Терехов Андрей Сергеевич: другие произведения.

В девяти милях от жилища дьявола

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
Оценка: 8.81*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:

    "В девяти милях от жилища дьявола": Вера давно мечтала о душевном подарке от Германа, а получила черти-чью арабскую лирику и мертвеца. Впрочем, Веру через несколько дней эвакуируют, и город уйдет под воду, как и дома, и машины, и все вокруг.
    1 место на "Презумпции виновности-2015".
    Шорт-Лист и список лучших работ "Настоящего детектива".

    "Прощай, детка, прощай": Гвендолин в последний раз проедет по весенним улица Мак-Сентона, в последний раз пересечет порог школы и вернется домой. А вскоре пропадет без следа.
    Серебро на Золотом Кубке-2015/2016

    "Черный георгин": во время войны Фредди встречает девушку по имени Бетти Шорт. Она то пропадает, то снова появляется. Манит его, как огонь манит мотылька, а сама не подозревает, что неумолимо движется навстречу гибели.
    Бронза на Свободном творчестве 2013

В девяти милях от жилища дьявола

 []

Annotation

     "В девяти милях от жилища дьявола": Вера давно мечтала о душевном подарке от Германа, а получила черти-чью арабскую лирику и мертвеца. Впрочем, Веру через несколько дней эвакуируют, и город уйдет под воду, как и дома, и машины, и все вокруг. "Прощай, детка, прощай": Гвендолин в последний раз проедет по весенним улица Мак-Сентона, в последний раз пересечет порог школы и вернется домой. А вскоре пропадет без следа. "Черный георгин": во время войны Фредди встречает девушку по имени Бетти Шорт. Она то пропадает, то снова появляется. Манит его, как огонь манит мотылька, а сама не подозревает, что неумолимо движется навстречу гибели.


В девяти милях от жилища дьявола


     Если мы окружены крысами, значит, корабль не идет ко дну.
     Э. Хоффер

     Блаженство - спать, не видеть злобу дня,
     Не ведать свары вашей и постыдства,
     В неведении каменном забыться...
     Прохожий, тсс... не пробуждай меня!
     М. Буанарроти

     Вера не раз забывала поднять стекла у своей "шкоды", но стихи ей подбросили впервые. Что удивляло, книга пахло книгой, а под снежно-белой обложкой шелестели обыкновенные бумажные листы. Никакого подвоха, никакой гадости и размашистое "от М" на переднем форзаце. Вера ядовито улыбнулась - она мечтала о душевном подарке от Германа, а получила черти чью арабскую лирику.
     Длинная стрелка часов над Домом Союзов толкнулась в одиннадцать. Вера закрыла машину и пошагала по лужам и желтой хвое в круглосуточный магазин. Для тренировки - или по привычке - разум шифровал надписи на рекламных щитах: сегодня методом Тритемиуса. Буквы сдвигались с нормального алфавитного положения по формуле s=2p*p + 4p + 6 в зависимости от позиции в изначальном тексте. "Е" от салона красоты "Ева" превращалось в "Р", "В" в "Ч", "А" в "Г". "РЧГ".
     Правая рука мешалась и била по бедру. Вера одевала ее в черную, до локтя перчатку с белым скорпионом, умывала, как ребенка, стригла ногти на непривычно длинных аккуратных пальцах, но чужая конечность оставалась до отвращения чужой.
     Осенняя мгла наползала на каменную набережную, и асинхронно, чудно зажигались чугунные фонари. Тяжелые порывы ветра били по лицу, окутывали сыростью с беспокойного вздутого моря. От натуги скрипели дряхлые лиственницы, и хлопали на стенах рекламные афиши; водосточная труба гудела низко-низко, будто контрабас. Иногда в этом дымящемся сумраке проступали одинокие фигуры, переходили улицу и, как призраки, растворялись в сентябрьской ночи.
     Мостовая вилась над волноотбойной стеной. Краем глаза Вера видела песчаную полосу, которая рывками выбивала у моря неразличимые в полусвете водоросли и камни. Тише накатывал гул. Линия горизонта таяла в мглистой зыби: тьма неба и тьма волн сливались в бесприютную черно-синюю бездну, которую боязливо, по дуге огибал забитый плавником берег. Испуганно кричали чайки.
     За голенькими лиственницами мелькнул интернат для детей-инвалидов. Его эвакуировали в числе первых, и Вере, которая два десятка лет проходила набережную под детский смех и лепет, стало не по себе без веселых звуков. Она вспомнила, что через неделю или две эти камни под ногами, эти перламутровые окна, этот сонный город - всё - всё! - перемолотят потоки воды, и по телу пробежал озноб.
     Вера миновала открытый штоф рома, который одиноко и тоскливо посвистывал на ветру, когда почувствовала чей-то взгляд. У основания волноотбойной стены, под лестницей, шевельнулась фигура. Вера прищурилась и заметила мужчину - он полулежал на песке и забавно пританцовывал. Ее это рассмешило. Пьяный, как весь город, подумала она. Кто-то заливал тревогу, кто-то потерю дома - большинство не понимало, что еще делать до эвакуации.
     Магазин встретил Веру полупустыми рядами, а она все равно набрала полные пакеты ерунды и поневоле возвращалась на автобусе. Редкие пассажиры смотрели подозрительно, настороженно; на кабине водителя пузырилось объявление:
     "Городская транспортная система Северо-Стрелецка прекращает работу 2 октября 2014 года".
     В этом сквозило нечто фатальное, без толики надежды. Второго числа остановятся автобуса, четвертого закроют продуктовые магазины и отключат электричество, пятого - город покинет последний житель. Через неделю или две Северо-Стрелецк сметет вода.
     Вере сделалось жутко и холодно. Она не заметила, что вышла и поднялась к себе на третий этаж, пока не услышала голос соседа. Оказалось, к ней часа два назад звонил мужчина лет сорока.
     - Правда? А мы с ним трахаемся!
     Арканов смутился, и довольная Вера вошла в дверь с табличкой:
     "Коробка боли N 302
     С просьбами идите на хрен".
     Внутри она подпрыгнула от радости: Герман заходил к ней, каменный истукан сдвинулся - ур-ра!
     Квартира Веры имела вид старой, но дружелюбной особы. При первом взгляде казалось, что вот-вот из-за угла выглянет мурка и потянется, замяучит, потрется о ноги. Но кошка не появлялась, и со временем у Веры возникло жуткое ощущение близкой и голодной черной дыры, которая затаилась в этих сонных комнатах, засасывая все живое.
     Девушка в зеркале прихожей задумчиво потерла лоб и улыбнулась. Рыжеволосая (хотя виднелись темные корни), с глазами хищной птицы, с маленьким колечком в носу и шариком под тонкими губами. Сегодня она оделась в синие джинсы, черные сапоги и вязаную фиолетовую кофту, которая пахла нафталином. Вера никогда ее не застегивала. Под кофтой белела кружевная блуза под XIX век - с высоким воротником-стойкой, который скрывал шрамы на шее, - а из правого рукава, точно ядовитое жало, выглядывала затянутая в перчатку "насадка".
     Герману не нравилось, как Вера одевалась, и она не раз читала приговор в его взгляде: мол, кофта старомодна, гвоздик вызывающий. Когда это молчаливое осуждение надоело, Вера нашла еще более старомодную блузу и еще более вызывающее колечко в нос.
     Телефон не показал пропущенных вызовов, но это ничего не значило, и Вера занялась ужином. Она то и дело проверяла сотовый - пусто, пусто, пусто - пока не захотелось позвонить самой, но Вера держалась три недели и сохранила рекорд.
     К полуночи ее охватило раздражение. Мобильный дремал, по радио, "тв" и на новостных сайтах говорили только об эвакуации, о плотине. Вера выключила телефон и сходила за книгой "От М". Это было издание "Рубайат" на двух языках - творение Омара Хайяама напечатали в переводе и на фарси. Ничего интересного Вера в сборнике не увидела: милые, старозаветные четверостишья, на втором десятке которых она и заснула.

     ***

     Утром ничего не изменилось. Вера помылась левой рукой, сняла перчатку и обвела лаком желтого скорпиона на ногте безымянного пальца. Она делала так с трансплантации - сохраняла донорскую конечность в изначальном виде, будто однажды вернет ее, как арендованную машину.
     Увы, молоко скисло, и Вера испортила кофе, который с любовью сварила по турецкому рецепту. Она пнула электроплиту и в праведном гневе отправилась за возвратом - как и вчера, по набережной.
     Холодало. Сырой ветер без устали разбрасывал мусор, который больше не забирали из контейнеров. Море успокоилось и двигалось тяжело, натужно, будто у него началась одышка, вода напоминало стекло, которое, казалось, вот-вот затвердеет у берега. Вчерашняя певичка-бутылка пропала, а пьяный еще лежал под лестницей - на его подбородке переминалась чайка и с нескрываемым любопытством заглядывала в рот.
     Вере сделалось не по себе. Она остановилась и посмотрела внимательнее - ни движения, только рубашка и брюки мужчины надувались от ветра. На набережной не было ни души, Вера сказала себе "это не мое дело" и поспешила прочь.
     Двери магазина не открывалась, прилавки за окнами опустели. Вера двинула ногой по витрине и ни с чем зашагала домой. Внутри росли два противоположных чувства: раздражения и страха. На береговую линию внизу она старательно не смотрела, но у лестницы не выдержала и нашла взглядом мужчину. Он деревянной колодой валялся на песке.
     Вера поискала взглядом прохожих - никого - и, нервничая все больше, спустилась с волноотбойной стены. Под ногами захрустел песок, она приблизилась к пьяному - долговязому рыжему мужчине лет сорока: аккуратная одежда, седина на висках - и тихо позвала:
     - Эй, из нирваны?!
     Рот незнакомца полузевал-полуулыбался. Одна рука вытянулась вдоль тела, другая уперлась в песок, точно мужчина вставал. Серые глаза, мутные и впалые, не шевелились. По спине Веры пробежал холодок, она поискала пульс на ледяном, одеревенелом запястье. Безуспешно. Попробовала найти яремную вену, но биение не чувствовалось. Вера взмокла.
     - Да чтоб тебя. Блин. Блин.
     Для проверки она щупала пульс у себя, но ничего не получалось, накатывал дикий страх. Наверху по набережной шла пара, и Вера позвала, сбиваясь:
     - П-послушайте? Вы не... Тут, кажется, человек умер, я не могу найти пульс.
     Мужчина приостановился, но спутница дернула его за рукав, и оба скрылись за интернатом.
     Вера посмотрела в отчаянии на труп, собралась с мыслями и достала сотовый. Куда звонить? Она ткнула "0", "3", "вызов", и гундосый женский голос переключил на колл-центр северо-стрелецкого штаба эвакуации.
     - Йоу, Евгений, - раздалось в трубке. - Че по чем? Год рождения и фамилия.
     - Я... - Вера растерялась и на всякий случай проверила номер. - Я в скорую звонила, да-да. Я не о себе, тут человек, ну, дух испустил.
     - Че испустил?
     - Окочурился. Скапустился. Отдал Богу душу. Сыграл в ящик. Отправился в тридесятое царство. Врезал дуба. Приказал дол...
     В трубке тяжело вздохнули и сказали "Ох еперный".
     - Год, цыпа...
     Она сдержалась и не ответила на "цыпу".
     - Восемьдесят седьмой, блин, Воронцова. На Северном пляже у волноотбойной стены лежит мужчина, просто заберите его и, - Вера замялась, - ну, сделайте, что-нибудь, да-да.
     - Воронцова Вера Павловна, - в телефоне послышалось клавиатурное крещендо, - есть. Уезжаешь на пароме, 5-го в 17:30, 3 причал, не проспи, цыпа. При посадке на паром при себе иметь доку...
     - Бла-бла-бла. Вы заберете жмурика?
     Некоторое время в трубке царило молчание.
     - Это твоя родня испустила... ммм, окочурилась?
     - Нет, какой-то мужик. Вчера он танцевал, - не к месту добавила Вера.
     - Тогда оставь.
     Она растерялась и спросила едва слышно:
     - Что? Господи, вы его заберете?
     - Цыпа, ты новости смотрела?
     - Это что, социологический опрос?!
     Но Евгений уже отключился.
     Вера в раздражении уставилась на сотовый, на мертвеца. До чего же опрятно он выглядел: белая рубашка, красно-синий галстук, коричневые брюки, туфли, носки. В стороне грязным сугробом лежали вязаный свитер и пиджак - того же кофейно-клетчатого окраса. Одежда мужчине удивительно шла, будто ее шили на заказ.
     Вера не понимала, что случилось с веселым незнакомцем. Приступ? Впрочем, какая разница.
     - Мои глубочайшие извинения, - она развела руками. - Ну не мне же, в самом деле...
     Вера в нерешительности пошла к лестнице и оглянулась только на втором пролете - где в нише волноотбойной стены приютилась скамейка. Почему мужчина сел на песке? Вера решила, что он спускался с набережной, откуда не заметил лавку. Да и наверняка окосел.
     - Не ваше это дело, Вера Павловна, да-да.

     ***

     По всем каналам крутили одно и то же - причал с птичьего полета, со стороны города, с паромов. Снова и снова наезжали скорые, полиция, кто-то рыдал. В деталях показывали тела, кровь, неразбериху.
     "... давки на шестом причале погибло сорок семь и тяжело пострадали сто девять человек... благодаря оперативному руководству главврача 4 горбольницы Германа Миновича Неизвестного удалось свести число жертв до минимума... Министерство чрезвычайных ситуаций приняло решений о введении в городе военного положения до конца эвакуации..."
     Вере стало дурно. Она побрела на кухню и заварила чай, но уже через минуту о нем забыла: представила день пятого октября, когда потянется очередь на последний паром. Что случится там?
     Мысли потянулись к Герману, который проявил себя в такой ситуации, и Вера почувствовала неподдельную гордость. Воскресила в уме его лицо, которое за последнее время слегка подернулось рябью и размылось. Выглядел Герман лет на сорок: подтянутый мужчина с уверенными чертами. На лбу и в углах губ наметились морщины, смотрел он пристально, холодно, с прищуром. В минуты радости на щеках проступали ямочки, но глаза не улыбались никогда - точно у фокусника, который отвлекал зрителя, пока проворачивал трюк. Вера годами размышляла, что за трюк Герман проворачивал с ней, но так и не поняла.
     Она закурила, улыбнулась воспоминаниям и не выдержала - позвонила.
     - Говори.
     Округло и сухо, будто Герман не дышал ей в лицо горячим воздухом и не вдавливал ее тело своим в потные простыни.
     - Ты заходил?
     Вера снова против воли улыбнулась, но тут же уголки губ потянуло вниз - в динамике раздалось бесцветное "нет".
     - Не заходил? Ну ты чего?
     Ее обдало холодом, вспомнились слова соседа. Если не Герман, то?..
     - Я не помню, где ты живешь. Что с рукой? Ты делала физиотерапию?
     Вера ничего не понимала. Она бездумно подняла "насадку" и с трудом, со скрипом натянутой перчатки сжала чужие пальцы.
     Мужчина лет сорока звонил в ее дверь. Мужчина лет сорока.
     - Вера?
     - Физиотерапия? Я... нет, мне надо бежать, да-да. Я рада была слышать твой голос.
     Вера зажмурилась и сбросила вызов. Да, Герман пришивал эту руку - все нервы, сосуды и связки, - но иногда казалось, что судьба трансплантата волнует его больше, чем судьба хозяйки. А кем бы он стал без Веры, без ее изуродованного тела? Никому не известным докторишкой из никому не известного городка. Ни интервью по CNN, ни оборудования, ни поста главврача - ни-че-го. Мелкая серая жизнь.
     Она помотала головой, отгоняя раздражение. Кто же заходил? Ноги будто сами потянули к Арканову.
     - Как выглядел тот мужчина? Когда он был?
     Длиннющий, белый как смерть, рыжий. Приходил около десяти-одиннадцати, когда Вера еще гуляла.
     У нее заколотилось сердце.
     - Коричневые штаны, белая рубашка, красно-синий галстук?
     Увы, она не ошибалась.

     ***

     Соленый влажный ветер взбивал волны и песок в грязную пену. На пляж надвигался с приливом властный, монотонный гул - разрастался, разбегался по берегу и с утроенной силой вышибал эхо из волноотбойной стены.
     Вокруг тела бродили взъерошенные чайки и плаксиво выкрикивали. Вера изучала худое треугольное лицо мертвеца - кожа бледная, голубоватая - и ничего не чувствовала. Она его не знала: ни тонкого носа, ни гладко выбритого подбородка, ни близко посаженных карих глаз. Ни ушей, которые напоминали перевернутые груши.
     Вера поборола брезгливость и левой рукой обыскала труп. Ноль документов, ноль денег, узкая металлическую расческа, спички и "ТАТ" билет на две поездки. Будто набросились падальщики и склевали самое ценное.
     - Да кто же ты?
     Из пиджака Вера вытащила сигареты "Somerton", таблетки "Новодигал", жевачку "Juicy Fruit" и еще один билет (его купили в 6:10 утра) - на электропоезд от центрального вокзала до станции "Северная сортировочная". Километрах в полутора от дома Веры.
     Торговый представитель или сектант? Она пожала плечами и в замешательстве осмотрела берег. Что делать с телом?

