Терехов Андрей Сергеевич: другие произведения.

Петля линча (сборник рассказов)

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Творчество как воздух: VK, Telegram
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Рассказы с Темной стороны:
    Петля Линча
    Меланхолия Самарии Родердейл
    Последнее дежурство
    Дикие лебеди
    Бумеранг
    Седина
    Вечный сон
    Овердрайв


Петля Линча

0x01 graphic

  

Меня зовут Майя. Пятнадцать лет, мальчиковая прическа, джинсы-футболка с Тинки-кеды и мужская куртка "Стоун Айленд", которая мне велика. 
Я живу в городке Бервик-на-Твиде, и если вы о нем не слышали, то взгляните на границу Англии и Шотландии. 
У меня все в порядке. 

- Люк? Это ты? - кричу что есть силы и выбегаю на дорогу. - Люк? Сто... 
Скрежет тормозов, яркий свет. Инстинктивно прикрываюсь руками, но удара не следует. 
- С ума сошла? Я же тебя еле заметил! - водителя не видно; по голосу лет тридцать, двадцать. Ветер и снег хлещут по лицу, а когда я пытаюсь извиниться, заталкивают слова обратно в горло. Дыши, Майя... 
- П... Простите. 
Полуослепшая от фар иду на другую сторону - ни следа Люка. 
- В-вы видели тут... парня? - спрашиваю у недовольной чем-то старушки. 
- Ко... - начинает говорить женщина. 
Приглушаются звуки, темнеет в глазах. Господи... Глубоко вдохнуть. 
Еще. 
Еще. 
- Простите... я его сестра. мы похожи внешне, т... только он взрослый, и глаза темнее. 
Нет, конечно, старушка никого не заметила. Ни один человек, кроме меня, не видел Люка уже более полугода. 

Майя. Майя Пинк-Ботл. Вы тоже думаете, что глупо называть дочь именем южно или центрально, или хрен-его-знает-какого-американского племени, когда сами живете на задворках Британии? 
Мне пятнадцать лет. Рост - пять футов и шесть дюймов, вес... Нет, о весе говорить не буду. И так все помешались на нем. 
Я обычная. Хожу в школу Святой Марии для девочек; уроки; прогулки со спаниелькой Раулем. В шесть утра начинается новый день, именно в шесть, не раньше, потому что все новое и хорошее начинается только в тот миг, когда просыпаются послушные девочки. Мой папа всегда так считал, и я ему верю. 
А еще... 
- Привет, маленькая индианка! 
Горло сдавило спазмом. Люк?! Я точно слышала его голос! 
Вокруг ни души. Не знаю даже, куда меня занесло, - район незнакомый. По заснеженной дороге тянется цепочка темных следов - моих; на крыше соседнего здания, черепично-рыжей, как и практически все крыши в старом Бервике, бешено вращается флюгер. 

Тогда тоже было холодно, и ветер завывал вокруг дома. Люк сказал, что придет к ужину: 
- Буду к ужину, сестренка, - потрепал меня по голове и умчался верхом на старенькой "Ямахе". 
Помню, как мама приготовила гуся. Мы ели запеченное мясо, родители смеялись над серией "Истэнда", ворковали, и я совсем забыла о брате. Он так и не вернулся. 

Куда ты пошел, Люк? 
Магазин, заправочная, церковь, кинотеатр... Я везде спрашивала. 
- Майа, ты помнишь, какой вопрос я задал? 
- Да, мистер Ходжсон, - что-то насчет треугольников, которые нарисованы на доске и у меня в тетради. Равнобедренные треугольники, правобедренные треугольники... Неравномерноголеностопные триллепипеды. 
- Ты ответишь или оставить после уроков? 
За окном стоянка и низкий заборчик; белоснежное поле, даунхаусы Ньюфилдс и... море. Не будь его, я бы, наверное, задохнулась, точно рыбка на песке. 
Еще там пляж и пути железной дороги - они скрыты гребнем холма, но зато видно, когда проносятся мимо извилистые тела поездов. Всякий раз появляется муторное чувство, будто я опоздала на какой-то важный рейс. Так странно... 

- Майя! 
- Да... мистер... Ходжсон... 
Сейчас день. Солнце блестит на снегу, на обледенелых поручнях и стеклах машин. Я расслабляю взгляд, и предметы тают, размываются разноцветными пятнами. 
Красное - мистер Ходжсон. Голубое с золотистым - Ариадна. Черное с зеленым - Эми; она корчит рожицы и, как мельница, машет руками-лопастями: пытается мне что-то подсказать. 
- Майа, садись на место, - вздох учителя долетает до меня волной теплого воздуха. Судя по запаху, Мистер Ходжсон ел недавно бутерброд с сыром и луком. Господи, как душно. - Зайдешь после уроков. 

Люк? Я точно видела его спину - в темно-синей куртке с плечиками-погонами - там, за автомобильным кругом. 
- Люк?! - бегу по улице; край капюшона трясется перед глазами и закрывает обзор. - Люк?! 
- Куда ты? - обиженный голос Эми сзади. - Мы же в "Макди" собирались! Майя?! Чокнутая... 
Падаю, обдираю нос и щеку о шершавый наст. Морозный воздух огнем врывается в легкие - я хриплю и не могу никак отдышаться. Да и не вижу ничего толком - капюшон сполз почти до носа. В голове гулким эхом отдаются удары сердца. 
Когда прихожу в себя, брата и след простыл. Люди вокруг, кто с укором, кто с боязнью, посматривают в мою сторону. Одна пара с пакетами из супермаркета Моррисона помогает подняться. Женщина очень красивая. 
- Ты не поранилась? 
- Нет... Нет, все нормально, - лицо на самом деле саднит, и не проходит одышка. 
- Ты кажешься знакомой. Я не могла тебя видеть раньше? 
- Нет. Про... - судорожный вдох, - стите. 
Господи, почему так мало воздуха? Отодвигаюсь от женщины, будто это поможет. 
- Постой! Куда ты? В больнице, да? Точно, это было в... О, Господи, ты же... 
- Нет, вы путаете меня с кем-то. Простите, мне пора на урок. 

- Майя, тебе нравится учиться? 
- Майя, какой твой любимый предмет? 
- Майя, ты любишь Бервик? 
В наказание за неуспеваемость я должна рассказать о себе репортеру "Недельных случайностей". Корреспондент - женодевушка не первой свежести. Родинки на ее щеке похожи на созвездие. 
- Майя, ты... 
Я люблю учиться. Все равно чему - процесс, как ни странно, для меня важнее результата. Поэтому оценки последнее время не ахти. 
Я люблю Бервик? ЛЮБЛЮ я Бервик? Люблю? Я? 
Бервик-на-Твиде - место странное. Прижатые промозглым небом крохи-домики, которые крайне редко вытягиваются выше третьего этажа; море, скалы и вереск; потерянные души штабелями бросаются с утесов. 
Нет, я не люблю Бервик. Я люблю спать и раннее утро. Люблю пончики "Dunkin' Donuts" с лимонным кремом, Фредди Меркури и кофе; неважно в каком порядке. Но кофе мне пить запрещают, Фредди умер, "donuts" в Бервике нет; ближайший - в Эдинбурге. Помню, как однажды родители нас достали, и мы с Люком уехали туда; пили "колу", кофе, ели все подряд, мучались с надувшимися животами, и это был, наверное, самый лучший день моей жизни. 
- Майя, как ты проводишь свободное время? Как сейчас развлекается молодежь Бервика? 
О, я, кажется, оценила жестокость наказания мистера Ходжсона. 
- Майя, тебе нравится ходить в театры? Библиотеки? 
Как будто у нас их несколько штук. Но библиотека... Мог Люк пойти туда? Нет, читать он не любил. А вдруг? 
- Майя, куда ты? У меня еще... 
- Простите, мне надо бежать! 

Книгохранительница оказывается книгохранителем. Нонсенс! 
От витающей в воздухе пыли хочется скрыться на краю света. Вот-вот начну кашлять. 
- Да, конечно, я видел его. Хороший парень, твой брат, тихий, - Люк на фото с ирокезом и банкой "Старого Карпа". 
Прошу посмотреть журнал, который брал Люк. Смотрю. Непроизносимое название "Die Naturwissenschaften", картинки в стиле "управляемый ядерный синтез для чайников". 
- Что это за язык? 
- Фламандский. 
- Такой язык на самом деле существует? 
- Да, конечно. Похож на голландский или немецкий. 
Никогда так остро не ощущала потребность в изучении фламандского языка. 
- Где обычно сидел мой брат? 
Иду за указанный стол. Листаю журнал, глупо верчу головой и пытаюсь понять, зачем Люк ходил сюда целый год. 
Может, брат наблюдал за кем-то? Через улицу старое здание: стены из серого камня, в окнах - белые занавески. Надгробно-черная табличка с золотыми буквами гласит: "Гостиница Мощеный Двор. Все комнаты оборудованы ванной. Частная парковка. Настоящая еда". Мило. Чуть дальше по Уолкергейт неразлучные крыши: зеленовато-белая - городского совета и готически-черная - церкви Святой Троицы. Немного левее подпирает небо фортификационный вал; его завалило снегом, как и большую часть Бервика. Не зима, а сплошная пытка. 
А это что? Между страниц спрятался клочок бумаги - бежевый, он почти слился по цвету с журналом: 
"32308, Акелд - Вулер, третий класс". Билет на поезд? Люка? 
- Вам ни о чем не говорит? 
- Нет. Хотя... - библиотекарь небрежно листает свои записи и вновь качает головой. - Нет, ничего. 

- Сестренка? 
Нет, это не Люк звонит, это Эми. А сердце бьется, точно бешеное. 
- Сестренка, что делаешь? Пошли вечером в кино? Пойдем, да? Нет? Да? Нет-да-нет? Да-нет? 
Вообще Эми хорошая. Суетная немного, и в голове у подруги не опилки даже, а капустный салат... Но я ее люблю. 
- Давай. Из библиотеки иду. 
Нога чавкает в подтаявшем снеге. Кажется, к вечеру потеплело, да и в самом воздухе уже что-то свежее, весеннее. Я вдыхаю полной грудью. 
- У-уу! Что ты там забыла? 
Что там забыл Люк? 
Здание "Мощеного двора" из серого превратилось в оранжевое - от заходящего солнца; над крышей хмурится грозовое небо, а я ему в ответ. 
Тихо сейчас в Бервике. 

За столом администратора никого. Жму на звоночек. Из зала ресторана, вход над которым украшает герб "Роза и Чертополох", доносится тихая музыка. Играет рояль. Что-то знакомое... Шопен? Бах? Россини? Я ни черта в них не разбираюсь. 
Белая рекламная штука, что похожа на складной стул, демонстрирует меню. 
"Сегодня у нас: 
Копченый лосось 
Паштет из куриной печени 
Жареные хвосты лобстеров 
Гриль из свинины". 

Не выношу лобстеры. 
- Привет, я магу табе памочь? - у хозяина огромные рыжие баки, точно у какого-нибудь капитана ирландского китобойного судна. На футболке - эмблема Белхейвенского пивного завода. 
- Гаваришь, брат? Дейтсвительно, пахож. Нет, враде не видел. 
И странное произношение. Северные острова? 
- А вот ты мне знакома. Где-то... 
- Нет, вы меня с кем-то путаете. Спасибо за помощь, мне пора. 
Слева от двери еще одна реклама: 
"Семьдесят фунтов за комнату на двоих. Размести сколько угодно детей до пяти лет на двух кроватях". 
Мой пытливый мозг живо начинает трамбовать афганских детишек - не спрашивайте, почему именно их, - на злосчастные кровати. Мелюзга активно почкуется по закону геометрической прогрессии, пока не заполоняется всю черненую коробку. О-ох... Ну-ка, ребятки, брысь! 

Поздний вечер. Лиловое небо с кляксами облаков, ряды рыжих фонарей вдоль улиц. Эми уже с корзиной попкорна: бродит у ступенек кинотеатра, и болотно-зеленые волосы подруги болтаются на ветру, точно какой-нибудь флаг растаманского пиратского корабля. 
Каждые пять секунд девушка запускает руку в емкость и тащит ко рту экс-кукурузину: "Хрум!". 
- Привееет! - машет попкориной. - Я тут уже прикупилась. Возьмешь только попить? Да? Нет, да, нет, да? Иначе я останусь завтра без обеда. Пожаааалуйста. Тут Ариадна с Блавандой, кстати. 
- Красивые сапоги, Ада. 
- Угум. 
Ариадна - блондинка с третьим размером груди и соответствующим самомнением. Она встречается с двадцатитрехлетним парнем, менеджером в "Бизнес-центре на валу", и очень этим гордится. 
Блаванда - на самом деле, Лаванда. У нее постоянно такое выражение лица, будто девушку вот-вот стошнит вам на ботинки; Рвотинка-блевотинка беременна, но упорно молчит от кого. Раньше... мы крепко дружили, и Лаванда часто гостила в нашем доме. 
Сейчас она кажется мне чужой и холодной, словно какой-то внеземной разум. 

Алые кресла, багровые гардины, кровавые стены; золотистая люстра из тех, что должны, нет, просто обязаны висеть в особняках знати. Такой у нас театр. 
На экране римлянин - да, этот, с торсом чемпиона по гребле
на байдарках, - расследует пропажу какого-то там знамени. Эми не смотрит - строчит каждые две минуты сообщения и улыбается. Опять, идиотка несчастная, влюбилась в Норманна Изеншоу, которого никому не показывает? У них, как же это... гусиная песня. Куриная. Лебединая! 
- Ум! Вишневый, - сижу и глупо улыбаюсь, грызя сладкую попкорину, случайно попавшую в нашу корзинку. 
- Уу-у! Дай половинку. 
- Уже съела. 
- Корова! 
- Муууу! 
- Эй, потише нельзя? - ворчит сзади парень лет восемнадцати. Жаль, он мне понравился. 

- Привет, маленькая индианка. 
Вздрагиваю и просыпаюсь. Римлянин в фильме нещадно дубасит бородато-беспомощных пиктов. 
- Люк?! - неразличимый силуэт на фоне экрана. Горло сдавили ароматы сигарет "Жимолость" и одеколона "Крюндиг" с цитрусовыми. Эта смесь насквозь пропитала армейскую куртку Люка - потому я и хожу в ней, а еще специально курю и душусь, только чтобы не терять частицу брата. 
- Сестренка, ты чего? - Эми явно испугана. 
- Эй, ты не стеклянная! - блеет зануда сзади. 
- Я... - смотрю на Эми, на то место, где видела Люка. Люди вокруг начинают шуметь. В кинотеатре жарко и душно; мне нужно на улицу. К брату... 
- Да сядешь ты? 
- Что за дура? 
- Иди к мамочке! 
Бегу к сцене. Боковая дверь, коридор, возмущенные крики за спиной. 
Створка черного хода лязгает закрытым замком. Черт! Сзади топот ног - служащих или охранников. Здесь нечем дышать... Слышу свой хрип будто издалека, будто уплываю куда-то... 
Толчок - створка распахивается в другую сторону, и я выскакиваю в переулок. Воздух!!! 
- ЛЮК!!! - кричу изо всех сил, но кому? Тут пусто. - Почему ты избегаешь меня?! Люк... 
Куртка осталась в гардеробе, так что меня скоро начинает колотить озноб. Куда теперь? Глухие - без окон - стены домов, синие мусорные баки и спуск на Бридж-стрит - больше ничего. 
Выбегаю на улицу. Прохожие боязливо поглядывают на футболку с Тинки; одна женщина оттаскивает ребенка, который потопал с улюлюканьем в мою сторону. 
Тут слишком много людей... Мне тесно. 

Иду к центру. Обняла себя за плечи, и тщетно пытаюсь согреться. 
Справа ресторан индийской кухни "Магна Тандори". Эми как-то решила поразвлечься: затащила туда и любопытничала у всех, что значит имя Майя. 
Чуть дальше слева "Зеленый магазин": темно-изумрудные двери и рамы, салатовые стены. Прямо на окнах хозяева нарисовали слоганы вроде "Никаких испытаний на животных" или "Честная торговля". За стеклом, тем не менее, все вперемешку - тапки, футболки, открытки, бокалы, статуэтки и фото пропавшей женщины. 
Пальцы совсем онемели от мороза. 
- Люк? - выдыхаю облачко пара, и оно тут же осыпается искрами ледяных кристаллов. Неужели так похолодало? 
Часы на магазинчике "Mod" показывают четверть одиннадцатого. 
Может быть, брат пошел в другую сторону? 

Бреду по Бридж-стрит к реке. На окне адвокатской конторы "Адам Дуглас и сыновья" - то же сообщение о пропавшем человеке. 
Выхожу на набережную. Реку укрыл туман; мутные огоньки фонарей висят в воздухе будто сами по себе. Мир теней и эха. 
Ариадна как-то показывала фото своего путешествия в Чехию - сейчас мне кажется, что Бервик со стороны реки очень похож на те снимки, на Прагу. 
- Люк? 
"Форд" послушно тормозит перед надписью "Slow" на брусчатке и, громыхая, взбирается на мост. 
Я совсем замерзла и постоянно кашляю, но продолжаю идти - словно что-то тянет вперед. 
У меня все в порядке. У меня все в порядке. Надо только не забывать дышать. 
- Где ты, Люк... 

- ... боюсь за нее. Она так изменилась за последний год. 
- Она же подросток. Ты чересчур... 
Это родители шепчутся внизу. Думают, что я не слышу, но у нашего "вигвама" слишком хорошая акустика. В голове картинка гостиной: диван с пятном шампанского, мама вяжет что-то шерстяное и ненужное, папа переключает каналы с изможденным лицом. 
- А эти драки? Фил, она же всегда в синяках. А оценки? Раньше она была отличницей, а теперь мистер Ходжсон пишет, что постоянно оставляет ее после уроков. 
Не помню, как я вернулась. На телефоне десяток пропущенных звонков от Эми и мамы; волновались, наверное. 
Мы живем в Ньюфилдс. Тесный кубик из двух этажей: вверху я и Люк, внизу родители. Четыре таких прижавшихся домика ступеньками спускаются по холму; дальше сетка и обледенелый берег с полотном железной дороги. 
- А ее прическа? А одежда? Зачем она нацепила куртку Люка? 
- Милая, она просто привязалась к нему. Разве ты бы не мечтала о таком старшем брате? 
- Не знаю... - мама вздыхает. - Ты веришь, что он пропал? 
- Да нет, конечно, Люк всегда был горазд улизнуть куда-нибудь, а потом свалиться, как снег на голову... 
Люди глухие. Стоите ли перед ними, истекая кровью, кричите ли о помощи - в ответ услышите только: "Какой замечательный сегодня денек, не правда ли?" 
Люк никогда бы не уехал без меня - мы все делаем вместе. Делали... 

Подхожу к окну. Темное небо, мерцание фонарей, ряды даунхаусов с уныло-бежевой черепицей. Если прижаться к пластику - так что смешно расплющит нос - справа видно кусочек моря. Маленький спасительный огрызок, вроде тех полостей воздуха подо льдом, где можно дышать, когда провалился в реку. Пара дюймов - не больше - только высунуть нос. 
- Вуф! 
- Привет, Рауль, - спаниель топочет по лестнице и, вытянув язык, прыгает передо мной. 
- Вуф! Вуф! 
Треплю шерстку песика, а сама думаю о брате. 
Зачем он ходил в библиотеку? ... 
В интернете почти никакой информации, только статья про историю линии на сайте графства. Нудно и вся суть в последнем абзаце: 
"Ветка была закрыта для пассажирских перевозок в 1930 году; после национализации британских железных дорог в 1965 и прихода на пост президента компании Ричарда "Топора" Бичинга были окончательно прекращены грузовые рейсы, пути демонтированы, а станции проданы в частную собственность". 
Значит Вулер и Акелд перестали существовать в шестидесятые годы. Где же Люк взял билет? 
- Или это не его. Да, Рауль? 
- Вуф! 

Скверное февральское утро. Скверное настроение. Тусклое небо осыпается шелухой снежинок; мне холодно, и никак не спрятаться от ветра. Он забирается под куртку, которая слишком велика, прячется ледяным комком за пазухой, кусает уши и нос... Господи, да что же это! 
Слева от здания станции - река в низине и высокие арки железнодорожного моста-виадука. Мне всегда кажется, что по нему вот-вот помчится старинный поезд - чадя клубы дыма, трубя паровым свистком... Сейчас там пусто. 
В школу я не пошла - не сумею успокоиться, пока не выжму все из зацепки. 
- Здравствуйте, помогите, пожалуйста... 
Белокурая кассирша стучит ногтем по надписи "Билеты не возвращаем". 
- Нет, вы не поняли, просто расскажите, откуда он? Что-нибудь... 
- Девочка, тебе нужно обратиться в другое место. 
- Но... 
- Одна что ли тут?! - недовольный голос сзади. Я и не заметила, как собралась очередь. Пальцы с билетиком начинают коченеть.
 
