здесь каким-то образом...
   "А здесь получилось так: что она у кассира, у багажного, что-то там оформляла, а та спросила: "Откуда ты? Зачем ты?" Она: "Я работать сюда приехала. Не подскажете ли, где можно остановиться на житье?" А кассир: "Так вот, у меня сын в армии -- место есть. Можешь пока у меня пожить". Вот так вот и вышло, что она пожила сколько-то времени, познакомилась со всей вашей родней".
   Ну вот, она тут уже всех знала и знала жену моего брата Галину, и Валентину -- ее дочку, и там вторую дочку (две дочки у нее было: и Света, и Валентина). Она их всех знала. И, когда я приехал оттуда, с юга, с Казахстана домой, и меня тут встретили -- вся родня и, в числе родни, квартирантка эта Фаина. Она была квартиранткой, она только что здесь появилась. И она на квартире жила, и вот она со мной так и познакомилась. Это все спонтанно как-то получилось. Как подстроено что ли. Ну, неважно -- как получилось, так получилось.
  
  
   Глава 66. Устройство на работу на завод АТЭ
  
   А уже после, когда я приехал, мать в разговоре сказала: "Вот можешь тут-то работать. Вот иди на АТЭ". Там на АТЭ она познакомилась с начальником этой службы, ну, служба, которая связана с получением посылок, еще что-то там -- с багажом. Он сам к ней в багажную кассу приходил. У них ведь получали-отправляли на АТЭ. Она с ним давно знакома была. Он постоянно получал что-то, отправлял что-то. У них отношения с другими заводами через железную дорогу, через багажную кассу. Сказала, что договаривались они. Как она с этим начальником договорилась. Вот приходи там, и Соловьев -- директор тогда был -- с ним поговоришь. У нас есть возможность (а тогда тоже трудно было устроиться где-то на работу). Вот у нас есть такая-то, такая-то возможность. У него какая специальность? Такая-то специальность. Под такую специальность он может или тут, или тут, или тут. Короче говоря, есть несколько вакансий, куда я мог обратиться. Я бы мог и в другое место обратиться, но тут получилось так, что уже она, мать, переговорила с ними и, когда я уже конкретно пошел, приехал сюда, устроился и уже обговорил все это дело.
   Первое время конечно я гулял, не работал, отдыхал.
   Мать познакомила меня с начальником той багажной службы. И я узнал, куда мне обращаться, кем я мог работать. И тут же я пошел туда, на АТЭ. Пришел на АТЭ и, я, мол, явился с директором переговорить. Меня пропустили, а там тоже пропускной режим, но не так, что каждый раз и прошел, захотел -- и какой-то посторонний пошел. Прошел, там меня уже встретили. Те уже в курсе дела были. "Я вот иду к директору, к Соловьеву" (начальник багажной службы предварительно переговорил с директором обо мне). И директор предупрежден был. И я рассказал ему: кем я работал, где тут живу, где я мог бы работать, и кем могу работать, специальность свою, и что по этой специальности, пожалуйста, я могу контрольным мастером работать или еще каким-то мастером. Я поступил контрольным мастером. Контрольным мастером по ремонту и монтажу оборудования. Прямо по специальности. Когда я пришел на завод -- в первый же день -- стал знакомиться с этими, конкретно с кем я должен был работать, и мне там сказали: "А что ты контрольным мастером? Контрольный мастер -- это значит, что ты конфликтовать будешь. Они к тебе -- вот это, вот это расхваливать будут, как хорошо это сделано, а ты будешь доказывать, что это вот недоделки, там еще что-то. Конфликты. А ты иди, мол, к другим. У нас вот один парень, он увольняется. А он тут работал по вентиляции. Там ты будешь чем-то другим заниматься. А теперь вот через трое суток он уволится, а ты на его место встанешь. Вот тебе это лучше". Прямо мне так это. И в тот же день я написал новое заявление: "Прошу принять меня таким-то", а тот писал заявление, что он увольняется. Его увольняли. У нас трое суток -- он документацию всю мне передал, объяснял, как работать, где что там делать. Я это все ходил, смотрел, всю эту вентиляцию их. Где как что сделано, и как что там работать буду. Я поступал на завод, и я уже проинструктирован был. Мне все это объяснил, документы все передал, ну, все как положено! Понимаешь? Ну, все как расписано! Он полностью трое суток меня инструктировал, все рассказывал, и он поехал.
  
  
   Глава 67. Последствия моего устройства на АТЭ
  
   А он с Дорой был знаком. Скорикова Дора -- знаешь ее?
   "Скориков, сын ее, со мной вместе в одной группе в садике был -- Андрей Скориков".
   А этот, ее муж, он тоже со мной вместе техникум заканчивал. Я его знал, он меня знал. И вот он познакомился с этой Скориковой, она с ним дружила, и этого, значит, набок, на сторону.
   "Кого?"
   Ну, вот на чье место я пришел.
   "Ну, понял, понял, понял".
   Он написал заявление, что "Я увольняюсь". Он в свою Ивановскую (он из Ивановской области) поехал, к себе на родину. А ведь тогда же пока не отработал свое время, тебя и не увольняли отсюда. А тут его, пожалуйста, уволили по собственному желанию. Он написал заявление, и его уволили, потому что на его место другой приехал, другой занимал место его. И все нормально: и на заводе все довольны, и он доволен, и Скорикова довольна: он ей не мешал, и он доволен, что он с тюменского завода уволился и поехал к себе на родину туда. Ему хорошо, и мне хорошо. А я в Тюмень приехал и сразу же нашел себе работу.
   "А Скориковой что хорошо? А! Что тот уехал".
   А этот вот посторонний, который к ней привязывался, он уже не привязывался, он поехал к себе на свою родину. И ей хорошо, и ему хорошо, и мне хорошо. И все всем нормально, всем хорошо. По крайней мере, так вот получилось.
   Я не знаю, что вперед -- или я женился, или я сани начал делать, или все это примерно в одно и то же время было, но где-то близко по времени.
   "Ну, вот -- женитьба".
   Ну, когда женился и уже работал, я сперва приехал, познакомился с ней и затем устроился на завод. А вот что вперед? Ну, понятное дело, когда я уже пошел на завод, я уже женился. Мы оформили документы, что муж и жена уже мы, быстренько.
   "Ты на работу устроился так быстро, а женился еще быстрее?"
   Да нет. Ну, примерно.
   "Да на работу ты за неделю устроился, по-моему!"
   На работу?
   "Да".
   Да нет.
   "Так быстро".
   Ну, не совсем так, как я тебе рассказал. Что тут же сразу приехал и тут же пошел, познакомился и устроился.
  
  

Часть вторая

  
  
   Глава 68. Устройство на работу или женитьба - что раньше?
  
   "Она пошла".
   Да не пошла она, а я какое-то время еще...
   "А! Или он приехал к ней в багажную кассу".
   Да не то что бы это быстро -- это все -- он пришел, предложил ей, и что она мне сказала, и я пошел... Это было -- много времени прошло. До этого времени я еще в армии служил. Она уже тут с ним знала его. И она уже предварительно с ним переговорила: "Что вот вернется сын из армии, и он хочет здесь где-нибудь работать в Тюмени". И вот он ей предложил, что он может и к нам на завод придет. Это было уже заведомо обговорено, и когда уже я приехал сюда, она мне объяснила, рассказала, что вот тут такая-то возможность есть, а не то, что как приехал и тут же сразу началось. Это было обговорено уже давно, что я могу пойти там на завод. Я хотел идти на "Механик" сперва -- на завод (ближе маленько идти до "Механика"). А завод АТЭ -- это где-то туда дальше. Это к самой Туре почти. Завод-то видишь где. А "Механик-то" -- там он -- где-то вначале. И мне от дома-то там ближе было пойти. Я и на "Механик" заходил -- не то, что сразу на АТЭ пошел, я и на другие заводы заглядывал. Поговаривал там. На "Строймаше" узнавал на какую должность, и можно ль поступить. И на "Механик" приходил: там тоже примерно представлял, и мне там обещали, что могут взять одним или другим. И на АТЭ тоже пошел. И после я сходил на АТЭ, с Соловьевым поговорил. И вот тут получилось так (на АТЭ-то), что тот увольнялся (мастер по вентиляции), и мне больше получилось, удобнее, хоть сюда дальше немножечко идти, но это несущественно. Зато я сразу же принимался конкретно: куда, с кем, и с тем я познакомился сразу, и он мне документы все отдал и объяснил все, рассказал -- все, как положено было. Я поступал на завод-то, сразу. Так я же тебе объяснил, что он мне все объяснил...
   "То есть ты на завод устроился раньше, чем женился?"
   Ну, раньше. Ну, да, и устроился.
   "Устроился, начал работать, а потом уже женился".
   Ну, примерно. Примерно в одно и то же время. Это же не то, что в один день все или в два дня там. А это потихоньку, помаленьку, так, не спеша все это двигалось. И постепенно мы с ней оформили документы. И я уже на заводе. А на заводе, когда после, семейное положение мое, ну, когда я поступал просто: "Я вот, Тельнин Павел Константинович, такой то, такой то, кончил техникум, отслужил армию и вот сейчас пришел к вам устраиваться". Вот в таком духе я вроде того сказал. А семейное положение -- кто ты там, и как что -- это после уже оформляли. Вот, какое твое семейное положение? Вот я женатый. Ну, вот оно было уже после, описывалось. А когда я поступал, там этих вопросов не было про семейное положение. Это после оно уже как-то само собой оформилось. Я уже писал, что я женатый. Там и другие люди приходили. Тоже оформлялись.
  
  
   Глава 69. Начало работы на АТЭ
  
   "Папа, вот ты из армии, когда тебя демобилизовали, то с этого момента до момента, когда ты устроился на завод -- сколько времени прошло? Полгода, год? Или может месяц всего?"
   Да я что-то даже не знаю. Несколько месяцев прошло. С момента, как я приехал в Тюмень, и как я устроился на завод -- может месяц, может два, может три где-то. В пределах от одного до трех месяцев. Где-то так вот, в этих пределах. Ну, по-моему, где-то вот так вот -- месяца два-три. Примерно, после как я появился в Тюмени, приехал после армии и как я на заводе, а! У меня вообще-то есть, это записано.
  
   "Когда ты устроился на завод АТЭ?"
   На завод АТЭ я устроился после армии. А тут написано: в 13.06.1959 принят инженер-конструктором. Фактически-то я тогда...
   "Ты сколько проработал первый раз месяцев, прежде чем уволиться первый раз?"
   Прежде чем уволиться, я проработал там несколько месяцев, да.
   "А потом ты уволился в связи с женитьбой".
   Нет, нет, я не уволился в связи с женитьбой! Я женился и уже уволился с женой, когда мы поехали...
   "Ну я и говорю, ты женился, и после того как вы женились, вы поехали в Дубровное".
   Поехали в Дубровное.
   "На родину твоей жены".
   На родину жены, но уже мы не сразу поехали!
   "Так я и не говорю, что сразу. Я и говорю, что 4 месяца или сколько там месяцев, ты поработал на АТЭ здесь".
   Я на АТЭ работал сколько-то времени.
   "АТЭ - завод АвтоТракторногоЭлектрооборудования".
  
  
   Глава 70. В Дубровном
  
   А затем мы поехали в Дубровное. Ну, мы поехали в Дубровное. Переезжая туда, с собой взяли вещи. И поехали туда капитально жить. С вещами, все полностью поехали. Вот этот момент я плохо помню. Но помню, что я поехал туда с женой с намерением, что там устроюсь, и буду там жить. В Дубровном. И приехали мы, устроились жить не в самом Дубровном, а в Лукиной. Но не в ее доме, а в другом (там знакомая какая-то ее работала и там жила). И мы в том доме устроились. Остановились. А я устроился на Дубровинскую МТС токарем. Потому что там по моей специальности ничего подходящего не было. И я простым токарем. Назвался, что я токарь, и меня там приняли, оформили как токаря. Оформился я и работал там. Я, когда работал, ко мне ученика приставили. Парня какого-то. Местного. Там они их знали.
   "Ему дали хороший станок, а тебе плохой. И ты его учил работать на хорошем станке, а сам маялся на плохом станке".
   На плохом маялся. Ну и как-то так вот меня не устраивало все это дело. И работа не устраивала, но, тем не менее, я там продолжал работать. Сколько-то месяцев.
   "Я родился за это время".
   Ты родился. А затем жена сказала: "Давай поедем отсюда в Тобольск". А я: "А что я буду: то приехал в Тюмень, из Тюмени поехал в Дубровное, а из Дубровного поеду в Тобольск. Я ни в Тобольске ничего не знаю, ни должности никакой -- ничего нет. Нигде нет. И ради чего я поеду в Тобольск еще? Там еще где-то искать себе работу и место жительства. И еще черт знает куда. Я уж, если все бросать, поеду обратно в Тюмень и обратно на свой завод пойду. Меня там знают, и меня с удовольствием примут, и все нормально будет". Она сказала: "Ну, давай поехали в Тюмень тогда. Бросай свою работу, и поехали в Тюмень".
  
  
   Глава 71. Обратно в Тюмень
  
   Ну, раз в Тюмень, значит, мы попродавали там имущество -- ну, шкаф, -- что мы его (который купили там), еще что-то. Это все оставили в Дубровном -- поехали обратно в Тюмень. Она с ребенком поехала одна вперед, без меня: "А ты, мол, после приедешь". Я ей: "Я после приеду".
   Естественно, после приехал. С ребенком. Она с ребенком. И она поехала в Тюмень. Мы туда позвонили, договорились. Она вернулась в Тюмень. Она уже не работала -- в декрете была. Декретный отпуск. Она приехала в Тюмень и здесь жила. А я, значит, следом за ней сюда поехал -- в Тюмень.
   "С вещами или налегке?"
   Ну, часть с собой погрузили. С вещами, конечно, поехал я. Туда приехал какой-то -- он перевозил что-то из Тюмени в Дубровное и собирался ехать обратно. Пустой. У него было свободное место. Погрузили мы туда в машину свои вещи, и я с ним поехал в Тюмень. Вдвоем мы поехали -- шофер и я. Он не выспавшийся такой. Уставший. Поехал. По дороге где-то остановились, он там поспал. В общем, ехали мы как-то тоже довольно рискованно. Договорились, в какую сумму, деньги ему заплатил, и он поехал. Просто так -- нелегально. Не то, что бы там автобусом или еще каким-то транспортом официально как-то, а просто так -- сели и поехали. Поехали. Приехали в Тюмень. Ну, значит, покамест мы ехали, там всякие разные такие неприятности: чуть с дороги не слетели. Он ехал, ехал -- засыпал. Пришлось остановиться, поспать ему. Ну, трудности всякие были в дороге. Но, тем не менее, мы все равно сюда в Тюмень приехали. А боялись, что нас милиция заберет или еще что-нибудь. Мы же ехали так - нелегально. Ну, ничего -- все обошлось: ни милиция, никто нас не забрал. Приехали тут в Тюмени, выгрузили.
   А вот как мы конкретно приехали в Тюмень -- вот этих подробностей я уже не помню. Но не в поселок Калинина, а мы где-то...
  