     ***

     Улицы затопил гнилой листопад, сонно посвистывал ветер. Шестая и первая больницы не работали, так что Вера против желания поехала к Герману. Навстречу побежала бесконечная улица кафе - вся в погасшей лапше из неоновых трубок, - затем юркнула в сторону и пропала. Дома опустились ниже уровня дороги и открыли взгляду пустыри вокруг четвертой больницы. Веру пробрал озноб, на языке возник неприятный металлический привкус: от шлагбаума тянулись ряды мертвецов - под грязными, в ржавых пятнах простынями, которые трепал и сдергивал злой осенний ветер. Между трупами ходила группа врачей, поодаль тарахтел "Камаз" с брезентовым кузовом, в который как мешки с песком закидывали проверенные тела.
     Скорые до сих пор доставляли пострадавших с причала, и дальше вестибюля больницы не пускали. Левая стена (стена тщеславия, как мысленно обозвала Вера) пестрела наградами Германа и его фото с пациентами. Среди них Вера нашла себя: бледную, непричесанную, с неприкрытыми шрамами на шее и ключицах. Она смотрит на Германа, а тот, как обычно, в космос или в себя.
     Постовая медсестра не без раздражения выслушала Веру и перенаправила тело в городской крематорий.
     - Сейчас всех сжигают, моргам запретили принимать тела. Ну, или оставьте у ворот, там отвезут, как проверят.
     - А вскрытие? Или что вы там, блин, делаете?
     - В кре-ма-то-рий, - как для глупой повторила медсестра.
     Вера поморщилась от досады, вышла и набрала Германа.
     - Говори, - бесцветным голосом ответил он.
     - У тебя в больнице работает патанатом? Твои жабы меня не пускают.
     Некоторое время в трубке царило молчание, и Вера подумала, что Герман уснул.
     - Ты снова говоришь шифровками?
     - Что? Нет, это открытый текст. Я нашла труп.
     - Зачем?
     - Затем. Я нашла труп и хочу провести вскрытие. Вы, что там, спите все?
     - Крематорий.
     - Ты изде...
     - Вера, отвези тело в крематорий, затем вернись домой, поешь, соберись. Жди очереди на эвакуацию.
     - Не говори со мной как с ребенком.
     - Не веди себя как ребенок.
     Вера стиснула зубы, с силой вдавила отмену вызова и обошла территорию больницы. В корпусе прозекторского отделения ее окликнула еще одна медсестра, на что получила в ответ "иди на хрен". Веру охватило злое веселое настроение. Она изгонит этот бледный призрак сомнений, пусть только ей объяснят смерть... "Длинного". "Рыжего"? Нет, "Сомертона", как сигареты.
     Прозектору - старушке с крохотной головой, Сундуковой Лидии Михайловне, - Вера с порога заявила, что привезла тело.
     - Я не из полиции, вообще ниоткуда. Он вчера приходил ко мне, а потом, уфф, умер, а я не верю в такие совпадения. Я заплачу, просто успокойте меня и скажите, что он умер своей смертью. Хорошо? А потом я сама отвезу в чертов крематорий. Я звонила в штаб-эвакуации, но там какой-то идиот. Я просила на посту, но... Вы сделаете? Я заплачу - тысячу, две, три. Сколько?
     Вера достала кошелек и посчитала деньги.
     - С собой шестьсот пятьдесят восемь и 70 копеек, но остальное я привезу. Или перечислю. Зуб даю.
     Лицо старушки подобрело.
     - Золотце, это тебе руку Герман Минович пришивал?
     - Да-да, - буркнула Вера.
     - Ясненько. Ты миротворец?
     - Нет, - такие вопросы всегда ее напрягали. - Не миротворец.
     - Ясненько. Ясненько. Ну что... тысяч за десять я тебя успокою.
     Веру сумма ошеломила.
     - Нет. Тогда не надо, - она вспомнила лежачий танец незнакомца. - Или... Ну... Господи, я не знаю. Ладно, Бог с ним. Хорошо. Десять. Хорошо!
     - Пфф, ну тащи.
     - Сама?
     - Золотце, ты видишь здесь кого-то еще?
     Вера не без труда привезла тело и закружила вокруг стола. Разум одолевали сомнения: зачем возиться с чужим трупом, спорить, тратить такие суммы? На кой черт? Глупо. Вера уже подумывала, не остановить ли врача, когда Сундукова заметила:
     - Что-то знакомое лицо у твоего друга.
     Вера встрепенулась.
     - Он не друг. Вы его знаете?
     - Золотце, когда каждый день кого-то потрошишь, - старушка с хрустом раскрыла грудную клетку "Сомертона", - кажется, что все встречные тут побывали. Выключи тягу в соседнем кабинете, душновато.
     - Господи, у меня так же с текстами. В каждом вижу зашифрованное послание. Вот если раскодировать вашу фамилию с ключом "смерть" по таблице Виженера, то получится "ажиуво". Почти что "А ЖИВО", да-да.
     - Золотце, тяга.
     Вера выключила ее и бродила по холодной белой больнице: то порывалась зайти к Герману, то курила - а пачка таяла будто снег, - то читала в машине "Рубайи", но не понимала их смысл. Тонкий-тонкий намек, который шел с первых же строк, но никак не постигался.
     Ожидание в очереди к зубному, когда у тебя ничего не болит. Умер чужой человек, ну, какая разница? Никакой, а гнетет, свербит, почти требует.
     Около трех Сундукова позвала Веру.
     - Вещи возвращаю тебе. Материалы для лаборатории передадут через эвакуационный санпост в третью горбольницу Синего мыса. Здесь уже ничего не работает. Напиши телефон для них.
     Вера написала сотовый, и Сундукова озвучила заключение:
     - Организм, в целом, в хорошем состоянии. Внешне: развитые икроножные мышцы, как у бегуна. Деформированные из-за узкой обуви стопы. На плече - татуировка летучей мыши.
     - Военная разведка?
     - Тебе, золотце, лучше знать. Кровь прилила к голове, глотка и пищевод распухли, покрылись язвами и белым налетом. Смерть наступила между 22:00 и 24:00 вчера (Вера вздрогнула - она проходила мимо около 23:00). Причина - сердечная недостаточность. Что еще? Уфф. Имеется порок межпредсердной перегородки. ЖКТ: в желудке смешивание крови с остатками пищи. Кровь, скорее всего, из пищевода, пораженного рвотными массами. Воспаление второго отдела двенадцатиперстной кишки. Воспалены обе почки, в печени переизбыток крови в сосудах. Селезёнка превышает нормы по размерам в 3 раза. Признаки острого гастрита. Последнее, что он ел за 3-4 часа до смерти, это пирог с овощами и мясом. Аспирационный отек легких, в дыхательных путях рвотные массы. Остальное - в лаборатории. Или еще что-то? Ммм, нет, вроде бы, все.
     Вера нахмурилась. Рядом с телом и на нем не было следов рвоты. Мужчину стошнило, он нашел в себе силы умыться, но...
     - Так отчего он испустил дух?
     Сундукова предположила, что незнакомец перепил или съел "не то".
     Алкогольное отравление! Остатки задора канули в лету, навалилась лень. Вера погрузила "Сомертона" и закурила предпоследнюю в пачке сигарету. На выезде замигал датчик топлива, но он часто просыпался на подъемах, и получил в ответ лишь сардоническую гримасу.

     ***

     Вера смотрела, как мертвеца везут по бесконечному серому крематорию. Тревожно гудел вентилятор, по окнам стучал дождь. Ей вспоминался полутанец "Сомертона".
     Человек веселился и умер. Ни документов, ни кошелька, ни сумки. Незнакомец без жизненно важных вещей заглянул к Вере, порадовался и скончался. Или его ограбили?
     Билет! В 6:10 утра - по времени покупки - мужчина посетил Центральный вокзал. Приезжий оставил бы вещи в гостинице, но в здравом уме никто не поехал бы сейчас в Северо-Стрелецк. Или нашлась очень-очень-очень-очень-очень веская причина?
     Что-то шевельнулось внутри - сомнение или угрызение, - Вера остановила работников и сняла на телефон лицо "Сомертона".
     В машине она осмотрела одежду: швы ровные, этикетки неаккуратно срезали. Ничего странного, разве что костюм такого качества в Северо-Стрелецке найдется всего в двух-трех магазинах.
     Вера посидела с закрытыми глазами и решила использовать фото. Увы, в немногих, еще работающих местах незнакомца не узнали, не повезло и в отелях. Вера совсем отчаялась, когда проехала мимо вокзала и подумала о камере хранения.
     Он доживал дни в страшноватом кирпичном здании. Вечерело, и закат догорал на его верхних окнах, а дорога и одноэтажные общежития рыбзавода погружались в прохладную тень. Цеха закрылись в девяносто шестом, и еще с тех пор на одном из зданий чернели две бесконечно далекие надписи: "Мы требуем выплаты зарплат" и "Я требую счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженный".
     У дверей вокзала трепало ветром новенькие чистенькие объявления:
     "В связи с подтоплением городской канализации санузлы на территории вокзала не работают".
     "В связи с затоплением Стрелецкого тоннеля в ночь на 1 октября железнодорожное сообщение с Архангельском прекращено".
     Вере показалось, что из улицы откачали воздух. Эту ветку и автотрассу - которая тоже проходила по тоннелю - МЧС выбрало основным направлением эвакуации. Если осталась одна паромная переправа, то Вера понимала, что довело толпу на причале.

     ***

     Из шестидесяти камер хранения "занято" горело на одной. У Веры заколотилось сердце, она поискала администратора и сказала, что потеряла карточку мужа:
     - А его эвакуировали, да-да.
     - Вот как? Мы уже хотели себе забрать, - пошутил администратор. - Точно ваше-то?
     - Мамой клянусь.
     - Хотя бы скажите, что там лежит.
     Веру бросило в жар. Документы и кошелек? А если их взяли с трупа прохожие? Носки? Трусы?
     Молчание затягивалось.
     - Девушка?
     Нарядная одежда, рыжие волосы, выбритое лицо. Выбритое лицо.
     - Бритва, зубная щетка, зубная паста, полотенце, помазок для бри...
     Вера испугалась, что бритва электрическая, но администратор уже махал руками.
     - Хватит-хватит, - он открыл камеру, достал чемодан и проверил. - Забирайте.
     Внутри камеры оказался кофейного оттенка чемодан, а в нем: красный домашний халат с поясом, красные мягкие тапочки, четыре пары красных трусов (двое "семейников" и двое обычных), красная пижама, набор для бритья и электрическая отвертка. Спортивного покроя пиджак, шесть носовых платков в красно-синюю полоску, три галстука (два бежевых и один красно-синий, как на "Сомертоне"), три рубашки (две белых, одна бежевая), пластиковый мешок из прачечной, пара ножниц и один нож с кольцом на рукоятке - вся троица в самодельных ножнах из туго замотанного белого пластыря. Помазок с белыми кристаллами на ворсинках, пара светло-кофейных брюк, шарф и полотенце, зажигалка на солнечных батареях, зубная щетка, зубная паста, бритва. Алюминиевый лист со вмятинами от ножниц, четыре майки, коричневая пуговица, мыльница, чайная ложка, сломанные ножницы, бумажная катушка с нитками и иголкой и 6 карандашей, три мягких, три твердых, - один "Koh-i-Noor", остальные марки "DERWENT". В мыльнице пряталось увядшее фото Веры в венке из ромашек, - еще до армии, до взрыва, до рыжих волос и пирсинга. Как и на всех снимках выглядела она нелепо, словно ее одолел столбняк, но сейчас не смогла отвернуться: все сжималось и холодело внутри, будто из теней проступал кровавый призрак.
     Вера как во сне бросила вещи на заднее сиденье "шкоды" и машинально перебирала. В голову ничего не приходило, кроме лета в десятом классе, странных увлечений хозяина ножницами и тотальным геноцидом ярлыков.
     Чтобы отвлечься, она сравнила одежду и обувь с трупа и из чемодана - все сошлось по цветам и размерам, все было опрятно сшито, словно на заказ или из дорогого бутика.
     Через полчаса Вера знала, что 30 сентября "Сомертон" сошел с ночного (04:16) экспресса из Архангельска. После инцидента на плотине в город ехали только солдаты и МЧС-вцы, так что сотрудники запомнили приятно одетого гражданского. Он спрашивал с прибалтийским акцентом, когда откроется привокзальное кафе.
     В 6:10 утра "Сомертон" купил в кассе билет до Северной сортировочной, но на электричку в 11:07 опоздал - последнее тоже видели. Раззавтракался в кафе? Заболтался со знакомым? Приводил себя в порядок? Ведь лицо было чистое, как если бы "Сомертон" брился с утра. Вера утвердилась в этой идее, когда вспомнила объявление о туалетах.
     Либо мужчина побрился в поезде (что маловероятно, щетина отросла бы с ночи), либо чересчур долго искал общественный туалет. Вера позвонила в штаб эвакуации и узнала, что в 30-го вода поднялась в центре и на юго-востоке. Получалось, у вокзала "Сомертон" не попал в уборную. А где?
     Вера вытолкалась на улицу и нашла взглядом автобусные остановки. "Девятый" и "сорок восьмой" ходили в другие части города, а вот "двенадцатый" Вера не помнила и проверила - и маршрут, и билет "Сомертона". На турникете она узнала, что ТАТ использовали, а у водителя - что конечная прячется метрах в двухстах от места, где лежало тело. Вера удивилась: знак там не повесили, и ничто не говорило о существовании остановки.
     Незнакомец явился в город, оставил вещи в камере хранения, опоздал на электричку и поехал автобусом. Не к Вере, нет, она до семи колобродила дома и услышала бы звонок. Так куда отправился "Сомертон"? Для кого намывался? Женщины?
     У Веры заломило виски, а вопросы все лезли и лезли в голову.
     Где карточка от камеры хранения? Где деньги и документы? Если труп обобрали на пляже, то почему не пришли за чемоданом?
     Или пришли, но взяли главное?
     Она поехала домой, но на очередном повороте засигналило о нехватке топлива, "шкода" покудахтала и заглохла.
     - Да твою же налево.
     В районе не нашлось ни одной заправки, и Вера в растерянности вернулась к машине. Воздух темнел, меж домами наливались сизые тени; холодало.
     Она потерянно перебирала в телефоне - кому бы позвонить? - пока не наткнулась на имя Германа и не вдавила с силой, с раздражением кнопку.
     - Говори.
     О, Господи! Опять это холодное, черствое, обидное слово. Вере пожалела о звонке и молча держала сотовый - у нее не хватало сил ни ответить, ни отменить вызов.
     - Вера, чего ты хочешь?
     Вера подумала, что замечательно было бы поесть, умыться и найти бензин. И зашифровать имя Герман - методом Хилла с ключом "идиот".
     - Вера, я не...
     Она хотела это сказать, но затем ее прорвало будто Стрелецкую плотину:
     - Не бзди. Я коротко. Я очень долго ждала такого... ну, чувства. Думала, что оно случилось давно, а, нет, только сейчас. Я охрененно тебе, блин, благодарна за это чувство, хоть оно и без ответа. Так что сейчас я хочу просто переспать.
     Тишина. Тишина. Ти-ши...
     - А может быть, ответ есть, только в ином виде?

     ***

     Под ноги, на лицо и плечи ложились мягкие бурые листья. В ушах порывами взревывал ветер. Вера бродила по парковке и докуривала последнюю сигарету, пока Герман оформлял номер в гостевом доме. Ее колотило от волнения, предвкушения, опасений - от того вала, оползня эмоций, который обрушился с первой секунды встречи.
     Она опять сдалась, ну что такое? И снова сходишь с ума, и снова эта ерунда с домами - когда Герман избегает квартиру Веры, а к себе не зовет. То ли у него там жена, то ли дети, которые тихими мороками тянутся из прошлых дней.
     Внизу синела бухта Северо-Стрелецка, вереницей уплывали паромы, похожие на перезрелые белые огурцы. За автострадой тянулся к небу лес, а над ним, над туманом и солнцем дыбилась, словно мертвое языческое божество, плотина ГЭС. Даже отсюда Вера видела змеистую трещину, которая делила бетонную стену на две хрупкие половинки.
     Сигарета иссякла, и Вера дошла до своей машины - за пачкой "Сомертона". Краем глаза она заметила движение и увидела, как от плотины отделился пласт и медленно соскальзывает, разбрасывая по ущельям зловещее эхо.
     Вере сделалось жутко и холодно. Она замерла в ужасе, что сквозь бетон вот-вот хлынет вода, и лихорадочно думала, куда бежать, где спасаться.
     Минуты шли, ничего не происходило. Страх скрутил живот и понемногу отпускал. Вера нашарила дрожащими руками зажигалку и открыла пачку незнакомца. Кроме одной, сигареты торчали вверх ногами и представляли явно другую марку.
     Она изучала странную композицию, пока чья-то рука не обняла Веру за ребра. Смуглая мужская рука в пятнах белой краски.
     Вера напряглась, но затем прижалась спиной, словно заработал невидимый магнит. Словно этот человек, что имел такую огромную, непостижимую власть над Верой, затянул вокруг ее шеи поводок.
     - Господи, я совсем закурилась, самой противно. Ты пациентов красил?
     Герман не отвечал, но Вера чувствовала на затылке его дыхание.
     - Смотри, новая загадка моего трупа, да-да.
     Она протянула сигареты.
     - Мертвое мертвым, - послышался равнодушный ответ. - Не занимайся ерундой.
     Вера обернулась. В уголках глаз и губ Германа витала тень улыбки - будто он разгадал тайну опрокинутой пачки. Вера не в первый раз ощущала, что Герман считает себя умнее. Ведь он нейрохирург мирового масштаба, а она бывший солдат с чужой рукой, титановой ключицей, винтами в ребрах и шрамами, шрамами, шрамами. Человек без образования, без здоровья, без будущего.
     Они сойдутся на пару недель-месяцев, и Герман приласкает ее с вежливым и равнодушным видом, а она изобразит, что все ее устраивает, пока снова - снова! снова! - не выкинет в прибой дремлющий без звонков телефон.
     Пока порочный круг не замкнется намертво.