- Пожалуйста! Мой брат пропал... 
- Это же дочка Пинк-Ботлов! Такая же, как братец, - никакого уважения к старшим! 
- Заткнитесь!!! Вы не знали моего брата! 
- Пффф, - женщина в шляпке чинно фыркает и отворачивается. 
- Пожалуйста, - снова гляжу на кассира, - любая... 
Мужчина сзади отталкивает меня. 
- Не трогай!!! - я вдруг понимаю, что на этот визг обернулись почти все посетители станции. 
Наглец спокойно наклоняется к окошку: 
- До Алнмута. 
- Я еще не договорила! 
- Иди отсюда, пока я не отвел тебя к родителям! Ты не должна быть в школе? 
- Иди... сам!!! 
Я пытаюсь вдохнуть и не могу. Только открываю и закрываю рот, как рыба на берегу. Небо темнеет... Нет, не падать, присесть. Ничего, что на снег. Холод - это не страшно, надо только дышать. 
- Ааа, - в легких пусто, не хватает позвать на помощь. 
Майя, борись. 
Скрежет в горле - короткий вдох. 
У меня все в порядке. У меня все в порядке. Дыши. 

Жду, пока поток людей уменьшится, и снова подхожу к кассе. 
- Ах, - кривится белокурая работница. - Ну, давай свой билет. 
Вертит бумажку, морщит лоб: 
- Эти станции много лет закрыты. Не знаю, чем тебе помочь. Разве что... Сейчас напишу номер моей подруги. Она, кажется, говорила, что работала с бывшим начальником станции Илдертона, это на той же ветке. Боюсь, все... 
Мередит Питерс - Кевин Саммерхауз - Руперт Перебрайт. Рука устает держать телефон. 

Симпатичный автобусик везет меня по проселочной дороге. Внутри тепло и уютно; снежинки за окном тихо кружатся и простыней накрывают мерзлые поля. Иногда посреди такого белого квадраты видны следы. Оборотни в Нортумберленде? 
"Сенсация! Человек-твидовый-пиджак похищает скот!" 
Знаете, если бы я могла стать животным, точно не выбрала бы тигрицу или лошадь, как большинство. Всегда хотела быть огромным добродушным сенбернаром, который любит ездить на машине - высунет голову в окно и жмурится от ветра, от удовольствия, от своего простого собачьего счастья. Мне бы наверняка закладывало уши - потому что, когда быстро едешь и опускаешь стекло, то всегда закладывает от потока воздуха. Но разве сенбернаров волнуют такие вещи? Ву-уф! Вуф! 
Вот интересно, кто бы тогда нас с Раулем выгуливал: папа или мама? Лучше бы папа - он любит поговорить с песиком. 

Деревушка Хорнклифф напоминает собрание эклеров, маленьких и разноцветных, - они словно сгрудились вокруг дорожек и активно обсуждают, у кого вкуснее глазурь. Руперт Перебрайт под стать месту - немолод, лысоват и пышен; но глаза добрые. 
- Вулер - Акелд, - шепчет, рассматривая билетик, мужчина. Мне кажется, сейчас он не здесь, а где-то году в пятидесятом: гоняет с друзьями на велосипедах и восхищенно смотрит на мчащийся по рельсам локомотив. - Коллекционная серия. И последний пассажирский рейс на этой ветке. Любители могут купить его за порядочную сумму. Где же ты взяла? 
- Из журнала в библиотеке. 
Мистер Перебрайт рассказывает о своем детстве, о том, как любил и любит до сих пор старые поезда. Вспоминает, что они пахнут душным июлем, смолой и дымом. Грезит наяву - этот маленький мальчик с залысинами и одышкой, - будто снова увидит мчащийся по просторам Северной Англии LNER A4, и побежит за ним, и станет что-то кричать, неразборчивое, неважное, подбрасывая в небеса отцовскую кепку. 
Я знаю, что мне это не нужно, что не поможет в поисках Люка; пускай: в глазах Руперта Перебрайта больше правды, чем во всех полосах "Юнион Джека". 

Где же остановка? Иду по дороге из деревни - сквозь пелену снега, в тишине и холоде. Мне надо домой, в школу, нужно искать брата, а я заблудилась! Дуреха. 
Кажется, большинство проблем в жизни именно от этого - знаешь пункт назначения, а вот, как до него добраться и откуда, черт разберет. 
Каменная стена, пихты за ней, проход в ограде, что ведет в темноту или уже белизну чащи. Между стволами видно поле: верхушки деревьев в низине и трехэтажный особняк красного кирпича. 
Как же холодно, давно такой зимы у нас не было. Обычно снега не дождешься, но сегодня погода, видимо, компенсирует пару веков застоя. 
Метров через пятьсот поворот - сторожка имения, красный знак "Дорога закрыта" и желтый с черный стрелкой - "Объезд". 
Что-то тянет меня на перекрытую трассу. Здесь медовая ферма справа и слева - частокол голых сосенок с обломанными ветками. И... могила??? 
В груди кольнуло. Не волноваться - всего лишь цветы, свечки и крест под шапочками снега. 
"Здесь, 17 августа 2011 года, разбился на мотоцикле неизвестный мужчина. Возраст около двадцати пяти лет; рост - шесть футов и один дюйм; вес - сто сорок пять фунтов; шатен. Просьба имеющим сведения о происшествии или личности погибшего обратиться в полицейский участок Бервика-на-Твиде". 
Люк пропал 17 августа. Боже... 
Темнеет в глазах, больно. Кто-то кричит. Я? 
Из мира забрали весь воздух, нечем дышать. Помогите... Пом... 

Белый саван надо мной. Снег. Падает и падает, а я лежу рядом с могилой брата, и всем плевать. Или здесь просто никого нет? Дорога перекрыта. Можно умереть, и заметят только весной, когда тело растает. Разложится. Растворится в тишине. 
Встаю, дрожа и хлюпая носом, и зачем-то иду домой. 

- Да пошла ты! Сука! - я кричу до хрипоты и боли в горле. - Предательница! Ты предала нас, и теперь Люк мертв!!! Ненавижу!!! 
- Майя, просто поговори с мисс Гриффит, - робко шепчет мистер Ходжсон, - тебе... нужна помощь. 
Мама смотрит на меня с ужасом, папа побледнел и молчит. Они ждали дома - родители, учитель и психиатр. Решили, что, раз я снова не пришла в школу, надо брать дело под контроль. 
- Пошел ты! Пошли вы все!!! - я кашляю, давлюсь и приваливаюсь спиной к косяку. Боже, как тесно. - Вы не верили, и теперь он мертв! 
- Майя... 
- Пошла на... сука!!! Ты не мать мне!!! 
Нахожу в себе силы рвануться к двери. 
Бежать. Бежать... 

Забор железной дороги. Здесь была дырка... 
Меня шатает от усталости и простуды, от нервов. Еще немного, и потеряю сознание, но оставаться на месте не могу. 
Пробираюсь под колючей проволокой, обдираю шею - плевать, и так жар, - перебегаю пути, и вот оно... Море! 
Дыши, Майя. Дыши. 
Волны шепчутся в темноте. Обсуждают сплетни тысячелетней давности, а я все равно чувствую в них что-то родное. 
Домой теперь нельзя. Там враги, которые хотят запихнуть Майю в психушку. Что же делать? Без... Люка. Боже, Боже, Боже... 
Слева, за холмом, вспыхивают три круглых огонька над землей. Перестук колес медленно нарастает, пока я не оказываюсь в облаке грохота, лязга и хлещущего ветра. Мне хочется кричать и плакать; хочется, чтобы маленький мальчик в глазах Руперта Перебрайта увидел этот поезд. 
Люк, прости. Я должна была... 
Не плакать. Майя! МАЙЯ!!! 
Холодные дорожки на щеках тут же замерзают и стягивают кожу. 
Можно пойти к Эми. Да? Переночевать, а потом... 
- Привет? 
- Ма... Майя? Сестренка, что с тобой? Ты плачешь? Тебя все ищут! 
Чайка визжит где-то во мраке. 
- Люк мертв. Слышишь? Он... ра... разбился у Хорнклиффа. 
- Что? Не верю! Ма... 
- Я видела могилу, я... Можно я у тебя переночую? Родители хотят сдать меня. Они считают, что я сошла с ума, они... 
- Сестренка, прости, мне... - запинается Эми. - У меня тут негде. У меня ремонт. У м... 
Нажимаю на сброс вызова. 

- Алло, Майя? - телефон почти разрядился от постоянных звонков, и я наконец взяла трубку. Номер неизвестный. 
- К-кто это? 
Майя не спала всю ночь, и встречает утро на ледяном песке. Тело трясет от температуры и холода, нос заложило, а в голове не осталось мыслей. Только прибой и блеск рассветного солнца на волнах. 
Ш-ш-шух. 
Ш-ш-шух. 
- Мэтью Айронквист, из библиотеки. Помнишь? Ты заходила узнать насчет брата и оставила номер, чтобы, если я вспомню... 
Какая теперь разница? Люк мертв. 
- Майя? Ты слышишь? 
- Да. 
- В прошлый раз я перепутал журналы. Понимаешь, фламандский язык очень похож на немецкий... Я дал тебе не тот. Сейчас я нашел правильный, и в нем записка. Не знаю, может ли это помочь, но она от некой Лав: "Встретимся в пятницу у меня, родители уезжают". 
Лаванда?! 
Я вскакиваю, и стайка чаек с криками поднимается над берегом. 
Лаванда и Люк??? Господи, так вот чей это ребенок... 
- Майя? 
- Вы очень помогли. 

Я в "Макди". Пью кофе в отвратительном ореоле отвратительной еды. Мне только и нужно собраться с силами - немножко, в последний раз, - поговорить с Лавандой. 
Даже не знаю о чем. О племяннике? Его отце? На... 
- Какого черта ты треплешь всем, будто я умер? 
Аромат сигарет "Жимолость". Сердце замерло, и страшно шевельнуться, даже моргнуть. 
- Люк? Люк?! Люк!!! 
Он здесь: живой, настоящий - только руку протяни. 
- Я думала ты... 
- Ни хрена ты не думала! - зло кричит брат. - Оставьте меня в покое! Слышишь?! 
- Что? Люк, я только хотела найти тебя. Ты пропал... Куда? Поч... 
- Почему? Почему?! Надоело нянчить сопливого ребенка! У меня теперь своя жизнь. 
- Люк, что ты такое говоришь? Мы же семья! 
- И как ты себе это представляла? Счастливая семейка Пинк-Ботлов идет на пикник? 
Это не мой брат, он не может так говорить. Горло сдавило от обиды, воздух кончается; больно, больно... 
- Повзрослей, девочка! 
- Повзрослей?! - теперь уже я кричу. - Трахать мою подругу и потом бросить с ребенком? Ты Себя считаешь взрослым? 
- Заткнись, соплячка! Они сами этого хотели. Все, даже твоя "СЕСТРЕНКА"! Вс... 
Швыряю ему в лицо стакан раскаленного кофе - даже не успеваю понять, что делаю. Люк визжит, а я думаю об Эми и ее Нормане, которого никто, нигде и никогда не видел. Боже, как трудно дышать... 
- Ааааа, - хриплю сдавленным голосом. 
Мой брат катается по полу, орет, прижимая руки к глазам. Бочком выходят на улицу испуганные посетители и смотрят, решают, осуждают, точно я - я?! - какое-то чудовище. 
Перешагиваю через разбросанные коробки макбургера - с листьями салата и майонезной изморосью - они похожи на грязный переулок за моим домом, где постоянно наблевано соседской кошкой и валяется мусор с остатками еды. Нужно идти. Идти и пытаться сделать вдох. 
Я не могу больше носить это в себе. 

- Майя, я позвонила твоим родителям. Иначе нельзя. 
- Хорошо. 
Слышите эти резкие присвисты в конце каждого слова? Все, что осталось от моего дыхания. 
- Так, - девушка-констебль открывает блокнот. - Теперь... какую информацию ты хотела сообщить? 
Я и так с трудом говорю, а еще нужно решиться, перебороть себя. Еще тошнота и температура; страх и отчаяние. И испепеляющий дневной свет рвется в окна. 
- Майя, тебе точно не нужен врач? 
- Нет. Мой брат, Люк, он... - будто прыгаю в пропасть, - изнасиловал меня. Около года назад. 
- Почему ты не заявила сразу? 
- Я испугалась. Пришла в больницу, а врач не поверила, что мои синяки от падения, и вызвал полицию. Я испугалась и сбежала. Я... 
- Это можно подтвердить? 
- Да, в приемной сидела женщина, не знаю, как ее зовут, но она бывает в универмаге "Моррисона". И хозяин "Мощеного двора", он тоже видел меня там. 
- Это было только один раз? 
- Нет, повторялось время от времени. 
- Почему же и тогда не пошла в полицию? 
- Потому что... Потому что, кажется, испытываю... испытывала к нему что-то, чего не должна. К брату. Вы понимаете? Понима... 

- Майя, так что ты хотела сообщить? Не бойся, здесь тебе помогут. 
В мыслях решиться куда проще, чем на самом деле. Я открываю рот и не в силах произнести эти слова. 
Говори! Говори!!! МАЙЯ!!! 
Дыхание превратилось в короткие вскрики, и каждый раз мне удается поймать все меньше кислорода - словно что-то темное вытягивает его из мира. 
Что будет с родителями? С Эми? Лавандой и ее ребенком? Со мной?! Это клеймо на всю жизнь. 
Темнеет в глазах. НЕ МОГУ!!! 
- Майя? 
Вскакиваю и бросаюсь к окну. Мне нужно увидеть море. Немножко, кусочек. Господи, краешек воды. 
Пальцы бессильно скользят по холодному стеклу - здесь только улица и дома. Как же душно, тесно, больно... 
- Майя?! Леон, вызови скорую! 
Я сползаю на пол - не могу сделать даже коротенького вдоха. Мир теряет краски, и только далеко-далеко, будто в другой вселенной, плещутся волны. 
Ш-ш-шух. 
Ш-ш-шух. 
Люди в халатах, сирена; мечутся красные огни. Бородатый мужчина светит фонариком в глаза и спрашивает, как меня зовут. 
Меня зовут Майя. Пятнадцать лет, мальчиковая прическа, джинсы-футболка с Тинки-кеды и мужская куртка "Стоун Айленд", которая мне велика. 
Я живу в городке Бервик-на-Твиде, и если вы о нем не слышали, то взгляните на границу Англии и Шотландии. 
У меня все в порядке. 
У меня все в порядке. 
У меня все в пор... 

*петля Линча - вид самозатягивающихся морских узлов
  

Меланхолия Самарии Родердейл

0x01 graphic

  
   - Помню, было девятнадцатое мая: шел дождь, как сегодня; а ты пела, - голосом, холодным и бесцветным, каким она обычно и говорила, промолвила королева. 
Некрасивая. Не умная. Не счастливая.
 
Самария сидела за столом: головой оперлась на согнутую в локте левую руку, правой - очень медленно отводила назад серебряную ложечку и еще медленнее, слабее с каждым разом била по яйцу.
 
"Цок. Цок..."
 
Королеве было холодно - камин с жиденьким пламенем совсем не спасал от гулящих сквозняков - и она тщетно куталась в шаль.
 
"Цок. Цок..." 
- Да, ваше высочество, - склонила голову старушка. Сухонькая, долговязая и с добродушным лицом. Королева знала ее всю сознательную жизнь.
 
Стук ложки по яйцу. Шорох дождя. Слабый скрип приоткрытого окна, за которым - далеко внизу - озябшие холмы и тропинка. Последнюю давно и бесповоротно затопило.
 
- Лиз, я уже видеть не могу эти яйца, - не то вздохнула, не то зевнула Самария, и рука с ложечкой обессилено уронилась на стол.
 
- Госпожа, простите, у нас ничего больше нет. Пара курочек, петушок и три мешка пшена. Нужно идти в деревню за едой, но...
 
- Дорогу размыло, - сухо закончила за служанку женщина. Порыв ветра толкнул створку окна, и та со стуком распахнулась. - Двенадцать дней дождей. Такое бывает? Нет, не закрывай, - остановила движение служанки Самария, - сквозняк - это единственное, что еще отличает мой замок от склепа.
 
- Хорошо, ваше высочество.
 
- Лиз.
 
- Да, госпожа? - карие глаза старушки всмотрелись в Самарию.
 
- Почему меня никто не навещает? Когда я увижу моих людей, послов других государств... Кого-нибудь?! Сколько прошло... год?
 
- Да, госпожа, год. Вы и сами знаете, у нас мало людей в королевстве, госпожа; для других государств мы не представляем интереса. А ехать вы не захотели.
 
- Не хочу никуда ехать. Вообще ничего не хочу. Лучше буду королевой без подданных, - уныло констатировала женщина и стукнула по яйцу, - без нормальной еды, - еще один удар, наконец, разбил с хрустом скорлупу, - без нормального короля.
 
Самария оставила еду в покое и потянулась к надорванному конверту - пастельно-зеленому на фоне белой скатерти.
 
- Он только написал, а я снова жду следующее послание, - королева достала бумагу - шлифованную, с уже помятым уголком - и понюхала ее. - Не разберу, чем пахнет. Как думаешь, он пользуется парфюмом?
 
- Ваш сын всегда умел преподнести себя, госпожа.
 
- Да. Да, он точно душится чем-то. Уже такой взрослый... - женщина слегка улыбнулась - как улыбается только мать, что видит возмужавшего ребенка.
 
"Дражайшая и любимая матушка, спешу сообщить, что осел ныне в городке Арканвич, что близ Тихой Долины. Здесь из одного окна видны горные кряжи и озеро, а из другого - хвойный лес. Когда облачно, тучки спускаются совсем низко и, если подняться по склону, можно ходить сквозь них, как среди густой травы.
 
Я снимаю комнату в пансионе "Маленькая баронесса" - из четырнадцати номеров у меня четырнадцатый, самый дальний и высокорасположенный. На моем этаже жильцов нет, но вообще тут обитают еще восемь человек. Хозяева - очень милые и добрые люди, они всячески помогают мне освоиться.
 
Вы помните, я говорил, что последнее время увлекся зданиями, у которых есть своя, уходящая корнями вглубь веков история? Видели бы вы местную тюрьму!
 
Нет, не беспокойтесь, матушка, это здание теперь - обитель исторического общества Арканвича. В камерах висят картины, стены обклеена обоями - если бы не решетки, никто и не подумает, что находится в бывшей тюрьме.
 
Сейчас я изучаю документы по истории города - переписи населения, древние газеты и планы застройки. Хочу понять, кто тут бывал, работал, кто художник всех этих полотен и, особенно, кто на них изображен. К слову, одно вы можете знать - репродукция висит у нас в замке, в Фиолетовой зале. Называется "Карающий рок над Арканвичем". Посмотрите ее. Хорошо?
 
Еще я ходил купаться на местное озеро. Горожане его почему-то не жалуют, но мне до безумия нравится пейзаж и безмятежно-спокойная гладь воды. Думаю, вам бы здесь тоже понравилось.
 
Напишу вам, как узнаю что-нибудь новое. Ваш сын".
 
Самария рассеянно улыбнулась и, мучительно потянувшись, положила письмо:
 
- Последнее время ноги ноют.
 
- У меня тоже, ваше высочество. Погода.
 
- Да, точно. Погода. Пойду, отдохну. Это яйцо высосет из меня все силы.
 
Королева вышла из комнаты и по сумрачному, полному густых теней коридору двинулась к спальне.
 
Где-то сзади тонко звякнул фарфор - Лиз начала убирать посуду. Ажурно-нежное эхо смешалось с отзвуками шагов и пронеслось по лабиринтам заброшенных комнат - давно закрытых, полных пыли, воспоминаний и теней.
 
Как он говорил? "Карающий рок над Арканвичем"?
 
Тихая зала окружила Самарию монотонностью фиолетового цвета - на стенах, мебели, занавесках.
 
Пейзаж. Девушка с камелиями. Портрет какого-то предка королевы. И...
 
Самария оступилась - на полотне, созданном лишь из оттенков багрового и черног, стояли изможденные заключенные и мужчина в запачканном кровью фартуке. Палач?
 
Один шаг вперед, и мрак чернильным омутом накрыл королеву.
 

Круг света - источник очень высоко, не разглядеть. Внутри этого рыхло-белого сияния Самария: сидит на лестнице и устало массирует лицо.
 
Королева блуждает уже несколько часов, но конца не видать. Подниматься наверх?
 
У пещеры (туннеля? ямы? бездны?) нет ни боковых стен, ни основания - сваи уходят далеко вниз. Через равные промежутки пепельные круги света.
 
Женщина встает - неловко и заторможенно - и спускается в темноту.
 
Шорох шагов. Самарии и еще чьих-то, которые преследуют навязчиво и неотступно, - следят, но не приближаются.
 
"Шух. Шух. Шух".
 
Стон.
 
- Здесь есть кто-нибудь? - хватается за выпрыгивающее сердце Самария.
 
- "Она придет за мной, - поет кто-то. - Она услышит голос мой".
 
- К... Что? Кто?
 
- Ах, да. Постоянно забываю, что не одна тут, - без особого удивления или восторга заявляет певица,
 
- Где ты... - королева тщетно водит перед собой руками, - не вижу.
 
Раздается шарканье, и в круг света внизу входит женщина. Одну ногу она странно подволакивает.
 