  
   Глава 72. Первое место жительства после Дубровного
  
   "Ну, вы сняли квартиру на улице Лизы Чайкиной".
   Ну, на Лизы Чайкиной. Но мы к ее работникам, где она работала.
   "В багажной кассе?"
   Нет, Фаина где работала. Это уже не багажная касса, тут касса не при чем.
   "Она может в какую-то больницу обратилась".
   У нее там знакомые были какие-то, с кем-то там она познакомилась. А у них был домик -- они сделали. А когда делали дом, они во времянке жили -- в домике на Лизы Чайкиной. И у Фаины договоренность была, что мы будем жить в этой времянке. За какую-то сумму, каждый месяц платить было надо. Немножко. Короче говоря, они ей платили и там жили у них. Остановились, значит, там. Не у моей матери, а самостоятельно жили. И затем через какое-то время Фаина разругалась с той из-за чего-то. Может из-за денег. Но не из-за аэросаней, которые будто бы мешались там. Аэросани находились в старом доме, а причина была какая-то другая. Она с моей матерью не хотела жить. И тут уже Владимир должен был скоро вернуться из армии домой. Он со своей женой хотел жить у матери или свою квартиру завести. А мы как-то опять-таки договорились на какое-то другое жилье. Где-то там не в том месте. Где-то на Декабристов смотрели. Или тут где-то. В общем, подыскивали на каком месте остановиться жить. Я помню, она своих предлагала знакомых. Ну, первое-то время мы там вот и остановились -- у ее знакомых. Там жили -- на Лизы Чайкиной.
  
  
   Глава 73. Первые аэросани
  
   "А сани-то ты, когда начал строить? Мама говорила, что как вы на Лизы Чайкиной устроились, так ты начал сани строить. И они разрешили тебе там прорезать какую-то дыру, чтобы в тепле ты мог строить сани. В каком-то помещении ты их делал. Это уже после Дубровного, после Лукиной, вот когда вы приехали".
   Ну, вот насчет дыры я не помню, чтобы разрешили какую-то дыру прорезать.
   "Или там было прорезано до тебя еще. С жилым помещеньем связана какая-то времянка там была. В ней и жили, и сани как-то были. Самые первые твои".
   Ну, мы первые сани строили у Анатолия -- у него в домике, в сарае и сани были одноместные, такие маленькие -- это там у него. А не то, чтобы я их себе.
   "Ну, я точно не помню, какой номер саней".
   Первый.
   "Ты строил, когда ты на Лизы Чайкиной жил. Может быть вторые или третьи".
   Это мы строили сани у него: у него в ограде строили, это были наши самые первые сани.
   "У Анатолия в ограде?"
   У Анатолия, да.
   "А что за сани вы строили, когда ты жил на Лизы Чайкиной?"
   А вот эти самые и были.
   "Или может ты начал строить на Лизы Чайкиной, а после того, как вас убрали с Лизы Чайкиной, то ты перенес к Анатолию?"
   Нет, мы сразу начали строить сани у Анатолия.
   "А на Лизы Чайкиной не строил сани?"
   Так я жил на Лизы Чайкиной, а тут все рядом: Декабристов -- всего два шага -- через дорогу по ту сторону, тут же рядышком все. И мы строили там. И я даже здесь, когда мы устраивались, все равно к Анатолию туда ходил.
  
   Глава 74. Проблемы с жильем
  
   "Это я знаю. Я помню по маминым рассказам, что все начиналось с маленького сарайчика, с того, что ты там делал. А этим хозяевам не нравились запахи оттуда. Всякими техническими жидкостями, бензином, еще там. Вот и они, значит, поэтому им, значит, не понравилось такое дело. И они попросили вас съехать".
   Нет.
   "А куда вы съехали -- я не знаю. А! Там вот что, то ли тетя Поля умерла, и освободилось место -- комната. И тогда вы переехали туда. Там, где была комната тети Поли с дядей Ваней. Вы в ту комнату переехали и стали там жить".
   Да нет, вот таких вот я подробностей не помню. Я помню, что мы сразу же где-то в другом месте, и что сани-то, я дома не строил. Сани строили у Анатолия.
   "Строили у Анатолия, да. Но жить стали снова с матерью (с твоей). В комнате тети Поли -- освободилось место".
   Может быть и там. Может там освободилось. Но Фаина не хотела жить с моей матерью. Она все время принуждала меня найти другую квартиру.
  
  
   Глава 75. Комната от завода
  
   На заводе я договорился, что нам выдадут -- встал на очередь. Там на очередь приняли меня. Что я на первой очереди получу квартиру. И стал ждать квартиру от завода. От завода. А когда я от завода получу, это же не сразу так, что тут тебе квартира выделилась. Это когда появится квартира. А такой квартиры сразу не появлялось. А нам она нужна была. И мы ждали квартиру. Я был на первой очереди -- что получу -- все ждал. А квартиру-то вот мы не получили. Когда на заводе квартиру выдавали, то там других заселили, а меня передвинули. Что ты получишь квартиру после. Ну, там гарантировали еще что, то да другое, получишь. И вот тут я получал. Нам предварительно была распределена квартира, которую обещали -- ту квартиру выделили кому-то другому. А я узнал, которую нам обещали квартиру, что выдали другому. И вот мы туда уже нахальным образом въехали. Ведь первоначально нам эту квартиру выделяли, и вот мы туда и переехали. А нам помогли работники завода -- мои знакомые заводские: вещи перенести туда и там...
   "На Холодильной что ли получил ты?"
   Ну, на Холодильной.
   "Там не квартира, а комната, которую нам выделили, а эту комнату захватила тетя Паша -- соседка по коммуналке. А нам оставила маленькую комнатку. Так что нам не квартира, а комната, да и та меньше, чем выделили. Ну, тут еще хоть канализация была. Унитаз был, помню. Меня иногда рвало, мама приходила, говорила: пей воды. Я напивался воды, потом она говорила: ва пальца в рот туда и внутрь нажми, и я в этот унитаз рыгал".
   Нет. Новый унитаз был в другом месте. У нас комната как зайдешь, сразу налево.
   "Да".
   А тут прямо идти.
   "А тут прямо идти до конца -- до дверей, а за дверью налево -- унитаз".
   И унитаз там был.
   "Я говорю, что хорошо, что квартира с канализацией была. Комната была, хоть и тетя Паша захватила ту, но все-таки на Софии Ковалевской было хуже: канализации не было, и туалет был уличный. А на Холодильной был унитаз, и это повышало качество жизни".
   Да нет. Я что-то не помню унитаза на Холодильной.
   "Унитаз на всех -- и на нас, и на тетю Пашу, и на дядю Володю и его жену и еще на кого-то. Три семьи там жило".
   Три семьи: наша -- самая большая, а комнатка самая маленькая. У нас самые тяжелые условия были.
   "А она одна, а захватила комнату самую большую. Жила в самой маленькой, а пока решался вопрос, она узнала, что ту комнату выделяют, и по-быстрому перетащила все вещи".
   Гагарина тетя Паша. А сын у нее где-то в армии служил -- в авиации. В Крыму.
   "И она захватила место к его приезду".
   А он не приехал. А почему -- не знаю. А она продолжала жить одна там в этой комнате.
  
  
   Глава 76. Как я вернулся на АТЭ
  
   "Так. Ты, значит, на завод АТЭ опять устроился. Когда из этого вернулся".
   Да, когда я.
   "С вещами-то приехал, привез?"
   Привез вещи.
   "Получил квартиру. А, устроился опять на АТЭ".
   На АТЭ. И я тогда уже предварительно не хотел на АТЭ приходить -- мне просто неудобно было опять приходить туда. Я пытался на другие заводы, но нигде подходящего места не нашел. А потом уже предварительно договорился где-то угол Республики и поворот туда, где мы сейчас живем.
   "И Профсоюзной что ли?"
   Ну, там этот... Все, я уже путаюсь.
   "На сегодня закончим. Вот теперь говори".
   Предварительно договорился...
   "Говори: Я пришел на станкостроительный".
   Ну и предварительно договорился, хоть и не совсем мне нравилось это место работы, но я собрался туда устроиться. И потом я уже пошел на завод АТЭ. На завод АТЭ к старым своим знакомым -- с кем я работал. Повидаться. Просто повидаться. Не с целью, что я к ним устроиться. Но когда я появился там, на заводе, (ну, я уже знал, как пройти туда: все через проходную прошел, там не совсем нормальным путем, полуобманным каким-то образом я прошел туда) встретился с этими работниками, с кем я там знакомился. И тут вот Слепенчук Иван Михайлович (Слепенчук -- вот такой работник был!), он, когда увидел меня, обрадовался: "Вот, мол, ты появился! Давай, мол, приходи к нам! Мы тебя принимаем! В отдел Главного ВГТ. Не в ВГТ, а ты, мол, приходи на старое место, и кем ты был там. И ты давай пиши заявление сейчас -- я тебе подписываю". Он уже как руководитель там считал себя. "Я тебя принимаю. С сегодняшнего дня ты числишься у нас на заводе". И все в таком духе. Ну, значит, я быстренько написал заявление, он его подписал. Понесли к директору. Директор тоже меня знал (по работе моей). Меня с ходу тут же приняли все, и я оформился на завод АТЭ, а с завтрашнего дня -- вышел на работу, как работал. Ну и все, вот я как бы восстановился на работе.
   "Всего год перерыва примерно был, да?"
   Ну, примерно я год в этом Дубровном. И я все, устроился обратно на завод тут же. Если бы я оттуда вернулся, то сразу бы буквально в тот же день мог бы устроиться. Как приехал, так и устроился бы. Без всяких перерывов в первый же день. Ну, и тут так получилось, что меня там все знали, так-то работники все знали. Все ко мне относились всегда положительно. Я ни с кем не конфликтовал -- все нормально было. Я много ему помогал, и работы какие-то делал. И по его заданью делал, и другие работы делал.
   "Кому -- твоему начальнику?"
   Он был не то, чтобы моим начальником, а он до этого был там начальником. Но я-то не в его был группе, а я в свою старую группу устроился, где я работал.
   "А там был начальник -- в той старой группе?"
   А там был общий начальник, он был не только над этой группой.
   "Но и над той, где ты раньше работал?"
   И над той был, да.
   "А там было несколько групп?"
   Несколько групп.
   "И один начальник?"
   Общий начальник был.
   "Ну, ясно" И я, когда туда вернулся, меня и он принял, и все приняли. И все обрадовались. Я их всех устраивал. Все нормально было. И мы там продолжали работать.
  
  
   Глава 77. Снова в очередь на квартиру
  
   Мне выделили новую комнату -- заново, на очередь поставили и обещали сразу же мне дать квартиру. А там строилось все это дело, и меня на общую очередь поставили на квартиру. И я ждал квартиру, когда мне дадут квартиру. Но квартира-то -- получилось так, что там у них свои какие-то были. Мои же знакомые, меня знали -- Чигисов тот и Бухвалов -- ты тоже их знаешь: они тоже на очереди стояли, а я как бы вперед их, потому что у меня жена, сын (ты пока что был один, а Димы еще не было), и я там числился у них.
   И меня на очередь поставили, и вот тут не очень получилось. Квартиру-то, когда выделили, то получил ее Чигисов, хоть очередь его была вторая, а моя первая. Тут знаешь -- подковерные игры. И они вот ему вперед выделили квартиру. И сам Чигисов подсуетился там, чтобы ему дали квартиру, а не мне. Я с ним конфликтовать стал, хоть он и был старший группы, в которую входил и я. Он и не против был, чтобы я получил, но своя рубашка ближе к телу. И он эту квартиру как себе, а я как бы на второй строчке. Что я после него квартиру получу. Он уже квартиру получил, въехал в нее. А я опять таким образом, что мне выделили квартиру и я въехал в нее.
  
   78 Одна комната в коммуналке на Холодильной
  
   Мы уже обговорили это дело. Что в эту квартиру я въехал после. А в эту квартиру, которую выделили мне, въехал Чигисов. А я въехал в квартиру, которую выделили кому-то другому. А уж как там другому. В общем, я нахально въехал в ту квартиру, и меня на завком: "И что вот как, мол, ты лишить квартиры или еще как там?" А все работники, хоть и дали квартиру не мне, а другому, а они все были за меня. Я, как работник, их всех устраивал. И начальство собственно устраивал. И начальство-то, хоть и не могли мне вернуть эту квартиру, но они оставили меня в той квартире, в которую я нахально въехал, хоть она и плохая квартира была, но эта квартира временной была. А затем, значит...
   "Но это комната была, в коммуналке".
   Коммуналка.
   "Три семьи, одна маленькая кухонька, печка там".
   Печка была, да.
   "В кухне печка, потом в каждой комнате печка. Три комнаты было -- три печки".
   Вернулись обратно в Тюмень из Дубровного с расчетом, что здесь мы ему обеспечим, ему будет больше обеспечена, ну, как-то...
   "Так нет! Ей самой там плохо, она не могла в деревне, ей в город захотелось!"
   Ей захотелось в город. Ей там скучно было, а в городе тут все-таки развлечения были, все-таки какие ни есть, а развлечения. И вот ей там тошно, скучно. Она: "Давай, поедем". Сперва предложила Тобольск, потому что Тобольск все-таки лучше, чем Дубровное. Ну, а затем все-таки и у нас перспектив больше здесь (в Тюмени): то, что я работаю по специальности и на заводе. И у меня тут больше возможности было получить: и жилье, и оклад и вообще гораздо лучше здесь. И вот мы вернулись. У нас проблема -- временно найти жилье, покамест вот эти проблемы решали. И вот это жилье-то мы сперва нашли.
  