     ***

     Вера проснулась от удара: свалилась с кровати и лежала на полу голышом. В голову пришло, что Герман увидит шрамы, и она быстро укуталась в простыню.
     - Ты где? Ты уже кушал?
     За окном моросило. Не виднелось ни Германа, ни перчатки - первое расстраивало, второе пугало. Все объяснила куцая записка:
     "Рефлексы низкие. Занимайся с рукой, такой шанс выпадает раз в жизни.
     Номер оплачен до 12, но хозяев эвакуировали утром, никто не следит".
     Вера без удовольствия осмотрела "насадку" - желтый скорпион на ногте немного стерся - и в странном настроении оделась.
     Шанс! Чем чаще Герман повторял это в разнокалиберных вариациях ("ты вытянула выигрышный билет", "такое ре-е-едкое совпадение антигенов" "ты словно получила вторую жизнь"), тем больше Вера злилась. А сколько шансов оказаться на пути ударной волны?
     Часы на телефоне еще не доползли до девяти, и Вера принесла из машины "Рубайат": лежала, читала, пила холодный кофе, который они с Германом заварили в бутылке минералки. По окнам грохали редкие капли, но в номере царили духота и тишина, точно в обитой войлоком палате для душевнобольных.
     К середине книги Вера начала понимать, что за подтекст чудился ей: нечто вроде "живи счастливым, не жалей о смерти". Сначала это нравилось, но второй смысл чуть преобладал, и появилось мимолетное, но неприятное чувство, будто персидский поэт подталкивает к самоубийству.
     - Иди на хрен.
     Вера попробовала включить телевизор, но электричества не было, и она посмотрела новости в телефоне:
     "...несколько попыток инъецировать наиболее опасные трещины в контакте бетона плотины и ее основания с помощью эпоксидного состава завершились удачей. Тем не менее МЧС продолжает поэтапную эвакуацию Северо-Стрелецка и близлежащих деревень. Обстановка в городе оценивается как напряженная, для предотвращения стычек между населением введен батальон 70 мотострелковой бригады. От электричества отключены семь районов из двенадцати, сообщается о перебоях с водоснабжением".
     Последнее рассмешило Веру - настолько казалось невероятным и глупым умереть от жажды перед наводнением.

     ***

     Герман слил в "шкоду" половину бака, но значок топлива злорадно подмигивал, и Вера покружила по окраине в поисках заправок. Увы, открытых не нашлось, как и большинства жителей. В разбитых шинами лужах искажались безмолвные дома и опрокинутое небо: зловещий городской вакуум.
     О мертвеце с пляжа Вера не думала, последняя ночь сделала неприятную находку далекой и зыбкой. И все было бы замечательно, если бы у подъезда не позвонили из лаборатории:
     - Ну, так в крови и моче токсическая доза дигоксина, но от такой обычно не умирают.
     - Это, блин, что? Яд?
     - Нет, лекарство для сердечников. Содержание алкоголя в крови 2,2 промилле.
     - Это много.
     - Да, изрядно, но и от этого редко умирают, а вот алкоголь и дигоксин вместе вполне убийственны. Если хочешь жить, такой коктейль не принимаешь. Плюс у вашего человечка метастазы в образцах печени, почек и селезенки. Выводы делайте сами.
     Вера удивилась.
     - Он же выглядел как спортсмен. Постойте, а какого хрена на вскрытии ничего не сказали?
     - Ну, так все зависит от организма. И врача. Куда вам выслать результаты?

     ***

     Вера вошла в свою "коробку боли", где обнаружила, что электричества и воды нет, а под холодильником натекла пахучая лужа. Она убралась, поела, принесла из машины вещи "Сомертона" и разложила на полу: у двери "пляжные", у стены - из чемодана.
     В глаза бросилась яркая упаковка таблеток, и Вера достала инструкцию.
     - ... сердечный гликозид... действующее вещество дигоксин... передозировка: тошнота, рвота, диарея, боль в животе, некроз кишечника, желудочковая пароксизмальная тахикардия, желудочковая экстрасистолия (часто политопная или бигеминия), узловая тахикардия, синоатриальная блокада, мерцание и трепетание предсердий, AV блокада... спутанность сознания... снижение остроты зрения, окрашивание видимых предметов в желто-зеленый цвет, мелькание "мушек" перед глазами, восприятие предметов в уменьшенном или увеличенном виде...
     Она перечитала - нет, взгляд не обманывал. "Если хочешь жить, такой коктейль не принимают". Вера помотала головой и осмотрела другие вещи.
     Из засоленных манжет бежевых брюк - близнецов тех, что с трупа, - высыпался песок, а из кармана - 6 рублей. Вере показалось это странным, точно вселенная непостижимым образом перепутала вещи: грязь и деньги были к месту в одежде с пляжа.
     Дальше - больше: на подкладке чемоданных брюк нашлась непонятная метка "Лацити", как и на мешке из химчистки (без последней "и"), на одной майке и красно-синем галстуке.
     Вера почувствовала озноб и на миг остановилась. Почему "Сомертон" срезал не все бирки? Чтобы его не узнали? Или ярлыки уничтожал не хозяин, а человек, который забрал документы и карточку от камеры хранения? Тогда он оставил бы ложные следы. Или он рассеянный?
     На белой "чемоданной" рубашке оставался ярлык изготовителя, что добавляло подозрений.
     Вера изучила брюки - на этот раз с пляжа. Ничего. Чистые, аккуратные, чуть мятые. Или? Вера зацепилась ногтем за грубые швы в кармане, вывернула его и обнаружила мешочек, подшитый внутрь. Сердце заколотилось у горла. Вера рванула нитки руками, надкусила, и на свет появился огрызок бумаги с фразой: "Raftand-o ravim".
     Вера испуганно посмотрела на "Рубайат", который подбросили в машину 30-го, когда заходил незнакомец. Она медленно, недоверчиво подошла к книге и полистала ее в поисках неполного фрагмента. Тот приютился на 220-ой странице, где "Сомертон" вырезал из персидского варианта слова "уходили и уходим".
     Anan ke kohan bovand-o anan ke nov-and,
     Har yek pey-ye yekdigar yekayek bešavand.
     V-in molk-e jahan be kas namanad javid,
     Raftand-o ravim-o baz ayand-o ravand.

     Рядом - карандашом, легким, разгонистым почерком написали:
     ICRBFSUSKWVUVYOPVWHVDRNEZDPLRZ
     MLIAOI (шесть букв зачеркнуты)
     OIKCXRTVCRLGWLRWQWRQSXMWHKVKZTZROR
     YGVRWHSPUDPEOPSUOOAEDHNSNRLGMGPANETP(последние шесть букв зачеркнуты)
     LSFELSLBUUISZCXNLAPYFKSCLOEYO
     963-515-22-38.
     Вера бездумно разглядывала тарабарщину, затем достала мобильный и набрала номер.

     ***

     Его хозяйку звали Жанна Игнатовна Лист. Молодость ее отцвела, но женщина храбро сражалась со временем: ухаживала за собой и аккуратно заменяла очарование юности элегантностью. Дом Жанны нашелся в двух улицах от Веры и метрах в семистах от места обнаружения "Сомертона".
     Когда Вера пришла, в квартире пульсировал жуткий скандал.
     - ... я тебя предупреждаю! - звенел баритон из соседней комнаты. Жанна вздергивала брови и просила мужа успокоиться. Веру она угостила чаем и слоеным пирогом с овощами и мясом, который на вкус весьма-весьма перележал. Вера подумала, что не хватало еще отравиться и пропустить эвакуацию, но решила поесть впрок. В мыслях вспыхнул неуловимый образ, дежавю со слоеным пирогом - вспыхнул и, как назло, потух.
     Наконец появились мужчина, который неприветливо взглянул на Веру и повернулся к жене.
     - Я узнаю, что ты... что ты крутишь с кем, если я узнаю... ты Сашку больше не увидишь, ты света белого не увидишь! Будешь покупать свою дребедень на зарплату медсестры, посмотрю, как ты запоешь!
     - Па-ап, у меня пузико болит.
     Из комнаты выполз мальчишка: сморщил мордашку и потер живот.
     Вера пожалела, что не умеет растворяться в воздухе.
     - Жанна Игнатовна, я, блин, зайду позже?
     - Да нет уж! - огрызнулся мужчина. - Оставайтесь. Ей чужие всегда интереснее, чем семья. Я тебя предупреждаю! Ты поняла?
     Жанна тяжело вздохнула и повернулась к Вере.
     - Так что ты хотела спросить? И почему это нельзя было по телефону?
     Вера нерешительно достала посмертное фото "Сомертона" и протянула хозяйке.
     - Извините, вы знаете его?
     Мужчина подошел ближе. Жанна молчала некоторое время, на ее скулах выступили желваки.
     - Нет, - она нарочито повернулась к мужу, словно отвечала на допросе, - кто это?
     Вера обрисовала последние дни, показала страницу с абракадаброй, но Жанна качнула головой.
     - Нет, тут я ничем не смогу помочь. Не понимаю, зачем там наш номер. Хотя я когда-то дарила такую книгу. Да, именно такое издание "Рубайат".
     Жанна снова демонстративно посмотрела на мужа, на что он желчно оскалился.
     - Дарили? - изумилась Вера. - Господи, кому?
     - Своему... другу. Очень давно, он был военным летчиком, постоянно переезжал, и нам пришлось расстаться. Да, я и подарила со смыслом - чтобы мы оба не жалели о разлуке, а радовались тому, что у нас было. Но это было очень давно, да и выглядел он по-другому. Нет, это не он.
     Вера спросила, остались ли у Жанны контакты офицера. Та на минуту задумалась, затем ушла в комнату и вернулась с бумажкой. Все это время муж прожигал Веру ненавидящим взглядом.
     - Здесь его последний номер, но это было много лет назад. И он все время переезжал.
     Что-то грустное прозвучало в последних словах. Вера поблагодарила хозяйку и направилась к двери. В коридоре она заметила фото, где Жанна и ее муж обнимали барышню со скрипкой. Девушка кривлялась, но смотрелась хорошо - несмотря на странные уши, непропорционально широкие сверху, и улыбку без двух резцов.
     Внимание Веры зацепило желтоватое пятнышко, но она дернула головой и вышла.
     Лужи на улицах выросли, хотя дождь не шел; под ногами бежали ручейки. Вера набрала номер летчика, откуда ее направили на другой адрес, а там на еще один и еще, и еще, и еще - пока усталый мужской голос не заявил, что вполне себе жив, что, да, книгу получал и хранил до того, как ее попросил один следователь.
     - Кажется, Житов. Зачем? Он не уточнял, а мне не до того было. А как Марианна?
     - Кто, блин?
     - Дочка Жанны.
     "От М". От Марианны?
     Тело будто пронзил заряд тока. Вера вспомнила фото девушки и ту деталь, которая сначала ускользнула от разума: на правом безымянном пальце скрипачки желтел скорпион.

     ***

     Сердце вышибало ребра изнутри, в ушах гудело.
     Вера машинально добрела до волноотбойной стены и опустилась на песок, который не сохранил ни следа "Сомертона". Она сидела несколько минут, собираясь с мыслями, затем сняла перчатку с чужой - такой чужой сейчас - руки и стерла остатки желтого лака. Хотелось одного: вцепиться в линию шва у локтя и содрать с себя это инородное тело. Мертвое, незнакомое.
     Было сыро и холодно, на горизонте затягивало в зыбкую кровавую даль заката брюхастые облака. Неприветливое море с шипением рыло берег, и могучие валы катили друг за другом, словно по конвейерной ленте - чтобы под конец с грохотом и хрипом швырнуть в лицо Веры облако водяной пыли. По берегу косолапо брела чайка с переломанным крылом и попискивала слабым голосом.
     До дома Жанны - 11 минут, до своего - 4. Все близко, и женщина соврала, но, даже если незнакомец брился ради нее, он не сидел там целый день. У Жанны ревнивый муж и ребенок. Нет, они встретились на улице, за 2-3 часа до смерти "Сомертона" - тот съел пирог, напился или уже был пьян.
     Пирог! Вера вспомнила, чем кормила ее Жанна, и похолодела: а если дигоксин положили в начинку?
     Нет, глупость, Жанне незачем травить незнакомую девушку. Глупость!
     "Сомертон" сильно выпил (что так выбило из колеи? Болезнь?), его вырвало. Он нашел силы, чтобы умыться, заглянул к Вере и не застал ее. Кинул книгу, вернулся на пляж. Чувствовал он себя ужасно - иначе нельзя , если перебрал и проглотил несовместимое с алкоголем лекарство, - но, когда Вера шла по набережной, "Сомертон" весело пританцовывал на песке.
     Смешной обреченный человечек. Когда он принял дигоксин? Зачем?
     В кармане завибрировал телефон, и Вера механически приняла вызов. Она чувствовала, что это Герман, но ошиблась:
     - Золотце, Сундукова. Я тогда все не могла вспомнить, что забыла, а-а теперь вот и вспомнила: у твоего друга врожденная недодача двух резцов. И необычная ушная раковина: когда челнок, это верхняя половина, больше чаши, это нижняя половина. Это вообще мелочь, но такое встречается всего у процента жителей земли. Хотела очистить совесть. К смерти этот никак не относится, но встречается и правда редко. На своем веку я сама видел всего раз. Да, у молодой девочки, вроде тебя, золотце.
     У Веры потяжелело во рту, даже интонацию вопроса она не сумела передать:
     - А вы, блин, помните, как ее звали.
     - Ну ты что, я уже старенькая. Хотя фамилию помню, да, как художника - Лист.
     Вера дико захохотала, будто прорвала тугой, толстокожий кокон.
     - Золотце?
     - То есть, с вероятностью 99% они родственники? Да-да?
     - И два альбиноса будут родственники? Вероятность есть, но... хотя у нее тоже, кажется, был порок межпредсердной перегородки.
     - Отчего она умерла?
     - Сейчас-сейчас. Вспомню. Сердечная недостаточность на фоне неправильной дозировки препарата, хотя следователь, который приходил ко мне, подозревал самоубийство. Какая-то у нее несладкая была жизнь. Да. Хотя? Хотя, если вспомнить, еще какой-то похожий на твоего друга ходил тогда и про эту девушку по больнице спрашивал. В такой шляпе, как в пятидесятые носили. Я подумала, что он тоже следо...
     - Господи! - Вере захотелось поколотить старушку, - когда?
     - Месяца три-четыре назад. Я еще удивилась, ведь та девочка давно умерла. Ну, золотце, дальше сама себя успокаивай.
     Вера потерла лицо, она ничего не соображала, и пошла к дому. Улицы тонули в воде по тротуары, пахло нечистотами и гнилью. Вера обходила, как могла, глубокие места, но к подъезду добралась мокрая по колено, усталая и злая. Город, очевидно, затапливало не от плотины, а снизу, чего в МЧС не ожидали.
     В квартире было глухо и зябко. У Веры засосало в желудке, и она недобрым словом помянула пирог Жанны.
     Почему "Сомертон" столько выпил? Узнал, что у него родилась дочь, когда та уже умерла? Покончила с собой?
     Нет, "Сомертон" знал о Марианне, если приходил в больницу. Он не смирился с ее смертью и искал причину, искал, пока... что?
     Вера открыла интернет-браузер в телефоне и ввела "Марианна Лист, смерть".
     "... юная скрипачка скоропостижно скончалась от сердечной недостаточности. Полиция изучает версию самоубийства... серия проигранных конкурсов... погиб молодой человек... на груди девушки лежали персидские стихи..."
     "... свидетель по делу Марианны Лист, найдена в ванне со вскрытыми венами..."
     "... Михаил Житов, следователь по делу Марианны Лист, был найден мертвым у набережной Горчакова. На его груди лежал сборник стихов Омара Хайяма. Полиция предполагает ритуальное самоубийство..."
     Веру замутило, бросило в пот. Хотелось воды, но кран только урчал и цедил мутные капли. Проклятые "Рубайи" могильным камнем лежали на столе и будто дышали, исходили злом.
     Вера достала бумажку с номером Жанны и набором букв. Сомертон написал это и кинул в машину Веры. Зачем? Заразить суицидальным вирусом?
     Вспомнился забавный танец незнакомца. Странное веселье человека, который пережил свою дочь, который знает - не мог не знать, - что век его недолог, что чужая девушка носит руку его ребенка.
     Вера открыла форточку - хотелось свежего воздуха, - но потянуло сыростью, тленом, дышалось тяжело.
     А если мужчина не танцевал? Если в ту самую минуту он умирал и начались судороги? Веру охватил потусторонний ужас, она вскочила со стула, стиснула виски. Позови на помощь, и незнакомец бы выжил. Так? Но кто знал?
     Вера заметалась по комнате, снова прочитала непонятный текст. Что это? Сообщение? Шифр? Если да, то частота появления букв отличалась от естественной. Вера боролась некоторое время с темным, голодным любопытством внутри себя, но не выдержала - подсчитала число букв и повторений. Напечатала в телефоне случайный текст такого же размера и сравнила частоты в записи и в мобильном: они изрядно отличались.
     - Ладно, мамой клянусь, ты что-то хотел сообщить. Что?
     Вера посмотрел тупым взглядом на код. "Сомертон" боялся кого-то и применил шифровку. Кого? Какую? Не мудреную, иначе идея сообщения теряла смысл. Вера проверила варианты простого сдвига, когда буквы алфавита перемещались на несколько шагов: А становилась E, B - F и так далее. Вера написала в столбец 26 вариантов для первого слова из кода, но ничего понятного не увидела.
     В голову пришло, что "Сомертон" использовал кодовое слово, которое зашил в карман. Она попробовала шифры Плейфера и Виженера. Отбросила Бэкона - он удлинял сообщение в несколько раз, а оно и так выходило куцым. Наконец, метод Хилла, который искренне ненавидела из-за операций с матрицами. Ничего. Использовала ключи "Vera", "Maryanna", "Janna" - с тем же нулевым эффектом.
     К трем ночи, обессиленная, Вера рухнула на кровать и задремала. Ей снились "Рубайи": они наплывали друг на друга и переплетались в колючую проволоку, а Вера пробиралась сквозь этот шипастый, раздирающий до крови лес. Среди четверостиший мелькало сообщение "Сомертона". Вера удивилась, до чего оно похоже на них, но буквы оплели правую руку - правую руку Марианны, - и с резью ввинтились в кость.
     От этой боли Вера проснулась. Несколько минут прошли в муторном полузабытьи, но дольше она не выдержала: тяжело поднялась и, натыкаясь на косяки, на стулья, побрела за лекарством. По комнате гулял ледяной сквозняк и рвал календарные листья; от холода кожа покрылась цыпками.
     Вера выдавила из пачки две таблетки "Нурофена", когда сон окончательно сошел и обожгло понимание: болела иная рука. Та, которую оторвало, как отрывают кусочек от булки. Та, что осталась в госпитале, в пепле или еще черти где.
     Вера медленно-медленно вдохнула носом и убрала таблетки. Закрыла окно, за которым светилась во мраке бледная, точно утопленница, высотка на берегу. Подъезды ее уступами спускались к волноотбойной стене, отчего чудилось, будто угловатое бетонное тело сползает в воду.
     Вере нестерпимо хотелось человеческих голосов. Она коченелыми, непослушными пальцами стала включать радио по всей квартире. Музыка? Ведущие? Новости? Нет, шипение и треск. Боль из призрачной конечности накатывала волнами и эхом пульсировала в затылке. Веру, несмотря на холод, бросило в пот. Она стиснула зубы от особенно мучительного приступа да так и застыла - посреди квартиры, замурованная в стене белого шума. Невидимые тиски раздавливали и дробили невидимые кости, Вера схватила затянутую в черную кожу руку другой, здоровой, и впилась ногтями - зверски, до онемения, чтобы заглушить призрачную резь. Но нейрональные всплески глохли на пути, и до разума доходили лишь робкие отголоски. Вера не выдержала и заплакала - от боли, страха, от обиды, что Герман не рядом. Не обнимет, не погладит ее по голове - ибо квартира пуста и дом пуст, призрачно, мертвенно-пуст, огромный для Северо-Стрелецка 22-этажный дом с сердцем из никелированной лифтовой шахты.