- Кто ты? - Самария опасливо спускается к незнакомке. - Что это за место?
 
У девушки - совсем молоденькой, с круглым приятным лицом и челкой до бровей - запеклась под носом кровь.
 
- Мария... Не знаю. Я пыталась уйти, но всегда возвращаюсь. Сюда. Туда. Из ниоткуда в никогда. И обратно. Здесь всякий раз одно и то же.
 
Мария озирается по сторонам и вдруг начинает быстро-быстро дышать.
 
- Успокойся, - бесцветно-ровным голосом шепчет Самария. - И в моем замке всегда одно и то же. Ты кого-то боишься?
 
Девушка в ужасе отступает и показывает за спину королевы:
 
- Ее.
 

Самария вскочила на постели - в кресле напротив сидела долговязая Лиз. Карие глаза участливо, почти ласково смотрели на королеву.
 
- Доброе утро, ваше высочество.
 
За окном все еще было пасмурно. Дождь шептал монотонную отходную молитву; от приоткрытого окна вползал сквозняк и теребил засохшие цветы в вазочке.
 
- Утро? Сколько я спала?
 
- Пять дней и пару часов сверху, ваше вы...
 
- Так долго? Мне снился странный сон, - оборвала на полуслове королева и задумчиво провела рукой по волосам. - Я шла по лестнице, шла и шла. Много времени. Нашла испуганную девушку...
 
- Ничего страшного, госпожа, - мягко ответила Лиз.
 
- Да, - согласилась Самария и кивнула, - точно убеждала себя. - Да! Ты права - всего лишь сон. Неси воды - умыться.
 
- Хорошо, ваше высочество. Вот, новое письмо.
 
- Спасибо, - приняла конверт и будто засветилась изнутри королева.
 
"Матушка, как вы? Давно не видел от вас ответа, а между тем скучаю. Быть может, навестите своего сына в Арканвиче? Я был бы рад.
 
Меж тем, история местной тюрьмы затянула меня точно трясина.
 
В Третью Издольную войну здесь был форт. Мой прадед осадил тогда остатки отрядов регента и ждал, пока люди внутри не стали умирать от некой странной болезни. Автор хроники указывает на холеру, - она потом случалась среди наших солдат, - но с тем же успехом это может быть и любая другая инфекция. По некоторым симптомам похоже на чуму, но я не уверен.
 
После войны орудия убрали, а подвалы превратили в тюрьму. Сюда свозили преступников со всего королевства и казнили. Причем, боюсь, не все среди них были действительно виновны - разве что в неприятии власти прадеда. Кстати, орудия пыток и умерщвления до сих пор можно увидеть на территории. Честно сказать, меня дрожь пробирает от одного их вида.
 
Горожане не особо любят рассказывать о том периоде истории. Я выяснил только (у хозяина пансиона), что в 302 году в тюрьме (на полотне 'Карающего Рока...' - в правом нижнем углу значится именно 302 год) служил некий Лазарус Анри-Сансон, палач. Он-то и изображен на картине.
 
Также я изучал истории казненных здесь, и одна заметка меня поразила - о Армине Дамере. Он был убийцей и людоедом - столь опасным, что до смерти его держали непременно связанным и в металлическом наморднике. Автор статьи говорит, что заключенный все равно умудрился загрызть насмерть одного из конвоиров. Ужас, да и только.
 
Знаете, Арканвич уже не кажется мне таким приятным местом, как раньше. Это внешнее спокойствие больше похоже на искусственную маску или ловкий трюк.
 
Матушка, вы ответите мне? Хоть поругайте меня, что занимаюсь такой ерундой и гадостью.
 
Буду дальше проверять сведения. Ваш сын".
 
- Вы закончили, ваше высочество? - королева даже не заметила, как старушка вернулась с полотенцем и тазиком.
 
- Да, сейчас. Как думаешь написать ему? Или нет? Нет, не буду. Лучше поеду. Да? Вот только дожди закончатся, и сразу поеду. Стоит навести порядок в том месте.
 
- Хорошо, госпожа.
 
Женщина подошла к тазику и наклонилась.
 
- Ой! - зачерпнула воды Самария. - Она холодная.
 
- Да, госпожа, - Лиз кивнула и протянула полотенце.
 
- Почему ты не нагрела? Не могу же я мыться в таком... Нет, я все же умоюсь.
 
- У нас мало дров, госпожа. Пусть тепло идет на подогрев комнат.
 
- И поэтому в замке так холодно? - Самария собралась с духом, окунула лицо в воду и с фырканьем, брызгами отпрянула. - Королева без народа, без еды, воды и дров. Впрочем, нет, воды у меня как у барбоски блох, - кивнула она на затопленную низину за окном. - Пшена и воды, как в тюрьме. Не находишь? Мой замок точно тюрьма. Или все королевство? Разве это не прекрасно, Лиз? Я - хозяйка своей тюрьмы.
 
- Не думаю, госпожа.
 
Самария вздохнула и начала стягивать одежду.
 
- Омоюсь вся.
 
- Ваше высочество... - лицо Лиз приняло растерянный вид. - Вы в синяках.
 
- Что?
 
Королева подошла к зеркалу и убедилась в правдивости слов служанки: кровоподтеки неровными пятнами опутывали все тело. Багровые, зеленоватые, лиловые, желтые - всех размеров и цветов.
 
- Откуда?
 

Самария завершила банные процедуры и при помощи служанки надела платье:
 
- Лиз, у меня от холода зубы ноют.
 
- У нас закончился чистящий порошок, полагаю, поэтому, госпожа, - старушка развела руками.
 
- Не напоминай. Да уж, беда с нашим королевством. Завтрак?
 
- Да, каша ждет, ваше высочество.
 
- Не знаю, что хуже: пшено или яйца.
 
Королева прошла в коридор и тут же погрузилась в черноту.
 

Вновь лестница. Самария бредет по ступенькам, то зовет Марию, то пытается удалиться от невидимого преследователя. Изредка отдыхает.
 
Смех?
 
В круге света внизу - мужчина: тощий, горбатый, в одном грязном исподнем. Мерзко хихикает, вытянув вперед шею, и смотрит на мешки у своих ног. Чем-то он напоминает Самарии гуся из сказки или крысу.
- Послушай... - чувствуя недоброе, устремляется к незнакомцу Самария. - Ты не знаешь, где выход? Я спускаюсь, спускаюсь, но лестница и не хочет кончаться.
 
- Зачем? - мужчина косится на королеву правым глазом, - точно рыба или птица, - и тараторит: - Зачем, зачем, зачем?! Зачем!!! - переходит на срывающийся фальцет. Кривая ухмылка обнажает отвратительно длинные и желтые зубы.
 
- Я хочу покинуть это место... - Самария практически чувствует смрад, что вьется зеленоватыми клубами изо рта человека.
 
- Зачем!!! - бьет визг по барабанным перепонкам, и тут же сменяется шепотом. - Поиграй со мной. Они такие хрупкие... Легко сломать, но нельзя играть.
 
Ненормальный смотрит на мешки, под которыми натекли багровые лужицы, и снова хихикает: подбородок запрокинут, шея вытянута. Растут на глазах гнилые зубы.
 
- Что... - Самария отходит от ползущей по ступеням жидкости и видит только огромные желтые резцы: они заполняют все пространство и скребут, скрипят, царапают по камням лестницы.
 
- Поиграй!!! - крик, эхо, крик.
 
Шуршит на низкой ноте тишина.
 

- Лиз, я даже ложкой двинуть не могу, все суставы болят. Как старуха, - лицо Самарии, теперь чахло-желтое, с шелушащейся кожей, исказилось от боли.
 
За окном трапезной - запотевшим, покрытым сеточкой струек - терзал землю нескончаемый дождь. Убаюкивал дробным перестуком капель и превращал измочаленную почву в грязный поток.
 
- Вы заболели, госпо... - долговязая Лиз закашлялась: она и сама выглядела не лучше.
 
- Как же холодно... - камин в этот раз не зажигали; и королева, - высохшая, удивительно отощавшая за последнюю неделю, - завернулась в одеяло. - Никогда так холодно не было.
 
Неловкими пальцами женщина развернула письмо и снова вчиталась в небольшие, но красивые буквы:
"Матушка, я жду вас. Знаю, вы и сами рады бы прокатиться в горы. Здесь, в конце концов, свежий воздух, хвойные... здоровью полезно, а глазу приятно.
 
Впрочем, гнилую основу всего этого вы и так знаете. Спешу сказать, что открыл одну мистическую и пугающую закономерность.
 
Нет, начну не с нее. Вчера я уговорил работника исторического общества Арканвича отвести меня в Чистилище (так называется самый нижний уровень в тюрьме, где и приводились в исполнение большинство приговоров).
 
В жизни не встречал столь жуткого места. Одна лестница чего стоит - всего двенадцать ступеней, но из-за этих каменных лиц с пустыми глазами; из-за темноты и тесноты; из-за душного и спертого воздуха, наконец, - спуск показался мне бесконечным. Внизу - орудия пыток и лишения жизни (не чета своим собратьям на верхних уровнях) и запутанная система для оттока телесных жидкостей. Все время, пока был там, я принюхивался, боясь и одновременно желая почувствовать запах смерти, несомненно пропитавший за века эти стены. И знаете, кажется, я его уловил, - меня затошнило, и до вечера невыносимо раскалывалась голова.
 
Тем хуже мне стало, когда ночью я читал доклад начальника тюрьмы. Речь идет о камере шестьдесят семь. Вроде бы обычная - я, помнится, не раз проходил мимо во время посещений исторического общества - но никто из ее постояльцев не был казнен. Все эти несчастные покончили с собой.
 
Повстанцы, насильники, заблудшие души. К моему ужасу, оказался там и Армин Дамер. По иронии судьбы каннибал проглотил собственный язык за пять часов до казни.
 
Попадались и хорошие люди. Особенно мне было жалко одну девушку - Марию Джейн Келли. Она убила мужа (если верить газете, тот был порядочным гадом и смерть заслужил), а потом совершила самоубийство. Говорят, она пела, пока душа не оставила бедное тело.
 
И так все заключенные из той камеры. Меня страх пробирает до самой макушки, когда думаю об этом.
 
Пойду на озеро - искупаюсь, пока тепло. Надо развеяться, а то не по себе от этих кошмаров.
 
Повторюсь, что жду вас. Вразумите меня речами о скорой женитьбе на какой-нибудь пухленькой герцогине. Ваш сын".
 
- Негодник, - Самария улыбнулась и, отложив письмо, с трудом придвинула яйцо на серебряно-ажурной подставке.
 
- "Яичко-яичко, скок-скок, и ты - птичка", - бесцветно, но красиво продекламировала королева. Взяла воспетый предмет и ловко перебросила из одной руки в другую. - Смотри, Лиз. Смотри, как я уме...
 
Яйцо выскользнуло и, цокнув об столешницу, грохнулось на пол.
 
- Ох, нет. Что же я... Разбилось, - начала собирать останки женщина. - Лиз, зови стражу, одной мне тут не справиться, - Самария развела руками. - Хотя у меня нет стражи. Ни стражи, ни придворных - даже яйца теперь нет.
 
- Сварю другое, ваше высочество, - служанка устало поднялась.
 
- Не надо. С двумя яйцами мне не совладать.
 
Королева почистила остатки еды, немного откусила и застонала вдруг.
 
- Госпожа? - испуганно подошла Лиз. - Ваше...
 
Самария наклонилась к столу: ладонь прижата ко рту, глаза остекленели.
 
- Госпожа?!
 
Королева схватила тарелку и выплюнула в нее еду - недожеванную и от крови ярко-красную.
 
- Как болит, - Самария ощупала челюсть, затем засунула в рот пальцы и что-то вытащила.
 
- Ваше высочество? - на лице старушки от страха проступили кости.
 
- Зуб, Лиз, - покрытая алыми полосами рука повернулась к служанке.
 
"Дзинь", - жалобно зазвенела посуда, когда теряющая сознание королева навалилась на стол.
 

Снова бесконечная лестница. Самария спускается несколько часов или дней, изредка зовет Марию.
 
Тишина. Шаги преследователя. Нет, опять тишина.
 
В круге света вдали королева замечает фигуру - она стоит спиной - в халате и смирительной рубашке, рукава которой стянуты сзади. На голове - металлический намордник.
 
Безотчетный страх вынуждает идти как можно тише.
 
Шаг. Другой. Фигура неподвижна.
 
Лестница узкая, и королева двигается боком - боясь даже краем платья задеть человека.
 
Еще шаг: сзади черная бездна, в нескольких сантиметрах перед Самарией - смирительная рубашка. Отвратительно пахнет гнилью. Королева смотрит на желтовато-старую ткань в багровых и коричневых пятнах и боится отвести взгляд.
 
И тут фигура начинает поворачиваться...
 

Самария закричала, вне себя от ужаса, и вскочила на постели. На кресле перед ней сидела Лиз. Извечно-ласково смотрела карими глазами.
 
- Лиз, прекрати спать в моей комнате!!! - завизжала королева, давясь и кашляя от наполнившей рот густой жидкости. В воздухе еще стоял нестерпимый запах. - Ты... ты меня пугаешь!
 
- Простите... - удивленно-обиженно поднялась долговязая служанка, - госпожа. Я сей же час отправлюсь к себе.
 
На улице, как, впрочем, и в комнате, было темно. Изредка дождик барабанил в окно - точно перебирал водяными пальцами.
 
"Кап-та-да-дам. Кап-та-да-дам".
 
- Стой, - отдышалась Самария и зашуршала одеялом. - Зажги свет, что-то с простынями.
 
Старушка вышла и быстро вернулась с высоким подсвечником. Оранжевый шар света хлынул в комнату, забрался на кровать и... вырвал из сумрака мокрое белье - бледно-алое и сморщенное, будто сброшенная змеей кожа.
 
- Кровь? Какой день? Лиз?! Какой день? - запричитала королева, отодвигаясь от пугающих простыней.
 
- Второе сентября, ваше высочество, - на лицо Лиз падали дрожащие тени от огоньков свечек, и невозможно было понять: испугана она, или спокойна. - Еще рано. Ваше высочество, вы... вся...
 

Самария дрожала: от гуляющих по комнате сквозняков; от холодной воды, которой тщетно вместе с Лиз пыталась смыть кровь; от невыносимой боли в суставах; от страха, слабости, унижения... Дрожала и плакала.
 
А кровь неторопливо и как-то размеренно сочилась из тела королевы - из носа, глаз, ушей, волосяных луковиц. Собиралась вязким комком горле, набухала под ногтями, стекала из промежности на усохшим ногам и капала, капала, капала на пол.
 

- Я разваливаюсь. Или гнию? - Самария посмотрела в зеркальце: желто-пергаментное лицо, слипшиеся волосы, почерневшие зубы шатаются и выпадают один за другим, а десны набухли синюшными волдырями. И запах! Запах, что преследовал женщину с момента пробуждения и казался лишь иллюзией, - исходил изо рта самой королевы.
 
- Вы поправитесь, госпожа, - закончила стелить чистое белье Лиз. - Отдохнете и поправитесь. Ложитесь, госпожа, я пока сварю пшена. Вот, почитайте новое письмо.
 
Самария схватила листок и торопливо развернула:
 
"Матушка, я вас заждался. Неужто столько дел у государства?
 
Я понял, почему художник нарисовал того палача - Лазаруса. Я все понял и...
 
Нет, по порядку.
 
302 год стал одним из самых кровавых в истории королевства. Убийства, ритуалы древних богов, восстания. И даже Арканвич поддался темному искушению - за неполный месяц в городке исчезли двадцать три девушки. Никто не мог понять, что происходит, пока один пьянчужка, что блуждал поздно ночью, не увидел убийцу, - тот выкидывал очередное тело в озеро. Представляете? Боже, а я там купался!
 
Кошмаром Арканвича оказался Лазарус. Да, как ни сложно поверить, но человек, вершивший правосудие, сам стал преступником. Как? Почему? Мне думается все дело в той ауре смерти, что пропитывает тюрьму и поныне от крыши до основания, - это место не могло не свести с ума любого, кто ежедневно проливал внутри кровь.
 
Знаете, я нашел несколько описаний палача и был поражен, до чего тот изменился за год работы в тюрьме.
 
На момент приезда в Арканвич это был 'высокий, худощавый молодой человек, не лишенный приятных манер и какой-то юношеской робости'.
 
А тут описание во время суда: "... горбун и скелет. Передние резцы больше обычного и желты, отчего заключенный выглядит как некое животное".
 
16 октября 302 года Лазаруса осудили на смерть через распятие. Приговор должен был быть приведен в исполнение на следующий день, и заключенного отвели ночевать в камеру шестьдесят семь. Понимаете?
 
Утром бывшего палача нашли с вскрытыми венами - он перерезал их зубами.
 
Ужасное место. Плохое. Все жители Арканвича представляются мне теперь подлыми изощренными монстрами, что заманивают жертв. Даже милейший в общении хозяин пансиона! А озеро? На дне его - тела двадцати трех несчастных девушек, и всякий раз, когда я сажусь в обычную ванну, кажется, будто их руки тянутся ко мне.
 
Матушка, вы должны что-то сделать с этим местом. Прошу вас, приезжайте как можно быстрее. Ваш сын".
 
Королева вскочила и, захрипев от боли, поплелась к выходу.
 
Темный коридор, еще один; спуск в никуда. Босые ноги Самарии чавкающе шлепали по холодным плитам, и этот звук рождал многоголосое эхо, громом раскатывался по пустынному замку.
 
Наконец Фиолетовая зала - женщина кинулась к картине и тут же, еще приближаясь, поняла: палач на репродукции и ненормальный из сна были одним человеком. То есть... вся троица из снов - заключенные камеры шестьдесят семь?!
 
Самария устало прислонилась лбом к картине и прикрыла глаза.
 
Тошнота. Тьма. Проблеск?
 

Бесконечная лестница. В круге света растет прямо из ступеней огромное дерево. Среди его корней - могилка; рядом стоит Мария.
 
Она поет - голосом красивым и воздушным:
 
- "Умер, леди, умер он,
 
Умер, только слег.
 
В голове зеленый дрок,
 
Камушек у ног".
 
- Мария...
 
Девушка замечает королеву и улыбается.
 
- О нет, все хорошо. Только грустно мне, что положили его в холодную землю.
 
- Кого?
 
- Мужа моего. Она убила его, а я - ее, теперь мы все в расчете. Или нет? Ах, все это какая-то куролесица. Все тут кого-то убивают.
 
- Кто она? - замотала головой Самария. - О ком ты все время говоришь? Я никого не уби...
 
- Сестра моя. Ах, вот и она.
 
Свет гаснет, в наступившей темноте Самария слышит душераздирающий визг Марии.
 
Секунда. Минута. Час. Вечность во мраке и тишине.
 
Свет загорается, и сбоку от лестницы проступает исполинский крест: тонет в бездне основанием, завис пугающей массой дерева и смолы. Распятая Мария уже не шевелится, только кровь течет из прибитых ржавыми гвоздями запястий и ног.
 

Ночь.
 
- Лиз? Лиз?! - еле слышно позвала Самария служанку. Привалилась на секунду к стене и побрела дальше: шатаясь, морщась от боли в коленях и покрытых коркой запекшейся крови ступнях.
 
В руке королева сжимала очередное письмо - нашла его у двери своей комнаты.
 
"Матушка, мне вас не хватает. Вашей железной руки и уверенности, внушающих страх и уважение не только нашему народу, но и соседним королевствам. Где же вы?
 
У меня одни вопросы... и сложно начинать с чего-то одного, сложно сосредотачиваться. Вещи то теряют, то обретают смысл; а я - будто линза для них, призванная сфокусировать изображение.
 
Прежде всего, я должен сказать, что начал следить за горожанами. Это неспроста - после 302 года, когда умер Лазарус, исчезновения людей не прекратились. Более того, только в минувшем году здесь пропало несколько человек. Знаете, что самое настораживающее? Все они приезжие! Суждено ли мне также исчезнуть, пав жертвой неуемной жажды истины? Или я открою тайну, нет, Тайну, Арканвича? Одну, самую главную, - что позволит узнать, почему и когда этот городок стал погружаться в бездну зла и мерзости.
 
Но вернусь к истории. Матушка, отчего вы никогда не рассказывали о своем детстве? Вы же родились здесь и жили, пока мой покойный отец не предложил вам руку и сердце. Более того, пансион "Маленькая баронесса" назван именно в вашу честь. Вы, наверное, были крайне милым ребенком. Вероятно, вы знаете какие-то странности или истории из детства? Они помогли бы мне разобраться во всем.
 
Жду вашего ответа, жду вас, жду дня, когда не только смогу покинуть Арканвич, но и освободиться от него - ибо чувствую, как темная сила этого места неотступно пропитывает меня невидимыми нитями.
 
Ваш сын".
 
- Почему я ничего не помню про детство? Про Арканвич? - шепнула Самария и покачала головой.
 
Было темно - женщина хотела взять свечу, но поняла, что не хочет ничего видеть. Вдруг ноги обдало холодом. Открытое окно?
 
Королева толкнула соседнюю дверь и зашла внутрь: узкая комнатушка; створка, распахнутая настежь; спящая старушка, что больше похожа на восковую фигуру.
 