   79 Двухкомнатная квартира на Софии Ковалевской
  
   "А! Я вспомнил: мы уже говорили о том, что тетя Паша самовольно въехала в нашу большую комнату, которую вам выделили. Вот уже где обговаривали, на Холодильной. И что мы въехали в маленькую комнатку. Вот я вспомнил -- ты уже рассказывал. А тебя потом опять хотели с очереди сдвинуть, опять кого-то другого вселить, опять квартира какая-то была. А ты говоришь, что самовольно въехал в эту квартиру -- на Софии Ковалевской. Вот на этом мы остановились".
   Но они -- вот мы уже были в этой квартире -- нас не должны были выгнать, и мы в этой квартире самовольно занятой получили бы все равно быстрее новую квартиру, и нам было легче ее дождаться. Вот из этих расчетов мы и заняли ту комнату.
   "Нет, нет, нет! Я говорю про квартиру! На этой Софии Ковалевской. Эта квартира принадлежала военным. Квартира была заводская, а селили туда только военных. Те военные получили где-то квартиру получше и уехали. Освободили двухкомнатную квартиру на улице имени Софии Ковалевской. И мы в эту квартиру на Софии Ковалевской переехали. Еще я помню стул, который нес с Холодильной на Софию Ковалевскую -- перетаскивали вещи. Потом мы стали жить в этой квартире, а люди нас оттуда выселять не стали, а просто сказали военным, что им дадут от завода другую квартиру. А то военные шум подняли, что их квартиру гражданским передали. И директор тогда не стал выселять тебя, а просто сказал военным, что отдаст им другую заводскую квартиру. И вопрос был улажен. Это я помню сам".
   Ну. Допустим так. "Так, а потом. У тебя отношения с директором завода были хорошие?" Хорошие. "Потому что ты хороший специалист был." Он со мной считался, и он старался помочь мне. Директор. "А кто директором тогда был - Харабаджа?" Загваздин. "А не Риф Алоярович?" Загваздин. "А Харабаджа до этого был?" Харабаджа до этого был. Но в конце-то концов это и не важно. Я вот тут даже и не помню подряд кто за кем был.
   80 Как я зарабатывал квартиру
   "Мне вот запомнился директор Риф Алоярович. И этот Риф Алоярович - он и машину тебе выделил - Жигули, и квартиру выделил тоже - вот сейчас и здесь мы в ней." Я не помню кто мне выделил, но я помню, что администрация в лице или Загваздина, или Рифа Алояровича. Для меня это было одинаково. Что тот, что другой - они относились ко мне положительно и старались мне помочь. И Загваздин и Риф Алоярович. "И, когда шло строительство этого дома, то тебя тоже направили на строительство этого дома." Да, застройщиком. "Застройщиком. А этот Риф Алоярович говорит: "Ты лучше работай там в конструкторском бюро, а кирпичи может таскать любой." Любой другой человек. И значит я числился как застройщик, а фактически я работал на заводе - что-то там делал что для завода было более нужно, более важно, чем если бы я таскал бы тут эти кирпичи и всё такое, чтобы я застройщиком был. Знаю, что я в качестве застройщика делал что - то для завода ну уж более нужное - там какие-то проекты, ещё что - то там нужное для завода. И мне премии всякие давали, и восхваляли, на доску почёта вешали, грамоты давали (тогда вот это ценилось). Таким образом я зарабатывал квартиру.
   81 Предложение 4-х комнатной квартиры
   А затем мне предложили: "Вот у нас есть возможность тебе выделить 4-х комнатную квартиру." У меня меньшая площадь и число комнат меньше. (а мы жили в 2-х комнатной квартире на Софии Ковалевской.) А потом предложили мне: "Ты вот поезжай, привези тёщу сюда из Дубровного, и тогда людей у тебя будет больше, и нужда будет больше, и комнат будет больше. И ты поневоле получишь большую площадь." "И ещё одну комнату дали на меня - твоего сына за мою инвалидность." "То, что инвалидам при существующей возможности выделяют комнату." Ну это уже говорила мама - её компетенция. "Кто-то тоже говорил, что это тоже свою роль сыграло - то, что твой сын инвалид." Это уже её компетенция. "Её точка зрения." Её точка зрения, её компетенция. Это она проталкивала свою сторону, что она должна вот это дело протолкнуть. И что у меня больше шансов появляется в любом случае. И вот я, когда вот это всё вместе сыграло свою положительную роль, и мне решили выделить 4-х комнатную квартиру, а то, что комнатки маленькие, так они тут везде такие маленькие - тут больших комнат нету - 4-х комнатной большой квартиры - такой нету здесь у нас в доме вообще - это такая планировка уже. И вот мне максимально что могли предложить - это 4-х комнатную квартиру. И, когда я занял значит вот эту 4-х комнатную квартиру, там уже мать фигурировала (моя мать имела свой личный дом и поэтому фигурировать там не могла). Тут вот я лично, затем семья моя, затем тёща. Вот эти вот все мы были. Тёща, я с семьёй, жена с сыном-инвалидом - вот эти тоже фигурировали. И вот на эту тему значит и вот мы смогли получить вот эту квартиру. Вот по таким параметрам.
   82 Мы получили 4-х комнатную квартиру.
   И мы получили угловую квартиру. Это уже мы сами тут выбирали. Могли бы конечно и те квартиры получить. А тут уже мы сами выбирали. Сами выбирали, и я думаю, что мы не прогадали. Что тут квартира вот 4-х комнатная, но она лучше, чем, допустим, у наших соседей Алимовых 3-х комнатная. Я-то считаю, что наша лучше. Ну, кто его знает - может и не лучше, но может и лучше. Вот мы значит тут получили квартиру, а квартира такая, ну - как все были. С недоделками - там всякие. Потолки были не совсем, и стены не совсем были доделанные. Идут два прохода: один из большой комнаты в кухню, а второй из этой же большой комнаты в соседнюю комнату. А нам ни к чему эти два прохода. И вот этот проход в кухню я заделывал. "Я такого прохода не помню." И второй тоже. "А этот проход я помню и помню, как ты его закладывал." Мы сделали одну комнату изолированную. И ту комнату тоже изолированной сделали. "А большая комната всё же не изолированная - из неё можно попасть в лоджию." Ну в лоджию то - это - само собой. Это не считается. "Две двери: одна в коридор, другая в лоджию." В лоджию да. Две двери. А что в соседние комнаты у нас уже ни одной двери не осталось? Мы не нуждались в тех дверях. Мы двери сняли и перевезли. Они у нас до сих пор ещё, по-моему, где-то там стоят. Или долго ли стояли двери. Или может до сих пор ещё стоят. Вроде того, что так вот.
  
   83 Начало строительства аэросаней - аэромобиля
   "Папа, а теперь про сани поговорим. Когда ты начал их делать?" Сани начал делать сразу же, как мы переехали сюда - в Тюмень. "Из Дубровного?" "Из Дубровного приехали. И до Дубровного, когда я приехал, я восстанавливал свой двигатель. Двигатель у меня был: Цундап. 4-х тактный. 500 кубиков. Вот такой он был - двигатель. И я стал его восстанавливать. "А на Лизы Чайкиной вы жили - там в пристрое в каком-то там, ты тоже вроде что-то делал сани, пока вам разрешали хозяева, а когда запретили, ты тогда сани перевез к Анатолию, и у Анатолия тогда стали сани достраивать." Стали достраивать у Анатолия. Занимались санями там. После работы, в свободное от работы время я на Декабристов отсюда ходил. В то время, для меня это проблемы не составляло. Что там для меня это - плёвое дело: я туда пешком пришёл, и там делал с Анатолием сани - строили. Строили сани значит ... "Строили, строили и построили!" И построили. Строили сани маленькие такие - одноместные. Первые сани такие были - простенькие, одноместные - один человек только в них садился. "3-х лыжные или 4-х лыжные они были?" 3-х лыжные (3-х колёсные). "Но у тебя было предусмотрено что лыжи можно было менять на колёса и обратно?" Да, да. "И тогда аэросани превращались в аэромобиль и ты мог на нём летом по дорогам ездить." Мог летом ездить. Потому что летом-то, у меня не было возможности никакой - передвигаться не на чём. Мотоцикла у меня не было. Единственно что только вот - аэросани и аэромобиль. Я мог на колёсах, зимой на лыжах. И вот таким образом я значит решил себе транспортную проблему.
   84 Первое испытание первых аэросаней
   И здесь вот мы у Анатолия эти сани сделали - аэромобиль. И испытывали их уже осенью. Уже когда снег выпал. "На колёсах испытывали или на лыжах?" На лыжах. "На лыжах сразу, да?" Сразу на лыжах. "Значит снегу было много, тогда зимы были многоснежными, морозными." А тогда испытать их - не обязательно сильно много снега. Так, мало-мальски снег есть - и всё. Я помню, что вот когда Анатолий сидел там в санях, запустили. Они гудят, гудят, а ехать не едут. Ехать не едут - не могут сразу тронуться и набрать скорость. А тут какой-то мужик шёл пьяный. Пьяный мужик. И он значит подбегает и хотел подтолкнуть их, руку-то сунул, а то, что там винт вращается, он по пьянке не понял. Не того. Не дошло до него что там ещё винт какой-то там есть, ещё что-то. И что-то гудит, и вроде как ехать хочет, а что там такое? - он не понял. И сунул руку. А в этот момент я бросился его хватать, останавливать - сзади схватил за одну руку, а втору то руку он всё равно успел сунуть туда, и она попала под винт - та, вторая-то рука. И он её покалечил. А что он там покалечил - я не помню. А! ему пальцы оторвало и вместе с рукавицей отбросило к Коле Мале. Коля Мале тут был. Рукавицу с оторванными пальцами отбросило туда к нему. А тут ещё милиция смотрели. Когда мы запускали, милиция тут это смотрела. Они присутствовали. На их глазах всё это дело было. И они свидетели были. Как это дело получилось. И все люди врассыпную побежали, и я постарался тоже куда-то в сторону, а милиционер-то схватил меня, схватил того мужика, который руку сунул, и кто на санях-то ехал - того схватил. "Анатолия схватил." Он в кабине сидел. Он его схватил, меня схватил и вот этих всех действующих лиц. "Трое. Троих" Значит нас схватил, а тут ещё мужик шёл в баню, с сыном. Его тоже как свидетеля схватил. И вот нас всех потащили в милицию. В милицию меня значит и всех этих вот фигурантов, которые тут попались. На этом деле. Вот того, кто в санях сидел, затем меня, как я активный был - и свидетель, и действующее лицо - я того мужика, которому пальцы оборвало, его хватал, держал. А у него рука, которую он сунул в винт, винт сломала, а винт ему пальцы оборвал на этой руке. Сколько пальцев - не помню точно, но вот эти три пальца оборвало совсем (мизинец, четвёртый и третий). "Большой и указательный остались. В армию значит может идти!" Может, раз есть чем нажимать курок! Значит, его схватили, меня схватили и того, кто в санях был - Анатолия. И нас значит, как соучастников, как активных действующих лиц (ну мы же этим делом занимались), вот нас всех и забрали. Но нас никуда не забрали ни в милицию, никуда - а мы тут же около саней находились.
   85 Милицейское разбирательство
   И тут милиция поприехала. Они организовали всё это дело. Тут значит протоколы, и всё такое, всю документацию составили, описали. С нас объяснения взяли, мы расписались во всём в объясненьях. Как и что там получилось, подробности все описали. В общем, оформили это протоколом как положено и всё - распустили всех нас. Могли все идти по домам.
   86 Память с чужих рассказов
   Тебя ещё не было, по-моему, тогда. "Почему? Я же в Дубровном родился." Но здесь -то около саней ты не крутился. "Я не крутился - я дома был. Но я уже был. Просто я не понимал тогда ещё ничего." Ты тогда ещё маленький был. "Я ничего не помню из этого." И ты ещё ничего не помнишь. Напрямую ничего не помнишь. "С разговоров, с рассказов чужих помню. Чужие рассказы помню." А из рассказов так что-то там у тебя осталось в голове. Что вот там что-то случилось, какие-то ЧП, что сани, какая-то авария, кто-то руку сломал - в общем всякие такие неприятности. Вот это вот дело, что на углу случилось, вот это запомнилось.
   87 Восстановление саней и их продажа
   Ну, а сани укатили к Анатолию в ограду. Они какое-то время стояли, а потом мы всё равно стали их восстанавливать. "Заново делать винт." Заново делать винт, всё такое. Восстанавливать. И уже более совершенные такие и они уже могли ездить у нас лучше. Уже второй экземпляр, когда мы делали разбитые сани "А первые сани у тебя Анатолий продал ведь." А это уже после. "А это не эти сани он продал - не самые первые?" Не самые первые. "А." А, уж потом, уже когда мы решили делать другие сани, уже более совершенные, а эти сани он тогда продал. "Ты ещё не поверил ему, когда он сказал тебе, что сани продал. А ты ему не поверил." Как же можно продать сани - ведь они же разбитые. А кто-то там взял их, хоть они и разбитые, а винт то у них был и запускался, и двигатель запускался. Он вместе с двигателем с винтом всё это продал. "То есть ты винт новый сделал?" Сделал более совершенное ... и уже "Ездить можно было, да?" Уже можно было ездить на тех санях. "Вот наверно потому и купили, что ездить можно на них." Эти сани уже сколько - ездили не ездили - этого я не помню, но факт то, что он по дешёвке их кому-то продал, кто-то их взял. Я знаю, что они могли работать, гудеть там, может быть и ездили - кто их знает.
   88 Вторые сани
   А уже мы делали вторые сани, другие - более совершенные. И уже на вторых санях мы ездили в Червишево. "Двухместные они были (а первые сани были одноместные) и тоже 3-х лыжные, как и первые." Мы их постоянно улучшали, совершенствовали и я даже не могу сейчас сказать какие сани были под каким номером. Знаю, что несколько усовершенствованных было саней: улучшенной конструкции, побольше, и уже 2 человека могло ездить, а первые-то сани одноместные были. И я знаю, что мы ездили в одноместных санях вдвоём. Анатолий стоит на лыжине, а голову засунул за стекло. Такое стекло было лобовое, ветроотражающее. Голову сунул и оттуда выглядывает. А я значит по дороге на санях еду в сторону первой деревни по тобольскому тракту. "Тут везде уже город, где раньше было поле. Тут уже город." А дальше? За лесом туда в сторону...Тобольска, но до Тобольска очень далеко. Тогда по тобольскому тракту. Первый мостик - тут раньше мост через Пышму был. Мост был. Где мы проезжали пост был. Через Пышму мост. И там милицейский пост. И вот нам надо его преодолеть и ехать дальше. И вот, когда мы ехали туда "Вдвоём с Анатолием?" С Анатолием вдвоём. В ту сторону ехали.
   89 Два директора
   Не доезжая, навстречу нам на машине едет Загваздин и директор моторного завода (он одно время был главным инженером нашего завода). У нас не было моторного завода. Организовали моторный завод. И главного инженера нашего завода сделали директором моторного завода. И вот, наш директор вместе с тем директором, ехали из первой деревни или из первого села по тобольскому тракту. Ну и навстречу нам. Они уже проехали значительное расстояние до встречи с нами. Отъехали уже несколько километров и встретились с нами. И он из машины выскочил и останавливает нас. Я увидел, что мой директор останавливает меня и стал останавливаться. "А у тебя тормоз был?" Нет. Просто сбросил газ и ногами тормозили. (Ещё и Анатолий тормозил ногами.) Мотор заглох. И вот он значит говорит директору моторного завода: "Вот это наш работник (директор уже меня хорошо знал, и что я важные работы для завода делаю, и я хорошо знал директора) вот это он туда-то едет. И он говорит мне: "Давай-ка я проедусь." (Это наш директор завода мне говорит). Я его не пускаю. Говорю - ты выпивший. И всё может быть, случиться. Мало ли что может случиться. Попадёшь под винт. В общем ему не даю. "Нет, я немножко проеду. Мне охота проехать" (он же видел, как мы с Анатолием ехали) "Я хочу проехать!" А мы ему не даём. Но тем не менее он хватает и тащит их к себе, а мы к себе. В общем дерёмся значит с ним, не даём ему ехать. Ну в самом деле, что он пьяный поедет на санях? "Да и пост ГАИ рядом." Пост ГАИ они уже проехали, они уже к Тюмени ближе. Но тем не менее он-то хотел в сторону Тюмени ехать. "Ему тогда надо было развернуть сани." Он уже развернул сани и в сторону Тюмени хотел ехать. Ему же тоже интересно на санях проехаться. Ну а у нас уже ответственность - мы боимся, потому что у нас уже был случай: пальцы оборвало, а тут ещё директор да к тому же пьяный. Полезет - что-нибудь случится. Это уже полностью моя вина будет потому что я ему разрешил, я его отпустил, что он поехал. "А вы на колёсах или на лыжах были?" На лыжах. "И по дороге ехали?" По дороге, а дорога-то заснеженная. "А, ну тогда ясно". Дорога-то заснеженная, так что перевернуться, то это - раз плюнуть. Перевернуться, врезаться, в кого-нибудь въехать. И вот мы уже боимся: я боюсь, его боюсь. Тот-то директор трезвый был, а наш пьяный. И вот он пьяный рвёт сани-то из рук: "Давай - говорит - я поеду!" А мы, значит, все - Анатолий, я и директор моторного завода - втроём не даём ему ехать. Не даём, и такая драка у нас, ну, не драка, а просто каждый в свою сторону тянет. "Как лебедь, рак и щука!" И вот значит спор такой: он хочет немного проехаться. "Запусти - я проеду маленько и делу конец." Нет - я - говорю, в любом случае мы не дадим тебе ехать, мы не пустим тебя. Ну, короче говоря, мы ему так и не дали. Он того в машину затолкал, и они поехали в Тюмень. Директор моторного завода и мой директор. Всё-таки нас больше, и мы победили его. Хоть он и недоволен был, а мы ему не дали проехать, и он поехал домой. И правильно сделали. Я до сих пор тот момент помню. Помню, что могло быть и хуже. Могла быть и травма какая-то, и всё что угодно. Но всё обошлось, короче говоря, мы уже там дальше поехали продолжать дальше туда ехать, а подробностей я уже не помню. Там обычный рейс.
  