     ***

     Вера кругами ходила по комнате и баюкала несуществующую руку. Взгляд то и дело цеплялся за "Рубайи". Что-то неправильное, нездоровое проступало в этом мертвенно-белом прямоугольнике. Казалось, грязноватые участки обложки складываются в черты лица - глаза, нос, рот, - на которое туго, до невозможности вдохнуть, натянули простыню.
     Веру передернуло. Она мысленно шагнула к окну и вышвырнула неприятную книгу прочь - в темную воду у подъезда, - но в реальности так и не шевельнулась. Ей вспомнился сон, где строчки наползали друг на друга. Что, если ключом служило не одно слово, а все четверостишье? Что, если так? Выбросить зачеркнутые буквы - и сообщение сравняется по длине со стихотворением, как в методе Виженера и Бофора. У Веры заколотилось сердце, она неохотно переписала новый ключ в одну строку и подобрала первую букву по квадрату Виженера: I. Затем А. С. Р. Нет! Пусто.
     Вера глубоко вздохнула и перепроверила символы. I. A. M! Идиотка! Перепутала столбцы в таблице. Вера сглотнула и - ей хотелось чего-то значительного, победного - назло боли щелкнула пальцами правой руки. Вышло неуклюже и слабо.
     Прошло двадцать минут: в голове грохотал пульс, строчки сливались. Вера часто путалась, возвращалась назад и выверяла - пока не находила ошибку, а буквы, будто дрожжи, не разрастались в слова:
     iprovokedwithdocsihidedampulew
     hitetherethisbookwasonmydaughterbo
     dyifiwilldiebookownerhaskilled
     usallfindunknownmaryshelltell
     (я спровоцировал документами и спрятал там белую ампулу эта книга была на теперь моей дочери если я мертв владелец книги убил нас всех найди неизвестную машу она объяснит)
     - На хрен неизвестная Маша? И белая ампула?
     Вера перечитала текст, прошлась по комнате и мысленно восстановила последние дни "Сомертона".
     Он приехал 30-го: не нашел уборную и пропустил электричку. На автобусе добрался до Северного пляжа: умылся, побрился - у моря, это объясняло брюки с песком и белые кристаллы на помазке. Испачкался, переодел грязные штаны, выпил для храбрости и попрощался с Жанной, чего она наверняка еще не осознала. Нашил секретный карман, подбросил Вере книгу. У "Сомертона" оставалось три часа на... на встречу с убийцей?
     Веру передернуло. Она догадывалась и раньше, что "Сомертон" не поверил в три суицида (поэтому и расспрашивал людей в больнице). Судя по шифровке, он обнаружил возможного преступника, но без прямых доказательств решил его спровоцировать. "Сомертону" и так мало оставалось - терять нечего. Он договорился о встрече на берегу, где собирался показать свои записи о трех смертях, но прежде спрятал в бумагах "белую" ампулу. Видимо, с краской, которая выплескивается при открытии папки.
     До самого конца "Сомертон" не был уверен в своей правоте (иначе головы ломало бы официальное следствие). Около девяти вечера он пришел к набережной, где увидел преступника с выпивкой (не с той ли поющей бутылкой?). Убийца предложил спиртное, якобы из-за тяжелого разговора, и "Сомертон" понял, что в бутылке яд. Некоторое время он молча смотрел на собеседника: несмотря на смертельный диагноз, "Сомертону" было страшно, не могло не быть. Отравитель засомневался в своем плане, но жертва глотнула отраву и показала записи. "Невинная овечка" делала вид, что не знает личность преступника, иногда прикладывалась к бутылке - пока смесь не подействовала, и "Сомертона" не замутило. Живот скрутила резкая боль, сердце забилось, будто бешеное. Он извинился и пошел к воде, его стошнило. "Сомертон" умылся, но сил подняться не было. Он сел на песок, ноги дрожали, начинались судороги. Предметы расплывались, разрастались, окрашивались в отвратительные желто-зеленые цвета. Все, что "Сомертон" видел - это кислотное море, которое вставало над ним, за ним, вокруг него. Гремящее, шипящее божество, которое оглушило и подавило последнюю волю человека. Все, что "Сомертон" чувствовал - давящую боль в груди, которая нарастала, как звук сирены. Его словно замуровало в пыточной коробке, его трясло, колотило, душило ледяным ужасом. "Сомертон" понимал, что умирает, но все-таки улыбнулся - поверил, что накажет убийцу дочери. Эту полурадость-полугримасу и увидела Вера первого октября.
     Убийца наблюдал агонию издали. Он заметил Веру - это его взгляд она почувствовала, "Сомертон" уже не видел реальный мир - дождался ее ухода, обыскал труп и забрал документы с ампулой, паспорт, кошелек, карточку от камеры хранения, бутылку. Срезал ярлыки с одежды - наверное, они указывали на страну, из которой явился "Сомертон", и упростили бы опознание. После отравитель поехал на вокзал, где выпотрошил чемодан и забрал опасные для себя вещи. Опять срезал бирки, кроме тех, что вели в ложном направлении. Выпивку с дигоксином вылил, бутылку разбил - наверняка в другом конце города. Документы и кошелек сжег. Хотел уничтожить и папку, но в последний момент преступника одолело любопытство или гордыня, и он открыл записи. Ампула взорвалась, убийцу оросило краской. Одежду он выкинул, но еще пару дней на коже белели обвинительные пятна.
     Если бы не эвакуация, делом бы занялась полиция, и убийцу нашли: городок маленький, километров пятнадцать в поперечнике. Девять миль.
     И где-то тут неизвестная Маша. Мария. Мария Неизвестная.
     "От М".
     Веру повело в сторону. Она схватилась за столешницу, чтобы не упасть, и пару минут приходила в себя. Затем набрала одеревенелыми пальцами колл-центр эвакуации: сказала, что потеряла знакомую Марию Неизвестную.
     - Я не знаю ее мобильный. Вы не поможете? Наверняка у вас все жители в базе? Просто узнать, что с ней все в порядке, да-да.
     - 8 914 277 74 67.
     Вера сглотнула и набрала номер. Никто не отвечал. Вера сбросила, потерла виски и позвонила снова. Гудок. Гудок.
     - Господи, как в Кремле! Что? - ответил женский голос.
     - Здравствуйте, - Вера с трудом выговаривала слова, будто губы залепили скотчем. - Послушайте, это странно, но у меня, кажется, ваша книга. О, Господи... стихи Омара Хайяма. Вы кому-нибудь отдавали ее?
     - Ох... Ну да. Подарила на развод бывшему мужу. Герману. А что?
     У Веры онемел язык, она не смогла бы ответить, и думала, как эти "Рубайи" оказались на теле Марианны.
     - Алло? А почему вы спрашиваете? Алло?
     Вере представился Герман. Его печоринские холодные глаза, которые никогда не улыбались, его рука в пятнах белой, как саван, краски.
     "Такой шанс выпадает раз в жизни".
     "Такое редкое совпадение антигенов".
     "Ты словно получила вторую жизнь".

     ***

     Она тихо поднялась из-за стола и потерла онемелые щеки. Оделась - механически, точно заводная кукла, - выключила из розеток приборы и закрыла на два замка дверь.
     Город, темный и холодный, город, мертвый и сырой, с хлюпаньем принял Веру в свою подводную могилу. На стенах домов волнами двигались блики лунного света, от пляжа доносилось астматическое дыхание моря.
     Вера не запомнила, как и сколько добиралась до причала. Секунду? Час? Глаза вдруг заболели от ядовитого света прожекторов, в котором проступили фантомные силуэты беженцев. Резко, будто повернули регулятор громкости, ударил по ушам шум толпы и моторов. Мужской голос из динамика на столбе привызывал сохранять спокойствие и держать детей за руки, но в контексте последних дней это звучало не руководством к действию, а жестокой насмешкой.
     - Тут есть журналисты? - спросила Вера у санитара, который спешил мимо. Она удивилась ледяному спокойствию собственного голоса. - Журналисты, да-да.
     - Едят. Посмотрите у палатки раздачи еды. Зачем вам эти падальщики?
     - Хреновы, блин, новости.
     - Ко...
     Санитар еще говорил, но Вера пошагала дальше. Она напряглась и неумело, слабо - как в прошлый раз - щелкнула пальцами Марианны. Было в этом что-то дикое, жуткое, но через пару метров Вера не удержалась и повторила фокус. Все же никто так не умел, а она научилась.

     ***
     Рассказ основан на деле "Таман Шуд", возбужденном в пятидесятых годах XX века по факту обнаружения на пляже Сомертон австралийского города Аделаида человека, чья личность и причина смерти не раскрыты до сих пор.

     Посмертное фото неизвестного

 []

     Место, где его видели живым накануне смерти

 []

Прощай, детка, прощай


     Давайте жить так, чтобы даже гробовщик оплакивал нашу кончину.
     М. Твен

     Последуем за желтым "Бьюиком" Гвендолин по утренним улицам Мак-Сентона 1977 года. Слышите, как ровно, утробно рычит мотор? О, что за звуки! Сядьте на пассажирское сиденье, в теплый апрельский свет, который делает Гвендолин особенно хорошенькой. Золотые блики от волн оросительного канала играют на ее щеке, ветер ерошит длинные волосы. Как видите, она не любит причесываться, но обожает быструю езду.
     Вот и сейчас: девушка лихо, юзом, сворачивает на аллею из пальм, которая ведет в "Магазин письменных принадлежностей доктора Уолсуорта". Там Гвендолин купит двадцать одну тетрадку в пятимиллиметровую клетку и двадцать одну шариковую ручку марки "BIC". Затем попрает красный свет и все мыслимые правила движения - поспешит в школу, где к радости горожан Мак-Сентона учит второй год малышей. Желтый порыкивающий "Бьюик" пронесется мимо мясной лавки троюродного дяди Гвендодин, мимо квартала бедных, где раньше жила ее семья; мимо церкви Святого сердца, куда девушка ходит (пардоньте, "гоняет") не менее трех раз в неделю. Богу Гвендолин обязана чистой душой, а Бог - Гвендолин - необычайному притоку прихожан-мужчин в возрасте от 18 до 56 лет с 1975 года, когда она вернулась из университета.
     Порог школы Гвендолин пересекает в 7:36. В 7:41 она раскладывает тетрадки и ручки в тихом уютном классе, залитом тенями пальм Муниципального парка Мак-Сентона. Приятная прохлада, не правда ли? Вы присядьте на стул у открытого окна и отдохните, пока Гвендолин готовится к уроку и разговаривает с Тодом Бельмором. Как вам этот солидный мужчина в черной рубашке, очках-бабочках и бежевых брюках? Директор детской школы Мак-Сентона и декан факультета Свободных Искусств в Южно-Техасском университете. Водит терракотовый "Понтиак", так-то.
     - Прекрасное дитя, мы сегодня идем смотреть кино? - с иронией спрашивает мистер Бельмор.
     - Всенепременно, мой фюрер.
     Эти двое - первые люди из Мак-Сентона, которые учились в Лиге плюща, и сей достопочтенный факт связывает парочку невидимой нитью. Единственной нитью - ибо Гендолин тайком любит Тода, а он - кино, и еще кое-что, и этим чувствам не сойтись, не сравниться. Когда Тод уходит, Гвендолин достает из сумочки желтое, в черную точку яблоко и кладет перед собой. Нет, плод познания она так и не укусит, потому что отдаст Дейзи Бакач, мать которой в тюрьме, а отец - под могильной плитой. Да-да, той Дейзи, что щербатая и с веснушками.
     Как вы заметили, Гвендолин любит детей. Выигрыш с конкурса красоты южного Техаса она вложила в строительство детской больницы, и вы скажете, мол, это чересчур, мол, что-то тут нет так. Ваша правда. Впрочем, мы раскроем тайну столь ласкового отношения Гвендолин к малышам (рано или поздно).