- Лиз, - чуть громче позвала Самария долговязую служанку. Только сейчас стало понятно, насколько сдала та за последние дни. Желтизна и худоба лица; проступающая из-под волос кровь, - точно терновый венец, виденный когда-то и где-то королевой. - Лиз!!! - Самария почти крикнула и толкнула спящую, - вне себя от злобы и обиды на спокойный сон служанки.
 
- Что? Госпожа, вы встали? - пробудилась та и заморгала нелепо карими глазами.
 
- Мария сказала, что все... Мой сын говорит про Арканвич... Почему я ничего не помню? Почему? Лиз, что я натворила? - муторный шар подозрений и страхов завис в животе и подкатывал к горлу. Еще немного и... - Лиз?
 
- Ваше высочество, будет вам! - служанка растерянно оглянулась по сторонам. - Какая Мария?
 
Самария уже не могла сдерживаться и завизжала, как тот ненормальный:
 
- Скажи!!!
 
- Госпожа... - Лиз, испуганная и старая, как никогда, села неуклюже на постели, а затем и вовсе поднялась, кутаясь в махровый платок. - Госпожа... Вы... Вашего сына убили. И вы сошли с ума - казнили всех: правых, виноватых - пока люди не стали бежать из королевства.
 
- Но мой сын жив! Письма... - Самария всплеснула руками.
 
- Ваше высочество, вы сильно поругались перед его отъездом. Он не писал. И только после смерти Уилбура стали приходить послания. Не знаю, как это возможно, ведь мы вместе хоронили его.
 
- Чушь! Я такого не помню, - махнула рукой Самария.
 
- Вы были не в себе, госпожа.
 
- Нет, - замотала головой королева. - Почему же ты тогда осталась? Или тебя оставили в качестве моего надзирателя? - Самария не дала сказать служанке и слова. - Да? Сидишь здесь, чтобы я не сбежала?
 
- Госпо...
 
- Заткнись!!! - закричала королева и со всей злости толкнула Лиз - старушка грузно упала на пол: испуганная, обиженная; с взлохмаченными кроваво-седыми волосами.
 
- Я воспитываю вас с детства, ваше высочество, как я могла вас бросить, - прошептала Лиз.
 
И вдруг тихо, робко заплакала.
 
- Ли... Лиз, - Самария выглядела точно ребенок, что разбил древнюю вазу и неожиданно понял, насколько она была дорога родителям. - Прости... Что же я наделала.
 
Королева отступила назад, споткнулась и... рухнула во тьму.
 

Бесконечная лестница. По бокам - гигантские кресты с распятыми на них телами. Шесть справа, шесть слева.
 
И один, небольшой, в самом низу - там, где все... кончается?
 
Самария спускается через строй умирающих и подходит к площадке.
 
- Я ждал тебя, - голос казненного мужчины мягок и приятен.
 
- Зачем? Пытать, как остальных?!
 
- Нет. Не я тому виной, Самария. Все они стали жертвами своих собственных деяний, ибо погрязли во зле и не могут себя простить.
 
- Что... Какая чушь! Кто ты такой? - королева презрительно щурится на человека.
 
- Часть тебя.
 
- Хватит лгать!!! - крик женщины пугающим эхом зависает в пустоте.
 
- Как думаешь, Самария, где ты находишься? - безмятежно отвечает казненный и чуть виновато улыбается.
 
- В своем замке! А это просто кошмар, глупый кошмар! Хватит с меня! - Самария разворачивается, чтобы уйти,
 
- Ты в тюрьме Арканвича, Самария, в камере номер шестьдесят семь.
 
- Какая чушь... - шепчет королева, но так и застыла вполоборота.
 
- Ада нет. Есть лишь мы сами, что осуждаем себя на вечные муки. Как Мария, что убила мужа, а затем и себя. Теперь ее преследует собственная вина и наказывает снова и снова. Как Лазарус, что не может сбежать от своих жертв - от тех двадцати трех тел, что он сбросил в озеро. Как Армин... Как многие другие. Как ты.
 
- Но я ничего не сделала! - слабо возразила Самария.
 
- Мы оба понимаем, что это не так. Ведь ты знала, что Уилбур в Арканвиче. Знала, что он пытается раскрыть тайну и рано или поздно раскроет ее или умрет. Тебе сказали об этом.
 
- Нет...
 
- Ну же, Самария, - мягко произнес распятый. - Почему люди продолжали пропадать? Почему пансион назвали в твою честь?
 
- Я...
 
"Самария Родердейл, баронесса земель Арканвича, Тихой Долины и Эшхэма, в день твоего совершеннолетия, совет города дает тебе право и обязанность называться Жрицей Его. Храни силу и память нашего Владыки, храни тайну Его, корми и пои; Он же в благодарность вознесет тебя до верхних пределов славы и богатства и не оставит до самой смерти.
 
Преклони колени и испей крови детей Его".
 
- Боже... - королева зажмурилась, тщетно пытаясь избавиться от нахлынувших воспоминаний.
 
- Ты не мстила за сына, Самария. Ты хотела избавиться от тех, кто мог тебя выдать.
 
- Нет, нет! Нет! Все не так!!!
 
- А теперь ты в тюрьме, Самария. Осуждена за дела свои и будешь завтра казнена. И только ты можешь выбрать: остаться навсегда в этом мире и наказывать себя - сгорать в агонии до конца времен; или раскаяться и простить себя.
 
Я прошу тебя: прости себя, Самария. Прости...
 

Королева поднялась с пола. Сколько она была без сознания? Секунду? Две? Служанка лежала там же, где и раньше, и еле слышно плакала.
 
- Лиз, - Самария, несмотря на боль, подошла и стала поднимать старушку, - пойдем.
 
- Куда, госпожа?
 

Холл замка. Королева открыла двери, впуская внутрь ослепительно-белый, - жгучий на фоне темноты коридора - свет и дробную капель дождя.
 
- Ваше высочество, зачем? Они могут убить вас!
 
- Просить прощения, Лиз, - за все, что я натворила. Пытаться все исправить. И, может быть, когда-нибудь - простить себя.
 
Самария дала служанке опереться на свою руку, и женщины устало потянулись вперед - черные силуэты на фоне белизны дня. Словно тени, идущие к выходу из бесконечного темного туннеля.
 
"Кап-та-да-дам. Кап-та-да-дам".
 
Силуэты удалялись, истончались с каждым шагом. Мгновение - и они совсем пропали, неразличимые в ослепительном сиянии.
  

Последнее дежурство

  

0x01 graphic

  
      Огни фар выхватывали из окружающей темноты широкие, наполненные вихрями желтоватого снега, конусы. Не существовало ни зданий вокруг, ни дороги - лишь бархатная снежная вуаль, отделившая меня от остального мира...
      Патрулировать по ночам мне никогда не нравилось, и перед Новым годом - вдвойне. Большинство моих знакомых уже сидели за уставленными едой и напитками столами, смотрели новогодние передачи или собирались на площадях. А что делал я? Пил один за другим стаканчики дерьмового кофе, крутил руль и хранил, как мог, их покой.
      Было ли это сложно? Пожалуй, что нет. Пьяные драки, семейные ссоры, разборки бандитов - в новогоднюю ночь они все, словно, исчезли. Казалось, запах очищенных мандаринов, разноцветные гирлянды и разбросанные повсюду конфетти сделали людей добрее, заставляя находить компромисс в почти безвыходных ситуациях.
      Но... какой патрульный не мечтает стать детективом? С той минуты, когда я решил пойти в полицию, все что занимало мои мысли - получение звание офицера. Мне хотелось поскорее снять свою мешковатую форму, перебраться на два этажа выше и расследовать настоящие дела. Не кражи со взломом и семейный разборки! Не сидеть в машине, ожидая, когда свалится перед носом очередной пьянчуга.
      Днями и ночами грезил я моментом, когда сдам экзамены, а сам... кружил по узким улочкам старой Праги.
      И ведь я прошел их. Сдал эти чертовы экзамены. Все на отлично, кроме одного. Одного-единственного теста, из-за которого меня не приняли.
      Но ничего, я все равно добьюсь своего...
     
      - В чем ты испачкался! - я достал из бардачка салфетки и принялся вытирать нос Томашу. Томаш - немецкая овчарка. И, что, пожалуй, важнее - мой напарник.
      Два года службы в Ираке прошли для меня среди мин, растяжек и прочих взрывающихся предметов, поэтому Полицейское управление решило, что мой опыт надо использовать для борьбы с терроризмом. Вместо напарника Homo sapiens, они выдали мне Томаша. Я не возражал. Томаш прекрасно справлялся с нахождением наркотиков и взрывоопасных предметов и, что не менее важно, был крайне немногословен. Если бы еще его черный холодный нос не лазил во все показавшиеся интересными места...
     
      Сколько там времени? 09:23. Почти восемь с половиной часов до конца дежурства. Никуда добраться для празднования я уже не успевал - так что, по всей вероятности, мне предстояло пить шампанское с другими бедолагами из патруля.
      Скорей бы конец смены. И, желательно, без происшествий...
     
      Зазвонил сотовый - сестра.
      - Да, Николь, - чтобы случайно не врезаться в кого-нибудь пришлось съехать на тротуар и затормозить.
      - Мартин, мы уже все собрались, и, чтобы ты окончательно не заскучал, хотим передать тебе... С НАСТУПАЮЩИМ! - раздался в трубке хор из моих родственников и перешел в многоголосый смех. - ... Всё... всё... идите, дайте мне поговорить с Мартином... Не мерзнешь?
      - Спасибо, и вас, - невольно улыбнулся я. - Ну, ты что, я же в машине. Тут не замерзнешь. Как там мама... Не плачет?
      - Плакала, конечно. Достала старые фотографии отца... я ее еле успокоила... - Николь замолкла на несколько секунд. - Ты к нам во сколько приедешь?
      - Да, думаю, около девяти-десяти утра. Выпью с ребятами после дежурства, и побегу.
      - Ну, хорошо. Давай там, аккуратнее.
      - Постараюсь! С наступающим!
      - И тебя!
     
      Я убрал сотовый и посмотрел на напарника:
      - Ты готов к запеченной в духовке курице? - Томаш ничего не ответил и продолжил пыхтеть, высунув язык, с буддистским спокойствием наблюдая за чем-то впереди.
      - Вызывает диспетчерская, - раздался перегруженный верхними частотами голос. - Анонимный звонок о трупе молодой женщины на улице Хлавсова.
      Убийство в Новый Год, только этого не хватало. Я неохотно потянулся к рации:
      - Говорит Патруль N 17, код 4639. Я возьму, я в 10 минутах оттуда.
      - Принято.
      Я дал задний ход и выехал на проезжую часть. Кажется, спокойного завершения дежурства мне не видать.
     
      Улицы в Старом Городе и так узкие, а в праздники их еще и перегораживают на каждом шагу. Скоро мне пришлось оставить машину и добираться до места пешком. Томаша я решил не брать. Все-таки бомбы в Новый год маловероятны.
     
      Толпа около ворот, ведущих на улицу, была заметна издалека - несколько парней и девушек. Они возбужденно переговаривались и снимали на мобильные телефоны что-то скрытое их спинами.
      Хлавсова - это, по сути, короткий темный переулок, соединяющий более крупные Михалскую и Йилскую. После восьми часов оба входа на него перекрывались решеткой, перед одной из которых сейчас и сгрудилась жаждущая зрелищ публика.
      Я достал свисток и издал громкую трель:
      - Полиция, всем разойтись! - молодежь начала неохотно разбредаться, открывая место преступления. - Ну, же, быстрее! Нечего тут смотреть!
      Что же такого притягательного в смерти? Завтра фото жертвы будут выложены для общего просмотра в Интернете вместе с глупыми комментариями. Жестокая насмешка над тем, кто уже не сможет за себя постоять...
      

0x01 graphic

  
      Холодок страха медленно разливался по телу, пока я подходил ближе. На решетке, которая перегораживала улицу по ночам, была распята... нет, скорее просто привязана, девушка, с разведенными в стороны руками. Пульс? Отсутствовал. Жаль, девушка была красивой - бледная кожа, черные густые брови, серебряная лилия в волосах. Я невольно засмотрелся.
      На теле видимых ран не оказалось. Или... над синим шарфиком, обвязанным вокруг шеи, темнело какое-то пятно. Я приподнял голову девушки и опустил край ткани. По коже шла длинная синюшная полоса. Задушена. Бедная девочка...
      - Диспетчерская? - включил я рацию на плече. - Патруль N 17, код 4639. Подтверждаю убийство на улице Хлавсова. Вызывайте бригаду.
      - Принято. Ждите.
     
      Я подумал, что надо бы осмотреть тело внимательнее, пока не прибыли детективы. Они наверняка пошлют меня за кофе или еще чем-нибудь, дабы не путался под ногами.
      Так, что мы имеем... Девушка, около 20, красивая, в плаще и сапогах. В волосы воткнут цветок из серебра. На шее старинного вида карманные часы, с открывающейся крышкой. Часы сразу меня насторожили - они не вязались с остальным образом. Возможно, их оставил убийца?
      Я осмотрелся вокруг - над решеткой были установлены камеры, но, судя по торчащим взлохмаченным проводам, их вырубили. Преступник хорошо знал улицу...
      Больше ничего особенного заметно не было. Я встал спиной к воротам и приготовился ждать детективов из отдела расследования убийств, попутно отгоняя случайных прохожих.
     
      Людей было немного, со Староместской площади неровными волнами накатывал шум праздника. Мороз понемногу проникал под одежду своими ледяными когтями, вынуждая постоянно ходить туда-сюда.
      Спустя минут двадцать я заметил две идущие ко мне фигуры в бежевых плащах. Не знаю, конечно, но правду говорят - что-то такое есть в полицейских, отличающие их от остальных людей. Осанка... или может выражение лица, говорящие, что этот человек пытается на своих плечах тащить весь мир...
      Когда они приблизились, я узнал детективов из отдела расследования убийств - Ковальчика и Смоларжа. Мы уже пересекались на паре мест преступлений. Интересно, они меня помнят?
     
      - ... сейчас - поехать домой, поиграть с сыном в приставку, поцеловать жену и выспаться. Какого дьявола, кому-то понадобилось убивать в Новый год?! - услышал я приближающегося Ковальчика. Он был худощав, сутул и имел бледное усталое лицо, вызывающее в памяти запах больницы и хлорировано-белые коридоры.
      - Да уж, - хмуро ответил его напарник. Почти одного роста с Ковальчиком, но мускулистее. Его лицо украшала курчавая борода, над которой черными углями горели не по возрасту живые глаза. - А мы с женой собирались послезавтра в оперу...
      - Офицеры Ковальчик и Смоларж, отдел расследования убийств, - встали они передо мной и показали удостоверения.
      - Сержант Праска. Мартин Праска. Вот тело, - указал я на решетку.
      - Ты ничего здесь не трогал? - начал осматриваться Ковальчик. Терпеть не могу, когда мне говорят "Ты" малознакомые люди.
      - Нет, когда я...
      - Почему так много следов на земле? - зло перебил офицер, будто нависая надо мной. - Все что от тебя требовалось - не подпускать никого к телу. Это слишком для тебя сложно?
      - Детектив, я прибыл, как только получил вызов. Тут собралась... молодежь, и я их разогнал.
      - Значит, нужно было прибыть раньше!! Как мне искать следы преступника?! Молодежь... Ты сам давно школу закончил?
      - Адам, хватит. Сержант ни при чем, - попытался успокоить напарника Смоларж.
      - Ладно, давай осмотрим тело, - Детектив отвернулся от меня, и офицеры направились к решетке. Ковальчик достал из кармана одноразовые перчатки и натягивал их с жутким чавкающим скрипом силикона. - А ты, Просак...
      - Праска...
      - Мне плевать! Никого сюда не подпускай и старайся ничего больше не испортить! И огради уже лентой место преступления!! Чем ты, твою мать, здесь раньше занимался?!
      Последний раз меня так унижал только майор Плезел в армии. Щеки горели, а сердце стучало, в гневе едва не выпрыгивая из груди. Я посмотрел в широкую спину детектива. Хотелось достать электрошок и...
      Выдохнув пару раз, я порылся по карманам в поисках ленты. Вот она. Огораживая территорию, я вслушивался в диалог детективов. Говорили они шепотом, поэтому до меня долетали лишь обрывки фраз:
      - ...аккуратно... цветок...часы... волосы... прошлый год...сегодня около семи опять... серийный убийца...
      Услышав последние слова, я застыл с лентой в руке. Побежали по спине мурашки. Серийный убийца?! Такие же убийства были в прошлом году и повторились сегодня! Видимо, в семь вечера произошло первое...
     
      Вскоре прибыли криминалисты и коронер. Прорвалась сквозь ограждения пара патрульных машин. Криминалисты меня, как и предполагалось, послали за кофе в соседний бар.
      Когда я вернулся, тело уже сняли и погружали в труповозку. Детективов видно не было - по всей видимости, они уехали. Я раздал кофе и, узнав, что только ослы могут так медленно ходить за кофе и что помощь больше не требуется, зашагал к своей машине.
     
      Серийный убийца. Неужели, он убивает в Новый год? Даже преступники любят праздники, разве нет?
      Надо обдумать все, что я видел. Что я знаю о серийных маньяках? Я начал вспоминать курс психологии преступлений. Около тридцати лет, выбирают жертв одной с ними расы - а значит он белый. Да, белый мужчина. То есть, если убиты лишь девушки, то это мужчина. Но я-то видел лишь один труп...
      Так, не важно, что дальше? Маньяки, как актеры - любят быть на грани и мечтают о славе. Просто убивать им неинтересно, и они начинают играть с полицией, давая разные подсказки... Им нужно, чтобы их искали, чтобы о них писали в газетах...
      Если преступник оставил какой-то знак, то это, скорее всего, часы. Остальное слишком натурально смотрелось с образом девушки. Часы... старинные часы, такие достать не просто. Нет, это никуда меня не приведет. Время? Сколько на них было... Вспоминай, Мартин... Вспоминай!!
      Одиннадцать! Да, кажется, около одиннадцати. Сейчас 10:30. Что значит время на тех часах? Время следующего убийства? Или время встречи? Но где?! Может, подсказка в образе девушки... Она была будто распята... Как Иисус. Иисус... Часы, распятие...
      Я встал, как вкопанный. Староместская площадь! Крест, там где в средние века проводили казни, и фигура смерти с песочными часами на башне ... и двенадцать апостолов, чьи лица сменяли друг друга во время боя курантов... Господи, точно! Значит встреча или убийство у Ратуши? Там будет уйма народу, как я узнаю убийцу...
      Что еще... Думай, Мартин!!!
      Что там говорили детективы... что-то про волосы. Волосы были красиво уложены, как если бы она только причесалась. Точно, они это и говорили - очень аккуратное убийство. Наверняка, волосы девушки должны были растрепаться, когда он ее душил. Затем, убийца почему-то причесал ее... Такая странная забота... Будто где-то в глубине души он стыдился своего поступка.
      Нет, это тоже меня никуда не приведет. Волосы... В волосах был цветок. А что, если его тоже оставил преступник?! Еще одна подсказка? Цветочный магазин?! На Староместской площади есть цветочный магазин недалеко от Ратуши. Значит...
      Я остановился в растерянности. Мне стоит рассказать свои догадки кому-то? Детективам? Нет, они наверняка и без меня все поймут. Или... попытаться все расследовать самому? Если я найду убийцу в одиночку, то управление меня сделает детективом без всяких экзаменов.
      Без десяти одиннадцать. Если, я хочу успеть, то...
     
      Площадь была заполнена людьми. Туристы, жители Праги... Мигающие гирлянды на зданиях, вспышки фотокамер, звон бокалов... Я пытался продраться сквозь толпу к цветочному магазину, но не успевал. Слишком много людей... Сердце стучало и прыгало, отсчитывая томительно долгие секунды... Пять минут двенадцатого... Черт!!
      Мне удалось вырваться на более-менее открытый участок около входа в магазин. Целовалась парочка напротив витрин, мужчина сбоку говорил с кем-то по телефону, не особо успешно пытаясь перекричать окружающий шум.
      Слева в толпе мелькнуло знакомое лицо.
      - Каспар! - крикнул я. Каспар Нитмар тоже был патрульным. Мы вместе служили в Ираке, затем вместе же пошли в полицию, так что я мог в некотором роде считать его своим другом.
      Каспар обернулся, помахал приветственно рукой и жестом указал на, по всей видимости, очень пьяного человека, которого он придерживал за предплечье. Долг зовет. Я кивнул, в знак понимания, и отвернулся.
      Мне нужно искать убийцу. Дверь магазина оказалась закрыта. Он уже ушел? Или там? Нужно заглянуть в окно.
      Я прошел мимо продолжающей неистово целоваться парочки и приложил к стеклу ладони. В темноте была смутно видна комната и свисающий с потолка силуэт. Будто...будто... повешенный!
      Внутри все замерло. Я бросился к двери и дернул изо всех сил ручку. Нет, так она не поддастся. Выломать замок? Если я начну таранить дверь на глазах у ждущей наступления Нового года толпы, тут поднимется паника. Что же делать? Черт, остается только...
      - Диспетчерская? - включил я рацию на плече и только сейчас понял, что не дышу с момента, когда увидел труп. - Патруль N 17, код 4639. Убийство на Староместской площади. Жертва повешена в цветочном магазине "Бэлль"...
     