  
  
   Глава 90. Эх, прокачу!
  
   "Эту запись я включил после паузы не сразу. Сам-то я все слышал и понимал. Так что придется обойтись пересказом, так как отец уже умер".
   "Как-то раз отец решил прокатить нашу мать на новых 3-х лыжных санях по Московскому тракту. Это недалеко от поселка Калинина. А зима была снежная. А дорога была выпуклая: середина самая высокая, а чем ближе к краю, тем она ниже. И по такой дороге сани ехали легко, хорошо. А потом на тракт где-то впереди саней выехала какая-то длинная, тяжелая техника. И она никак не могла ровно ехать по тракту -- зад у нее то и дело сползал то на один, то на другой край дороги, оставляя после себя косицы или зубцы из снега. То ли это была снегоуборочная машина, чтобы тракт чистить. И вот сани доехали до косиц".
   Их подбрасывало. И нам плохо, и собственно всем плохо. А никуда не денешься. И вот мы попадали на эти зубцы. Нас начинало бросать, и мы могли перевернуться или все что хочешь. Но тут так получилось, что нас просто бросало. Мы попали на зубцы, и вот эти зубцы-то -- там, где прочищено -- мы разгонялись. А как мы попадали на зубец (на бугор), и нас подбрасывало. И вот нас так: мы так ехали, что нас стало так кидать, что сани подбросило, и они в воздухе перевернулись каким-то образом и через водителя, то есть через меня ее перебросило (она сидела позади меня), а сзади нее винт был. И вот ее как через меня это перебросило, все это перевернулось, перебросило, и она упала впереди меня в косицу эту, в этот снежный бугор.
   Она упала впереди меня в перевернутом виде. Я снизу очутился, она надо мной, где-то сзади меня. Копошилась что-то там. Я, когда снизу вылез, увидел, что она частично вылезла из-под саней-то и прилегла. Глядела на часы: вот сейчас столько-то времени, мы ехали столько-то времени, и она уже подсчитывала про себя сперва, сгоряча. Первое время наша скорость была такая-то. В общем, я не помню точно, только ориентировочно. Она подсчитывала и на часы смотрела. Когда я из-под саней вылез -- у меня мысль: надо сани перевернуть, а то бензин-то вытекал. Он через верх тек и мог загореться. Это же опасно, во-первых, и в любом случае сани надо было как-то перевернуть, чтобы бензин-то не вытекал. Вот меня этот момент мучил. А после поглядел - с ней вроде все нормально, она смотрела на часы, считала, как мы ехали, сколько там, в общем, она в нормальном состоянии -- я так понял. Я подбежал сзади, начал сани переворачивать, на лыжи становить, как положено, чтобы они нормально стояли, чтобы бензин-то не вытекал. А она как лежала, вот так и начала задремывать, задремывать. Вроде как дремать начала. И уже ничего не считала, ничего не говорила. А вроде как задремала -- это у нее такая реакция была, стресс, шок. В общем, что-то такое. После этого удара, переворота, в ней, что-то такое случилось.
   "Так ей ключицу сломало!"
   Ключицу сломало. Она сломала ключицу. И так лежала, и начинала засыпать. Я поднялся и к ней: "Ты, мол, что? Давай, мол, поднимайся, выбирайся оттуда". А ей было уже ничего не надо. Она просто в таком состоянии шоковом. Тут уже мне поневоле пришлось с ней отваживаться. Я-то себя чувствовал нормально, вроде того. Я же не сверху падал, а просто перевернулся. Ну, снег там мне везде за шиворот попал. Я внизу, все обошлось. А она через меня падала -- через верх-вниз. И удар о снежный зубец получился у нее. У нее-то травма получилась. И вот, когда она переворачивалась и падала, вот она и сломала себе ключицу в этот момент. Упала. Неудачно так упала. На плечо. И сломала себе ключицу. Видишь, как вот получилось. У нее, значит, травма.
   Поднялись мы, отошли в сторону. Увидели -- машины ехали. А машины встречные, которые в город. Нам эти машины интересны -- нам надо было обратно в город попасть. Но отъехали мы от него не очень далеко. Ну, несколько километров всего. Но все равно надо попасть в город. И вот я пытался остановить машину, а Фаина тут рядом со мной стояла. Кровь из раны не вытекала, по крайней мере, ее не видно было. А просто видно, что двое стоят. Один нормальный, а другой скукоженный какой-то. Подбитый. Ну, чувствовалось, что люди то разные. Что один немножечко травмированный. Я пытался остановить, а они хоть бы что. Раз -- передо мной отвернул, увильнул и дальше погнал. Я видел, что они не остановились. Что-то надо делать было, чтобы остановились, чтобы обязательно взяли. Я тогда решил навстречу выскочить, и уж тогда они остановятся -- не могут же они человека давить. И я прямо под машину выскочил нагло, и машина остановилась.
   Остановил и сказал: "Вот жена руку сломала. Ее надо как-то в город привезти. Давайте как-нибудь в город перевезите ее. Привезите в город, а там, в городе, уже наш дом крайний. С краю она дойдет, куда нужно".
   "Она в сознании была?"
   В сознании, она все нормально, в сознании. Ну и вот, мы остановились так, ее посадили, и она поехала. Поехала, а я остался здесь. Я остался с разбитыми санями. Через какое-то время, меня все равно кто-то подобрал. И я поехал в город. Приехал в город, нашел там, где моя мать жила, нашел их: "Где Фаина?" А мне: "А ее в больницу забрали".
   Там скорую помощь вызвали, организовали.
   "Ее до дома довезли и высадили?"
   Высадили.
   "У дома?"
   Да.
   "А потом скорую вызвали?"
   А там уже вызвали скорую. Ее там забрали и уже в больницу увезли. Я приехал, уже узнал там, что ее нет, она уже в больнице -- в городе. Я оттуда сходу пошел в ту больницу, где она лежала, куда она попала. Там я ее нашел. Обговорили, я там с ней встретился. Обговорили -- как, что произошло. Что сани на месте остались -- все так осталось. Ну, какие там сани! Там вон какие -- там все это дело. У меня уже такое и не раз было, и с Анатолием тоже такая же штука приключилась.
   "Переворачивались тоже, да?"
   Ну, а с Анатолием там по-другому, но там еще сложнее. Мне пришлось тоже его выручать. Я с ней там повидался и сказал ей, что сани пойду выручать. А сани я как выручать буду? С Анатолием. Его позвал с собой. Мы вдвоем пришли туда на место.
   "Пришли, а не приехали?"
   Пришли!
   "Ну, если тут несколько километров, то можно и прийти".
   Тут недалеко.
   "Ну, ладно".
   Мы пришли -- что это мы несколько километров будем ехать? Мы пришли -- тут недалеко. Мы пришли.
   Вот такое дело. Сани наши там, в стороне валялись. А там уже какие-то парни -- молодежь собралась. Шуровались что-то там, крутили, отвинчивали. Разбирали что-то. Промышляли. Каждый свое. Нашли они разбитые сани. Брошенные. Никого нигде нет. А откуда они? Кто они такие? Ну, парни какие-то или по соседству где-то там в каком-нибудь районе жили. Ну не знаю. Короче говоря, какие-то парни, и они там копались, разбирали наши сани. Мы их погнали. Сами эти сани на лыжи поставили. Ну, так более-менее сделали, чтобы можно было тащить. И потащили. Их вручную потащили. Потащили их к нему домой. Там, где они стояли у нас.
   "В ограду".
   В ограду потащили. Ну, сколько там чего-то осталось, что-то там сломали, что-то они там уворовали, но, в основном, то все осталось. И вот то, которое осталось, мы утащили -- спасли. Спасли, а потом уже нам надо было делать, восстанавливать.
   А то, что с женой, там такое дело. Разбита ключица, сломана. Это уже -- само собой. И в то время -- в дальнейшем про то, что восстанавливать сани и еще что-то делать -- у нас даже мысли не было. Просто спасти сани -- все, что у нас осталось. Прибрать к месту и все. А потом, уже на следующий год, у нас появилось такое, что их можно было восстановить.
   "А у мамы-то ключицу-то сложили? Она срослась?"
   Она срослась, да была сложена неправильно. Ее пришлось ломать снова и складывать правильно. Вот видишь, как получилось: первый раз сложили да неправильно. Первый раз лишь бы сложить худо-бедно. А второй раз уже более-менее правильно. Но все равно снова надо было ломать и снова складывать ключицу. Ломать второй раз и складывать третий раз. Если бы сразу правильно сложили, то и ломать бы не пришлось ни разу. А так второй раз ломали -- это же труднее и больнее и, после сложения, не сразу ясно, что сложили неправильно, да и заживление шло медленнее. И насколько лучше сложили в третий раз, чем во второй. Может не заметно, а может и заметно. Во всяком случае, во второй раз сложили лучше, чем в первый. А факт тот, что ломали ей два раза, и боли она натерпелась много. И тогда ни сани, ничего не надо было. И у меня настроение такое было, что ни саней -- ничего не надо было. Так обойдемся. Как люди жили, так и мы будем жить.
  