     ***

     Давайте отправимся в дом ее родителей и подождем в сумраке гостиной: под тихий "щелк" ходиков, напротив стены с охотничьим ружьем. Сядьте на диван и подремите. Женщина, что бродит перед нами с пылесосом в одной руке и чадящей сигаретой в другой - это Мерфи, мать Гвендолин. Мерфи - ирландка, что родилась в Индии, со всеми вытекающими. Более храброй и своенравной женщины вы не найдете, а, если спросите, как ее занесло в Техас, то узрите лукавейшую, довольную улыбку. Не тратьте время, лучше попробуйте холодный чай Мерфи - клянусь, он божественен.
     Отца Гвендолин мы пока не встретим, поэтому отзнакомлю вас заочно. Брюнет, 54 года, участник двух войн. Любитель охоты на койота, лейтенант полиции Мак-Сентона. У него шикарные трапецевидные усы, легкая улыбка и зеленые глаза, которые туманятся, когда Шакелфорд остается один и будто прислушивается сквозь время и пространство к далекому-далекому рокоту орудийной стрельбы. В отличие от дочери лейтенант не любит священников, "воскресные курятники" в церкви и разговоры о религии. Он вообще мало что и мало кого любит, но вы об этом не узнаете. Вам Портер Скотт Шакелфорд несомненно улыбнется, что бы ни творилось в его измученной душе, - не судите строго, такая уж у Портера привычка.
     Сколько там натикало? Ого, 16:12. Сейчас на подъездной дорожке Шакелфордов взвизгнут тормоза, а пару минут спустя из солнечной дымки за порогом появится Гвендолин. Поднимется наверх, в пастельно-зеленую комнату и вернется через минут сорок: умытая, непричесанная, с фиалкой за ушком.
     - Гвен, ты опять гоняла, - пожалуется Мерфи. - Я слышала.
     - Дорогая мамочка, - невозмутимо ответит Гвендолин и сядет на солнечной стороне гостиной проверять домашние работы, - ваша дочь имеет честь сообщить, что скорость ее передвижения по дорожному полотну не превышает среднюю по штату. О чем вы можете судить, исходя из доклада Бюро статистики Южного Техаса, в кратком виде напечатанного в октябрьском номере "Зеркала Мак-Сентона".
     Мерфи закатит свои янтарные глаза и направится на кухню: готовить ужин. Не будем дразнить вас этими аппетитными запахами и перенесемся к 18:07, когда на пороге появляется лейтенант Шакелфорд - в черных брюках и бежевой рубашке, в заломленной набекрень шляпе и роговых очках. Ему навстречу выпархивает Гвендолин: прыгает на одной ноге, а на другую надевают бирюзовую туфельку - под цвет шарфа.
     - Юная леди не зачастила гулять на ночь? - интересуется Шакелфорд с доброй улыбкой.
     - Юная леди останется старой девой, если не будет гулять на ночь.
     - И?
     Гвендолин вздыхает, будто перед обычной, но нестерпимо занудной процедурой.
     - Мы с мистером Бельмором пойдем смотреть кино. А перед этим я загляну в церковь, хочу спросить совета у святого отца. Вернусь к двенадцати. Машину я возьму свою-ю-у.
     - Церковь? - морщится лейтенант. - Всех грехов не замолишь. Грешить не перестанешь. Дело в красивом преподбном? Хоть причешись!
     - Пасха. Всего лишь Пасха завтра. Не будь брюзгой, - Гвендолин хихикает и на прощание целует отца в обветренную, подобную восковой бумаге щеку. Фигура девушки тает в летней ночи, а с лица лейтенанта сползает его призрачная улыбка. Он превращается в крупного, растроганного медведя. Увы, через четыре часа и семнадцать минут, это лицо затянет тревогой, потому что Гвендолин не Золушка и к двенадцати не вернется.
     Не вернется к часу ночи.
     Не вернется к двум.
     Лейтенант Шакелфорд, словно механическая машина, поднимется тогда с постели, наденет очки и отыщет номер мистер Бельмора в записной книжке. Узнает, что Гвендолин с директором не встретилась - "может, передумала, Портер, я из-за нее в кино едва не опоздал", - и поедет к церкви.
     Давайте и мы сядем в "фермерский" пикап лейтенанта. Посмотрим, как ветер качает пальмы в ночи и мчит мимо нагой луны чернильные тучи. Постойте. Что это? Там, кварталах в двух от церкви, напротив пустыря? Вот и Шакелфорд, кажется, заметил желтый "Бьюик" дочери. Лейтенант аккуратно паркуется и выходит из пикапа. Нет, не дергайтесь: мы останемся внутри, чтобы не мешаться. Понаблюдаем сквозь ветровое стеклом за тем, как Шакелфорд открывает желтую, с черной полосой дверцу "Бьюка" и в свете маленького фонаря осматривает салон.
     Лейтенант вернется к нам через семь минут. Бледный и тревожный - он с трудом растянет губы в милой улыбке и направит пикап к Святому сердцу. Обстучит старинные двери, пока из пристройки не появится заспанный Дуайт Паркер. Он двадцати семи лет от роду, он ведет службы в церквях всего округа, он безмерно красив и носит очки в тяжелой роговой оправе так, будто это терновый венец.
     -... девушка с неким личным вопросом, да. Ушла в половине восьмого, - скажет преподобный Паркер. Снимет очки и потрет глаза смешно забинтованным большим пальцем. - Да, кажется, так.
     Шакелфорд снова вернется к желтому "Бьюику" дочери, снова осмотрит салон. Откроет багажник, капот; опустится на корточки и заглянет под днище.
     - Если ты собираешься в место, то доедешь прямо до него? - скажет он себе и проверит стрелку топлива. - Так ведь? Не на пустырь!
     Бак окажется полон, а Шакелфорд - на грани отчаяния. Увы, как бы ни было бесчеловечно, но мы оставим лейтенанта в этой ветреной ночи, на этом пустыре. У гнетуще-пустой машины Гвендолин.

     ***

     Два дня минуло, мы уходим по проселочной дороге на северо-запад от Мак-Сентона. Боюсь, вам придется дома хорошенько отмыть вашу обувь от местной красноватой пыли, но цель уже близка.
     Во-он там. Видите бирюзовую туфлю в рытвине? Нет-нет, руками не трогайте. Пройдем еще ярдов двести и заметим сумочку. Оп-ля! Оставьте ее на месте. Теперь посмотрите налево: в ветвях сумаха развевается на ветру бирюзовый шарфик. Туфля, сумочка, шарфик - вы оценили?
     Через полчаса этот натюрморт оценит банкир из Невады. Он поднимет сумочку и вытащит кораллового оттенка помаду, пакетик "травки" (дети цветов, что с них взять), мятное печенье и водительское удостоверение на имя Гвендолианы Шакелфорд.
     Еще через пару часов со стороны Мак-Сентона появится полицейская машина, из которой выйдут лейтенант Шакелфорд, вышепроехавший банкир и двое сержантов.
     К этому моменту лейтенант уже отметет версию бегства: он и Мерфи не самые строгие родители, а из вещей Гвендолин ничего не пропало; лейтенант с горькой улыбкой уже напишет сам себе заявление о пропаже; лейтенант уже раз шесть попросит отца Паркера рассказать, что спрашивала перед исчезновением Гвендолин, но преподобный окажется неумолим:
     - Тайна исповеди, мистер Шакелфорд.
     Летейнант уже допросит бывшего парня Гвендолин - Рода ван Бунна, который приедет в новенькой черной рубашке и помятых бежевых брюках и которого Шакелфорд проучил пятью годами ранее за распускание рук. Род поклянется, что счастлив с новой девушкой и другого ничего не хочет:
     - Мне, конечно, нравилась ваша дочь, но мне плотские утехи куда больше по душе, чем бесконечные разговоры о Всевышнем.
     К сегодняшнему утру Шакелфорд приготовится к худшему. Вообще эти два дня не пройдут для лейтенанта даром: он осунется, сгорбится, похудеет, но мило улыбается - что бы ни происходило и что бы ему не говорили.
     Видите? Шакелфорд с идиотской радостью смотрит на шарфик дочери в руках полицейского сержанта, хотя понимает, что беда даже не у порога - беда вошла в дом и черным крепом затягивает комнаты.

     ***

     Отправимся в управление и присядем на пластиковые стулья у стены. Отдохните - ноги у вас наверняка гудят после такой прогулки. Жарковато? Включите вентилятор. Лейтенант появляется одновременно с закатным светом: усталый, в пыльной одежде, с лихорадочным блеском в глазах. Он и еще две бригады обыскали дорогу и окрестности, но ничего не нашли.
     Сейчас Шакелфорд подойдет к телефону, возьмет трубку и после размышлений положит обратно. Ему не под силу поговорить с женой. Еще не раз лейтенант потянется к аппарату, но так и не позвонит, и Мерфи узнает о зловещих находках от соседей. Да, от соседей, потому что горожане прослышали об известиях и организуют помощь в поисках. Гвендолин на самом деле любят в Мак-Сентоне. Вы убедитесь в этом, если выйдете за мной из управления, пересечете площадь и поднимитесь на башню городской мэрии, где без отдыху гудит ветер и громогласно щелкают старинные часы. Отсюда видно, как далеко внизу по пустырям, полям и паркам идут цепочки людей, как водолазы ныряют на дно оросительных каналов и вытаскивают на берега потерянные вещи. Да уж, тревожно - в городе только и разговоры, что о пропавшей Гвендолин, что ищут ее семьдесят восемь человек и что это самая масштабная операция в округе за двести лет.
     Лейтенант тоже не теряет время: вызывает друзей, коллег, знакомых Гвендолин. Зайти на допросы? Нет, уверяю, это рутинная процедура. Лучше спустимся с башни мэрии по спиральной лестнице и отправимся на 92-е шоссе, которое проходит рядом с оросительным каналом. В ширину он тут футов семь, по берегам колышется трава на южном ветру. Говорите, пахнет гнусно? Это беда Мак-Сентона. Как мы видим, водолазы еще не добрались сюда, а вот пьяная в усмерть Дороти Джеймс - вполне. Она бредет, пошатываясь на ветру, по обочине и думает, как жизнь стала такой невыносимой. Бредет, пока не замечает в непрозрачной воде канала что-то белое, крупное, неестественное. Дороти спотыкается и с нарастающим ужасом, сквозь дремотный туман алкоголя различает тело, которое плывет лицом вниз.
     Вы побледнели. Давайте вернемся в город? Спустимся по Делавер стрит до Паддингтон авеню и направимся к Мемориальной больнице Мак-Сентона.
     Жарковато, не правда ли? Пропустите катафалк и переходите дорогу. Калитка открыта, дерните сильнее. Еще сильнее.
     Та пристройка под одинокой пальмой - морг; мы подождем в его тени карету скорой помощи. Часа два или три, не дольше.
     А, вот она! Хлопают дверцы, двое санитаров выкатывают носилки с телом, укрытым мокрой простыней. Из-под нее свисает белая, разбухшая от воды нога в синих пятнах. Вы почувствовали запах? Отойдем подальше. Через четыре минуты появляется усатый коронер - он кладовщик в кондитерской лавке, но на наше счастье имеет медицинское образование, - открывает морг и впускает санитаров. Еще шесть часов спустя - каждые минут сорок усач выходит подымить, не снимая блестящего от влаги черного фартука, - у ворот больницы останавливается полицейская машина. Лейтенант Шакелфорд и Мерфи проходят, как осужденные на смерть, до этой жуткой двери, которая будто вырастает ввысь и вширь и обдает их холодом. Дважды у Мерфи подкашиваются ноги, и Шакелфорд фактически несет жену: обморок - пару шагов - обморок - скрип петель. Шакелфорды внутри, а страшная дверь весело покачивается на сквозняке.
     Вы готовы? Возьмите ментоловую мазь и помажьте у ноздрей, иначе не выдержите внутри и минуты. Вдохните поглубже, посмотрите на вечернее солнце, и следуйте за мной.
     На контрасте с теплой улицей в морге сумрачно и прохладно. Перед нами унылый коридор с дверями по обеим сторонам, и слева доносится приглушенный голос лейтенанта. Мерфи у окна: прижала ладонь к губам, будто чувствует тошноту. Ну, что же вы? Вторая дверь, идем.
     Голос Шакелфорда становится громче, отчетливее:
     - ... не она. Это не она.
     - Лейтенант, - отвечает коронер. - Она слишком долго пробыла в воде.
     - Это не она.
     - Лейтенант...
     - Это не она!
     - Заткнись! - гремит страшный, хриплый голос Мерфи. - Заткнись, ради Бога! Заткнись! Заткнись!
     Ох, вы тоже испугались ее крика? Дайте Мерфи выйти на улицу и заходите внутрь. Лейтенант молча замер посреди прозекторской - он будто боится приблизиться к тому белому, набухшему и бесформенному, что мало напоминает Гвендолин, но и уйти уже не способен.
     Вам плохо? Запах. Сладковатый, гнилостный - коронер говорил за кружкой сидра, что этот "аромат" буквально въедается в волосы и одежду. Ни привыкнуть, ни отмыть.
     Шакелфорд трет лицо, будто чувствует дурноту и тихо спрашивает:
     - Что ты нашел?
     - Лейтенант, возможно, кому-то другому лучше выслушать, чтобы...
     - Что ты нашел? - повторяет Шакелфорд.
     Коронер тяжело вздыхает. Бросает взгляд на тело и нерешительно подходит к нему ближе.
     - Если вы так... Смерть наступила через день-два после пропажи. На голове крупная рана от удара тупым предметом. Есть несколько синяков на руках и груди, на пояснице. Вокруг шеи была обмотана веревка или шнур, вот, остались синяки. Под ногтями грязь, кожа с подушечек пальцев содрана. Блузка разорвана, под одеждой нет нижнего белья, нет обуви. На... на внутренней стороне бедер ссадины.
     Что-то с треском ломается в руке Шакелфорда. Лицо его каменеет, выступают желваки.
     - Я не... - коронер запинается, - она слишком долго была в воде, поэтому семенную жидкость мы не обнаружим. Но да, есть признаки изнасилования.
     Шакелфорд с минуту молча смотрит на тело дочери, затем моргает.
     - Причина. Смерти.
     - Удушье? Сначала я думал, что утопление, но воды в легких нет. Трахея цела. Ее будто закрыли в помещении без воздуха.
     Шакелфорд кивает, и на его губах медленно проступает глупая, неуместная, вежливая улыбка.
     - И еще, - коронер хочет вытереть пот со лба, но замечает что-то на своих руках и неестественно, медленно их опускает. - Несколько лет назад у нее был аборт. Рубцы грубые, так что, скорее всего, подпольный. И скорее всего, ваша дочь уже не могла иметь детей.

     ***

     Видите тень на фоне желтого квадрата окна? Это Мерфи: бродит по дому и разговаривает сама с собой. Иногда поднимается в комнату дочери и перебирает керамических коровок на столике, некрасивых примитивных коровок, которых Гвендолин делала в детстве. Механически раскладывает одежду, рассматривает фотографии: Гвен в школе, Гвен на выпускном. Гвен в университете. Чего-то там не хватает, кажется Мерфи: еще одного-двух снимков из невозможного теперь будущего - Гвен в свадебном платье. Гвен со своими детьми. Гвен в...
     Иногда Мерфи спускается в гостиную и подолгу разглядывает охотничье ружье. Снимает, чистит. Вешает обратно. Раньше Мерфи обожала эту странную местную забаву, охоту на койотов, и сейчас отчаянно скучает по тем дням, по той себе, по той Гвендолин.
     Шакелфорд помог бы жене, но он в мэрии: просит осушить оросительный канал, в котором нашли тело. Увы, это Техас, апрель и 1977 год - городская служба водоснабжения откажет Шакелфорду, и следующие две недели он будет биться, обращаться, просить, угрожать, а параллельно расспрашивать свидетелей и подозреваемых. Не прерываясь на еду, сон, отдых - с легкой, непонятной и пугающей улыбкой. С лейтенантом побеседуют прихожане, соседи и служители церкви, где позже всего видели Гвендолин живой; учителя и администрация детской школы, кассиры из магазина письменных принадлежностей. Приедет снова Род на желтом кабриолете, приедет преподобный Паркер - на небесно-голубом Ford, под томные вздохи женщин у полицейского участка.
     Мы не пойдем за святым отцом, потому что его окружит стайка набожных дамочек и потому что об исповеди Гвендолин преподобный по-прежнему молчит. Лучше отправимся к оросительному каналу, где нашли тело, в тот жаркий майский день, когда Шакелфорд добьется своего и губернатор штата распорядится об осушении.
     Видите группу рабочих с лопатами? Часть устраивает запруду выше по течению, остальные строят обводной канал. Солнце припекает, оденьте шляпу. Смотрите, смотрите - вода медленно уходит, будто из ванны, из которой выдернули пробку. Обнажаются илистые берега и бетонные плиты на дне, покрытые грязью и мусором. Запах еще тот, не правда ли? Белобрысый полицейский офицер надевает резиновые, по пояс, сапоги и неуклюже спускается вниз. Разгребает руками жижу на бетонных плитах, передает находки наверх. Вскоре на прошлогодних газетах у берега появляются два резных подсвечника, диапроектор с длинным шнуром и бесцветный гребешок для волос.
     Пройдет полдня, и криминалист, которого прислали из округа, сообщит полиции, что в зубцах одного подсвечника остались частицы кожи, а диаметр шнура соответствует ширине синяков на шее Гвендолин. Шакелфорд выслушает новости с дикой сейчас, доброй улыбкой и отправит троих в местные антикварные салоны и магазины техники, а в округ - запрос на похожие нападения.
     Самому лейтенанту не дает покоя еще один вопрос: почему желтый "Бьюик" Гвендолин остался у пустыря? Шакелфорд возвращается туда ночью и ходит по округе, словно гончая, что потеряла обоняние. Стучится в ближайшие дома, расспрашивает, и везде ему открывают, кроме особняка в неоготическом стиле. Окна его черны, изнутри не слышно ни звука. Шакелфорд всматривается в неподвижную темень комнат, пока не вспоминает о похоронах дочери. Позже он осведомится в управлении о покинутом особняке и узнает, что им владеет некий Эрнест Хобб, который с 1964 в тюрьме (угрюм, туповат, убил жену за измену).