      Что подумают детективы, когда увидят меня? Вряд ли, что-нибудь хорошее. Черт! Черт!!
      Спокойнее, Мартин. Думай про преступника... Тут слишком много народу, чтобы уйти незамеченным. Свидетели!
      Я подошел к парочке, затем к еще нескольким людям недалеко от магазина, но... без результатов. Оставалось ждать детективов...
     
      - Опять ты, Пракса?! Это что, шутка? - заставил меня вздрогнуть голос офицера Ковальчика. - Какого дьявола ты опять на месте преступления?
      - Моя фамилия Праска, детектив, - добавив максимум льда в слова, повернулся я. - Я обнаружил тело. Если позволите...
      - Да кто ты такой, твою мать?!
      - Сержант Праска, офи...
      - Я знаю, как тебя зовут!! - Ковальчик побагровел.
      - Стоп! - положил ему руку на плечо Смоларж. - У нас всех тяжелая ночь, давайте отнесемся друг к другу с пониманием. Сержант, вы что-то хотели нам рассказать?
      - Да.
      Я объяснил им цепочку умозаключений, которая привела к цветочному магазину.
      - Что все это значит?! Ты что, насмотрелся фильмов?! - снова начал давить Ковальчик. - Может тебе в писатели пойти, там твое воображение будет очень к месту!
      - Нет, Адам, ты не прав, - опять за меня заступился его напарник. - Что-то в этом есть, раз сержант смог сесть на пятки маньяку. Давайте осмотрим труп. Возможно, сержант, вы, с незамыленным взором, заметите что-нибудь, что мы упускаем... Маньяк, по сравнению с прошлым годом, избрал новые места для совершения преступлений, - если вы сможете помочь хотя бы указать на место, это уже шанс... Где тело?
      - В магазине, - указал я рукой. - Но там заперто. Я не решился ломать дверь при таком скоплении народа.
      - Вы правильно поступили. Так ребята, попробуем зайти с черного входа. И, как можно меньше шума. Не хватало, чтобы тут началась давка, и кто-нибудь пострадал, - скомандовал Смоларж. - Идемте, - кивнул он мне.
     
      Полицейский отмычками вскрыл замок, и мы прошли внутрь.
      Повешенной оказалась блондинка с короткой прической и в вязаном длинном свитере с широким поясом поверх. На шее - часы, стрелки указывали на полночь. Тело девушки обмякло, привязанное к чудом удерживающей вес хрустальной люстре, и слегка покачивалось. Скрипела при движении натянувшая от веса веревка. 

0x01 graphic

  
      Я внимательно осмотрел жертву - никаких следов борьбы или увечий. Волосы ровно уложены, глаза закрыты. Убийца все сделал, как сотрудник морга, готовящий тело для похорон.
      И никаких подсказок...
      - Следующее убийство в полночь... - неуверенно начал я, обращаясь к детективам.
      - Да мы и без тебя это знаем!! - зло ответил Ковальчик. - Где оно будет?! Ты можешь сказать что-то новое?!
      - Я... должна быть какая-то подсказка, но пока я ее не вижу...
      - Ну, так смотри!!! - заорал офицер.
      Я перевел дыхание, стараясь не злиться. Детектив меня словно ненавидел за что-то.
      Не нужно об этом думать - лучше еще раз все осмотреть.
      Что у нас... комната с цветами. Розы, астры, лилии, георгины, хризантемы... Труп девушки... доска с написанными мелом ценами... Думай, Мартин!! Нельзя сейчас спасовать. Не перед ними!!! Иначе этот индюк, Ковальчик, будет крайне доволен.
      Лилии!! Меня сюда привела лилия в волосах первой жертвы. То есть, второй...
      Я подошел к вазе с лилиями и заглянул внутрь.
      - Вот! - обернулся я к остальным, сжимая в руке красивое, инкрустированное камнями зеркало. - Вот оно.
      - И?
      - Зеркало... следующее убийство будет в каком-то магазине с большими зеркалами. Бутике. Помните, фигура на астрономических часах, которая изображает грех тщеславия...
      - Бутике?! - Ковальчик двинулся ко мне с зеленым лицом. Я невольно сделал шаг назад. - Бутике!!! Каком бутике?!! Их тут до черта в центре города! Да... Вон отсюда! - схватил он мое плечо, больно сжал и потащил к выходу. - Вон! И чтобы я тебя больше не видел!!
      Ковальчик вытолкал меня на улицу и захлопнул дверь.
      Я стоял, сгорая от стыда вперемешку с гневом, и до боли сжимал кулаки. Ворваться туда и дать ему в лицо? Чем моя гипотеза плоха?! Дурак!! Кретин!!! Старый болван!!!
     
      Нет, надо успокоиться... думать об убийце. До двенадцати есть шанс спасти девушку и поймать его. Потом он опять затаится на год... И не отвлекаться на Ковальчика!! Ему мы еще покажем!
      Давай, Мартин!!! Времени - всего лишь пятнадцать минут.
      Я ссутулился у черного входа в магазин, стараясь не поднимать глаз на видевших прошлую сцену полицейских.
      Что-то я упустил... Убийство в полночь - значит это где-то недалеко. С этими толпами и перекрытыми улицами далеко не уйдешь. Но как среди стольких людей преступник сможет выкрасть девушку?! Это должен быть кто-то не вызывающий подозрений, кто-то кого мы привыкли видеть рядом и не замечаем...
      Продавцы? Нет, они все время находятся на одном месте... их отсутствие легко заметить Врачи? Тоже нет - белый халат слишком выделяется...
      Патрульные?! Я почувствовал пробирающий меня холод. Когда я подходил к магазину, то...
     
      - На прошлых местах преступлений были свидетели, кто видел самого убийцу или... просто странно ведущего себя человека?! - ворвался я обратно. На меня уставились множество непонимающе-раздраженных лиц.
      - Нет, - стараясь сохранять спокойствие, ответил Смоларж. - Никто ничего необычного не заметил.
      - А почему? - задал я риторический вопрос и быстро продолжил, увидев выражение лица Ковальчика. - Преступник совершенно не вызывает у людей подозрений. Кто это может быть? Полицейские!!! Когда я подходил к магазину, то видел, как патрульный уводит кого-то. Я подумал, что это пьяный, но я уверен - это была девушка. На всех жертвах нет следов насилия, ведь так?! Он их чем-то усыпляет или одурманивает и ведет за собой. В их трупах находили следы наркотиков?
      - Да, - ответил Смоларж. - Рогипнол.
      - Да! - победоносно воскликнул я. - Вы должны проверить его. Патрульного зовут Нитмар. Каспар Нитмар.
      - Адам? - повернулся Смоларж к напарнику. Тот покривился, будто ему было крайне неприятно признавать правдивость моих выводов:
      - Найдите мне этого Нитмара. А ты, - указал он на меня пальцем. - Лучше вали подальше. Если твои слова не подтвердятся, я лично тебя арестую за препятствие следствию, и ты предстанешь перед дисциплинарным комитетом.
      Я словно получил пощечину. Выложил им убийцу на тарелочке и теперь - вали отсюда...
     
      На улице около магазина царило оживление - все пытались с кем-то связаться, что-то проверяли... Суматоха. Но все без толку - осталось семь минут, и девушку мы вряд ли спасем.
      Хотя бы имя преступника теперь известно... Неужели, это и правда Каспар? Мы с ним жили в одной казарме, вместе учились... Обычный парень. Как могло получиться, что под маской моего друга скрывался жестокий расчетливый убийца?!
      Нет, не время для психологии - может еще есть шанс найти девушку? Вдруг я что-то упустил? Зеркало... что если оно указывало не на бутик?
      Зеркало... зеркало... Я смотрел по сторонам, будто ответ мог быть на стенах домов. Что за бред...
      Или мог? Астрономические часы на башне Ратуши - и фигура Тщеславия, которая держит зеркало... Это ведь о ней я вспомнил в начале. Убийца там?! Убить девушку под носом у полиции и тысяч людей, собравшихся на площади? Для него это было бы огромное искушение. Убийца имел в виду свое собственное Тщеславие!
      Я бросился сквозь толпу к Ратуше. Четыре минуты...
      - Дайте пройти... пожалуйста, разойдитесь - я из полиции... С дороги!!! - продирался я через скопления людей. Три минуты... Только бы успеть спасти!
      В голове бешено неслись мысли - например, что я стану делать, если Каспар будет там и окажет сопротивление? Мы столько прошли вместе, а теперь я должен быть готов выстрелить в него... поставить на кон жизнь своего товарища... Или это уже не мой друг - а чудовище, скрывающееся под знакомой внешностью?
      Вход в башню оказался открыт - я достал пистолет и рванулся внутрь. В помещении было пыльно и затхло. Почти все пространство от пола до верха занимали огромные зубчатые валы и шестерни, крутившиеся с перебивающими друг друга быстрыми щелчками. Вдоль стен башни шла лестница с площадками через каждые три метра.
      Я побежал по лестнице. На первой площадке никого. Я ошибся? Может, выше?
      Девушку я заметил сразу - она стояла, привязанная за шею к вертикальной шестерне. Шестерня пока не двигалась - видимо, данная конструкция отвечала за перемещения фигур на часах. Как только пробьет полночь, девушка окажется вздернута...
      Я шагнул к ней и тут же заметил стоявшего сбоку и полускрытого тенью Каспара.
      - Подними руки! Каспар! - сколько там осталось, несколько секунд? Надо освободить девушку! Каспар, только не глупи... не глупи...
      Мой шаг - движение Гаспара - выстрел. Краем глаза я видел, как его тело медленно повалилось на пол.
      Я убил своего друга... боевого товарища, с которым мы столько пережили... Неужели, это все происходит на самом деле?!
      Шестерня, к которой была привязана девушка, начала неторопливо поворачиваться, с тугим скрипом натягивая веревку. Тут же меня едва не оглушил ужасающий грохот - пробили первый раз часы. Мои руки судорожно зарылись по карманам в поисках ножа.
      Вот он!
      Я перерезал веревку и уложил девушку на пол. Она была без сознания, но, вне сомнений, жива. Успел...
      - Сержант, положи пистолет на пол! - раздал за спиной уже такой знакомый и ненавистный голос Ковальчика. Часы пробили еще раз, и я едва не выронил оружие.
      - Не можете себе простить, что нашел убийцу и спас девушку я? - победно улыбаясь, повернулся я к нему. - Как вы вообще догадались сюда прийти?
      - Положи пистолет на пол!! - рявкнул Ковальчик. Его пистолет был направлен на меня. Рядом с ним возник Смоларж, также с поднятым на меня пистолетом. - Спросили у людей на площади, куда ты направился.
      - Да что вы делаете? Вон, убийца! - указал я свободной рукой на тело Каспара. Часы сотрясли помещение третьим ударом.
      - Гребанный псих!! Тут только ты и девушка!! Ты и есть убийца!
      - Что... - уставился я в растерянности на них. Четвертый удар часов заставил дрожать пол. - Что вы несете?
      - Мы проверили Нитмара - такой человек у нас не служит. Зато знаешь, что я понял, написав твои и его имя и фамилию на листе?! Это анаграмма. Мартин Праска и Каспар Нитмар. Чертова анаграмма!! - кричал сквозь бой часов Ковальчик. - И знаешь что еще? Мы подняли твое досье. Тебе не дали значок детектива потому, что ты не прошел психологическую комиссию. Врач нашел у тебя отклонения в психике. Ты псих!! Гребанный псих, который охотится сам за собой!
      Часы пробили в шестой раз.
      - Нет... это все догадки... - неуверенно сказал я. Туда, где лежало или не лежало тело Каспара, я старался не смотреть. Что если это правда...
      - Твой отец был часовщиком. Все эти карманные часы на жертвах от него, так?! Мы же найдем кучу их, когда обыщем твой дом. А ордер уже выписывают! Ты попался, чертов псих!! Опусти пистолет на пол!!!
      Седьмой удар часов поднял вверх облака пыли.
      - Давай я попробую, - взглянул на напарника Смоларж. - Мартин, ты серьезно болен... твой разум болен. Но почерк твоих преступлений, то, что ты пытался отыскать убийцу, то, что спас девушку - все говорит, что глубоко внутри ты пытаешься бороться с этим недугом. И мы поможем тебе. Это не будет легко, я не обещаю. Возможно, ты проведешь следующие несколько лет в психиатрической лечебнице, - прогремел восьмой удар часов. - А может, совсем скоро станешь нормальным и заживешь, как остальные люди... Но, сейчас, опусти, пожалуйста пистолет...
      - ... я... хо... хорошо, вы правы... я сдаюсь...
      Я повернул пистолет вниз и начал садиться на пол, чтобы положить его. Смотревшие на меня дула опустились. Совсем немного - на пару миллиметров, не более. Но это значило, что они расслабились.
      Прогремели два выстрела, смешавшись с боем часов. Офицеры грузно повалились на пол. Ковальчик лежал на спине и не шевелился. Под ним медленно растекалось темное пятно. Смоларж стоял на коленях, упираясь дрожащей левой рукой в пол. Правой он пытался поднять пистолет. Рубашка на его животе быстро пропитывалась кровью. Красное на белом.
      - Знаете, в чем самая главная шутка Дьявола, детектив, - голос Мартина изменился, стал ниже и грубее.
      Грянули часы, и новый выстрел отбросил Смоларжа на спину. Детектив уже не чувствовал боли, лишь слабость и звон в ушах. Вдруг он увидел над собой лицо сержанта, а за ним и дуло пистолета. Вблизи оно казалось огромной черной дырой.
      - Самая главная шутка Дьявола, - ударили часы, и новый выстрел разнес на кровавые ошметки голову Смоларжа. - В том, что он заставил весь мир поверить, что Дьявола не существует. 

0x01 graphic

  

Дикие лебеди

  
   0x01 graphic
  
     
     
      Есть на юге Европы каньон Дунай. Один меланхоличный попугай, которого я выиграл в трик-трак, говорил, снова и снова, пока не сдох от голода, будто раньше это была речка. Бог ее знает.
      Посреди каньона тянется дорога, и стоит на обочине древний, как Бытие, мотель. Он стоит там черт знает сколько и мигает своей непонятной вывеской - чего никто не видит, потому что в этом проклятом мире слишком много дыма, слишком мало света, а главное, слишком мало глаз, которые хотели бы смотреть.
      Я нахожу здание по гудению электричества в проводах, этих провисших, грозящих в любой момент рухнуть ниточках, которые держат из последних сил нашу планету.
      Они трещат и манят, зовут к себе, будто самки неведомых электрических зверьков в период спаривания. Мои шаги ускоряются - так что гремит в правой руке зеленый чемодан, а в левой - кувшин с неплотно пригнанной крышечкой.
      Из клубов смога проступает ржавый шлюз, и я захожу внутрь: жду, пока выровняется давление и воздух очистится от ядовитых примесей.
      - Добро пожаловать в "Райские кущи", - бубнит сквозь зубы портье, но даже не отворачивается от газеты. Между этих самих зубов у него торчит сигара: она накренилась, как давший течь кораблик, и грозит вот-вот высадится на пол. Но что-то ее там держит. Клей?
      - Комнату на одного, - я стаскиваю маску, и мой голос на протяжении фразы меняется от металлического (из-за подпорченных динамиков) к живому.
      - Двадцать семь. Принимаем электричеством и водой.
      За все время портье так на меня и не посмотрел.
      - Па-ап, скидка! - тут я замечаю, что сбоку, у входа в кухню или ресторан, стоит девчушка чуть старше меня. Лет тринадцать-четырнадцать. - Сегодня день президента Республики.
      - А. Да. Двадцать шесть.
      Я кладу на стол чемодан и открываю:
      - Фильтры "Fudhy-46-g". Три системы циркуляции, новая матрица. На северном побережье вы купите их в лучшем случае за сотню, но я согласен на комнату, ужин, завтрак и карту округи.
      Портье впервые обращает на меня внимание. Даже пигалица сбоку отрывается от своего косяка и щурит подслеповатые глаза.
      - Ты из этих, - кивает сам себе хозяин.
      - Да, но тут я не по работе.
      Я действительно не по работе, иначе содрал бы с него втридорога.
      - Идет.
      Портье забирает колбочку фильтра и, порывшись в ящиках, протягивает мне ключ.
      - Номер для новобрачных, - щербато ухмыляется он. - Гайя, проводи нашего гостя. Карты нет, но моя дочь знает все кусты в округе, просто скажи ей, куда надо.
      Я закрываю чемодан и направляюсь к лифту.
     
      Три недели назад
     
      - А теперь позвольте представить вам лучшего менеджера в секторе Восточной Европы! Ян Аргир! Прошу...
      Зал рукоплещет, и я поднимаюсь на сцену. Ставлю рядом с микрофоном кувшинчик - раздается суховатый "Тук!", усиленным басовыми колонками в стенах.
      - "Мы продаем надежду", - начинаю я. - Так сказал мне дядя, когда устраивал сюда по блату. Лучше бы он этого не делал...
      Среди зрителей раздаются смешки.
     
      - ... закончу речь опять же словами дяди: "Мы продаем надежду, что когда-нибудь дым рассеется и солнце вновь засияет над нашей планетой. Но также мы продаем надежду на то, что мы отыщем путь к свету в наших сердцах".
      Зал взрывается аплодисментами, среди которых доносятся разрозненные "Браво" и "А парень-то дело говорит".
      - Теперь я могу ответить на ваши вопросы. Пожалуйста... Вы?
      - Скажите, как вы смотрите на будущее подводных платформ?
      - Что вам обычно снится?
      - Какую продукцию вам сложнее реализовывать в B2C-секторе?
      - Скажите, а что у вас в кувшине?
     
      Три недели спустя
     
      Лифт едет наверх или вниз - в наше время высота уже ничего не значит. Я смотрю на потертые кнопки с иконописью отпечатков пальцев, а за спиной хрипло дышит Гайя.
      Вы никогда не обращали внимания, что порой жизнь сокращается до нескольких вещей. Какого-то цвета или слова, звука... Сейчас это гудение мотора, жирные пятна на кнопках и одышка Гайи. Жуткая, похожая на скрежет песка по металлу одышка, которая уносит большинство из нас в могилу, не давая отпраздновать и двадцати лет. Просто частицы дыма скапливаются в легких, забивают их черной липкой жижей. От нее сбежать нельзя - засела внутри, рядом с сердцем, и душит, терзает, изводит каждый день. У меня пока только кашель по ночам, а Гайе недолго осталось. Год, два, от силы.
      Лифт "дзинькает", и мы заходим в номер: девушка включает тусклую лампочку в ванной. Вот вода течет из кранов, как те ручейки, что бегут весной по страницам древних книг; вот хрустит и клацает ретрорадио, выдирая из тишины запись концерта. Орган, флейта, скрипка. Иногда мне кажется, что вся жизнь похожа на плохой оркестр: где дирижер напился, а у музыкантов нет ни слуха, ни чувства ритма и каждый играет невпопад.
      - Вот и все. Здесь телефон, но папа не отвечает. Считает выше своего достоинства, - виновато улыбается Гайя.
      Интересно, на небесах есть телефон? Если да, то там давно не снимали трубку.
      - Если что, - продолжает девушка, - лучше езжайте вниз и там спрашивайте. Ужин в семь. Вам нужно было какое-то место?
      - Да. Маяк Бельи.
      Я стою посреди номера для новобрачных: с алой кроватью в форме сердца, с занавесками, похожими на женские трусики, с фигуркой двух лебедей на столе. Клянусь хвостом Дьявола, зажатым в лифте где-то между адом и раем со дня сотворения мира, я не знаю, куда мне поставить чемодан.
      - А, так это недалеко! Когда вас отвести?
      - Завтра утром.
     
      Семь недель и два дня назад.
     
      Я стреляю в голову дяде, и его череп взрывается, будто хлопушка с конфетти на детском празднике. Девятнадцать лет, два месяца и три дня мыслей, чувств, надежд и разочарований усеивают стены кабинета и мое лицо.
      Оружие я кладу ему в руку и сжимаю еще теплые пальцы - как если бы дядя и убил себя. Тут главное не переборщить: оставлять улики будто ненароком, мимоходом. Знаете, как очередное рукопожатие.
      На первый взгляд - суицид. На второй - почти идеальное заказное убийство, в котором обвинят совет директоров.
      Я надеваю маску и ухожу в смог. В темноту, тесноту и грязь задыхающейся планеты.
     
      Семь недель и два дня спустя
     
      - Ужин понравился? - Гайя собирает тарелки на поднос и шагает к выходу из номера. От ее тяжелого дыхания хочется потянуть шею - как если бы затекли мышцы.
      - Да, спасибо, очень вкусно.
      Девушка хмыкает, и, громыхая посудой, отворачивается.
      - Послушай, - я кладу на поднос бумажки. - Это за ужин. Еще столько же, если поможешь мне уснуть.
     