  
   Глава 91. Снова за сани взялись
  
   Построили, потому что нам мужики взяли место под гаражи. Построили гараж. Гаражи построили. Чтобы, когда у нас со временем будут машины, уже были бы гаражи, в которых бы стояли эти машины. С перспективой на будущее мы в первую очередь построили гаражи. А ничего еще не было у нас. Только ямки в гаражах для хранения продуктов в задних стенках гаражей. Были и дверки в эти ямки. У нас планировали в первую очередь гаражи. О картошке, которую можно было хранить в этих ямках, в то время не думали. У нас было место: гаражный кооператив от завода АТЭ. У меня друг был Плесенков Слава. Он был у нас как начальник, как главный. И мы в его команде числились. И у нас сначала было несколько "машиномест". Некоторые "машиноместа" были крупнее обычных. Ну вот, нам дали мест, чтобы строить гаражи. И готовые пустые гаражи их хозяева могли использовать, как хотели.
   Вот первое время я строил сани. Вешались железные ворота, в них встраивались железные замки. И там внутри, что нужно было закрыто. И там у каждого -- свое место было. И у меня тоже было свое место.
   "А вот у вас пропало желание строить сани, а к тому времени, когда были готовы эти гаражи, оно опять появилось, да?"
   У нас условия изменились. И, понятное дело: раз условия изменились, мы могли что-то другое делать. Первоначально мы уже ни дома, нигде ничего не делали. Но уже стали строить сани. И мы со своей стороны тоже строили.
   "То есть ты у себя в гараже, а Анатолий в своей ограде?"
   Анатолий для себя. А я для себя. Потому что, во-первых, я далеко от него живу. Я там рядышком жил и там проще мне было что-то делать и строить для себя. Анатолий тут сам по себе жил, а я там сам по себе. У меня возможности были несколько иные. Я потому и начал себе строить свои сани другие.
   "Ну, с учетом того, как вы перевернулись, вы стали строить четырехлыжные сани, да?"
   Ну, они устойчивей трехлыжных. И они еще двухколейные: четыре лыжи давали две колеи и поэтому они легче шли -- задние лыжи шли по следу первых лыж. По всем направлениям четырехлыжные лучше трехлыжных. Единственно, что сложнее было.
   "А ты как эти сани делал? Чертил сначала, как на заводе работал, или по кустарному, без чертежей, просто так, на глазок?"
   Нет, были и чертежи: я прикидывал все это дело. Примерно все равно прикидываешь. Ну, не обязательно делать капитальный чертеж, а какой-то эскиз все равно нужен, габариты и все такое. Что-то все равно есть, какие-то размеры, расчеты -- все равно что-то есть. А без этого никак не получается.
   "А как ты винт, винты делал? Ты какую-то литературу читал вначале или сам наловчился как-то?"
   А с винтом тут получилось частично опытным путем, частично по-разному. Примерно габариты представлял себе: каким должен быть винт.
   "У тебя ведь были какие-то шаблоны. Ты ведь их накладывал вроде нервюр как у планера. Так и тут. Только из картона. У тебя были такие самые вырезанные из картона такие шаблончики".
   У меня и сейчас есть кое-что, какие-то расчеты -- как винт готовить. Есть инструкции: как готовить винт, какие шаблоны, где какой угол. И примерно я уже сейчас даже ориентировочно мог примерно представить, на каких режимах будет винт работать.
   "Ты же ведь какому-то мужику там винт сделал. Он купил лодку какую-то и хотел по снегу на ней ездить. Только у него винт сломался. И он попросил тебя, чтобы ты ему его сделал".
   Ну, делал я винт.
   "Правда, они так и не поехали вроде бы".
   Ну, там по какой-то другой причине может быть.
   "У нее ведь днище большое, сопротивление тоже. У лодки ведь днище. И она об землю, обо все там трется".
   Ну, там были разные причины. По какой причине они могли ехать, по какой причине не могли. Ну, там конкретно для каждого случая свои были причины. И за, и против могли быть. Ну, и причины, по которым сани не могли двигаться или еще там что.
   "Нет, не сани, лодка у него была!"
   Лодка?
   "Лодка. Он думал и по воде, и по суше ездить, и по снегу. Летом по воде, чтобы гонять на этом катере (или что это у него было такое). А зимой по снегу -- такие у него планы были".
   Ну, планы-то разные. Можно планировать, что хочешь... Ржевский. Это был Ржевский...
  
  
   Глава 92. Сани стали самоокупаемы
  
   "Папа, сани для тебя вначале были простым хобби. Они поглощали у тебя средства. А потом что-то изменилось. Когда вы сделали достаточно хорошие сани и даже с фонарем, которым закрываться можно, и отопление провели трубчатое с дырками, чтобы ноги не мерзли, чтобы под фонарем было тепло -- теплее, чем снаружи. Когда вы довели все это до ума, то у вас появилась возможность охотиться. Вы охотились и на зайцев, и на лис, и тем самым вы не просто поглощали ресурсы семейные, но и в какой-то мере как бы себя окупали".
   Окупали, да. Сани начали себя окупать. Вот уже когда они стали более или менее такие, более самостоятельные сани, и далеко ездили и могли себя окупать, могли приносить доход какой-то. Добывать лис, шкуры продавать. Был у меня друг какой-то, который эти шкуры скупал и из них что-то шил.
   "Я помню, вроде маме пришлось научиться выделывать шкуры, в чем-то выдерживать их, в каких-то веществах -- была какая-то технология выделки шкур".
   Было такое, что их выдерживали в чем-то, потом сушили. Потом еще что-то. Там тоже все не так просто, как кажется. Что шкуру содрал и из нее делаешь что-то. Там шкуры надо высушивать, надо их как-то натягивать, выделывать. Это уже в дальнейшем, когда мы этим делом стали заниматься более-менее.
   Когда наше дело стало в полупромышленном масштабе. Уже умели обделывать, обрабатывать. И уже мама стала подключаться на этом этапе. Потому что она прямой доход видела, когда продавались эти шкуры. Ведь деньги шли в ее руки. Она ведь ими распоряжалась. И что-то могла покупать или, когда у нас этих шкур много было, и мы могли продавать и что-то делать. И уже могли рассчитывать на эти шкуры, на этот доход. Это уже было время, когда был прямой доход. То, что польза от них уже существенна была. Затем мы часть шкур отдавали куда-то. Там их обрабатывали, и часть их нам отдавали обратно уже обработанные. А с другой частью было всяко-разно: мы и все полностью обрабатывали, и частично обрабатывали, а частично там они сами куда-то девались. В общем, тут у нас уже всякие были варианты. И мы уже в расход пускали шкуры лис.
   "А с зайцами вы что делали?"
   И зайцев тоже.
   "Заячьи же шкуры не продаются или вы из-за мяса?"
   И из-за мяса, да и из-за шкур. Они тоже применялись где-то.
   "Я уже забыл. Я помню на Софии Ковалевской дверь прохода из нашей комнаты в коридор. И проем этот, а сверху вбит как-то большой гвоздь, на которого вы вешали зайца, чтобы шкуру с него снимать. Вешали зайца и как-то так. Вот это я запомнил, что там был гвоздь, специальный, толстый, большой. Сверху на двух косяках лежала толстая доска. И из нее торчал этот самый гвоздь. Это я помню".
   А, дома? Люди приспосабливались, шкуры обдирали. И заячьи, и лисьи. И целиком шкуры, и как получится. В общем, использовали все возможности.
  
  
   Глава 93. Дети
  
   "Так вот. Здесь написано "дети". Что ты можешь рассказать, как у тебя с детьми было. У тебя было два сына, да?"
   Два сына. Ты и Дима.
   "Я вот тут помню, что ты делал в праздники или просто ли в простой день. Приносил бутылочку кислоты и несколько кусочков цинка. Какую-то трубочку сделал диаметром миллиметров 5. Длиной в метр. На концах трубочки какие-то насадки из черной резины. Одна насадка вставлялась в горлышко бутылки, а на вторую насадку сверху надевался пустой воздушный шар. Он герметично обматывался вокруг резиновой насадки. Потом насадку папа вынимал из горлышка бутылки, и бросал в кислоту несколько кусочков цинка. Потом горлышко бутылки плотно затыкал резиновой насадкой и ставил на тротуар у дома. В бутылке шла какая-то химическая реакция, и выделялся водород. Он по трубке поднимался в пустой резиновый шар. Реакция все еще шла в бутылке, и водорода становилось так много, что он надувал воздушный шар. Потом его край обвязывали чуть выше резиновой насадки. Потом отвязывали воздушный шарик от верхней резиновой насадки. Он был полон водорода и рвался в небо (водород легче воздуха). Его отпускали, и он улетал вверх. А все дети двора провожали его своими глазами. Вот какой был наш папа, и как он любил детей.
   Раз водород легче воздуха, то из него делали дирижабли. У дирижаблей большая грузоподъемность. И летать на нем удобно. И их изготовили несколько штук. Но то, что (водород) дает им такую силу, является самым слабым местом у дирижаблей (водород). Водород горючий газ и многие дирижабли в опасной ситуации порвались и загорелись. С тех пор их не строят. А у папы ни один шарик не загорелся, хоть и делал он их несколько раз. Но, кроме водорода есть еще один газ легче воздуха -- это гелий. Хоть он и тяжелее водорода, но зато он не горит. Плохо только то, что у людей мало гелия, и потому дирижабль из него не сделать.
   А еще ты как-то раз из командировки привез чемодан игрушек!"
   Было такое дело. Я был в командировке в Москве. Конечно, это тебе запомнится. Это же надо такое дело -- чемодан игрушек! Обычно для семьи покупают что-то другое, а тут чемодан игрушек! Конечно, это ребенку запомнится. Надолго запомнится. Я из командировки все равно что-нибудь привозил, тем более, из Москвы. Там же что угодно можно купить. А у нас тут -- захолустье. Ничего не купишь. Тогда это трудно было. Что-нибудь покупать.
  
  
   Глава 94. Аэросани и Запорожец
  
   "А вот когда у тебя появилась машина, "Запорожец", то у тебя сразу стали и сани в гараже стоять, и "Запорожец" куда-то девать надо. Как ты сани перегнал к Анатолию, а машину поставил в гараж?"
   Ну, так оно, конечно, было. А затем переставил сани не к Анатолию, а к Валерке Янченко. Туда к нему аэросани. Мне потому что удобней было. Я у Янченко что-то там делал, и там у него в ограде сани находились. И с санями мог что-то делать. А у Анатолия было уже не так-то удобно. Во-первых, оттуда выехать было трудно -- из города выезжать. А у Янченко и выезжать-то нечего -- на краю города, -- сразу садись и поезжай, куда хочешь. Проблемы-то не было. И выехать было удобнее. Да и мне для работы здесь удобнее было. Мне к Валерке попасть было легче. И попасть, можно сказать, было ближе. И попасть сюда ближе и удобнее. Я выезжать, куда хочешь, мог. И в городе тут где угодно выезжал. И проблем никаких нет.
  
  
   Глава 95. Щеголев Юрий Александрович
  
   "А Щеголев по городу ездил на санях. Они красивые такие, раскрашенные. И так едут, и такой звук. И такая видимость красивая, когда он куда переезжал. На поле на тренировки на санях модели перевозил. У него тоже 2-х местные были или я забыл?"
   Двухместные у него.
   "Тоже двухместные".
   Ну, у него сани такие были -- колесные. "Аэромобиль". Он на колесах только. А так он практически не мог на лыжах, чтобы самостоятельно куда-то поехать. Такого он не мог практически. Такого он не мог позволить себе.
   "У него ведь мечта была -- полетать. Самому, на самолете. А раз такой мечты он не мог воплотить в жизнь, то стал заниматься моделями: авиамоделями разными и организовал кружок авиамодельный. Причем, он такой пробойный был, что этот кружок содержался заводом по ремонту разных плавсредств. Ну, ведь плавающие средства и авиация -- это настолько разные понятия! А он снабжение для кружка получал от этого завода! А! Судостроительный завод -- вспомнил! Там, где делали эти электростанции плавучие. Для освоения севера. Вот. В войну там катера делали какие-то. Вот только он пил иногда. Раньше это как-то скрашивалось, а под конец... Но что у него получилось: я как-то встретил его, мы с ним поговорили, и, оказалось, что он приехал из Чехословакии. Там у него друг был. То ли военный, то ли гражданский, то ли чех, то ли словак. И у этого то ли чеха, то ли словака была связь с авиацией. Он имел доступ к самолетам. Какие-то самолеты тренировочные полеты делали или еще что-то. Короче говоря, он устроил Щеголеву полет. Один или несколько -- я не знаю. Щеголева на второе место посадил (там двухместный самолет), а сам в наиболее важное место сел. И контролировал, если Щеголев ошибся бы, то он его ошибку бы исправил. Так что мечта Щеголева, полетать, сбылась -- он полетал. И вскоре он умер. Так вот мечта человека держит, а как мечта сбудется -- уже все, уже ничего не надо. И он так помер, но исполнения своей мечты добился. Еще во времена СССР это было".
   Ну, он там, где-то недалеко от моей матери, туда дальше. Я примерно знал, где его могила. Там написано было: Что Щеголев...
   "Ну, я тоже это видел -- мы же тогда в одной машине были, искали могилу твоей матери. А наткнулись на могилу Щеголева".
   Щеголева. А потом наткнулись на могилу моего брата Владимира. Теперь мне уже его могилу не найти, а могилу матери я бы нашел. Я еще помню, где она. А вот где Щеголев, это надо походить, посмотреть, поискать... может, и найду его место. Ориентировочно я примерно помню место, где его искать. Вот где была мать, я до сих пор помню.
  
  
   Глава 96. На какие деньги были куплены Жигули
  
   "А с этими санями чем дело кончилось? Или еще продолжалось? Как это -- достигли апогея, все окупили, а потом что стало с твоими санями? Когда ты запорожец купил?"
   Они переехали к Валерке Янченко.
   "Ты их модернизировать перестал, раз купил апорожец"?"
   Ну, я даже не помню.
   "А я помню, что ты продал "Запорожец" кому-то, продал сани и купил на эти деньги игули" -- тебе директор выделил машину".
   Добавил эти деньги. Не то, что на эти деньги, а я добавил эти деньги, которые мне выделили от завода.
   "Так тебе от завода выделили деньги?"
   Я же не только на выделенные мне от завода деньги купил жигули. Я же на другие деньги покупал жигули.
   "Я же и говорил, что ты продал "Запорожца" и сани и на эти деньги купил "Жигули"!"
   Не только на эти деньги, это лишь часть денег.
   "Часть?"
   А остальные то деньги я сам накопил. Накопленные мной были деньги.
   "А, вон как".
   Я накопил деньги и вот эти деньги-то все пошли туда. А не то, что вот я продал сани, продал "Запорожца" и купил "Жигули". Тут я даже не помню.
  
  
   Глава 97. Беспокойные соседи
  
   Соседи все время что-то там делали, трещали все время -- вот прямо сейчас.
   "Мы ушли в другую комнату -- подальше".
   Но их все равно слышно. Их все равно слышно. И вот спать ложимся, и ночью иногда стучат там. И вообще какие-то беспокойные соседи. Но они нам не очень-то мешали, мы вообще как-то так привыкли. На нашем месте другие бы, наверно, не вытерпели их. Потому что они трещали, сверлили, еще что-то делали. Вот это, наверно, раздражало всех. Ну, а нас оно не очень. А они этим пользовались и постоянно трещали и трещали. Ну, и ладно, пусть трещат.
  