     ***

     Вы тоже пришли проститься с Гвендолин? Что ж, идем: сквозь кованые ворота, под теплым весенним солнцем - по дороге, мощеной багровым кирпичом. Кладбище волнуется, словно море, потому что люди прибывают и прибывают - тут не меньше пары тысяч человек. Посторонитесь, пропустите катафалк и остановитесь у этого орешника. Вы не видели Мерфи? Один лейтенант Шакелфорд - с неизменной легкой улыбкой, в тисках бормочущей толпы и заколоченного гроба.
     Лейтенант промолчит, когда преподобный Паркер, картинно-красивый, в черной сутане и идеально сидящих роговых очках пропоет отходную молитву. Лейтенант промолчит, когда директор Бельмор прочитает из недр черного костюма грустное и искреннее письмо "прелестному дитя". Лейтенант промолчит, когда Гвендолин опустят в яму, и тысячи людей один за другим подойдут к могиле: чтобы бросить горсть земли и несколько слов утешения. Лишь когда солнце перекрестит небосклон и кладбище затянет паутиной теней, лейтенант останется один. Улыбка сойдет с его лица, словно оползень, взгляд станет мертвым, и Шакелфорд с полустоном-полурыданием осядет на землю.
     Вы утомились? Понимаю, но постойте еще десять минут, и увидите, как от ворот движется конус света. За ним лениво проступит силуэт полицейского+, который подойдет к Шакелфорду и тронет того за плечо. Сержант скажет, что ответили из полиции Ньюкасла, университетского городка в двадцати милях к северу, и сообщили о нападении на студентку за две недели до смерти Гвендолин. Так-то. Лейтенант, конечно, оживится и затребует подробности, ну а мы... мы нарушим законы физики и отправимся на месяц назад.
     Это Ньюкасл, Венди драйв, и справа - здание общественной бани в солнечных бликах. Девушка с гребешком в волосах, которая переходит улицу, по карточке социального страхования Марли Крейн, среди друзей "Марли-душка". Она оглянулась не на нас, а потому, что ее насторожил бело-голубой "Форд" на перекрестке. Я бы сказал, "Тюдор", года так 1956 или 1957. Вы видите человека за рулем? Проклятье, и мне солнце мешает.
     Марли зашла в баню, приблизимся к машине... не тут-то было, "Форд" уезжает. Что ж, мы подождем девушку. Она выйдет через час: направится по Венди драйв до Пайк роуд, свернет на Лула стрит и войдет в здание с чугунными рыцарями у входа. Не удивляйтесь, это местная церковь. Говорите, знакомая ситуация? А что вы скажете насчет бело-голубого "Форда" со стороны ризницы? О, дождитесь сигнала. Ровно сейчас, когда стрелка на моих часах покажет 18:20. И так... Они немного спешат, возмо...
     - Пкхо... Помогите!!! Помо...
     Вы испугались. Неудивительно, так кричат, если не верят в спасение. Куда вы? Остановитесь! Всему свое время. Сначала я расскажу, что случилось в церкви.
     Когда Марли вошла, внутри сидел единственный посетитель. Она не обратила на него внимания и приблизилась к алтарю: преклонила колени, зажмурилась и прошептала первые строчки молитвы. Через пару минут сзади раздались шаги и приблизились вплотную, отчего девушке стало не по себе. Вдруг ее больно рванули за гребешок и волосы, а к лицу с силой придавили вонючую тряпку. Марли забилась, словно исступленная, стало нечем дышать, а девушку уже волокли за волосы по полу, и мраморные ступени сдирали кожу с коленок. Преступник побеждал, Марли барахталась на границе обморока, и тут нападавший потерял равновесие, когда гребешок сполз с волос. Марли ощутила прохладный воздух на своих губах, жадно вдохнула его и завизжала. Вы слышали именно этот крик.
     Что дальше? Сейчас насильник еще борется с Марли и зажимает ей рот своей ладонью (тряпка выпала, когда он оступился), и девушка укусит нападавшего - укусит больно, страшно, до крови и до костей. Преступник выругается, толкнет Марли к алтарю и бросится прочь.
     О, вот и он. Черные брюки, бежевая рубашка. Оглядывается по сторонам и скрывается за ризницей. Вы запомнили лицо? Вот и я - нет. И Марли - нет. И женщина слева от нас с круглыми испуганными глазами. Никто не рассмотрел лица этого человека, все уловили силуэт и одежду: очки, черные брюки, бежевая рубашка.
     Еще раз: черные брюки, бежевая рубашка. Ризница. Очки. Укус. Бело-голубой "Форд". Знакомо, не правда ли? Выслушав эти показания Марли, лейтенант Шакелфорд сделает тот же вывод, что и мы, и пригласит девушку на опознание.
     Отправимся в майский Мак-Сентон: в темную комнату полицейского управления, мимо которой по ярко озаренному коридору бредут приходские священники в черных брюках и бежевых рубашках. Марли инстинктивно отпрянула и до скрипа сжимает шляпку в руках.
     - Он, - тихо скажет Марли и посмотрит на лейтенанта. Глаза того станут отстраненными. - Сэр, точно он.
     То же самое скажет вторая свидетельница, после чего святой отец из церкви Ньюкасла припомнит, что наблюдал в день нападения на Марли преподобного Паркера - с кровью на руке и в сломанных очках.

     ***

     Прошло два месяца, лето в разгаре. Горячий воздух вибрирует мутными волнами, в которых запекаешься с корочкой за пару минут. Поднимайтесь за мной - по мраморной лестнице, мимо статуи слепой Фемиды. Шагайте быстрее. Нам в те бронзовые двери в конце заклеенного списками коридора.
     Что говорите? Да, где-то в них имя преподобного Паркера. Сегодня, надеюсь, огласят вердикт. Ох, сколько людей. Нет, не сади... Вы сели. Вы что, не видите надпись "Покрашено"?
     - Всем встать.
     А вот и судья - хромает к шикарному креслу под оливковыми ветвями герба Техаса. Вскоре раздастся звонок, присяжные займут места и председатель озвучит решение. Думаете, электрический стул? Побойтесь Бога! Репутация преподобного Паркера подпортилась, как и прическа, за время пребывания в тюрьме, но, если вы прислушаетесь к шепоту семейной пары справа, то поймете, что многие считают святого отца невиновным. Даже несмотря на выявленные факты четырех нападений на студенток в Ньюкасле, нападений, что крайне похожи на историю Марли, но не совпадают по датам со службами преподобного.
     Вот и впереди зашептались о невиновности. Вам это кажется глупым, но мы в провинции, сейчас 1977 год, и церковь еще служит опорой стадам заблудших душ. Да и преподобный не сознается: а шрам на пальце и сломанные очки объясняет тем, что застрял в шестерне колокольного механизма. Предугадывая ваш вопрос, отвечаю: нет, к вечерне, по словам местного священника, в тот день не звонили.
     Кстати, у лейтенанта Шакелфорда, который сидит в третьем ряду слева - увидели? - несмотря на милую улыбку, тоже дурно на душе. Недели полтора назад один антиквар из Эдинберга опознал подсвечники со дна канала, как произведения восемнадцатого века, которые он черти когда оценивал для некой госпожи де Витт. На ее же имя зарегистрировали покупку диапроектора, но обвинение, увы, так и не доказало связь между госпожой де Витт и преподобным Паркером.
     Мерфи? Она не посетила ни одно заседание в суде, хотя неизменно приходила к его мраморным ступеням. Всякий раз Мерфи качала головой, стискивала челюсти, будто хотела раздробить собственные зубы, и возвращалась домой. Бродила по пустым и бесполезным теперь комнатам, смотрела на ружье и размышляла, что если к такому ужасу шла вся ее, Мерфи, жизнь, то с дорогой явно было что-то не так.
     О, председатель присяжных поднимается. Тихо.
     - По обвинению в нападении на Марли Крейн: присяжные вынесли вердикт - виновен. По обвинению в убийстве Гвендолин Шаклефорд: присяжные вынесли вердикт... вердикт - невиновен.
     Слышите? Поднимается дикий шум, будто стая ворон срывается с насеста. Сейчас судья ударит троекратно деревянным молоточком: призовет людей к порядку и после двухдневного размышления приговорит отца Паркера к штрафу в полтысячи долларов. Гвалт вновь пронесется из одного конца мраморной залы в другой, от флага США до флага Техаса, и люди - меньшинство с удивлением, большинство с радостью, Паркер устало - потянутся к выходу.
     Давайте и мы выйдем на улицу. Уф, до чего же душно. Видите преподобного? Вот он бредет за нами - потрепанный, но уже свободный, и за ним вьется белый шлейф из набожных горожанок.
     А все-таки: виновен или нет?
     Выстрел! Крики, шум. Куда люди бегут? Снова выстрел! Держитесь меня. Помогите девушке подняться, что вы замерли? Кто же так визжит? Там на полу кровь... много крови. Вы видите? Преподобный Паркер, что червем ползет по мраморным плиткам, и черная тень Мерфи над ним - с дымящимся охотничьим ружьем.

     ***

     Минула неделя. Дуайт Паркер скончался в больнице. Мерфи снятся нескончаемые кошмары в тюрьме. Шакелфорд и мы - в церкви, под ее холодными сводами. Ему не дают покоя предсмертные слова преподобного, которые тот прошептал, когда лейтенант, умирая от стыда и ужаса, обезоруживал Мерфи.
     "Кафедра".
     Зачем Паркер это сказал? Запутать? Раскаяться? Отомстить? Лейтенант подзывает мальчика-служку и спрашивает, что не так с церковной кафедрой.
     - Все так, - отвечает ребенок. Улыбается и показывает надпись в основании:

     Построено на пожертвования господ Джейн, Солсберри, де Витт
     1891 год от Р.Х.

     Посторонитесь - лейтенант сейчас быстро выйдет на улицу: прошагает по Кресчерч стрит, пересечет Линкольн, а потом и Делавер авеню. Распахнет двери в городскую мэрию и запросит таблицы рождения, браков и смерти в местном архиве. Спустя три дня поисков Шакелфорд узнает, что господин де Витт, который заботился о своей душе в конце девятнадцатого века, оставил двух сыновей. Первый умер в младенчестве, второй сочетался браком с некой Энн Слеви в 1922 году. У них в 1923 родились тройняшки: Пруденс, Джеральдин, Нелл. Пруденс умерла в 1935. Джеральдин в 1937. Нелл вышла замуж за Эрнеста Хобба в 1952 и погибла от его рук в 1964. Да, вы не ослышались - Эрнеста Хобба, который владеет домом у пустыря. Уже ночь, но давайте отправимся туда. Горячий воздух еле двигается, мимо полной луны плывут траурно-черные тучи. Видите, как за окнами особняка движется пучок света? Не волнуйтесь, это лейтенант - вот он выходит из дома с газовым ключом и направляется к гаражу. Шакелфорд побледнел, ибо нашел в кабинете учебные фильмы для детской школы и стойку диапроектора, а в подвале - кожаный мешок в человеческий рост. Расцарапанный изнутри, с забытой в замшевой темноте бирюзовой туфелькой. Лейтенант выломает навесной замок гаража и увидит бело-голубой "Форд Тюдор" 1957 года. Под стеклом его сверкнут в свете фонаря права на имя человека, чье фото на каминной полке внутри дома - в компании угрюмого мужчины и крайне развратного вида женщины, - которое подписано: "Я, Эрни и его прелестный племянник Тод". К слову, вот и директор Бельмор. Видите? Пересекает пустырь и настороженно заходит в открытый дом. Через семь минут и двенадцать секунд за ним последует Шакелфорд: он посмотрит на нас тяжелым, отстраненным взглядом и аккуратно прикроет за собой дверь. Улыбаться лейтенант не будет.

     ***
     Рассказ основан на деле Айрин Гарза, убитой в 1960 году в городке Мак-Аллен штата Техас. Наиболее вероятным ее убийцей считается священник Джон Файт, но даже суд 2004 года не признал его виновным. В 2015 году дело было снова возобновлено.

     Фото Айрин Гарза

 []

     Извлечение тела Айрин Гарза из воды

 []

Черный георгин


     Венец каждой человеческой жизни есть память о ней, - высшее, что обещают человеку над его гробом, это память вечную. И нет той души, которая не томилась бы втайне мечтою об этом венце.
     И. Бунин

     Бетти пришла в мою жизнь чудесным ребенком. Красивым, мечтательным и печальным. Бетти любила военных летчиков, а я - ее очаровательную улыбку, ее магнетическую улыбку, которой не было.
     Мы встретились в сорок четвертом недалеко от базы "Кэмп-Кук". Выпало несколько выходных, и я, конечно, отправился "искать девочек", а обнаружил Бетти. В черных туфлях и черном платье-рубашке - простенькой, с широким бантом над верхней пуговицей.
     Я так обрадовался, что несколько минут только стоял и рассматривал этот темный букет, будто зритель на параде. Придумывал удачную фразу-другую, а подошел с простыми словами:
     - Привет, я Фредди.
     Бетти ответила, мол, "форма Фредди очень идет", и моя спина чудесным образом выпрямилась, плечи расправились, подбородок поднялся вверх.
     Раньше я видел девчонку в почтовом отделении и с другими солдатами. Бетти разбивала сердца, а я ходил по следам из осколков и думал, что именно у меня все получится, сложится, сойдется. Ну, вышло иначе. Бетти победила в конкурсе красоты и под шумок завистниц уволилась из части. Пропала из поля зрения и теперь, будто черный феникс, явилась вновь. Впрочем, она всегда так делала.
     - Говорят, тебя попросили уйти?
     - Да, Фредди, как Белоснежку.
     - За что?
     - За то же, за красоту.
     На шее девушки была темная ленточка - будто перевязали цветок, - и я невольно засмотрелся, я забыл, о чем шла речь. Да какая разница?
     - Ты точно летчик, Фредди?
     Я немного обиделся.
     - Да, точнее некуда. Самый настоящий, и летаю, да. Я много летаю.
     - Не механик, Фредди?
     - Нет, Бетти.
     - Не диспетчер? Ты очень похож на диспетчера.
     - Господи, нет!
     Все это происходило посреди убогого бара для военных, где музыка звучала чуть громче, чем хотелось бы, а пиво - чуть больше, чем хотелось бы, - отдавало самогоном. Я то и дело спрашивал:
     - Хочешь потанцевать?
     - Хочу, Фредди, - отвечала она.
     Мы не танцевали. На сцене свинговали чернокожие квинтеты; дробился степ; звенели стаканы, бокалы и кружки, а вместо воздуха плавал сигаретно-алкогольный туман. Казалось, вдохнешь один раз и опьянеешь.
     Я пьянел от Бетти. У нее были жуткие сны и ворохи имен, которые она постоянно путала. Бостонский выговор, смоляные волосы, милая мордашка.
     Мне хотелось ее любви, я так и сказал Бетти. Ночью мы сняли дешевый номер, и, едва вошли, девушка устало легла на кровать. Конечно, я жаждал присоединиться, но Бетти медленно, как падающая юла, перекатилась вбок и покачала пальчиком.
     - Нет, Фредди, ты не должен меня касаться.
     - Почему? Я чуть-чуть.
     Обидно? Да, до глубины души. Я оказался ничем не лучше остальных - такой же дурак, очарованный красоткой. Идиот, кретин, бестолочь!
     - Почему, Бетти?!
     - Это убогий мотель, Фредди, для убогой любви. Ты хочешь, чтобы у нас была убогая любовь?
     Я печально ответил, мол, "нет, не хочу убогую любовь", и всю ночь просидел на полу. Рядом валялся старый выпуск "Лос-Анжелес Таймс":

     Сенатор Бартон К. Уиллер осуждает музыкальные ролики, утверждая, что некоторые из этих фильмов "непристойные и похотливые". 
     "Я надеюсь, эти картины не буду показываться молодым солдатам в лагерях", - заявил Уиллер. - "Многие из этих ребят уже сейчас подвергаются достаточному количеству искушений в некоторых учебных центрах".

     Сенатор, видимо, знал, о чем говорил.
     Время тянулось сладковато-медленно, и нежна была ночь за окном. Постепенно я задремал, уткнувшись в мятое фото сенатора, а утром - неожиданно для себя - попросил Бетти остаться.
     - У меня нет денег на отель лучше, но я этого очень хочу. Я только должен кое-что сказать о себе...
     - Нет, Фредди, это плохое начало. Лучше ничего не говори, только купи дождевой воды.
     - Дождевой? Из которой дожди идут?
     - Да, Фредди, она самая чистая.
     Она осталась. Вечером, и на следующий день, и на другой. Бетти назвала это "фестивалем убогой любви имени мисс Шорт", и я не обиделся, хотя спал каждую ночь на паркете.
     Бетти мечтала стать актрисой. Хотела прославиться и оставить свое имя в чужих сердцах, как воткнутый нож. Бетти любила зеленый горошек и никогда не смеялась; диковатые мысли летали вокруг ее головы, словно перья из выпотрошенной подушки. Запах Бетти застывал на выбеленных простынях.
     - У тебя очень теплые глаза, Бетти, - шептал я.
     - Нет, Фредди, - отвечала она без тени улыбки, - у меня очень холодные глаза. Ты женишься на мне?
     Я нервничал, говорил: "О, Бетти, мы еще так мало знакомы", - и утром четвертого дня она исчезла с моим кошельком. Минус тринадцать долларов шесть центов, плюс - сутки в тревожном ожидании.
     "Может, ушла за едой?"
     "Встретила знакомого?"
     "С ней случилось несчастье?! А деньги? Да к черту их, где она?"
     Это был сущий кошмар; от страха я не знал, что делать. Замучил владельца гостиницы; обошел постояльцев; вернулся в часть и поспрашивал там - никто ничего не заметил.
     Выходные закончились, Бетти так и не появилась. Друзья сказали:
     - Брось, Фред, она со всеми себя так ведет. Нашла себе другого.
     Это было глупо, но я продолжал ждать ее. Ловил, как бабочек на летнем лугу, малейшие слухи, и года через два, какими-то дикими путями, узнал, что Бетти собирается замуж. Не то за Мэтта, не то за Пэтта Гордона - очередного несчастного летчика.
     Я захотел найти Бетти и сказать ей пару нехороших выражений. О, как я мечтал об этом! Несколько отменных фразочек из водительского жаргона, таких метких и емких. Спорю, Бетти мигом бы поняла, что я чувствовал.
     Но дни бежали вперед, а слова тускнели и покрывались пылью, пока я окончательно не забылся в объятиях японки из концентрационного лагеря.