      - Тут? - хрипло спрашивает она.
      - Ниже.
      - Так?
      - Правее. Вот.
      - Хорошо. Так... "Из великолепных королевских покоев Элизу перевели в мрачное, сырое подземелье с железными решётками на окнах, в которые со свистом врывался ветер. Вместо бархата и шёлка дали бедняжке связку набранной ею на кладбище крапивы; эта жгучая связка должна была служить Элизе изголовьем..."
     
      Десять недель назад
     
      - Не хочу закончить как все, - дядя залпом выпивает смесь из болеутоляющего и снотворного. - В больнице, с искусственными легкими, чтобы все смотрели на меня тоскливыми глазами... Черт, все лучше так.
      Я верчу в руках револьвер. Никогда раньше не держал оружие - очень странное чувство не то могущества, не то страха перед ним.
      - Следы должны вести к совету директоров, запомни. Концерн останется без руководства, и все тут пойдет к чертям. Об остальных подразделениях я позабочусь сам. Какое-то время еще будут продавать фильтры со складов, но, когда запасы закончатся, людям придется менять наш мир. Менять к лучшему, наконец, - хватит этих костылей!!! Хватит влачить жалкое сущ...
      От крика дядю разбирает кашель. Жуткий приступ, от которого даже у меня встают дыбом волосы.
     
      Десять недель спустя
     
      Темный силуэт в неврастенически-серой дымке - маяк. Хрипя и кашляя внутри душного костюма, я взбираюсь по склону к этой жуткой насмешке над людьми - к огню, который уже давно никому не освещает дорогу.
      - Знаешь, чего меня только не просили делать за двадцатку, - доносится приглушенный маской голос Гайи. - Но сказки я раньше не читала.
      Миную здание и на ощупь нахожу край земли. Из хмари внизу слышится рев прибоя и еще какой-то незнакомый, тревожный звук, которого я не знаю. Такое ощущение, словно падаешь и вот-вот заложит уши.
      - Мне, кстати, сегодня снились, - девушка шагает, не глядя, вперед, и я хватаю ее за ноги в нескольких сантиметрах от пропасти, - ой... лебеди.
      - Смотри, куда идешь! - делаю глупое предостережение. Перевожу дыхание и, открыв кувшин, начинаю высыпать дядю в невидимое Черное море. "Прах к праху", - так, кажется, говорят?
      - Папа рассказывал, что теперь, - Гайя указывает куда-то в ядовитый туман, - строят целые подводные города. Да... А у тебя что было во сне?
      Господи, как я ненавижу этот вопрос. Что мне может привидеться? Чем грезит каждый несчастный идиот на этой треклятой, мчащейся в бездну планете?
      - Солнышко. Мне снилось солнышко.
  

Бумеранг

  

0x01 graphic

      
      В этот раз я поступаю как правильная девочка: никаких подруг, парней; минимум одежды и сестринский "запорожик" 60-х годов.
      В машине пыльно, душно и пахнет плесенью, но ни одна мелочь не помешает мне попасть на концерт "Небесных гарпунов". Ни-ни.
      Я любовно глажу синенький билет - иероглифы, ангел на фоне облачков - и кладу сокровище в бардачок. Тридцать тысяч зрителей, Москва, световое шое... Мурр!
      "Гарпуны" лучшие - играют джаз с тех пор, когда в России его еще никто не играл, и в своими песнями воспитывают правильных парней и девочек. Вот я - правильная девочка, и через восемь часов буду на концерте.
      - В эфире новости музы... крр... ш-ш, - прокашливается, как старый туберкулезник, магнитола. - Всего четыреста двадцать минут отделяют столицу от долгожданного визита "Гарпунов"...
      Я икаю и делю четыреста двадцать на шестьдесят. Семь? Семь?! В Бога душу мать!
     
      Триста сорок восемь минут до момента "Х". "Бум-бум-бум", - вот так стучат по машине ветки. Один дворник сломался, и справа ни черта не видно; я искренне надеюсь, что с этой стороны в России не ездят.
      Дорога петляет по лесоболоту: сосны, сосны, камыши. Трясина булькает огромными, с кокосик, пузырями и явно замышляет какую-то пакость.
      - Даже думать не смей, - я грожу пистолетом грязюке.
      Пистолет тоже сестры, красивый, а на повороте у меня протыкается шина.
      Конечно, в "запорожике" нет запаски. Зато... есть плесневелый парень в багажнике? Плесневелый и крайне мертвый.
      Мы смотрим друг на друга одинаково удивленно.
      Я последнее время никого не убивала, тогда откуда эта хреновина? Откуда! Откуда?! Отку...
      Самопощечина помогает немного сосредоточиться. Размышляем логически: ключи от машина и гаража есть только у меня. Были еще у моей близняшки, но после похорон Петра мы не общаемся уже шесть лет. Ладно, что тут думать - взломать замок может даже ребенок.
      Надо определилить время смерти. Я дергаю руку трупа, и она еле двигается. Окоченение, ага. Это пара-тройка суток. Тпру... лицо уже мягкое - четыре дня. Поза тела соответствует положению, в котором мышцы затвердели, - судя по скрюченным рукам и коленям, парень сидел за рулем. Сидел за рулем, а потом жмурика перенесли сюда. Зачем?
      И откуда плесень? В моем гараже сухо, выходит, бедняга сначала отсырел и только затем "полез" в машину.
      Мда.
      Я снимаю с трупа одежду - ищу документы, затем осматриваю самого "нежданца" в поисках ран. Повреждений нет, документов не видать; одна плесень, белая и пушистая, прям как я. В брюках зеркальце, на куртке ручная вышивка "D.O.A", а на запястье бумажный браслет с тиснением: "Бархат".
      Интересненько. Четыре дня назад я была в этом клубе, и более чудовищного совпадения быть не может, потому что "Бархат" - закрытое общество серийных убийц.
      Члены клуба не охотятся друг на друга и не устраивают козней.
      Кроме Виктора, но он мертв.
      Я всматриваюсь в лицо парня, и не пойму, видела его раньше или нет.
      Лайза, Дмитрий Темкин, Валет, Олег Суворов, Константин Бенкендорф, Полинезиец, Кровавые сестры - вот с кем мне довелось поговорить тогда. Обычные добропорядочные психи.
      - Кто ты?
      Хуже всего, что концерта мне, видимо, не видать, как райских пажитей.
      Когда в завесе дождя появляется женская фигура, я пытаюсь завязать в узел гаечный ключ.
      - Машина сломалась? - участливо спрашивает девушка. Вся такая хорошенькая, прямо "Альпен Гольд" с клубникой.
      - Жизнь моя сломалась!
      Гостья осматривает место трагедии. Болтает, будто сбежала от мерзкого парня и уже третий час мокнет под ливнем.
      - Может на спущенном поедем? - интересуется девушка.
      - Можно ехать на спущенном колесе?
      - Ну... да.
      Господи Боже, у меня курсовая по фортификации в современной военной науке, а я знать не знаю, что можно кататься на ободе.
     
      Триста двадцать две минуты чтобы оказаться в раю. Радио отказало, шина волочится по земле, как нога киношного зомби, а "Альпен Гольд" без конца жует жевачку. Я стараюсь не нервничать - в концо концов, девушка мне помогла. Я стараюсь.
      - Что за диски? - указывает она на коробочку под сиденьем.
      - "Гарпуны".
      - М, - кивает со знанием дела шоколадка. - Послушаем?
      - Не-а, - качаю головой, - до концерта нельзя.
      - М. Это как с сексом до свадьбы?
      Я вынуждена согласиться.
      - Ох, скучно, - ноет попутчица. - И чем так воняет?
      - Трупом в багажнике.
      - Фу, не смешно! - девушка вытаскивает из рта жевачку, смотрит по сторонам и... тайком ЛЕПИТ под панель!
      Моя нога непроизвольно вжимает "тормоз" в пол.
     
      Сто двадцать седьмое правило поездки со мной - никакого мусора. Я объясняю это "Альпен Гольду", и машу перед ее носом пистолетом. В ответ девушка нечленораздельно орет.
      - Наказание таком свинству смерть, но! - я дулом поправляю себе челку. - Я сознательный человек, и забочусь о генофонде нации. Даю умным второй шанс. Эй?
      Грязнуля продолжает кричать, и я отовариваю ее рукояткой по уху; снова повторяю сентенцию.
      - Ч-то м-мне сделать? - сквозь слезы спрашивает бедняжка.
      - Решить задачу, - я задумываюсь на пару минут, - Из Каира и Александрии навстречу друг другу вышли два верблюда. Александрийский - с опозданием на двадцать минут, но он быстрее в два раза и с утра немного переел комбикорма. Насколько он будет ближе к Каиру, чем второй, когда они столкнуться лбами?
      Девушка начинает судорожно думать: то морщится, то перебегает взглядом с меня на дорогу и обратно. Все равно, что смотреть на запуск дизельного двигателя. Спустя пару минут попутчица выдавливает:
      - На т-треть от расстояния между г-городами?
      - Господи, да что ты за шляпа, - я вздыхаю. - Тут же простая геометрия - когда они встретятся, то окажутся в одной точке. То есть, на одном расстоянии. Ну?
      "Альпен Гольд" полуиспуганно-полувиновато улыбается.
      - Д-да, так, наверное.
      - Ладно, - я смотрю на пистолет. - Мне предстоит чудесный концерт, так что дам второй шанс, - снова размышляю с минутку. - В запертой комнате две бутылки: шнапс и рябиновый спотыкач. Что первое ты откроешь?
      Глаза у девушки становятся круглые-круглые.
      - А если не п-пью?
      - Тебе просто нужно что-то выбрать и открыть.
      - Но з-зачем?
      - Потому что... Господи Боже, потому что у меня в руке пистолет размером с твою голову!
      "Альпен Гольд" снова начинает хныкать, и я повторяю трюк "рукоятка-ухо".
      - Ну? Что первое ты откроешь?
      - Ш-шнапс?
      Я шумно выдыхаю и приставляю пистолет к груди красотки. Так крови меньше. Правда-правда.
      - Дверь. Дверь ты откроешь первой.
     
      Двести пятьдесят две минуты до моего счастья. Дождь постепенно стихает, лес сменили поля, а девушка с "нежданным телом" молча катаются по багажнику. Кажется, жизнь налаживается.
      Когда я укладывала "шоколадку", то снова заметила инициалы "D.O.A" на куртке трупа, и они все не дают мне покоя. Нашито вручную, но зачем? ФИО? Нет, русские люди вышивают инициалы по-русски. Загадка? "D.O.A" или "Мертв по прибытии" - есть такой триллер середины прошлого века, мы с братом и сестрой смотрели как-то. Мужчина приходит к врачу, узнает, что отравлен, и начинает расследовать собственную смерть. Какая связь? Яд - плесень? Труп в моей машине пытался узнать, кто его прикончил?
      Или здесь загадка? Если да, то ответ мне искать и искать - в клубе многие увлекаются старыми детективами. Я вспоминаю последний раз говор о кино с Виктором. Когда же это было? Месяцев шесть назад. Потом Виктор покончил с собой - самостерся из мира, исчез, как исчезают звуки и голоса в тумане.
      Виктор. У каждого серийного убийцы... нет, у каждого человека есть самый жуткий кошмар из прошлого. Триггер, переключатель - называйте как хотите. Кнопка, которая превращает вас в чудовище. Для нас с сестрой кошмпаром был Петр. Милый брат, который сумел подавить волю двух сердец и превратил их детство в непрекращающийся кошмар.
      Однажды Виктор нашел меня и предложил помощь. Может быть, увидел жажду крови в моих глазах, может, почувствовал родственную душу, не знаю.
      - Я спасу вас от брата, а ты взамен станешь мне помогать, - так он сказал. Мне оставалось только кивнуть и на следующий день мучителя освежевали. Сестра так и не узнала причину смерти.
      Я вспоминаю, как мы рыдали на похоронах, и ежусь от холода. Обожаемый брат - чудовище - снова брат; лишь шаг от любви до ненависти.
      Шрамы на теле можно залечить, прикрыть; шрамы на сердце не проходят никогда. Меня они изувечили, превратили в монстра, сестру обошли стороной. Наверное, хорошо, что есть такие люди - люди, которые не сломаются, сколь бы страшно не было.
      Я выдаю себе очередную самопощечину. Хватит, прошлое, изыди.
      Но откуда же тело?
     
      В ближайшей деревне я пытаюсь найти шину. Козье молоко, козьи шарики, козий сыр, козьи сапожки. Запаски? Нет, никаких запасок. Разве только от трактора.
      - Не подбросите до Черной речки? - спрашивает деловитый мужчина. Костюм; немного шатен, немного седой; на вид лет сорок. Актер? Историк? Прохвост? Да, явно последнее.
      - Нет, боюсь, это не самая лучшая идея.
      Прохвост саркастически улыбается - так, наверное, улыбаются еноты с высшим образованием.
      - Боитесь?
      - Не то слово, - я киваю несколько раз для верности.
      - Меня?
      - Себя.
      - Я взрослый мальчик, который может помочь в Черной с колесом.
      Ладно, возьмем, на енота похож.
      Мы оставляем деревню позади, и попутчик расслабленно вытягивается. Иногда он начинает принюхиваться и недовольно морщит нос.
      - Я тут страховку на дом делал.
      - И как? - видите, я сама вежливость.
      - Не страхуется.
      - Печально.
      Дорога круто взбирается на холм - там стена облаков и порой выглядывает бледное, как пастила, солнце. Я скупо улыбаюсь.
      "Мертв по прибытии". Нуар-фильм пятидесятых, переснят в восемдесят восьмом. И? Может быть, шифр? 1950 и 1988. Эм. 38 лет разницы.
      Нет, бред.
      Зайдем с другой стороны: способ убийства.
      Лайза и Кровавые Сестры - дрель и бензопила, авторские подписи - гербарии. Эта троица еще постоянно ссорится об авторских правах и ненавидит меня из-за хорошей внешности. Женщины - страшная сила.
      Дмитрий Темкин - опасная бритва; подпись - смерть в ванной и слова на запотевшем зеркале.
      Валет - душитель, он обычно бросает карты на тела. Однажды мы подрались из-за жертвы. Ну, да с кем не бывает.
      Олег Суворов - использует паяльник, ему даже "подписей" оставлять не нужно.
      Константин Бенкендорф - вот он как раз отравитель, только жертвы - женщины, похожие на мать.
      Полинезиец - людоед, рядом с трупами всегда чек и чаевые.
      Бенкедорф? Мы с ним никогда особо не ладили, и Костя как-то сказал, что у меня глаза его матери. Брр!
      Остальные члены клуба? Всего около двадцати человек...
      И Виктор. Был. Он сильно отличался от всех - потому что использовал одних психов для убийства других. В клубе из-за этого Виктора боялись.
      Я вспоминаю дождливую Москву и как сжигаю его тело на задворках спального района.
      Самый близкий человек.
      Нежный любовник.
      Учитель.
      На прощание он оставил записку, где раскаивался в преступлениях и в моем "обращении". Такие же послания он разослал всем своим жертвам. Помню, я изорвала бумажку в клочья и той же ночью покалечила троих.
      - А что с машиной? - прерывает молчание мужчина. - Тяжеловато идет.
      - Мусор.
      - Не выбрасывается?
      - Не кантуется.
      - Печально, - зевает он. - С... б... ну и погода сегодня, да?
      Я долблю ногой в тормоз.
      Правило сорок второе поездки со мной - никакой матной ругани.
     
      - Жаба весит триста сорок грамм минус две семнадцатых жабы, - я произношу каждое слово медленно, как в школе для идиотов. - Сколько весит жаба? Только быстро, я спешу.
      Мужчина несколько раз моргает. Мимо с яростным ревом проносится дальнобойщик, и окна обдает волной коричневой грязи.
      - Разве может быть две семнадцатых жабы?
      - Ну, не знаю, ножки там, бородавки.
      Кадык "енота" судорожно поднимается и опускается.
      - Триста... триста сорок? Да?
      Я нажимаю на спусковой крючок. В багажнике мест больше нет.
     
      Сто шестьдесят шесть минут, у меня проколоты две шины. Небо чуть светлое, чуть пасмурное - оттенка плесневелой сливы. Я решаю, что из-за стресса можно дать слабинку и послушать "Гарпунов".
      - Е-хо-хо-хоо! - саксофонист на концертной записи выдает фирменный клич, и звучит "Реквием си-минор для трубы".
      В багажнике теперь трое, еще двое пристегнуты на заднем сиденье, какие-то туристы-ходоки клинических габаритов. Эти гады посмели обозвать "Гарпунов" старьем!
      Наверное, стоит выбросить всю свору на обочину, но выйдет некрасиво. Похоронить некогда.
      Да, я культурная убийца.
      Дорога бежит мимо путей, складов, мимо железнодорожного моста через насыпь. Вдруг я замечаю фигуру впереди, и машину останавливает полицейский на велосипеде. Симпатичный, здоровенный. Мужик, а не велосипед. Велик розовый, девчачий и, кажется, вот-вот испустит дух под весом владельца. Спортсмен с минуту таращится на меня, потом на машину и подъезжает поближе. Мда, и пистолет где-то у толстячков.
      - Девушка, все в порядке? Тут красавицам вроде вас ездить не стоит, люди пропадают.
      - Что? А, ну... - я непроизвольно кошусь на багажник, и полисменище, будто назло, замечает мой взгляд.
      - Везете что-то ценное?
      - Нет, как раз это отдала бы задаром.
      Некоторое время мы вежливо молчим.
      - Родственники? - мужик кивает на толстяков. Я накрыла их одеялами и надвинула кепки на лица, так что жмурики кажутся спящими.
      - Да, дяди.
      - Неразговорчивые какие-то, - замечает велосипедист.
      - Они смертельно устали.
      - Ум, - полицейский кивает; вдруг начинает принюхиваться.
      - Ну и запашок у вас! Помыли б свою "девочку".
      Я издаю нечто среднее между икотой и гудком паровоза. Правило девятьсот третье - никто и никогда не называет "запорожик" "девочкой". Наказание... ну, вы понимаете.
      Полисмен с ужасом замечает кровавое пятно на ветровом стекле:
      - А это что?
      - Ну... - думай, думай! - женские дела.
      Мужчина бледнеет и начинает медленно тянуться к кобуре.
      И что мне делать без пистолета? Ухх.
      А, ну и ладно, что я, не серийная убийца?!
     
      Никогда не стоит недооценивать противника на розовом велосипеде. Я бреду по полузатопленной тропинке, в голове туман, в руках и животе огнестрельные раны глубиной с Марианскую впадину. Пришлось кое-как обмотаться лоскутами от рубашки, но толку мало. Из меня, так сказать, ощутимо капает.
      Черти сколько минут до воссоединения с мечтой, машина угнана полицейским, я истекаю кровью - все прекрасно.
      Зато есть время обдумать труп в багажнике. Нет, фильм, уверена в нем ответ. Что там еще? Ммм. Актеры - ничего особенного, режиссер - не помню, композитор...
      Я чувствую головокружение - то ли от догадки, то ли от потери крови - и останавливаюсь посреди дороги. Музыку к фильму написал Дмитрий Темкин - музыкант русского происхождения. Пару лет назад в "Бархате" появился мужчина, который звали так же.
      Лет тридцать, незаметный, слащавый - вроде рафинада в смокинге. Мы обсуждали способы избавления от тел, смеялись, как сделать наиболее захватывающие "послания" для следователей, делились последними достижениями криминалистики.
      Горячо! Но Темкин не стал бы подбрасывать тело или отравлять, он обычно режет жертв. Что за чертовщина?
      Через минут сорок дорогу вновь обступают деревья, так густо и близко, будто идешь по длинному туннелю, и за поворотом обнаруживается "запорожик". Двери открыты, рядом с водительским сиденьем лужа крови - она тянется вглубь леса.
      Я заглядываю в багажник и едва не падаю в обморок - тело номер один исчезло.
      Труп оказался не трупом? А окоченение, плесень, бледность, наконец? Нет, фармацевтика в наше время творит чудеса, но...
      Так, вводим правило одна тысяча шестьсот двадцать шесть: проверять пульс у незнакомых жмуриков в багажнике и, если что, добивать.
      Среди вещей я замечаю зеркальце и вспоминаю Темкина - он оставляет надписи на стеклах в ванной. Подсказка?
      Мне приходится включить свет в салоне, иначе в сумраке леса ни черта не видать. На поверхности зеркала - пусто. Если подышать, тоже. Странно.
      К черту, впереди концерт!
      Ага, а ключей в замке зажигания нет. Я вздыхаю, беру пистолет с заднего сиденья и отправляюсь по следу. От кровопотери меня начинает ощутимо шатать и тошнить.
      Ветки, ветки, паутина. Яма.
      Кто-то орет благим матом.
      Когда в чаще проступают очертания некоего алтаря, мне уже кажется, что на лице вырос мох. Впереди на земле начерчена пентаграмма, в углах звезды торчат палки, посередке привязан давешний спортсмен-полисмен. Мой недотруп тоже псих? Мда. И где он?
      - Помогите? Помогите?! Кто-нибудь?
      Я молча подхожу и начинаю искать ключи в карманах "жертвенного агнца".
      - Помогите? - замечает меня полицейский и тут же начинает кричать еще громче: - Господи, спасите! Спасите!!!
      Вот, ключи! Я победно улыбаюсь.
      - Так, ты заставил меня бегать, испортил рубашку и прочая, прочая. Смерть за такое должна быть очень мучительной. Но! Если решишь задачку - просто оставлю тебя здесь.
      Мужчина хмурит брови, и это ему, надо признать, идет. Добавляет благородности, что ли.
      - И где выбор? Либо чокнутая девка, либо псих из багажника?
      Я пожимаю плечами.
      - Ну да. Не надо было сопротивляться. Вообще, как можно быть таким невежливым? Встречаешь симпатичную девушку с полной трупов машиной и тут же пытаешься ее арестовать. Нет бы меня пытать, изнасиловать, на свидание пригласить, в конце концов.
      - А что можно было? - озадаченно спрашивает мужчина.
      - Ну, наверное. Так, задача, я спешу. Ты - помидор, который лежит в холодильнике.
      - Почему именно помидор?
      - Не знаю, наверное, потому что я хочу есть. Но, если хочешь, сделаю огурцом или... патесоном.
      - Вообще я люблю маслины.
      - Маслины? Как-то не по мужски быть маслиной.
      - Хорошо, останусь помидором.
      - Прекрасный выбор. Итак, из-за ядерной войны отключается электричество, и холодильник начинает размораживаться со скоростью ноль целых пять десятых градуса в сорок минут. Сколько лет будет помидору, когда он испортится?
      Полисмен несколько раз моргает.
      - Ну, раз помидор - это я, то сколько и мне - тридцать шесть.
      Однако! Первый правильный ответ за три года.
      - Верно, - удивленно произношу я, и тут из чащи появляется "багажный маньяк". Он абсолютно гол и покрыт плесенью - неудивительно, что лицо такое.
      Недотруп стонет и еле двигается навстречу. Кажется, ему плохеет с каждой секундой.
      С приближением становятся видны расчесы - плесень буквально заживо пожирает бледную кожу, и страшнее пытку сложно представить.
      Я чувствую жуткое дежавю: шесть лет назад, кровоточащая масса вместо моего брата и гроза за окном. Он был еще жив и молил взглядом прекратить мучения, но мне хотелось другого. Хотелось видеть агнонию, чувствовать, как злоба и тьма пропитывают меня, как они клокочут в горле и, кажется, вот-вот захлебнешься.
      Я поднимаю пистолет. Хватит.
      Грохот - плесневелое тело дергается и замертво, на этот раз точно замертво, падает. Полицейский орет, шумят растревоженные птицы в лесы, а меня вдруг накрывает гул выстрела и швыряет навстречу земле.
     