  
   Глава 98. Пьяные воробьи
  
   "Папа, я вспомнил твой рассказ о пьяных воробьях. Расскажи".
   Пьяные воробьи -- были у нас такие. На заводе АТЭ. Это в самом начале работы на АТЭ. Там в пустом помещении организовывали какие-то работы, что-то там делали. И вот там поселились воробьи. Залетали, вылетали. А кто-то ради шутки крошек хлебных накрошил с водкой. И вот они наклевались этих крошек и пьяными стали. Ну, так интересно было: летел, летел воробей, вроде бы нормально летел, а как надо было садиться, так капотировал, через голову переворачивался. Не мог сесть нормально! Летел, летел, потом раз -- и через голову падал. Ну, он более-менее нормально себя чувствовал. Но вот тот момент-то сам, когда он переворачивался. Пьяные воробьи такие были.
   "Так у них и полет, наверно, был не как у трезвого воробья".
   А когда летел, мы этого не замечали. Оно может и отличался, но мы не замечали. А такой фокус был, что, как садился, так через голову переворачивался. Переворачивался -- он снова вскакивал и нахохливался. А после сидели такие нахохленные. Они пьяные. У них голова, может, болела. Вот такое дело было. Ну, вот мы больше нигде с таким делом не встречались. С воробьями. А вот там вот встречались. Ну, а в основном там все вроде нормально было.
  
  
   Глава 99. Запертая с мертвецами
  
   "А я вот еще вспомнил про бабу Тоню, как она в морг попала. Твоя мать, моя бабушка".
   А у нас багажная касса находилась.
   "Это во время войны этот случай был".
   Во время войны, и после багажная касса была на одном и том же месте.
   "Этот случай был во время войны".
   У нас с проходящих поездов на восток снимали много мертвых. Мертвые -- это старичье всякое, которое уже плохо чувствовало себя. И вот эти старики-то, они, когда уезжали оттуда, они с собой весь хлам увозили. Все, что для них было ценное: и старинные деньги, и еще что-то старинное. Они все с собой везли. И часть их вещей прямо с ними было. И разбиралось время от времени. Собиралась комиссия, а в комиссию входили те люди, которые тут этим занимались. Они принимали у тех людей, которые еще живые, но после умирали в дороге. Они принимали вещи от таких людей и как-то оформляли. А люди, сдавшие эти вещи, потом умирали в дороге. И самих людей снимали с поездов и помещали в морги. В Тюмени такой морг расположили на задах багажной кассы. Это было помещение такое -- без окон. Там были стеллажи. И вот этих умерших на стеллажи укладывали и на пол. А время от времени собирали комиссию, и их шмотки всякие, все барахло их они осматривали, рассматривали и сортировали -- чуть что годное, -- потому что у них не все барахло. Часть годного была: одежда там или еще что-то. Вот то, что можно было продать или реализовать каким иным способом, это отсортировывалось, а которое никуда не годное, то на выброс шло. А которое никуда не годное, это: деньги старинные или какие-нибудь иконки, или еще что-нибудь такое. Оно уже нигде не ценилось в то время и поэтому подлежало выбросу. А старичье-то с собой везли эти вещи. Они их ценили и до самой смерти их берегли. А вот когда я пошел в школу -- 1-й год войны. В 41-м году я пошел в 1-й класс. Недалеко от багажной кассы. После конца ученья я заходил к матери в багажную кассу, а оттуда уже шел домой. А тогда еще не было моста через железную дорогу, и мы лезли под вагоны. И вот тогда получалось так, что мы подходили к матери, там собирались, и в группы собирались и пересекали железную дорогу. Это тоже было сложно. Это, кажется, сейчас просто, а тогда мы 1-й год были. И помню, иногда мы шли, а мать в комиссии находилась. Они сидели там, в том помещении -- в самом морге, и разбирали вот это самое барахло. Мы зашли к матери. Она сказала: "Я сейчас освобожусь, и вы пойдете. А вот сейчас на выброс вот деньги старинные -- керенки, еще что-то такое. Вот это на выброс. Часть этого мы вам дадим". И флакончики с ртутью нам, потому что ртуть -- кому она нужна эта ртуть?
   "Папа, про ртуть ты уже рассказывал, я хотел, чтоб ты про бабу Тоню в морге рассказал".
   Так она в морге нам все это отдавала. А получилось после как: ее закрыли. Забыли, что она там, и закрыли. Мы все вышли, а ее почему-то там позабыли и закрыли снаружи, и ушли. И тут же быстро спохватились, что ее нет, вернулись, открыли и ее выпустили. Живую, все нормально. Ну, получилось так, что ее закрыли. Вот этот момент вот.
   "А мне казалось, она там несколько часов провела".
   Нет, она не несколько часов. Она там недолго пробыла: ее открыли довольно-таки быстро. А такой момент был, что ее там забыли и закрыли. А потом выпустили. Но это было недолго.
   "Хорошо хоть".
   Ну да, конечно, хорошо. А то тяжело бы несколько часов просидеть с мертвецами закрытой.
  
  
   Глава 100. Рождение первого сына в Лукиной
  
   Ну, родились мы, понятное дело.
   "Твои дети".
   А, мои дети?
   "Твои дети".
   Ну...
   "Двое их было всего детей".
   Слава и Дима.
   "Ты женился в 1958 году".
   Женился, да. Ну, выходит, что так. В 1958 году женился.
   "А в 59 году родился первый сын -- это я, Слава, да?"
   Да. В 59-м году родился первый сын. Причем, мама не хотела, чтобы он в Тюмени рождался. И сказала: Давай, поедем на мою родину -- в Лукину. Я хочу жить в Лукиной". А в то время это для меня это много значило, где она хочет жить и как хочет жить. В общем, ее мнение было ценное для меня в то время. Естественно, я собрался ехать туда. Полностью из Тюмени переезжать туда. Почти все продали, чтобы жили там в самой Лукиной. Люди живут, и мы будем жить. И ничего страшного думаю, ладно, поедем. Я хоть имел образование средне техническое, техническое, а там это техническое образование -- оно там не нужно было, не востребовано. Средне техническое образование. Ну, решил, пойду кем-нибудь другим работать. Кем другим мог я работать? Ну, кем я мог работать? Ну, не на ферме, а просто.
   "Можно в мастерской, где ремонтируют трактора и комбайны. Туда можно в принципе. Там техника есть".
   Техника есть. Я решил, буду там ремонтировать что-нибудь. Трактора, комбайны -- все такое. И вообще у нас в сельском хозяйстве техники достаточно много. И мне там найдется работа. И я буду там, где-нибудь работать. И вот я туда приехал. Мне в каком-то месте дали токарный станочек такой дрянненький захудалый. И вот я на этом станочке кое-что мог делать. Мелкие детальки какие-нибудь, что-то выточить еще, что-нибудь такое. Да собственно и нужды-то особой в нем не было. Но вот просто заделье какое-то, ну надо делать что-то. И вот этот станочек был у меня. Ну, а там значит, мне какого-то ученика приставили: вот раз ты будешь тут работать, что-то делать, вот мы дадим тебе ученика -- пусть он у тебя учиться. Ты все-таки в технике разбираешься. Будешь что-то там делать, ему показывать, рассказывать. И будет он у тебя учиться. А что ты будешь такого делать? Ну, вот, мол, я на своем токарном мог что-нибудь, а ему дали свой токарный станок. Причем, у него все было гораздо лучшее, потому что это было их там. И работа их, и ребенок их. И вот занимался. А я первое время -- ну, ладно, что там делать. В основном еще уборочной не было. Еще такое что-то делали -- ремонт там, еще что-нибудь. Я в бригаде мастеров там что-нибудь делал. Мне какой-то "окладишко". В общем, что-то там платили. Маленько. Чтобы я не слинял. Ничего особенного такого не происходило.
   "Папа, жили вы в Лукиной, а работать ты ходил в Дубровное, да?"
   Да.
   "Каждое утро два километра пешком."
   А ты даже и ночевал там.
   "В Дубровном? А я совсем не помню, где я ночевал -- в Дубровном или в Лукиной." Что-то тот период я слабо помню.
   "Да вы прожили там всего несколько месяцев".
   Там мы прожили совсем ничего.
   "Я родился, а вскоре мы уехали в Тюмень".
  
  
   Глава 101. Обратно в Тюмень
  
   А после родов (когда ты родился) она собралась: "Давай поедем в Тобольск". А это ей лишь бы не в Тюмень ехать. Если ей в Тюмень ехать, то надо жилье искать было около моей матери. Потому что как так -- люди появлялись -- мы из деревни -- мы туда уезжали отсюда, поэтому естественно, что она примет нас к себе. Это все понимали. Где-то, как-то, на что-то мы должны были жить. Ну, она мне еще говорила: "Давай поехали в Тобольск. Там у дяди Пети будем жить. Или на каком-то озере -- там родня у меня". А я думал, что это жить у какого-то дяди Пети. Уж если ехать, так я поеду обратно в Тюмень! Поеду в Тюмень, и там есть, где остановиться, и все, и все нормально! И я так и сделал: собрался и поехал в Тюмень. А вы то вперед меня уехали.
   Вы в Тюмень уехали, а я следом за вами.
   "Со всем багажом?"
   Ну, весь багаж и все такое.
   "Ничего себе!"
   А там один мужик что-то привез туда, какие-то вещи из Тюмени. Разгрузился. И ему надо было спать, а утром ехать обратно в Тюмень. А он время не тянул: тут же сразу собрался обратно. Мы, что было нужных вещей, загрузили их в грузовую машину. И поехали в Тюмень.
   "А ему тоже надо было в Тюмень?"
   Да. Он оттуда и приехал. И причем, он торопился, чтобы его милиция не застала, что он левых везет, посторонних. Мы ему должны были заплатить за переезд и все такое. Он за наш счет это все хозяйство перевез. Но он же поехал -- я с ним поехал. Через Тобольск -- моста там не было, но что-то там было. Или переправа, или паром, или что-то иное. Я знаю, что мы переправились, чтобы не задерживаться долго, сразу на ту сторону и сразу же поехали в Тюмень. Быстренько, тут же. Поехали в Тюмень. Я сидел с шофером. Шофер дико спать хотел, я тоже спать хотел.
   "Вы ночью ехали?"
   Ночью ехали.
   "Ух ты!"
   Спать охота, страшно охота. А ехать надо, скорее надо. Было так страшно, так тяжело, и, тем не менее, мы поехали, поехали в таком состоянии.
   "Это летом было?"
   Летом. Да.
   "Переезжать-то летом удобнее, чем зимой".
   Ну, да. И вот мы поехали. И вот подробностей, как мы ехали, я уже почти не помню. Это, во-первых, давно было, а во-вторых, это так трудно было, что у меня все из головы вылетело.
   "Ну, память сохраняет хорошее, а плохое забывает. Так устроено у человека".
   Ну, как она там устроена, не знаю, но факт то, что мы ехали. Когда дорогой ехали, когда невмоготу стало ехать, остановились на какое-то время и там спали. Прямо на ходу в кабине уснули и лежали. Полчаса, ли сколько ли. Маленько вздремнуть надо было. И вот мы вздремнули по часам. Часы нас разбудили, когда нам надо было ехать дальше.
   "Ух-ты! Тебе водитель попался с такими часами! Или он не раз попадал в такие ситуации и купил такие часы. А вообще-то это будильник".
   В общем, так тяжело было, но поехали. И вот дорогой ехали, ехали, ехали. То дождь, то нормальная погода.
   "Мы же за одни сутки проехали на апорожце" это расстояние. Доехали тогда до Дубровного, когда у нас он появился. Ну, а вы на той машине двое суток или дольше ехали".
   Ну, не двое суток, но долго ехали. Ночевали. Ехали. Ехали, ехали. Я подробностей не помню, Слава, только то, что мы ехали, ехали, ехали.
   "Ну, ладно, давай о чем-нибудь другом поговорим. О чем бы ты сам хотел".
   Ну, вот мы уже в Тюмень приехали. В саму Тюмень приехали. Ну, мы не сутки -- больше ехали.
   "Ну, полтора суток".
   Ну, короче говоря, мы приехали в город, избежали столкновения с милицией. Самое главное, чтобы мы не попались милиции. Чтобы его не арестовали, а то он незаконным образом перевозил, тогда же ведь это строго было. И он себе вроде того, что хотел заработать.
   "Без подоходного налога хотел обойтись".
   Без подоходного -- да. И вот все это так, а за этим следили. Ну, и приехали, в общем, все обошлось. Милиция нас нигде не остановила. Все более-менее нормально. Мы Туру переехали и, помню, что по эту сторону Туры уже выехали через какой-то мостик (по эту сторону Туры уже). Ну, тут уже легче нам стало: мы как бы в городе уже, а не то, что на трассе, и уязвимые были такие, а мы уже тут вроде того, как в городе, как в своем месте. Ну, в общем, самое главное мы проскочили. А как это оформить и все такое -- я не знаю, но тогда это тоже было сложно.
  
  
   Глава 102. Про рождение Димы
  
   "Про Диму. Он родился в 1966 году. 11 мая. Через семь лет после того, как я родился. Я в 1959-м, а он в 1966-м".
   Тогда у нас трудный такой период был. И вот мы были вынуждены перерыв такой сделать. Но, тем не менее, все равно второй ребенок появился. Хотя и не следовало бы нам. Мне вообще, где тут в Тюмени жить, где работать. Вообще все это дело трудно было.
   "Когда он родился, мы на Холодильной жили?"
   На Холодильной. Вот этот момент я и не помню, где мы жили.
   "Я помню, как мы ходили к роддому, когда Дима родился. Роддом на ремонте находился и там какое-то здание отдали под роддом. И мы туда через ворота на Щорса ходили. Такое низенькое здание один или два этажа. Мама была с Димой на 1-м этаже. Мы подошли к ее окну, и у нее на руках Дима был -- мама нам его показывала. Вот что скоро выпишут их оттуда. Это мы один раз сходили. А дальше я не помню, как он дома появился, что и как. А то здание до сих пор стоит. Там, недалеко от него художник живет, который маме картины писал. Он в 5-этажке жил".
   Я тоже плохо помню тот период.
  