     ***

     Рузвельт в четвертый раз стал президентом, умер вместе с мировой войной, и пришел Гарри Трумэн. Что ж, не стоит его слишком винить - за ним гнались демоны коммунизма.
     Я получил лживое "Пурпурное сердце", и около сорок шестого устроился механиком в Холленбек. Рядом была древняя синагога и вереницы брошенных машин. С них мы скручивали все полезное, пока не оставались кузов и стекла, кузов и стекла, на которых засыхали трупики мошкары.
     Мальчишки-латиносы днями напролет пинали ржавые остовы, а мы кричали, мол, лучше угоните новую. Мексиканцы. К концу сороковых в центре Голливуда никого, кроме них, почти не осталось - белые переехали в Западный Уилшир и Сан-Габриэль или в Сан-Фернандо, и город Ангелов превратился в город пачукос.
     Однажды, когда мне попался особенно раздолбанный "Додж", просто не автомобиль, а "примус на колесах", воздух запах южными цветами:
     - Привет, Фредди.
     Сердце замерло, я неловко обернулся и увидел Бетти. Она была так же красива, и крупные глаза ее так же сияли, но не улыбались. Узкая юбка, широкоплечий жакет - все, даже губы, имело траурно-черный оттенок.
     - Бетти! Господи! Где? Где ты была?
     - Гуляла, - просто ответила девушка. - У тебя нос в саже, Фредди.
     Будто и не минуло три года. Я вспомнил о деньгах, которые она украла, и подумал: "Эй, приятель, надо бы возмутиться!"
     - Как ты меня нашла? - сказал я вместо этого.
     - Я не искала, Фредди. Все лучшее попадается, когда не ищешь.
     Я улыбнулся и решил, что тогда мы обязательно должны куда-нибудь вместе сходить. Бетти согласилась.
     - Да, Фредди, мы обязательно должны куда-нибудь сходить.
     - Постой, - опомнился я, - ты разве не замужем? Я слышал от ребят, что ты замужем. Или нет?
     Бетти посмотрела в сторону, моргнула.
     - Я ношу траур; как ты думаешь?..
     Мне захотелось стукнуть себя чем-то и запрыгать от радости в один и тот же миг.
     - Я думаю это... плохо, да. Плохо? Знаешь, вот, возьми ключи, у меня седьмая квартира в том доме, красном, через улицу. Подожди до конца смены, хорошо, Бетти? Я должен тебе кое-что сказать, очень важное о себе.
     - О, нет, Фредди, не стоит. Мне уже не нравится. У тебя есть дождевая вода?
     Я растерянно кивнул. Теперь у меня всегда стояла канистра для дождевой воды, словно я ждал, словно Бетти могла появиться в любой момент. И появилась, вот ведь странно.
     - Хорошо, Фредди, только не задерживайся, - Бетти замолчала на пару секунд и добавила не к месту: - Не люблю машины.
     - Почему? - я улыбнулся. - Они быстрые и красивые.
     - Не знаю, Фредди. Наверное, потому что люди разгоняются и уже не могут остановиться. Мой отец так погиб. Не задерживайся, Фредди, хорошо?
     Господи, я думал, рабочий день не закончится никогда. Моторы не заводились, шины не накачивались, аккумуляторы подыхали, едва я отключал их от питания. Под вечер хозяин, еврей по фамилии Резник, пригнал машину своего деверя, мол, обещал и хоть ты тресни.
     - Сэр, - "Чтоб вы сдохли, сэр!" - меня девушка ждет!
     - И жалование.
     - Сэр! - "Провалиться вам в ад, сэр!"
     - И жалование.
     Старый еврей был неумолим. Я хотел сбегать и предупредить Бетти, но он не разрешал. Я хотел взорвать к чертям кретина-деверя, его идиотскую машину; автомастерскую, Резника и все-всех-всех, кроме Бетти.
     Когда я пришел домой, меня ждал только сквозняк из распахнутых настежь окон. Ключ лежал под ковриком, рядом - тринадцать долларов шесть центов и игрушечная черепашка. На спине ее было написано: "Ассоциация грузчиков Массачусетса. Медленно, но верно".
     На меня нахлынуло дикое отчаяние. Я бросился на улицу, пробежал квартал, другой - ни следа Бетти. Уплыла, как по реке - опавшие листья.
     Я презирал Резника за это. Я презирал за это себя, Бетти, весь проклятый мир - потому что девушка больше не появилась.
     Презрение затерла горечь, горечь - ярость.
     "Могла бы и подождать, мерзкая девчонка", - подумал я. Сломал машину деверя, раздавил черепашку и никак не мог успокоиться. Резник меня, конечно, уволил - ну и Бог с ним.
     Через месяц, назло Бетти, я потратил все сбережения и переехал в домик на Уитворд-драйв. Вокруг была одноэтажная Америка: бежевые, кремовые, лимонные, розовые лачуги в обрамлении пальм и кипарисов. Они одиноко торчали в синем небе, будто наблюдательные вышки, а я смотрел на осеннее солнце и проклинал судьбу.

     ***

     Сентябрь. Бетти сидела на коврике у двери: колени прижаты к подбородку, губа разбита, глаза большие и печальные. Неоновые огни полосами гуляли по телу девушки, они были такого бледно-зеленого, трупного оттенка.
     - Привет, Фредди, - тихо сказала она.
     В черной водолазке и рваной юбке Бетти выглядела хрупкой, ранимой, как общипанный цветок.
     Изумление? Нет, я почувствовал страшную тоску внутри. Шагнул вперед, затем вспомнил, что очень, просто-таки дико, зол:
     - Откуда...
     - Фредди, я хочу от тебя ребенка.
     Она стала жить со мной. Она целовала меня по утрам и перед сном, она разбрасывала всюду вещи, она была ленивой, взбалмошной, ветреной, пила без конца дождевую воду, а я не мог без этой девушки и дня.
     Мы спали в разных кроватях. Бетти говорила, что нужно время, а я отвечал, мол, время не беда. Бетти иногда звонила и пропадала на несколько дней, и я молчал, хотя задыхался от ревности. Бетти же мечтала стать актрисой. Бетти же хотела ребенка от меня.
     Она казалась плодородной, чувственной землей, из которой, посади семена, вырастет нечто светлое и красивое. Тогда бы Бетти улыбнулась, а я так хотел увидеть хоть раз веселую Бетти, счастливую Бетти.
     У нее было совершенное тело, незавершенная душа и вереницы одинаковых дегтярных платьев, из которых Бетти никак не могла выбрать самое лучшее. По праздникам Бетти надевала на шею черную ленточку, потому что мне это нравилось, и потому что ленточка очень шла к ее светлой душе. Да, она казалась чистой, святой.
     Как-то Бетти принесла кричаще-желтый плакат "Требуются опытные моряки" и повесила на стену. За штурвалом там стоял суровый мужчина, смотрел недобро и был похож на небритого Фреда Астера. "Дотанцевался", - подумал я, а Бетти попросила меня надеть форму и "Пурпурную звезду". Тогда я снова хотел рассказать о себе, и снова Бетти не позволила.
     Почему? Не знаю. Она просочилась в мою жизнь дождливым сентябрьским утром и с тех пор водила, как гид, по закоулкам своих желаний. Каждый экспонат стоял там не один год и свел бы с ума любого другого человека. Только не ее.
     Бетти хотела быть актрисой и прославиться в веках. Жить за городом, замужем за военным; иметь ребенка, может, двух. Она водила меня по залитому неоном и ее мечтами бульвару Уилшир; через строй пальм на бульваре Сансет, через потоки горбатых, ревущих машин - к старому зданию "Warner Brothers". Из киностудии оно превратилось в спортивный центр, а Бетти все равно его обожала. Там Бетти играла со мной в Риту Хейворт, вспоминала Гарбо и мечтала, как снимется с ней в одном фильме.
     - Я буду хорошей актрисой, Фредди. Ты ведь знаешь?
     - Да, Бетти, я знаю.
     - Я буду снимать одну перчатку, и все газеты будут писать об этом. И все люди будут говорить об этом. Об одной-единственной перчатке, только представь.
     Однажды Бетти предложили чудесную возможность в 'Извините, ошиблись номером'. Через год фильм едва не получил 'Оскара' за женскую роль; и Бетти могла бы ходить по красным дорожкам, усыпанная цветами, славой и вспышками фотокамер, - если бы только согласилась. Но Бетти не понравилась смерть героини.
     - Я никогда не стану хорошей актрисой с таким началом. Разве можно делать карьеру на жуткой гибели? Нет, Фредди, это неправильно. Я хочу чистую, хорошую роль, чтобы там никто не умирал и чтобы у героини в конце был красивый муж и красивый ребеночек. А у нее муж наркоман.
     Почему-то меня раздражал этот ее морализм.
     - Подумай хорошо, - убеждал я. - Вдруг больше шанса не будет?
     - Ну, Фредди? Конечно, будет, не говори так.
     Бетти любила кинотеатры и часами смотрела, как их прожекторы пускают снопы света в ночное небо. Ее мечты были похожи на эти снопы - каждую ночь они пытались разогнать темноту и каждое утро таяли, обессиленные, в рассвете.
     Иногда вокруг Бетти крутились, точно кольца Сатурна, "друзья"; обычно - мужчины с похотливыми глазами. Это были актеры, фотохудожники, продюсеры - звезды с увечными душами; все они хотели раздеть Бетти посреди своих пышных гостиных, а Бетти раздевалась только у меня. "Друзья" называли ее "Черным георгином" за пристрастие к темным цветам и за тот фильм, где георгины душили Веронику Лейк. "Друзья" жаловались, мол, Бетти выпрашивает у них деньги; "друзья" пили дорогой "Скотч", поклонялись джазу, ненавидели негров и ворчали о нацистко-большевистской угрозе, хотя ничего в ней не понимали. Я презирал этих идиотов; думал, мол, никогда не стану таким.
     Между мной и Бетти и в самом деле было нечто особенное. Порой она делалась ласковой, болтливой и рассказывала о своем детстве, о погибшем отце и погибшем женихе; о том, как работала моделью одежды в универмаге и воровала черные, как битум, платья. В такие минуты казалось, что мы с Бетти вот-вот перейдем некую грань, станем совсем родными и близкими, как мои родители, которые, я помнил, даже в старости не могли наговориться друг с другом. И тут Бетти выдавала нечто обидное:
     - Кажется, мы жили очень богато, Фредди. Я помю все смутно, ведь я тогда совсем маленькая была, но я находила вещи, которые бедные люди не имеют. Такое чувство, Фредди, что я сейчас живу не своей жизнью. Тебе не кажется? У меня должна быть совсем другая жизнь. Лучше, красивее.
     Я слушал мечты Бетти, ее фантазии и в один момент, точно не скажу когда, вдруг понял: плодородная почва Бетти засеяна. Что-то неправильное посадили туда, и наружу пробивались уродливые всходы. Сад демонических фигур, ретроспектива запрещенных фильмов, песочные часы с запаянными горлышками.
     Пока не стало чересчур поздно, я сделал то, в чем Бетти больше всего нуждалась. Как я думал.
     - Ты выйдешь за меня?
     - О, Фредди, конечно.
     Бетти попыталась улыбнуться, но у нее не получилось.
     - Только я должен рассказать о себе, на этот ра...
     - Нет, Фредди, прекрати. Мне не по себе, когда ты так говоришь.
     - Но ты будешь моей женой, ты должна все знать, обо мне. Бетти.
     - Зачем?
     - Затем, что я не летчик.
     Брови Бетти поползли вверх, а я рассказал, как был водителем у одного генерала и давно наблюдал за ней, но боялся сплоховать.
     - Я украл форму, потому что все говорили, что ты любишь военных.
     - А как же 'Звезда', Фредди? Ну эта, - щелчок пальцами. - Красная? Пурпурная?
     - Это вроде взятки за молчание. Да, за молчание.
     Бетти затихла на минуту, затем пододвинулась и, точно слепая, стала ощупывать мое лицо.
     - Фредди, как же так? Выходит, я совсем тебя не знаю. Мне казалось, что я тебя знаю, а ты совсем другой человек. Кто ты, Фредди? Кто ты?
     Я что-то мямлил невпопад.
     Она сильнее и сильнее сдавливала мое лицо, будто пыталась именно в нем найти ответ. Затем встала, уложила трубочками свои черные волосы и пропала. Как во все, будь п-п-прокляты, прошлые разы.
     На душе стало донельзя паршиво. Я корил себя за то, что рассказал и что не рассказал раньше; хотел извиниться и похвалить Бетти, мол, все она сделала верно. Лгуну - судьбу лгуна. Я искал ее через общих знакомых, мечтая объяснить это, объяснить себя - вот он я, тот же славный Фредди, ничего не изменилось.
     Бетти нигде не было.
     - Может, уехала к матери? - как-то сказали мне. - В Медфорд, у нее там мать живет. Мало ли.
     Я ушел из очередной автомастерской и полетел в Бостон (это был первый раз в жизни, когда я куда-либо летал). Феба Шорт, усталая и злая, с порога послала меня к черту и посоветовала проверить отца Бетти.
     - Он же умер, - удивился я.
     - Жив, куда он денется. Она всегда так говорит, когда ее кто-то разочаровавыет. Что он умер.
     Я почувствовал озноб. Неужели, и мне дорога в страну мертвых имени мисс Шорт?
     Бетти не нашлась и у отца. Он в самом деле оказался жив - бойкий старичок, который до Депрессии успешно торговал не то мячиками, не то клюшками для гольфа, а потом разорился в пух и прах. Его звали Клео. Клео и Феба - словно герои античного сюжета. Клео жаловался на фондовые рынки, на Бетти и мечтал, мол, удача вновь повернется к нему лицом. Почему-то это напоминало грезы Бетти. Своей несбыточностью?
     Я вернулся домой, чуствуя недоброе. Молился, чтобы никто не пришел с вопросом 'Жив ли ты, Фредди?', смотрел на телефон и ждал неминуемого звонка и не мог повешелиться. Ночью раздалась жуткая трель, и наша с Бетти общая подруга заверещала:
     - Фред? Ты жив? Тьфу, мне сказали, что ты умер, я так расстроилась, прямо ужас. Ты точно в порядке? Ты не умираешь? Почему-то у Бетти всегда кто-то умирает. Кладбище к-какое-то, честное слово.
     С горя или от дурости, но я затеял компанию по уборке мест преступлений. Машины сменили наркодиллеры, изнасилованные еврейки, уличная шпана, грязные проститутки с дорожками на ногах - всего лишь доллар у нее и полтора у тебя; ограбления китайских прачечных, бандитские казни в жаркий полдень и черная, как смола, ненависть. Бетти? Да ни в жизнь
     Теперь я возненавидел ее. Ненависть - сильное чувство, оно помогало жить, работать и не думать. Это было чудесно: не думать и ненавидеть в один и тот же миг. Теперь я создавал не просто фразы, а целые обвинительные речи, как чертов прокурор в суде. Не спал ночами и спорил, ругался с воображаемой Бетти - доказывал, как она ошиблась, как она пожалеет, как все теперь пойдет прахом у нее. Наверное, я даже хотел, чтобы так случилось.