      Семьдесят минут до концерта. Мой "запорожик" мчится через поля, за рулем - полицейский. Профиль у него хорош, но слабость и наручники мешают сосредоточиться. Кажется, есть риск умереть от потери крови, и это очень-очень хорошо, ибо в тюрьму совсем не хочется.
      - Развязался? - спрашиваю я. Мужчина настороженно оглядывается.
      - Развязался. Не хочешь объяснить? - он кивает на трупы сзади.
      - Не хочу. Предпочитаю героическую гибель от рук полиции, так что веди медленнее, пожалуйста.
      - Если ты и погибнешь, то не от моего оружия.
      - От чего же?
      Вместо ответа мужчина поворачивает зеркало заднего вида, чтобы я увидела себя.
      - Ох, - в отражении девушка с запавшими глазами и белой плесенью на лице.
      На коже "багажного трупа" был яд, и теперь мне светит не менее комшарная смерть? Чудесно.
      Кто же за всем стоит?
      Убийство с использованием другого убийцы в качестве оружия. Так бы сделал Виктор, но он развеян по ветру.
      Я же помню!
      Учитель покончил с собой, ибо где-то между мной и жертвами в нем проснулась совесть. Худшее, что может случиться с мерзавцем. С любимым...
      Указатель впереди показывает, что до Москвы осталось тридцать километров. Лесов здесь все меньше, и к обочине тянутся бесчисленные заправки, деревеньки и шиномонтажные мастерские.
      Где-то впереди двадцать миллионов жителей и концерт.
      Нет, думай о враге!
      Где связь между зеркальцем, клубом, фильмом и телом в багажнике, которое должно убить меня так... как я убила своего брата?
      Зеркало - должно быть посланием, но каким? Что оно может значит? "Посмотри на себя"? Ну, смотрю.
      Вижу собственное лицо. Такое же у моей сестры-близняшки.
      Я чуствую холодок внутри. Виктор перед смертью отправил всем жертвам извинительные послания, а ведь моя сестра тоже была жертвой.
      Моя сестра.
      Сломалась, как и я когда-то. У отражения в зеркале становится затравленный взгляд.
      А ведь, стоило сказать Виктору "нет" и ничего бы не было. Ни убийств, ни клуба, ни смерти брата, которая, как бумеранг, вернулась через годы.
      Здоровенный, плесневелый бумеранг.
      - Ты как-никак спасла меня, - снова подает голос полицейский. - Так что... если выполнишь несколько условий, я постараюсь помочь тебе.
      Я начинаю хохотать. Надо сказать, когда вас тошнит, а все тело жжет от ядовитой плесени, делать это непросто.
      - Добавь к этим "условиям" еще два: "если она не окочурится по дороге" и "если ее не убьет собственная сестра".
      - Условие первое: больше никаких трупов.
      Отражение в зеркале печально улыбается.
      - А второе? - Идет дождь. Под каким кустом прячется заяц?
  

Седина

  

0x01 graphic

     О Богдане я не буду знать ничего, пока она не исчезнет. Это уже потом, когда в дверь позвонит полицейский и спросит:
     
     - Вы слышали или видели что-нибудь странное?
     
     После того, как он поинтересуется:
     
     - Когда вы ее видели?
     
     После того, как он распрощается и уйдет, оставив на коврике неровный ребристый след, а в воздухе - крепкий запах сигарет "Пэлл Мэлл"; после того, как я поужинаю и высплюсь под тихий дождик за окном... после всего это я пойму, что ни разу в жизни не видел Богдану, но знаю ее, как эту закольцованную осень снаружи.
     
     Я вспомню, как сверху доносится по утрам шум воды и гремит посуда, как за потолком кухни гудит закипающий чайник а в комнате болтает сам с собой телевизор. И там же - совсем редко - ухает басовыми соло альбом Анны Ребер 1972 года. Я не поклонник Анны: просто запомнил слова и по ним нашел записи в интернете.
     
     Весь день и следующий, и еще один мне будут вспоминаться эти мелочи. Шорох ботинок на лестнице, двери лифта, которые, открываясь, так сочно, громко лязгают; запах духов, что повис невидимой дымкой в холле; бряцанье ключей и то, как они скрежещут в замке этажом выше; и снова, снова, снова - "Туманный понедельник" Анны Ребер.
     
     Мне станут вспоминаться эти мелочи, и самое трудное окажется понять, что из них относится к Богдане, а что - к остальным жильцам дома. Естественно, я невольно отдам пропавшей девушке пальму первенства. Нечто вроде подаяния, только в другой, параллельной вселенной, где валютой служат не деньги, а фрагменты нас - звуки, образы, запахи.
     
     Когда я вернусь в очередной раз домой - недели полторы спустя после исчезновения Богданы, - то вдруг пойму, как скучаю по всем крохам ее жизни. Собственная квартира покажется мне до того унылой и серой, что я спущусь к консьержу и попрошу ключи:
     
     - Я дал Богдане послушать одну пластинку, но она не моя. Понимаете? Надо уже вернуть.
     
     - Конечно, Вить! - ответит Кирилл Михайлович и приветливо улыбнется уголками глаз. - Конечно, сейчас. Только ты там ничего особо не трогай, а то ведь полиция и... Да, сам знаешь, - помолчит пару секунд и продолжит. - Я и не думал, что вы знакомы.
     
     - Да, - кивну я, - немного: чашка чая, музыка. Богдана такая... уютная.
     
     Маленькая ложь ради глотка чужой жизни. Мы никогда не пересекались.
     
     Михалыч слегка нахмурится.
     
     - Уютная? Ты, наверное, в нее влюблен?
     
     - Нет! Нет! Что вы! Нет, только она мне казалась уютной. Вот и все.
     
     - Да? Да, наверное, - мужчина посмотрит вверх и почешет шею. - Хотя мне она всегда казалась немного растерянной. Или потерянной?
     
     Любопытно: часто ли мы говорим о людях, что они растерянны? Вот спрашивает вас некто о подруге:
     
     - Как тебе она?
     
     А вы в ответ:
     
     - Растерянная.
     
     Нет, странно звучит. Скорее мы скажем:
     
     - Красивая. Немного с придурью, но красивая.
     
     Или:
     
     - Веселая. И стрижка неплохая.
     
     А может:
     
     - Ну и высокая она!
     
     Но потерянная?
     
     В квартире Богданы меня встретит тот затхлый аромат, который обычно замечаешь весной в загородных коттеджах. Запах пыли и покинутых комнат, распятых на вешалках платьев с нафталином и плесневелого сыра в холодильнике. Квинтэссенция замкнутости в себе.
     
     Я открою окно, и внутрь хлынет поздняя осень. Там, снаружи, она красит дни в цвет мокрого асфальта и желто-алых листьев. В непроглядную хмарь дождливого неба, которое иногда будто подсвечивается и становится жгуче, невозможно синее, точно крылышки зимородка, и словно бы улыбается нам на прощание.
     
     Зачем я пришел? Кровать заправлена, вымыта посуда. На столах и полках небольшой слой пыли - такой бывает, если пару недель не убираться. Обои в светло-розовые, пастельные цветочки, как и одеяло, и покрывало, и простынка с наволочкой. Богдана? Ты любила такой оттенок?
     
     Я загляну в шкаф: пара вечерних платьев, черное и желтое, одно с лямочками, другое - короткое платье-топ. Кучка джинсов разной степени потертости и синеватости. Футболки, майки, нижнее белье. Ничего особенного. На верхней полке - чемодан с зимними вещами. Каждая завернута в экоэтиленовый пакет с упаковкой лавандового мыла внутри. Мне очень приглянется зелено-серый шарф, колючий, будто ежик, но удивительно теплый - можно подумать, ты недавно пришла с работы и сняла.
     
     Богдана, ты где-нибудь работала?
     
     Настанет пора уходить, иначе Кирилл Михайлович заподозрит, что я сюда пришел не за диском.
     
     Вот он - в стопочке лазерных слепков с шестидесятых и семидесятых годов прошлого века. Альбом "Туманный понедельник" с фото молодой Анны, еще улыбающейся, счастливой, не испорченной славой и наркотиками. Через пять лет певица утратит голос, выйдет замуж; чудом избежит авиакатастрофы в Судане а потом раз и навсегда захлебнется в ванной, как и в собственной жизни.
     
     Я в последний раз огляну убежище Богданы и тихо выйду, прикрыв за собой дверь. Именно прикрыв - точно в надежде вернуться снова.
     
     Теперь каждый день у меня в квартире будет петь Анна Ребер образца тысяча девятьсот семьдесят второго года. Сначала я не нарадуюсь, как ребенок, этому маленькому украденному счастью, но... без закипающего в 7:43 над головой чайника "Teril Ev2", без стука желтой, как подлодка "Beetles", зубной щетки, что падает утром и вечером в пластиковый стаканчик с ромашками, - без всех этих крох "Туманный понедельник" превратится лишь в качественный суррогат Богданы. Протез ее жизни в моих ушах.
     
     Так что одним воскресным утром, когда за окном сойдет с ума кружевная, алая осень, я снова приоткрою дверь этажом выше. Включу негромко Анну, поставлю чайник и начну собирать кусочки исчезнувшей жизни.
     
     Вот обувь в прихожей. Шеренга сапожек, зеленые кроссовки. Слышите? "Вжи-и-х!" - Богдана застегивает черные ботфорты. Шорох белой, точно перо альбатроса, стеганой куртки; шелест, с которым девушка поправляет волосы. Какого они цвета?
     
     Лиловые! На расческе в ванной - лиловая прядь. Самый красивый цвет, который я когда-нибудь видел. Я представлю, что ты вытираешься и зеркало запотело. Включаешь фен с отломанной крышечкой, чтобы раскаленный электричеством воздух смел капельки воды с волос а с лица - сон или усталость.
     
     Вот духи. Я брызгаю на руку и принюхиваюсь. Рябина? Да, ты пахла рябиной. Или нет? Тут сбоку почти пустой флакончик - с ядерным ароматом грейпфрута. Сколько же тебя вокруг! Маленькие разноцветные кусочки - точно стеклышки в витражах. И каждый очень хочет крикнуть "посмотри, посмотри на меня", но, видать, стесняется.
     
     Вот стесняется шампунь со зверобоем, розовый лосьон и бледно-лиловая помада. Смущается поржавевший смеситель - давно тут не было мужчины; осколок кафеля, который приклеен оторванной - не отрезанной - полоской скотча.
     
     Вот краснеет в комнате Джек Лондон, что лежит разворотом вниз на прикроватной тумбочке: страницы 223 - 224, рассказ "Однодневная стоянка". Куксится телевизионный пульт, у него кружки грязи вокруг всех кнопок, кроме "пятерки" и "гибернации". Ты смотрела исторический канал?
     
     Да. Включала моноблок: просто, для фона древности, чтобы не слышать своих мыслей, и читала книжку. В последний вечер ты чувствовала себя особенно усталой, поэтому не закрыла ее аккуратно, а положила так. Щелкнула "on/off" и заснула.
     
     Малиновый бюстгальтер на спинке и колготки - ты надевала их в тот день. Бюстгальтер тоже стесняется, как и синий абажур, и ворсистый ковер со следами ног у кровати, по которому ты ходила босиком.
     
     Как стесняется робкая, высохшая герань на окне. Как на кухне - белая кружка с зевающей мордочкой и глазами-бусинками. На стенках внутри различается оранжевая полоска - она возникает, если не допить чай и оставить до вечера. Наверное, ты часто опаздывала. Да, как еще объяснить, что все гелиотаймеры спешат на двадцать минут?
     
     Оранжевая полоска приведет меня к буфету - здесь какой-то бежевый сахар (я сначала решу, что это халва) и зеленый чай с жасмином, оба в глиняных баночках; немного черного чая в надорванном пакете. Я почти могу вспомнить, как сквозь перекрытия между этажами доносится хруст этого раздираемого пакета - за неделю до исчезновения. Вот ты гремишь ложкой по стенкам баночки сахара а потом и кружки; вот журчит наливаемая вода, вот с шорохом отодвигается стул. Ты садишься на потертое сиденье, закидываешь ногу на ногу; задумчиво берешь свой чай и смотришь в кухонное окно, за которым день-деньской растекается по деревьям и траве осенняя желтизна.
     
     А сюда - я улыбаюсь, - где оранжевая клякса на скатерти, ты обычно кладешь ложку, когда помешаешь сахар. Вечером стираешь пятно тряпочкой: чумазой, с рыжими пятнами и надписью "Ma che cosa tu guardi?". Спорю, раньше эта тряпочка была футболкой.
     
     Щелкнет, выключаясь, зеленый, прозрачного пластика "Teril Ev2". Он очень старый - разогревался едва не двадцать минут. Из носика поднимаются белесые клубы, а уровень жидкости застыл где-то у полулитра. Вода, которую ты сама кипятила, пока не растаяла, как эти облачка пара под потолком.
     
     Что же ты пила? Зеленый в баночке, черный в пакетике, оранжевый - в кружке.
     
     Черный, его немного. Не успела... ох, какая же ты все-таки, растяпа, Богдана, - не успела пересыпать в банку.
     
     А цвет? Я приоткрою холодильник и улыбнусь пиале с ослепительно рыжей облепихой, как чему-то родному. Бутылка невозможно дорогого красного вина "Этильон Монпери"; разорванная - Богдана, неужели у тебя не было ножниц? - упаковка испанской ветчины "хамон". Плесневелый, в силу времени, а не благородства, сыр; немного овощей и багровых, как закат, яблок; в морозилке - хлеб и невразумительно-рыбное филе.
     
     Я найду заварочный чайник и сполосну кипятком. В "Teril Ev2" что-то зашуршит. Внутри - завернутый в термопакет диктофон, маленький робинзончик, который пережил пару недель в воде и несколько минут в диапазоне от 30 до 100 градусов Цельсия.
     
     У меня судорожно забьется сердце. Кто заглянет в чайник? Ни полиция, ни Кирилл Михайлович - лишь тот, кто захочет просто выпить чаю. Я?
     
     Сонная чашка в руке - черный чай с примесью облепихи; бормочет тихо "исторический" канал. За окном дышит изморосью поздняя осень, а Анна Ребер из далекого 1972 года бьется в истерике в динамиках музыкального центра.
     
     Я выберу первую запись.
     
     Щелчок. Еще один. Зажигалка? Вздох.
     
     - Я решила начать курить... - шорох, - все-таки редкая гадость. А сколько выбирала? Битый час, кажется. Продавец уже не знал, куда меня деть. Но ведь первая сигарета - как первый мужчина: ошибешься - и вспоминаешь всю жизнь.
     Нет, не с того начала.
     
     Вчера я умерла. В общем-то, ничего страшного, если б не способ, - вздох. Несколько секунд тишины. - Господи Боже, переехал бы грузовик или маньяк пришил какой-нибудь, или свалилась на голову космическая станция... но помада? П... просто слов нет.
     
     Выдох.
     
     - Оказалось, в мою рабочую страховку входила эта... ой... По телевизору называется "Последний шанс". Мне вживили в голову некую штуку, которая не дает душе или, - пауза, - разуму? Покинуть тело. Не понимаю, как она работает, но я могу ходить, говорить, есть, пить. Только постепенно разрушаюсь.
     
     Звук шагов. Открывается холодильник. "Дзинь" стекла.
     
     - В больнице мне дали рецепт, по которому я могу покупать в аптеке всякие ко... консервирующие растворы и мази. Они замедляют разложение; запахи устраняют. В интернете, в сообществе, - пауза, шелест (волос или бумаги), - подобных мне, я прочла, что, если избегать тепла и делать разные инъекции, можно протянуть до полутора лет. Но я слишком люблю чай.
     
     Вчера, когда меня отпустили из больницы, я как рассудительная девушка пошла в аптеку и накупила целый ворох лекарств. Кассир посмотрел на меня, будто извинялся за всю планету. Ну... что они живы, а я, вроде бы, уже нет.
     
     Мне вдруг стало жутко тоскливо, и захотелось напиться до беспамятства. Странное желание после смерти.
     
     Хотя есть в этом что-то сугубо человеческое - попасть в безвыходную ситуацию и топить себя глубже. Животные так не могут, у них слишком развиты инстинкты са-мо-со-хра-нения. Выговорила.
     
     Глоток. Звон бокала. Нет, чашки! Уверен.
     
     - Ваше здоровье. Я полдня лазила по супермаркету в поисках самого дорогого вина и сигарет. И то, и другое в итоге не понравилось.
     
     Глоток.
     
     - Кислятина какая-то. Никогда не разбиралась в выпивке.
     
     Вздох. Глоток.
     
     Вчера я осушила полбутылки и завалилась спать. Хотя это не совсем сон: из-за эффекта поствитальной гиб... гибернации, что бы это ни значило, мой мозг разучился отключаться. У меня такая, - шум перебираемых вещей, - коробочка с двумя кнопками и таймером. Если я хочу поспать, то выставляю время и нажимаю синюю. Вроде как сплю, только без снов и отдыха. А если захочу умереть - окончательно, навсегда, - надо зажать синюю и красную и подержать тридцать секунд.
     
     Заливистый смех.
     
     - Я... Х-хха-ха-хаа! О Боже... Я как чайник. Или стиральная машинка. Или нет! Микроволновка!!!
     
     Смех. Вскоре он затихает, замедляется, будто последние ноты песни.
     
     - Сегодня утром я стала, как обычно, собираться на работу. А потом подумала, - пауза, - зачем? Правда, зачем? Я ж умерла. Кстати, от них мне пришла открытка на имейл. Сейчас... - шаги, отодвигается стул; мягкие щелчки клавиатуры, - вот:
     
     "Дорогая Богдана!
     
     "Лорнет и Кафи" выражают глубочайшие сожаления о вашей безвременной кончине. Нам было приятно работать вместе!"
     
     Тут о всяких начислениях и накоплениях, но в конце мне особенно понравилось: "... если вы, в дни своей постжизни, пожелаете вернуться к работе, "Лорнет и Кафи" предоставит все необходимые условия".
     
     Мне почему-то кажется все это издевкой. Зд...
     
     Щелчок окончания записи. Тишина.
     
     Я вдруг пойму, что облепиховый чай остыл и затихла лебединая песня Анны. И только звучит в голове чуть грудной, чуть надтреснутый голос.
     
     Он знакомый и нравится мне.
     
     Следующая запись.
     
     Гудение. Лифт?
     
     - Я так и не поведала о своей работе. Я - модель. Не особо успешная и популярная, но все-таки. Весной одна косметическая компания заказала "Лорнет и Кафи" девушку без склонностей к прыщам...
     