  
   Глава 103. Жулики залезли в дом!
  
   "Мне вспомнилось, как на Холодильной мы на ночь оставили свет гореть от настольной лампы и форточку не закрыли. И ночью к нам кто-то полез в форточку, а ты проснулся и на того кинулся -- на вора. А он уже успел что-то вытянуть через нее -- одеяло, еще что-то. Наполовину влез в форточку и смотрел, что бы еще утянуть. Он не один, видать, был. Тут ты подскочил, а он как дал тебе по голове -- ты отлетел, а он наружу -- убегать. А ты вскочил и в дверь, за ними. А они, что вытянули, то побросали под окном и убежали. Такую историю я помню на Холодильной. По рассказам (сам-то я спал в это время)".
   Это я тоже помню. Ну, по рассказам ты восстановил, что было.
   "Может по рассказам я где-то и ошибаюсь -- по рассказам ведь".
   Ну, по рассказам, этот момент ты помнишь.
   "Такое событие -- жулики залезли в дом!"
   Да, через форточку, прямо так это. А тогда жуликов было больше, чем сейчас.
   "Почему? А, или сразу после войны -- голодные годы".
  
  
   Глава 104. Жулики в автобусе
  
   Годы голодные были, и народ такой был вороватый. И вообще, трудно было. Я помню даже, вот как мы туда собрались ехать, когда на речной вокзал приехали, и на катер, потому что до Тобольска надо плыть на катере. И вот мы к катеру ехали в автобусе. А перед тем, как выйти нам, я вез два чемодана в руках, полных. Я так вот держал.
   "Навесу вез -- на пол не ставил?"
   Навесу. На пол рискованно ставить -- утянули бы. И тут получилось так, что один человек с той стороны руку протянул прямо у меня под подбородком, а голову мою он специально поднял вверх, чтоб я не видел ничего внизу, и он мог внизу докопаться до самого моего кармана и затем вытаскивать из него деньги. И вот эти все жулики -- те, которые вокруг меня стояли, они все так стояли и все носами в разные стороны. На меня никто не смотрел. Один только я стоял так. Стоял так, что обеими руками я держал чемоданы, а под подбородком чья-то третья рука мне голову приподняла. Все придавили меня. В общем, я был зажатый, капитально там зажатый. А мама-то с тобой с маленьким. Она где-то в стороне. А я как стоял, так стоял. Затем меня в таком положении выставляли, и я уже чувствовал, что тут что-то не то, что-то не то. И я уже почувствовал, что у меня расстегивали карман. Этот рукой так держал мой подбородок, а голову так поднял. А карман отстегивали, чемоданы держали. И после я, уже автобус останавливал, и в этот момент я чемодан один бросил, и своей рукой схватил руку того, который лез в мой карман. "Отдай деньги!" -- сказал я ему. А тут у него деньги были, чтобы ехать. И тут сразу все морды на меня повернулись с удивлением: "Ах, это деньги?" И он открыл кулак. И в кулаке-то зажатом были деньги у него. А я его кулак держал и все это дело. А тут народ. И им такое положение: если они бы начали что-нибудь говорить, их тут же всех захватили. Ну, и вот я оба своих чемодана им отдал -- вот вам чемоданы, выходите с ними. Мы были в конце автобуса, и нам надо было ждать, пока все выйдут из него, а он был полон народа. А народ выходил, и они выходили из автобуса. А Фаина: "Давайте мы потащим чемодан, еще что-то!" Они не дали, ничего не дали. Ни прикоснуться -- ничего не дали. А выходить -- выходите, как хотите, хоть первыми, хоть последними. А они выносили, и тут же ставили, и отдавали. Мне отдали. А у них там так принято было: если их сам кто (кого обворовывали) поймал и обнаружил, он старался схоронить это дело так, чтобы никто другой не узнал, и не думал, что вокруг него одни жулики. Они все чемоданы отдали, чтобы все было шито-крыто. Все полностью.
   "А деньги из кулака?"
   А деньги тут же.
   "Ты и второй чемодан бросил?"
   И второй бросил. Они оба чемодана унесли.
   "Ты деньги двумя руками вытаскивал из его кулака".
   И деньги -- все сохранилось. Все так это образовалось. А Фаина: "Ну, и друзья у тебя такие!" Друзья! Ты бы знала, какие это друзья! Эти друзья чуть не обворовали нас всех! А тут все отдали, и тут же смылись. Но я-то доволен был -- хоть все сохранилось. Что деньги и чемоданы -- все сохранилось.
  
  
  

Часть третья

   Глава 105. Поймать жулика за руку
  
   Вот это вот сохранилось. Это вот дело-то, вот этот момент. Что как-то вот получилось, что я вовремя. И не раз так дело было. Один раз меня прижимали.
   "У стенки ты стоял, потом чувствовал, как тебе в карман лезли брючной".
   Лезли в карман.
   "А слева стенка была. Мы вдоль стенки стояли в очереди".
   Я, значит, руку-то ту придавил к этому, и он так дергал, дергал -- руку- то выдрать надо ему было, а руку-то ему не выдрать -- я капитально держал. Я стоял около стенки, а она слева от меня, и в левый карман он лез. И я тут уловил его. Ему оставалось распустить свою руку, то есть разжать кулак с деньгами.
   "И все, что в кулаке, оставить в кармане".
   Ну, вот это у него получилось. И он выпустил мои деньги и удрал.
   А еще раз я был в магазине: тоже что-то такое. Я что-то там, а продавщица. Те передо мной, с боков и не обращали ни на что внимания, ни на меня, ни на кого, а на того, который лез сзади в мой задний карман.
   "Это где было?"
   Это было в Тюмени.
   "В помещении или автобусе?"
   В помещении. В магазине. Он лез в мой задний карман. А смотрел на продавщицу. А у них там было такое дело, что они, в случае чего, могли бритвочкой порезать. Они бритвочку как-то настраивали. Но тут опять-таки надо было аккуратно, чтобы посторонних не привлечь.
   "Или карман вскрыть или одежду прорезать".
   В общем, этой бритвочкой можно и глаза, и всяко-разно. И, получилось, что продавщица то смотрела на меня, и как тот в карман мне лез. И я уже на продавщицу смотрел, видел, у нее лицо такое сделалось, а те на нее смотрели, чтобы она помалкивала.
   "Он там не один был".
   И они меня со всех сторон поддерживали. А когда я понял, в чем дело-то, увидел у продавщицы такие глаза с ужасом, и понял, что они ей грозили, и тот на меня. И я тут его за руку схватил: не кто-то, а я сам за руку схватил. И никто не при чем, а я сам выловил его. А раз я сам на это дело среагировал, им оставалось одно: втихаря исчезнуть, заглушить и куда-то исчезнуть. Их никого ничего. Просто я вовремя организовал все это дело. Пресек их занятье. Вот такой фокус тоже был.
  
  
   Глава 106. Из пистолета по беглецу
  
   "Папа, я думаю, еще один случай ты вспомнишь. Как один жулик бежал, а за ним бежали позади милиционеры и стреляли по нему из пистолета. Вот что-то такое".
   Это на Первомайской было.
   А в каком году это было, не помнишь? Это было до армии или после?
   Было после армии, конечно. Стреляли плохо -- прохожие мешались. И впереди, и позади его люди были. И стрелять точно -- трудно, народ мешался. А он ошибку сделал -- повернул на перпендикулярную улицу, а там людей меньше было. Они добежали до той улицы, остановились. И здесь на доступном расстоянии прицелились и попали. Попали и ранили. Вверх ранили куда-то. Может в руку?
   "А, скорее всего, в туловище".
   И вот он остановился и присел. А мы по другой стороне улицы бежали. Там еще были парни. Нам же интересно, когда стреляли! И мы этот момент видели, как остановился он, и как сник, и как они пришли, и еще "тепленького" взяли. И мы видели, как его забирали.
  
  
   Глава 107. Вместо похвалы - ругань
  
   "Нет, папа, ты какой-то другой случай рассказал. Я-то по-другому думал. Я помню, ты рассказывал: мимо тебя пробегал, ты его схватил. Он стал вырываться. Никто не стрелял. Может пистолетов не было, или много народа было. Или у милиции пистолетов не было. Тоже убегал какой-то. Ты его схватил за спину сзади, он стал вырываться, дергаться, а ты его держал, держал. А там набежали те, кто за ним гнались. Вот такую штуку я слышал".
   И это дело было. Тут было немножечко по-другому. На Декабристов, там, где к железной дороге подъем начинался, а с улицы не прямо, а правее подходить надо. После немного левее и тогда уже на подъем на лестницу. И вот в этот момент-то он шел впереди меня. Никого впереди меня. Там звук -- вроде, причалить, держите, держите! Было, было такое дело. Ты был маленьким, я тебя из садика нес. Я поставил тебя на землю. Фаина тут же была. Я шел и видел, что он бросился (тот мужик впереди нас). А потом он бросился бежать в нашу сторону. А кроме меня с тобой и мамы здесь никого не было. В этот момент я поставил тебя на землю, а сам не рассчитал немножко силы: думал, что я его запросто схвачу и спокойно удержу его. А я схватил его сзади и повис на нем, а он здоровый такой, и вырывался от меня так сильно. А ты стоял, испугался, орал. Подбежала милиция, и его схватили.
   И в этот момент я обратил свое внимание на тебя. Того я отпустил -- его милиция схватила. А мама-то твоя на меня набросилась: "Ты что так ребенка испугал!" Не то, чтобы что я задержал этого. А она, наоборот, на меня: "Да ты что так это сделал! Ты посмотри, как ребенок ревет! Ты так его перепугал! (ребенка того) и все такое. И вот меня это шокировало. В таком состоянии. Думал -- я же задержал преступника там какого-то. Удержал его, сдал милиции. А она не то, чтобы там похвалила, а на меня же и набросилась. Меня же во всем обвинила. А причиной тому, что ты испугался. Ты стоял и ревел, орал. Я тебя взял на руки, а она на меня так это, понимаешь, накинулась, будто я во всем виноват. Вот этот момент я помню. Как она набросилась на меня.
   "Надо же, я этого не знал, не слышал. Слышал только, что ты его удержал. Он вырывался, но ты его удержал. Вот это я запомнил. А вот тут ты сразу два момента рассказал. Если бы ты один рассказал... Столько жулья что ли было, что милиция бегала и стреляла по ним и ловила их по-всякому?! Это после войны столько жулья было, да?"
   Это после войны.
   "Что бегали по улицам и даже ловили?"
   И вот это верно: и по улицам бегали, и ловили. А его в суд вели. А он вырвался и побежал.
   "Это второй случай?"
   Это случай, в котором стреляли.
   "Первый случай".
   Его в суд вели. Там суд был. Его вели в суд. И он как-то вырвался и побежал. Думал, что скроется, удерет в этот момент. А это по ту сторону, а мы по эту (левую) сторону дороги шли. А эти дела на правой стороне дороги.
   "То есть вы там простыми зрителями были. Не участниками, а свидетелями, очевидцами, когда стреляли".
   Да.
  
  
   Глава 108. Водка веером
  
   "Хочу я поговорить с тобой о вашем бывшем директоре Рифе Алояровиче Карачурине. И мне он запомнился тем, что в то время, когда он у вас был, был сухой закон. Ну, не совсем сухой закон, а притесняли, не давали пить. А тут он однажды шел мимо завода к проходной. А там, на завод с улицы, отобедавшие люди шли тоже к проходной и несли с собой в кошелке три бутылки водки (или чего-то такого). Он как это увидел, подошел к ним, выхватил кошелку, а тут камень большой был, и он все эти три бутылки об этот камень разбил. Так было или нет?"
   Было вот не совсем так. А было так, что у него такая агрессия была на пьянку, на водку у людей. А сам-то он втайне был алкоголиком. Карачурин. Алкоголик. И это ото всех скрывал и выставлял себя среди людей самым большим борцом за трезвость. И как раз противоположным тому, чем он на самом деле был. Я помню, как около завода мужик пошел, а он у него бутылку водки схватил, бросил так ее, что она кувыркалась, кувыркалась и целая осталась.
   "Об землю наверно бросил".
   Ну, как-то не сумел он ее разбить. Он после взял ее и обо что-то другое, об камень что ли. Как врезал ее об камень -- и брызги от нее веером. Как бы разбилась, и водка из нее таким веером. Вот этот момент я сам видел. Помню, и было все это у проходной.
   "Вот это ты и рассказал, только почему мне показалось, что бутылок было три? Мне запомнился сам факт, что она разбилась. Чтобы не приносили на территорию завода, и не распивали там".
   Я за этим следил, чтобы на территорию завода не попадали, но вот такие вот вещи у меня попадались. Я помню, как вот он, Карачурин Риф Аллоярович. А после, со временем, когда все успокоилось...
   "Так ведь его забрали на повышение".
   Его забрали на повышение, да. То, что он себя хорошо, идеологически правильно вел. И бескомпромиссно с народом такую линию вел. Твердая у него линия была. Он всех подмял, и под его руководством все сплочены были в таком духе. Боролись. И вот они взяли их. Вот он в Уфе, не в самой Уфе, а рядом, работал после нашего завода. Его у нас забрали, и он там руководил и этим же делом занимался. Порядок наводил. Ну, а никаких подробностей я больше не помню.
  