     ***

     Четвертого ноября, часов в пять утра, один знакомый актер позвонил мне и сказал:
     - Послушай, мужик, ты жив? Прошел слух, что ты разбился, но я не поверил. Такие, как мы, не разбиваются, да? Послушай, Бетти тут на вечеринке, она пьяна в дым и, ну, малость обокрала одного. Не знаю, что там, но лучше бы ее забрать, он ее едва не зарезал. Ну, мужик, понимаешь? Надо бы держать ее отсюда подальше. Мы бы вызвали полицию, ну, ты понимаешь, ну, а Бетти в дым, и она же, кажется, несовершеннолетняя. Я не знаю, что там у вас, но она раньше же все о тебе говорила, и, ну, мужик, ты понимаешь?
     "Мужик" понимал. Он едва не поседел за минуту разговора, забыл обо всех обидах и помчался на Хилл. К викторианскому особняку, чью подъездную дорожку запрудили "паккардовские" лимузины и пурпурные "Линкольн Континентал" с откидным верхом. Ревел саксофон, мелькали в окнах силуэты танцующих пар, и снежные шапки гор белели над темнотой.
     Там была чертова прорва звезд, даже Уэлс и Херрман, которые однажды разыграли всех в "Войну миров". Теперь они обрюзгли и потускнели, будто старые рекламные щиты. Бетти я нашел на диване. Вокруг болтали, танцевали, обжимались красивые люди в красивых костюмах, а Бетти мирно спала, положив под голову в черных бантах записную книжку.
     Вновь, как в день нашей встречи, я только стоял и смотрел. Я был счастлив, что вижу Бетти, что она жива, цела, красива.
     На девушке было косое вороное платье, которое обнажало левое плечо, а правую ногу прикрывало до колена лепестками. Издевательское платье. Ту его часть, что сползала с плеча, мне хотелось сорвать, а ту, что прятала ногу, задрать повыше.
     - Бетти! - позвал я.
     Бетти потянулась, зевнула и открыла бледные глаза.
     - Привет, Фредди. А что ты здесь делаешь, Фредди? Ты тоже хочешь стать актером?
     - Пойдем со мной.
     - Но зачем, Фредди? Я так сладко здесь спала.
     Я взял ее за руку и потянул.
     - Нет, Фредди. Не хочу с тобой. Хотя у тебя теплые руки, и это очень приятно. Фредди, как же я хочу спать.
     Она зевнула и устроилась поудобнее.
     Во мне проснулось раздражение: в конце концов, я сам мирно дремал, а сейчас приехал к Бетти через весь город.
     - Ну, Фредди, - заупрямилась она, - я устала. Не хочу никуда.
     Я разозлился и стал кричать, мол, если Бетти не поднимется, "я за себя не ручаюсь". Люди вокруг остановились и не без удовольствия наблюдали бесплатный концерт.
     - Фредди, ну что ты такой злой?
     - Злой? Злой?! Знаешь что? Пускай! Катись ты к черту, пусть тебя зарежут, пускай! Пускай! Больше не появляйся у меня, Бетти Шорт, слышишь?
     Гости хохотали, а я орал, мол, она сама не знает, чего хочет. Мол, она красива снаружи и уродлива внутри - иначе не стала бы так издеваться.
     - Тогда и ты уродлив внутри, Фредди, потому что ты меня именно такую любишь. Ведь ты любишь меня, Фредди?
     - Я не люблю тебя, я хочу, чтобы ты сдохла!

     ***

     Я уехал домой, а Бетти пришла через пару часов. Она сказала "мисс Шорт просила передать, что извиняется", и приготовила ужасный завтрак. Я съел этот завтрак и запил ее губами; я закипел, потянул девушку к постели, а Бетти покачала головой.
     - Нет, Фредди, я не купила дождевой воды. Я так хочу пить. Почему ты перестал хранить для меня дождевую воду, Фредди? Хотя бы глоточек. Ты бы знал, как я хочу пить. Хоть я глупая - все время забываю, что мы живем в пустыне. Наверное, этот климат не для меня.
     Бетти ушла за дождевой водой и исчезла на месяц. Затем позвонила ночью из Беверли:
     - Ты заплатишь за такси, Фредди?
     Я подумал, не подарить ли Бетти такси. Чтобы она приезжала ко мне каждый час; чтобы наш маленький фестиваль, наш парад душевных уродов начинался вновь и вновь.
     Бетти приехала, и я целовал ее лицо, соглашался на все, только бы она возвращалась.
     - Я не буду ничего от тебя требовать, Бетти.
     - Хорошо, Фредди.
     Я вспомнил старую обиду:
     - Но почему ты не вышла за меня? Я больше не буду просить этого, только скажи, почему? Ведь ты... ведь ты так этого хотела.
     Бетти погрустнела.
     - Я хотела, чтобы ты сразу знал, что хочешь быть моим мужем. А ты этого не знал, хотя я тебя спрашивала, Фредди. И я не хочу, чтобы мой муж работал водителем или... уборщиком. Кто ты там? Все время забываю, ну что за дурацкая профессия. Я хочу, чтобы у тебя была хорошая, благородная, красивая работа. И чтобы ты мне не врал.
     - Но ты все равно хотела выйти за меня? Ведь ты хотела?
     Бетти пожала плечами.
     - Ты соврал, Фредди. Вот если бы ты сразу сказал, что ты водитель? Лучше быть летчиком, чем водителем, но лучше быть честным водителем, чем врунишкой. Ну зачем ты соврал, Фредди-врунишка?
     Началась какая-то скрытая борьба. Я окружал Бетти заботой, а она проглатывала эту заботу, как горсть безвкусных таблеток, и запивала дождевой водой. Бетти хотела ребенка, летчика и быть актрисой. Я хотел только Бетти. Наши мечты слились в одно зернышко и вырастали в ней. Питались тканями, мыслями, чувствами; выжирали девушку, точно падальщики, изнутри.
     Бетти ходила на кинопробы, массовки, заводила новые знакомства и все равно никак не могла выбрать подходящую роль. Продюсеры уставали и посылали ее к чертям. Они думали, Бетти взбалмошная, плохая актриса, а в душе боялись того темного, что жило внутри карцера ее сердца. Это давно уже не было красивое растение, о котором я мечтал: сад уродов запустили, и возникло гнилое болото, затянутое паутиной лжи. На кривых деревьях зрели гроздья - синюшные, с прозрачной кожицей и мертвыми зародышами.
     Я знал это и все равно желал Бетти. Желал какой-то извращенной частью создания, хотел почувствовать обнаженное тело Бетти и обнажить невидимую улыбку. Но нет. Бетти неизменно качала пальчиком и ускользала от меня - с каждым разом дальше. Она позволяла надевать ей на шею черную ленточку и застегивать смоляные, дегтярные платья. Тайком крала у меня деньги и уходила по своей "Миле чудес", и опять возвращалась, и это не кончалось, не кончалось, не кончалось ни-ко-гда.
     Однажды я устроил Бетти на хорошую роль. Уговорил пару друзей, дал взятку, ну, сами понимаете. Это действительно был прекрасный шанс для Бетти - персонаж-домохозяйка, с мужем и ребенком, - как по заказу. И что? Бетти быстро прочитала сценку и выбросила ее в мусорный бак.
     - Это дешевое начало для карьеры, Фредди. С ним я никогда не сниму перчатку так, чтобы все восхищались.
     Бетти была грустна, непосредственна, невинна, а потом в один из декабрьских дней - выломала из своего карцера замки и сошла с ума.
     Она вставала у зеркала и брала у себя интервью, она кидалась громкими фразами, кричала "стоп" и "снято". Бетти хотела улыбаться, но губы ее не слушались; Бетти тошнило по утрам, как будто началась беременность, и я платил врачу, чтобы он говорил Бетти, мол, так и есть.
     Это было кораблекрушение без начала и конца, мы тонули и скатывались куда-то, в мир ее диких грез, где мешались цвета радуги, крови; где пот мешался с дождевой водой и содовой, где поднимались из темных глубин плоды нашего безумия. Бетти казалось, что у нее вырос живот, что прошло много месяцев, а на самом деле она меркла, она таяла, как белый туман по утрам.
     Бетти приходила и уходила: когда хотела, когда мечтала, когда девушке мерещились на краешке зрения новые "мужья". Они соблазняли ее, а Бетти не давалась; они молили, а Бетти возвращалась ко мне, так и не найдя свой идеал. Они преследовали девушку, звонили, окружали, обещали вырезать у нее на лице свои имена за издевательства над их холеными сердцами. Тогда Бетти, словно стыдливый цветочек, пряталась в моих руках. Ведь я был добрее и лучше. Бетти ютилась, пережидала и вновь покидала дом. Я вздыхал с облегчением: следом уползали все эти грезы о Голливуде, летчике и ребенке; они капали, протекали из ее разума, точно кровь из раны или из крана - ржавая вода. Бетти исчезала, включая на полную старенький транзистор, и Билли Холидей вынашивала под пианино свой жестокий "фрукт", свой изуродованный, горелый зародыш:
     "Деревья юга дают странные плоды:
     Кровь на стволах видна и кровь на листьях;
     Качают длани ветра мертвецов в ночи -
     Висят они на тополях, как винограда кисти".
     Иногда я думал, что надежда есть. Бетти вырывалась из тумана безумия, глаза ее очищались. Девушка шептала:
     - Фредди, я не могу забеременеть, зачем ты мне врал? Я пошла к доктору, и доктор сказал, я не могу иметь детей.
     Я обнимал и успокаивал. Думал, мол, Бетти прийдет в себя, очнется. Я говорил, доктор идиот; говорил, у нас будет ребенок, а Бетти просила:
     - Я испортилась, Фредди. Фредди, я протухла изнутри. Фредди, ты должен избавить меня от этой гнили. Фредди, я не хочу быть тухлой изнутри.
     Бетти повторяла это, а ее мир шатался и крошился, будто проржавелый аттракцион.
     - Бетти, милая, в тебе нет гнили. Он идиот. Мы докажем это, сейчас, прямо сейчас!
     Я распалялся и гладил ее бедра, грудь, а Бетти ускользала, закрывалась в себе, как листочек, утративший солнце.
     Жизнь превратилась в бешеную карусель, и она крутилась быстрее, и быстрее, и быстрее. Я не мог понять, где верх, где низ, где я, где Бетти. Все смешалось в тошнотворный дым, в котором неоновые буквы ее имени расползались и душили, и терзали меня по ночам.
     Бетти пропадала и не звонила, затем появлялась вновь, без капли сожалений в стекленеющих глазах. Утаскивала деньги, вещи; находила новых летчиков и разводила их на любовь, пока они тоже не начинали все ненавидеть. Как тот автомобиль, Бетти разогналась и уже не могла остановиться - она перебирала кинороли и мужчин в поисках самого лучшего, точно свои одинаковые черные платья, и не могла ничего найти. Перебирала бешено, яростно; боялась куда-то не успеть и разбрасывала свои омертвелые 'разочарования' по сторонам. Не заботясь о последствиях, не сомневаясь, не дожидаясь никого. Бетти мчалась вперед, а мы - за ней. Мы соревновались за девушку как за приз и хвалились друг перед другом каждым маленьким трофеем - походом в кино или танцами, - пока Бетти закручивалась в наши сердца, как шуруп, все глубже и больнее. Бетти, Бетти, Бетти, БЕТТИ!!!
     Я надеялся, что Рождество мы встретим вместе, но девушка лишь шепнула "С праздничком, Фредди" и растаяла в праздничной мишуре. Взамен ко мне явился бледный парень в форме ВВС.
     - Я слышал, она тут живет? - спросил он. - Вы ее брат?
     Солдата звали Мэтт, и такой несчастный был у него вид, что я соврал:
     - Да, я ее брат.
     Мэтт решил подождать Бетти, и я разрешил. Он казался славным парнем. Через пару часов и бутылку 'Скотча' я понял, что это и есть 'мертвый' жених, а Мэтт... выпросил у меня платок Бетти и растаял, как призрак, в омуте дождя.
     Наступил сорок седьмой. Ночью девятого января Бетти пришла ко мне - скула рассечена, глаз заплыл, - скользнула на постель и прижалась. Ноги в стороны, шея под прямым углом: точно цветочек с переломанным стеблем.
     Я почувствовал эту боль внутри девушки, ощутил, будто свою. Странно, раньше я бы уже тряс всех вокруг, чтобы узнать имя обидчика, но теперь нет, теперь чувства притупились, сгладились, высохли. Словно меня изнутри обили ватой, как палату для душевнобольных.
     - Ты вкусно пахнешь, Фредди.
     - Кто тебя так?
     - Никто, Фредди. Ты всегда вкусно пахнешь, Фредди. Потом и мылом, я бы нюхала только тебя. И жила бы только у тебя. Боже, Фредди, ну зачем ты тогда мне соврал?
     - Я не знаю, Бетти.
     Она судорожно вздохнула.
     - У тебя есть дождевая вода?
     - Да, Бетти, сейчас же зима.
     - Это хорошо, когда в доме есть дождевая вода, правда, Фредди?
     Бетти лежала так несколько дней. Вставала, чтобы выпить воды или умыться. Никуда не уходила, никому не звонила; только прижималась крепче и крепче. Дышала теплым в шею, и по моему телу бегали мурашки. Иногда Бетти просила:
     - Ох, Фредди, наверное, я и правда протухла. Ты, наверное, должен убрать из меня эту гниль. Мы же хотим ребеночка, Фредди?
     - Бетти, в тебе нет гнили.
     Я повторял это и знал, что вру. Что Бетти оказалась замурованной в мире своих разочарований, мире своих мертвецов, и свет гас, круг сжимался, а она уже не могла выбраться.
     - Бетти, в тебе нет гнили.
     Я повторял это и гладил ее по волосам, плечам, груди, пока однажды дожди не закончились, а Бетти не приняла мои ласки. Я стал раздевать девушку, я говорил, что хочу увидеть улыбку Бетти, что она обязательно улыбнется. Бетти не сопротивлялась. Одежда падала под диван, солнце красными полосами протекало сквозь жалюзи. Мы легли на пол, и моя обнаженная плоть коснулась ее.
     - Нет, Фредди! - закричала Бетти. - Нет, Фредди!
     Она отодвинулась и начала быстро одеваться.
     - Бетти! Куда ты? ОПЯТЬ?
     Внутри меня что-то сорвалось: захрипело, заклокотало, загорелось; волна дикой злобы подкатила в горлу. Руки сжались в кулаки, я вскочил и навис над Бетти, готовый покалечить ее, размозжить; я представил, как хватаю тонкую, как лепесток, руку, и...
     "Господи, да что со мной?"
     Фантазии были до того страшны, что я испугался самого себя.
     "Никогда, нет, нет! Даже не думай! Никогда!"
     - Бетти! - взмолился я. Я хотел прощения за эти мысли, но она поняла иначе:
     - Я люблю тебя, Фредди, я очень люблю тебя, Фредди. Я сейчас не вру, Фредди. Я только схожу за дождевой водой.
     Бетти ушла, скрылось закатное солнце. Бетти ушла, и на ее шее была черная ленточка, как в день нашей встречи.

     ***

     Тело нашли через пару дней: на пустыре между Нортон и 39-ой, среди блеклой зимней травы. Девушку раздели, избили и рассекли на две части. Убийца вырезал половые органы, руки завел за голову, раздвинул ноги. Рот был разодран до ушей.
     Я узнал об этом из "Таймс" и долго, упорно, яростно топил себя в дождях и горе. Пытался вернуть Бетти. Вокруг сходил с ума Лос-Анжелес: полиция искала преступника, журналисты искали преступника, домохозяйки искали преступника - а я смеялся над ними. Убить мог каждый из нас - каждый мог и хотел убить Бетти, чтобы она не досталась остальным, чтобы больше не смела убежать. Тайком, понемногу, мы давно уже уничтожали ее, мы разламывали ее на сувениры, крошили, пока не нашелся один посмелее, кто завершил изуверскую пытку. Очередной бедняга, которому Бетти вскружила голову оборками темного платья, или просто случайный человек. Бог знает.
     Я корил и ненавидел себя три мерзких года. А затем, одним солнечным утром, понял, что Бетти добилась всего. Она мечтала о славе и сыграла свою лучшую роль; возродилась из пепла, будто черный феникс. Бетти мечтала о ребенке, и наш ребенок вырос внутри нее и расцвел страшным цветком черного георгина. Бетти добилась всего и теперь пожирала, как Сатурн, свои же плоды. Думаю, она была счастлива.
     Откуда я это знал? Потому что с каждого фото, из каждой криминальной хроники и статьи Бетти Шорт наконец-то улыбалась, улыбалась, улыбалась - этим разорванным от уха до уха ртом.

     ***
     Рассказ основан на деле Элизабет Шорт (известной как 'Черный георгин'), чье тело было найдено 15 января 1947 года на окраине Лос-Анжелеса. Убийца не найден и по сей день.

     Газетная вырезка с фото Элизабет Шорт

 []

     Место обнаружения тела

 []


Оценка: 8.81*6  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  А.Квин "Путь ангела. Возвращение" (Космическая фантастика) | | С.Лайм "(по)ложись на принца смерти" (Юмористическое фэнтези) | | А.Ганова "Тилья из Гронвиля" (Подростковая проза) | | А.Ариаль "Сиделка для вампира" (Любовное фэнтези) | | Я.Логвин "Ботаники не сдаются!" (Современный любовный роман) | | С.Бушар "Сегодня ты моя" (Короткий любовный роман) | | А.Мур "Миллионер на мою голову" (Короткий любовный роман) | | Е.Мелоди "Пат для рыжей стервы" (Современный любовный роман) | | Д.Хант "Лирей. Сердце зверя" (Любовное фэнтези) | | П.Белова "Маша и Дракон" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
П.Керлис "Антилия.Охота за неприятностями" С.Лыжина "Время дракона" А.Вильгоцкий "Пастырь мертвецов" И.Шевченко "Демоны ее прошлого" Н.Капитонов "Шлак"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"