  
   Глава 109. Слово Карачурина
  
   "А я вот помню, что квартиру тебе именно он выделил. И что, когда в застройщики направили тебя, а он забрал тебя оттуда и спросил: "Ты мое слово знаешь?" Ты ответил, что знаешь. Он: тебе говорил, что дам тебе (еще в 1982 году) машину?" Ты: "Говорил". Он: дал тебе машину?" Ты: ал". Он: "Так и сейчас я говорю, что дам тебе квартиру в этом доме, хоть ты и не застройщиком будешь". Он свое слово сдержал".
   Он свое слово сдержал. И тут он свое слово сдержал, когда его отправляли на повышение от нас. И мы беспокоились, что Карачурин выделил квартиры, выдал нам, а как оно на самом-то деле будет. То ли сдержит он, то ли нет. Что он свое слово сдержит или нет. "Что я свое слово сдержу, что вам всем выделились квартиры, и они точно будут. И ты, вот хоть хорошо работал и застройщиком пошел, но, тем не менее, ты свою квартиру не потеряешь. Твоя квартира будет у тебя. Хоть и получилось так, что я ухожу в другое ведомство, а квартира тебе все равно будет дана, будет предложена. Так что ты будь спокоен". Так он меня успокаивал. Ну, я, с одной стороны, верил, знал, что так оно и будет. И в то же время волновался, потому что здесь всяких посторонних было полно разных, которые бы там тоже захотели. А после, когда квартиры то выделяли, он же меня и предупредил, что давай, езжай за тещей, привози ее по-быстрому. Это надо сделать, оформить вовремя все это. А он уже на заводе не работал, а он меня туда и направил, чтобы ехать в Дубровное. Я срочно туда поехал.
   "А я думал, ее паспорта хватило бы".
   Нет, ее надо привезти было. Документы и ее привезти надо было. И вот, когда я приехал туда, и уговаривал ее. Вот надо ехать, надо срочно ехать, надо все бросать и сегодня же ехать со мной вместе. Прямо сейчас, срочно, мгновенно. И мне-то надо было выдержать все это -- туда и обратно. Поездка это же тоже трудной была. А тогда дороги ведь еще не очень были. И вот я помню, что съездил туда. Карачурин здесь помог. А потом, когда уже прошло какое-то время, выяснилось его истинное положение, что он скрывал, что алкоголиком то был и все такое.
   "Может это слухи пустые? Чтоб хоть так отомстить ему".
   Нет, это не слухи, это на самом деле так было. В самом деле, так было. Потому что и тут тоже его... Были и у него недоброжелатели, и он, конечно, в чем-то был. Но дело в том, что это на самом деле так было. Я уже все рассказал. Что у меня о нем хорошие воспоминания.
   "О ком?"
   О хаме. О Карачурине. Хотя и знаю, что, в конце концов, он тоже был такой же. Не съешь человека...
   "А я его фамилию вспомнил недавно. Про него у вас на заводе частушка была: "Карачурин, Пешков, Гам -- кто из них из хамов хам?" Так Карачурин в хамы попал".
   Было такое.
   "А я подумал, разве можно про руководителей такое сочинять?"
   А вот, заслужили. И это было не просто так складно, а это было на самом деле так. И вот именно заслуженно. Ну, ладно, покамест я тут про него ничего. Ну, я знаю, чем он там еще руководил, какими-то другими.
   "А мне его имя понравилось -- Риф. На него, как на риф, напарывались всякие плохие люди, и он пропарывал им пузо. Риф. Коралловый риф. Простой риф -- он или под водой прячется, или торчит из нее".
  
  
   Глава 110. Электроподогреватель, сделанный лучшим конструктором АТЭ для себя, вошёл в сотню лучших товаров России
  
   "А теперь поговорим насчет электроподогревателя".
   У нас на заводе делались электроподогреватели -- длинные такие, по полкило.
   "В советское время еще".
   В советское время. Этих электроподогревателей копию (забыл фамилию). Он полную копию содрал с иностранной фирмы. И у себя на заводе мы осваивали, что этот подогреватель запустим, и это как новое производство будет у нас. Тогда было такое, что за освоение нового производства инициатору что-то платили. И вот он инициатором был: запустил этот подогреватель. Ну, мы не против. Я, конечно, себе не собирался ставить его - зачем думал, он мне нужен? Он громадный такой, неудобный и имел много минусов. Я думал, что, если бы сделать его: вот там то-то немножечко другое изменить и, можно было бы его использовать. А так он ни к чему не годен. И вот с этим подогревателем случился такой фокус. Я поехал зачем-то в Дубровное.
   "Дядю Мишу хоронить. Мороз был сильный. Я сидел на телеге, на которой гроб везли вместе с ним. Ноги под себя -- больше никак не сядешь. У меня ноги затекли, а мороз то ли -20, то ли -30. Другие шли просто, а родственники на телеге ехали. Потихонечку так процессия шла. У меня ноги замерзли: я встал, прошелся немножко. Тогда мороз был хороший. И вот ночевать мы уехали к дяде Коле в деревню Лукину (два км от села Дубровного). Там дом был у дяди Коли, маминого брата. Переночевали, а утром мороз ударил, и у тебя все замерзло".
   И вот тогда я вспомнил, что с подогревателем надо что-то делать. И вот после этого я его несколько переделал. Сделал маленький, экономичный. Экономичней. И по конструкции совсем по-другому он получался уже. Рационально, не просто так, как он формально просто переписал, переделал его! А что он, как он там работал -- это меньше всего было. Он получил то, что ему положено было: какой-то процент и все такое, на этом и делу конец. А я, значит, взял его и несколько усовершенствовал. Усовершенствовал этот подогреватель я для себя! Я не то чтобы кому-то, а себе поставил его. Сделал. И то, как он включался, как циркуляция там шла -- это уже у меня свое было. Это моя конструкция, я его по-своему подключил, и он у меня более рационально и качественно работал. Циркуляция была более качественная, и она обеспечивала его прогрев -- прогрев всего двигателя. Когда шла по подогревателю жидкость, то она шла как положено, там, где она должна пройти, и именно прогревала двигатель, не просто так, а прогревала. И вот это существенное отличие было, что, если циркуляцию внутри двигателя -- подогреватель и двигатель в комплекте -- несколько изменить, то это резкий эффект давало. А никто на это не обращал внимания, а просто формально -- так, как бы поставили и все. Он маленечко подогревал, немножечко грел двигатель, но все это помаленьку и все так это нечетко. А чтобы как следует, никому до этого дела не было. А я для себя, что мне надо было вот именно то, чтобы он подогревал, чтобы этот разогревался там, чтобы шло. Вот эти тонкости такие, это уже внутренние тонкости.
   "Я помню, ты ходил в библиотеку, смотрел всякие разные подогреватели, на каких принципах они работали. И какой-то японский подогреватель с какой-то резиновой нахлобучкой: закрывался, потом давление повышалось, и она открывалась. Такой клапан. Так вроде создавалась циркуляция. Много ты литературы просмотрел, и что ценное, то и брал. Ну, и своего много добавил. Ну, и вот, получился".
   Все, что ненужное -- я отсек. Вот эти габариты громадные они тоже ни к чему были, они только во вред шли. А мной был сделан маленький подогреватель. Во-первых, его делать проще и установить проще. Он более компактный, более простой в изготовлении, в установке -- во всем получался. И вот, когда я его сделал, оказалось, что экономия то за счет его размеров и его схемы подключения. Вот в этом-то вся суть и была. А люди-то в начале, не дошло до них, в чем дело то было. А что дело то в этом и было. И вот, когда я установил его себе и стал устанавливать эти подогреватели на другие машины, обратился к другим и стал объяснять. И люди-то поняли, в чем дело, и что он работает. Я и себе сделал -- у меня он работал. Ну, а насчет Михаила-то?
   "Ну, там с буксира взяли ее. Трактор или какая-то машина. Два км от Лукиной до Дубровного. Если машиной взяли, то какой-то большой. Мы все ночевали в Дубровном. Ты тоже вроде. А машина твоя осталась в Лукиной. В Дубровном некуда было поставить машину. А с утра пришлось пешком идти туда".
   Мне пришлось раскочегаривать машину. И потом я уже мог ездить на ней. Было такое дело, помню. Ну, вот тут подробности все не упомнишь, но я знаю, что тогда-то основа и была.
   "А мне запомнилось, что-то ли в газете читал после этого, то ли по телевизору, то ли еще где-то, но, в общем, оказалось, что в то время твой подогреватель вошел в сотню лучших товаров России".
   Да.
   "А туда ведь не всякая попадет шваль".
   Ну да, я знаю, что тогда он шел именно как малогабаритный. И экономия массы, веса и ресурсов была налицо! Но дело было не за счет того, что он был уменьшенный и более экономичный, а именно за счет того, что он более рационально работал. А то, что он оказался уменьшенным -- это дополнительный, второстепенный эффект. А основа-то его была в том, что он, именно имея эту возможность уменьшения габаритов, его можно было очень удобно установить в ту часть двигателя, которая находилась ниже центра тяжести блока с жидкостью. И что эта жидкость находилась в этом месте, и она нагревалась и имела возможность подниматься вверх и циркулировать. Циркуляция, образовывалась циркуляция. И за счет нее двигатель-то и прогревался. Вот здесь вот скрытые такие возможности, а на них никто не обращал внимания. Хоть и объяснял я и рассказывал. Потом-то уже люди поняли, и почему пошло все это дело. Ну, стало работать. Тут работало не из-за того, что были меньшие габариты, а тут схема такая: и схема подключения и все такое. Все вместе было.
   Ну, я устанавливал и на другие машины.
   "Ты и с разными мощностями делал".
   Три мощности уже было.
   "И было и для больших машин. Для больших машин ты вроде тот большой приспособил, с которого начинал. Переделал его как-то. Ну, для больших машин, как у Валерки. "Урал", что ли у него был".
   Я тоже подробности не помню, я знаю, что...
   "Но он не мог прогреть такую большую машину. Но он делал так: приезжал с вечера и сразу включал подогреватель. За ночь мотор постепенно остывал. Без подогревателя мотор бы замерз за ночь, а подогреватель не давал ему сильно остыть. Вот я такое слышал. Про грузовики, если мороз не очень сильный. Даже такой подогреватель помогал".
   Короче говоря, когда я начал этот подогреватель делать, мне пришлось конструировать и навивку вот этого тэна, и изготовление тэна, дополнительно многое кое-что, все оборудование для изготовления подогревателя и всего такого. Даже отдельный цех был для подогревателя. Это в отдельное производство выделилось. Потому что к тому времени общее производство завода падало, а подогреватели все еще копошились, что-то делали.
  
  
   Глава 111. Развал завода
  
   А общее у нас не только АТЭ было, но и другие производства, другие предприятия пропадали: нерациональными они были, неправильно сделанными. И вот мы пытались их восстановить, другие производства, и наше долго производство: и с этими подогревателями, и без подогревателей. Общее как-то где-то что-то, но что-то удержалось. Я знаю, что тогда вот общее машиностроение -- все, что у нас на заводе делалось, оно не пользовалось спросом. Где-то более рационально делалось, экономичнее, и все это делалось. А вот у нас вот нигде, никуда, и до сих пор, вот если посмотреть то, другое, что делалось у нас, то все делалось нехорошо, некачественно, плохо, и оно не работало. Я знаю, что мы пытались не только подогреватель, а другие -- общие производства, -- чтобы запустить, чтобы те работали.
   У нас вообще завод разваливался по частям. Оборудования -- хлама всякого -- полно было. А хлам этот тут по репарациям оставляли. Репарации -- это оборудование, которое нам выделяла Германия. И на этом оборудовании мы могли что-то делать. А то, что это хлам всякий, и вот весь завод был у нас парализован вот этим вот всяким хламом. И мы пытались где-то что-то восстановить, какое-то оборудование, чтобы работало. Чтобы на базе того оборудования что-то могли выпускать мы. Что-то делать. И вот это очень тяжелое такое положение было.
   "Это девяностые годы были".
   Там вообще такой кризис был -- кризис любого производства. А у нас зайдешь, и вот полный завод стоял вот этого хламу разного. Старого хлама.
   "Оборудование, станки, тяжелое, всякое, дорогое".
   Старое оборудование, а оно требовало обслуживания. И вот мы попали как раз в такое положение. Это очень тяжелое было положение. И вот "перестройка" -- переналаживание, перестраивание -- это не так все просто. Кто вот касался производства, тот с этим делом общался, и тому это чувствовалось, как это на старом оборудовании делать новое. На старом оборудовании делать новое очень тяжело!
   Все эти станки -- это все хлам! Хлам! И он дорого стоил, место занимал.
  
  
   Глава 112. Новое (для всего мира) оборудование
  
   "А какой-то японский станок был не хлам, который тебе сказали скопировать".
   А тут другое дело. Это тут совсем другое направление. И совсем другое дело. Это было новое оборудование, новые изделия.
   "Новое даже для Японии?"
   Оно и для Японии и вообще новое оборудование. Новое оборудование. И для Японии, и для нас. И тут надо было... я сейчас даже слов не подберу. Я знаю, что тут надо было все это новое изготовлять. Параллельно все это двигалось: и старое восстанавливалось, оживлялось и новое. Значит, мне предложили: либо вот ты можешь поставить свое что-нибудь, придумай как вот...
   "Заливка чего-то была у тебя там или не заливка".
   Вот я сейчас я не могу тебе точно объяснить.
   "Но это еще до подогревателя было".
   Это параллельно с подогревателем.
   "Подогреватель -- он начинался".
   А тут другое дело было. А тут значит...
   "По заливке катушек, что ли. Чего-то там, каких-то станок. И он потом попал (фотография станка) в газету, готовый уже в "Тюменскую правду" вроде. Когда ты его сделал".
   Ох, Слава, я даже тут знаю. Тут все перестройка, все это такое новое дело было.
   "А почему его назвали "японским"? Черновой вариант в Японии был сделан?"
   Здесь такое дело было, что было оборудование "Лукас". Нужно было или свое придумать что-то такое. Мы запускали... За основу брали западное оборудование "Лукас". И можно было брать за основу или свое что-то придумывать...
   "С нуля".
   Или вот японское брать "Хонсин". И вот здесь я не знаю, как мне тебе объяснить, рассказать, как это здесь получилось. Мне дали задание: вот иди и сам смотри, на какой основе, что ты будешь делать. Как наш завод будет развиваться. Вот это вот устанавливай.
   "Но тебя ведь за границу вроде не отправляли, чтобы на этот станок посмотреть на этот".
   А это трудно было.
   "Или такие станки были в Союзе в штучных экземплярах?"
   Были такие, что-то подобное, близкое, что вот могли мы использовать кое-что. Я знаю, что вот мы вот... Как тяжело вот мне все это рассказывать, когда голова уже не соображает...
  
   "21.02.2016 отец умер в больнице, а последнюю запись на диктофон он сделал дома 04.02.2016 -- запись 29".
   Набор текста с диктофона окончен 26.11.2016
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оглавление

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

94

  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"