     С лязгом раскрываются створки, шаги.
     
     - Доброе утро, Сергей Михайлович! А, вы опять спите.
     
     В итоге, после съемок, по всему городу развесили плакаты с моим лицом и... ну, рекламой татуажной маски.
     
     Ох, я была на седьмом небе от счастья. Выхожу из дома и вот, вижу себя через улицу. Еду по городу и вновь: я, я, я. И все смотрят, любуются.
     
     Шум машин. Стенания ветра в динамике.
     
     - Но, когда плакаты выцвели и потускнели, а прохожие так и не стали меня узнавать, я захотела вырвать каждый рекламный щит в городе! Господи Боже, люди, я стою рядом с вами и через дорогу - мое же лицо. Почему вы меня не видите? Даже соседи из дома, даже тот милый парень этажом ниже, у которого чайник закипает одновременно с моим. Ка...
     
     Щелчок. Я выключу запись, чуть испуганный признанием Богданы.
     
     "Милый парень".
     
     Почему я не видел тебя, Богдана? Не замечал? Не хотел?
     
     Залпом выпьется облепиховый чай; хлопнет за спиной дверь. Пролет лестницы, еще один. Пять этажей серых, оттенка неглубокой депрессии, ступенек.
     
     Улица, закутанная в павшую листву.
     
     Вот! Вот! Видите? Рекламный щит напротив, что будто штурмует угрюмое небо: "Татуажные маски "Эйприл Прайм". Еще больше пор и витаминов!"
     
     Девушка на нем красива тихой, домашней красотой. Чуть растерянная. Ее нужно рассматривать, изучать в уютной квартире или парке. Не здесь...
     
     Богдана не подходит для улицы, как для армейского плаката - Мона Лиза.
     
     Порывы ветра будут носиться вдоль улицы, скручивая в судорогах холодный воздух. Захлопают, то и дело, оторванным углом рекламы и сомнут бумажные пузыри.
     
     Мне покажется, что я замечу призрачный, размытый во времени и движении силуэт, который бредет впереди. Захочется позвать Богдану, захочется, чтобы она обернулась... Но ведь это только мое воображение?
     
     Щелчок.
     
     - ... аждый день я проходила мимо этого плаката, и та, другая Я стала казаться чужим человеком. Более удачливый, красивый призрак меня самой - из соседней реальности. Глядит сверху и усмехается.
     
     Ее любят, ей подражают, ею восхищаются. А я?
     
     Шаги. Чуть тяжелое от быстрой ходьбы дыхание.
     
     - Под окном у меня бульвар и лавочка. Я часто вижу, как туда приходят пары: молодые, старые, подростки. И мне самой хочется однажды сидеть там, не знаю, просто рядом с кем-то. Это очень нужное чувство - ощущение близости.
     
     Может, это будет Тот парень? Ну, пожалуйста, я же умерла, неужели мне не полагается никаких субсидий от Судьбы? Пенсии удачи?
     
     Что-то в Нем есть, чего не хватает всем этим мужчинам-моделям. Может, ум? - пауза. - Хотя, последний мой парень был на редкость умный... Когда мы целовались, я всегда думала, не решает ли он параллельно теорему Пуанкаре или еще что-нибудь запредельное.
     
     А может, наоборот, - у Него чего-то нет? Ненужного, плохого. Душа - как ядерная бомба: чуть лишку, и ба-бах!
     
     Но Он меня не замечает. Какой-то синдром невидимки.
     
     Шорох одежды.
     
     - Пришла на эту самую лавочку. Я, наверное, сойду за дерево в своем пальто. Оно желтое. Любимое. Ой, а вон мое окно - третье слева на пятом. Я... а к...
     
     Судорожный вздох.
     
     Щелчок окончания записи.
     
     Сколько раз мы пересекались, Богдана? Ехали вместе в лифте, шли по улице? Пару? Десять? Каждый день?
     
     Я направлюсь к бульвару и отыщу ту скамейку. И окно, за котором дремлет Анна Ребер 1972 года. Где зевает кружка с глазами-бусинками и облепиховым ободком а Джек Лондон стоит каждый день в "Однодневней стоянке", точно обелиск нажатой на паузу жизни.
     
     Падают на землю огненные листья, сгорают, тлеют. У осеннего воздуха привкус рябины, и рядом - призрачная девушка в желтом пальто. Вот она, в моем воображении: то мерцает, то гаснет, как солнечные пятна на сетчатке. Смотрит на окна покинутой квартиры и ждет кого-то. Меня?
     
     
     Следующая запись.
     
     Шорох.
     
     - Сегодня заметила, что начинают седеть и выпадать волосы. Еще я постоянно принюхиваюсь - нет ли трупного запаха? - сопение. - Кажется, пока все нормально.
     
      Надо делать инъекции, но я не могу. Будто признать свою болезнь...
     
     Вчера пришло официальное свидетельство о смерти. И временный паспорт - на полгода. Неужели столько протяну? Я абсолютно не понимаю, что мне делать.
     
     Сначала думала поехать в путешествие и заказала даже путевку, но потом бросила. Ну, поеду и чего?
     
     Вот купила себе испанской ветчины и французский сыр без плесени. С плесенью нам не рекомендуют - вроде бы из-за гибели иммунной системы. Как обычно, раздирала упаковку зубами - ибо ножницы до сих пор не купила.
     
     Целыми днями перечитываю Джека Лондона, слушаю музыку и телевизор. Смотрю на бульвар под окном - все мечтаю увидеть там себя, только не одну.
     
     Смешок.
     
     Кстати, у того парня внизу последнее время часто играет Анна Ребер, и я думаю - не потому ли, что он подслушал? Или просто совпадение? Хоть бы поздоровался как-нибудь, бестолочь невоспитанная.
     
     Господи Боже, я до сих пор не сказала, почему хожу, как дура, с этим диктофоном и без конца болтаю. Это из-за сообщества "постжизнутых" - пара человек делали такие заметки, и... они стали настолько популярны, что теперь выпускаются альбомами; сериалы снимают.
     
     Да, я поддалась модному течению. Интересно, напишут обо мне книгу? Ммм... "Богдана. Скрытая правда". Или: "Увидеть Богдану и умереть".
     
     Смех. Тут же щелчок окончания записи.
     
     Щелчок. В динамике - скрежет металла.
     
     - Сегодня я впервые почувствовала трупный запах. Так перепугалась, что сразу выпила полфлакона консерванта и обмазалась гелем. Весь день хожу, принюхиваюсь.
     
     Еще я купила ядреные грейпфрутовые духи. Концентрата там столько, что, кажется, можно спрятать запах Освенцима. О, и покрасилась. Надо же чем-то скрывать седину. Я теперь лиловая.
     
     Грустный смешок.
     
     Сижу в полузаброшенном дворе на качелях. Они ржавые и почти не двигаются. А до этого ходила в парк... - голос вдруг звонкий, восторженный, - сгребла вокруг себя большую гору листьев и в нее закопалась. Я там пряталась ото всех, пока не прилетел голубь, и тогда вскочила, побежала за ним, махая руками.
     
     Заливистый смех.
     
     - Господи Боже, бедный голубь, он так вытаращил глаза! Подумал, что настал конец свет или что-то вроде. Да...
     
     Смех затихает; долгое молчание.
     
     - Я все размышляю: надо сообщить, наверное, что я не жива. Только кому? На работе и так знают, родители умерли. Подруге? Но мы с ней давно не общались. Не будешь же звонить, мол, "Привет, Ксюш, как дела? Я тут скончалась".
     
     Вздох. Щелчок окончания записи.
     
     Я встану со скамейки. Перестанет накрапывать дождь, и заблестит в окнах семицветная радуга. А ведь совсем скоро - неделя? две? - зима.
     
     Мне захочется вернуться в квартиру Богданы, в это несказочное зазеркалье исчезнувшей девушки. Там все по-прежнему: сапожки, зонт, уснувший телевизор. Окно, за которым рдеет нескончаемый октябрь.
      Я прочту несколько страниц Лондона, переберу тарелки в буфете - одна с надписью "Люблю, когда в меня тыкают вилкой!". Будто стану с ними прощаться.
     
     Только две записи.
     Как же мало.
     
     Щелчок.
     
     - Мне все реже хочется включать диктофон. По... Я постоянно чувствую привкус разложения - сколько бы ни мазалась, ни пила растворов. Очень тяжело ходить, сидеть, думать, а по вечерам одолевает такая страшная усталость... нет сил. Хм, из-за отсутствия нормального сна? На форуме один мужчина назвал это затухание разума "сединой". Вроде бы ни капли не подходит, но суть объясняет.
     
     Седина. Хи. Миром правит седина.
     
     Волосы выпадают целыми прядями. Лиловыми. Не надо было красить - говорили же на форуме! Мне на...
     
     Пауза. Свист? Похоже на поезд.
     
     - Сегодня я написала на зеркале в торговом центре стихи. Не свои, конечно, - Анны. Писала я их помадой, той самой, что меня прикончила. Откуда-то прибежали охранники и отправили в полицию. Хаха, а там, едва посмотрели временный паспорт, отпустили. Мол, идите, девушка, вам и так немного осталось, - вздох. - Господи Боже, лучше бы в тюрьму посадили.
     
     Я... Я должна что-то сделать! Не знаю что именно - просто должна. Какую-то... А, - разочарованный стон.
     
     Щелчок окончания записи.
     
     Последняя. Всего девять секунд.
     
     Тишина. Тишина. Шорох.
     
     Щелчок окончания записи.
     
     
     Я тихо положу диктофон на кровать. Что же с тобой стало, Богдана?
     
     Ты, как обычно, пришла домой, выпила чаю. Хотела почитать книгу, но так устала, что бросила ее впопыхах. Погасила свет. И... исчезла?
     
     Нет, нет! Ты ушла! Утром! Убрала постель, вымыла посуду, спрятала в морозильник хлеб, как делают, если покидают надолго дом. Включила в последний раз "Туманный понедельник".
     Я увижу твою тень - вот ты залила воду в чайник; завернула, положила внутрь диктофон.
     А потом надела любимое желтое пальто и, не оглядываясь, вышла.
     
     Зачем?
     
     Ты хотела... спрятаться? Сама позвонила в полицию - сама, больше некому. Но зачем? Чтобы я тебя нашел?
     В лабиринте улиц и комнат и ворохе разноцветной одежды, в этом промозглом ветре, что листает одну за другой страницы осени - желтые, бурые, алые. На дне сонной чашки с глазами-бусинками, за технопластиком диктофона и серо-зеленым ежиком-шарфом. В омуте собственной жизни, где ты потерялась, как унесенный течением поплавок. Где спряталась за бесчисленными мелочами: тихая, любопытная кроха.
     
     Но я собрал тебя! По кусочкам, по крупинкам - как разноцветный витраж в церкви.
     
     Есть только одно место, где ты можешь находиться.
     
     Шаг к окну. Внизу, посреди бульвара, будет видна пустая скамейка.
     
     Неужели опоздал? Нет, нужно просто дождаться. Минута, час, день - расплата за мою слепоту.
     
     Я уже почти отвернусь, потеряю надежду, когда на дорожке покажется девушка с лиловыми волосами.
     
     Ты.
  

Вечный сон

0x01 graphic

    "... после трагической гибели жены и последующего инфаркта Габриэль Дамюр, негласный глава промышленного (и не только...) мира Г., передал управление империей брату, Доминику Курселю. Сейчас Дамюр, или, как прозвали его в преступных кругах, "Король", по словам родственников, проходит лечение в "краю морских ветров и солнца". Верится с трудом, но, несмотря на бесхребеность правительства Даладье, допускающего разворовывание государства на глазах всей Европы, юго-западное побережье Франции может наконец спать спокойно".
     Раздел криминальных хроник "L'HumanitИ" за 23 июля 1933 года
     
     Три года спустя.
     
     Беспросветная ночь.
     Гроза.
     "Бом! Бом!" - долбят капельки по крыше "Фиата". Впереди серпантин; ограда его сломана в нескольких местах. Автомобиль мчится и мчится; в стороны брызгают фонтаны жижи, дворники месят воду по ветровому стеклу.
     "Тик-Так! Тик-ТАК!" - щелкает в голове часовой механизм.
     Меня тошнит.
     В такие минуты понимаешь, насколько твоя жизнь похожа на кусок грязи. Ибо ты чертов алкоголик, который едет ночью по горной дороге, - потому что позвонил человек Курселя. Потому что Курсель не смог скупить все отделение полиции Г., но на тебя денег хватило. Потому что...
     - Ты ничтожество, Седрик Мироль, - говорю я своим глазам в зеркальце заднего вида. Красным и отекшим, точно у Белы Лугоши, если бы кино вдруг стало цветным.
     Шоссе Антампери выравнивается и уходит в сторону океана. Поворот - на обочине лежит искореженно-черный "Ситроен"; еще один, белый, годов 20-х, стоит рядом. В свете фар - струи дождя; несколько людей в непромокаемых тренчах "Раймон и Пети".
     Паркуюсь, иду - едва не захлебываясь под неистовым ливнем.
     - Седрик, мы ждали, - Изидор Виржин, усатый колобок в котелке, исполняет обязанности премьер-министра мафиозного клана. Сегодня мужчина выглядит помятым и грязным, как и его "Ситроен" - мелово-белый, с угольными царапинами.
     - Мой принц, - я кланяюсь и снимаю шляпу. Волосы мигом намокают, но зато тошнит меньше.
     Мужчина раздраженно дергает плечом и делает приглашающий жест. Спорю, с таким же видом усатик впускает шлюх в свой номер.
     - Все шутишь. Проходи, не к месту.
     Я зачем-то отряхиваю плащ и пробираюсь к изломанной машине. Через размокшую землю, лужицы бензина, крови.
     - Что мне нужно знать?
     Разбитый "Ситроен" похож на кусок шоколадного торта, который шлепнулся на пол и теперь высится невнятной массой крема, теста, кроваво-алого сиропа и лопнувшей вишенки.
     - Три короля. На первый взгляд, упали.
     - С неба? - порой крайне сложно удержаться. Курсель мертв? Мертв? Глава преступного мира вот так просто разбился? Хахаха. Господи, до чего глупая смерть.
     Колобок хмурится.
     - Седрик. Не к месту.
     У машины лежат в ряд мертвецы - шофер и тройка мафиози. Ничем неприкрытые. Капли вгрызаются в их тела, будто пули. "Пуф. Пуф-Пу-Пу-Пуф".
     Я смотрю вверх - там, на склоне горы, видна дорога и пролом в заграждении.
     Чтобы выбить заборчик и рухнуть сюда, машина должна была нестись километрах на восьмидесяти. Никто в здравом уме не разгонится так в непогоду. Тем более в горах.
     - Коронера вызывали?
     - Никого, кроме тебя, - хрипло отвечает усач; затем вдруг очень тихо спрашивает. - Ты пьян? Скажи ты прямо! - и продолжает снова громко. - Трое глав мертвы. Найди, пока не поздно, убийцу или объяснение, в которое все поверят. Иначе завтра в Г. будет кошмар.
     "Тик-Так! Тик-ТАК!!!"
     - Просто взгляните внимательнее, - резюмирую я.
     Изидор хмурится и медленно осматривает место аварии.
     - И где ответ?
     - На полке за вопросом. Они просто упали. Никто не виноват, ничего не надо делать.
     - Ты что, смеешься? - злобно шепчет колобок. - Не позорь нас!
     Я пожимаю плечами.
     - Отнюдь. Хотя... Вот интересно, какой вопрос был самый-самый первый? Чтобы его спросить, ведь надо знать, что хоть чего-то ты не знаешь. А как же знать, пока тебя о том не спросят?
     Усач смотрит на меня с какой-то смесью жалости и презрения. Так обычно смотрят на инвалидов.
     - Что ж ты замолчал? - спрашиваю я и пытаюсь закурить. Проклятье, спички отсырели!
     - Голова болит, - Изидор разочарованно вздыхает.
     - А ты ее сруби. Болеть не станет, видеть правда тоже. Да и вообще немало трудностей, наверно.
     Колобок сплевывает.
     - Ты пьян, сукин ты сын.
     Да, пьян. Меня тошнит от выпитого и бандитских рож. Курсель, Шове, Селли. Раньше, когда всем правил Дамюр, они были друзьями, а теперь... Теперь в городе три враждующих клана, жалких даже по меркам нашего захолустья.
     Пускай я продажный ублюдок, но для всего Г. лучше, что троица мертва.
     Хотя Изидор прав. Едва кланы узнают о случившемся, в городе начнется кровавая бойня. Проклятье! Проклятье!!!
     "Чума земную твердь очистит от позора.
     Кто выжил, заживут без горести и мук,
     В добре и чистоте. А море и озера
     Помогут им отмыть следы с кровавых рук", - мелькают в голове строчки из Аполлинера.
     Откуда? Я его никогда не читал.
     - Они друг друга ненавидели, - говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь. - Зачем ехать в одной машине? Без эскорта и в тесноте. Как вы сами тут оказались, кстати?
     Колобок удивленно переступает с ноги на ногу.
     - Не знаю, Седрик. Шеф считал, что Селли готовит нечто. Мы следили за ним. Но аварии мы не видели. И как он и Шове сели в машину шефа - тоже.
     - Ого, - присвистываю я. - Интриги, заговоры. А что Шове?
     Усач разводит руками.
     - Он просто никому не нравился.
     Курсель хотел образумить Селли и поехал на берег? Зачем же Шове... Черт-те-что!
     - Скажи, что дальше по этому шоссе?
     Колобок вытирает мокрое от дождя лицо, смотрит на тело Курселя. Господи Боже, как потерявшийся щенок.
     - Вроде бы, консервный завод, - медленно отвечает Изидор. Тут один из головорезов шепчет что-то, и колобок продолжает. - Нет, конечно. Сначала ремонтная мастерская. Мы оттуда звонили.
     
     Все-таки не понимаю: зачем троице сюда ехать?!
     Я подзываю двух громил, и мы переворачиваем "Ситроен". Под капотом - месиво из деталей, ремней. Если даже катастрофу подстроили, скажет только опытный механик.
     Еще нигде - ни в салоне, ни у шофера - нет карты. Лишь никому не нужные бумажки: из отеля "Кюро", бара "Помни", пансиона "Утренний бриз" и мастерской мадам Дю Блессир.
     И куда же Они ехали?
     - Вы точно никому больше не звонили? - от шоссе к нам приближается горбатый "Форд".
     Колобок выглядит удивленным.
     - Нет.
     Один из его людей спешит к визитерам.
     - Здесь место преступления, уезж...
     Грохот - мужчину почти разрывает выстрелом. Еще один! - сшибает с ног Изидора.
     Я судорожно прячусь за машину; вытаскиваю пистолет. Гремят ружья, автоматная очередь. Дождь неистово стучит по железу, земле, одежде, коже.
     - Ра... - захлебывается голос колобка. Крики, стоны, рокот залпов. Люди Курселя умирают, не успевая понять, что происходит.
     Скрежет пулей по железу.
     Ливень.
     Соображай! Действуй! Сейчас пришельцы подойдут и конец...
     На корточках огибаю кузов. За пеленой воды ничего не видно. Тень?
     Я стреляю - мимо! - прячусь обратно. Бешено грохочет сердце. Сколько их? Пятеро? Шестеро?
     Темная фигура выбегает из мрака. Вскинуть руку - нажать спусковой крючок. Прыгнуть в другую сторону. В лицо смотрит дуло обреза. Вбок! Вбок!!! Ребра обжигает болью, но - вспышка, отдача! - мои пули успевают отбросить врага.
     Я у машины Изидора. В шуме грозы не слышно ни шагов, ни голосов. Сколько еще?
     Вскакиваю - никого. Двое? Было двое?
     Ночь вокруг пуста и неподвижна. Лишь холодные струи барабанят по корпусам машин.
     Я перевожу дыхание. Надо подумать.
     Вспышка молнии превращает бойню в сцену из фильма - с черной кровью и белыми лицами
     Кто были новенькие? Как они тут оказались? Зачем?
     Жуткий приступ тошноты сгибает меня пополам. Откуда-то изнутри по вискам, глазам и затылку ударяет боль.
     "Тик-Так! Тик-ТАК!"
     Седрик, держаться!
     Я хлопаю себя по щекам - мокрым, прохладным от ветра и ливня. Зря, становится только хуже.
     Кое-как собираюсь с мыслями и обшариваю карманы "приезжих". Жвачка, карта с отмеченным местом аварии, сигареты, патроны, спички из бара "Помни", платок... К слову, убийц все-таки приехало не двое - еще троих успели "положить" люди Курселя.
     Обрез винтовки "M1 Garand".
     Четыре "кольта" 1911 года выпуска на двадцать три патрона и один на тридцать.
     Пистолет-пулемет Томпсона, модификация "М1А1", - та, что уже не с барабанным, а коробчатым магазином.
     Эти ребята были вооружены, как профессионалы. Сказал бы даже, как военные или полиция, но слишком... Разномастно. Будто игрушечные кролики на празднике - синие, розовые, зеленые.
     Я сажусь в свой "Фиат" - сиденья мокры, на полу лужа. Мерзкая погода. Непослушными руками вывожу машину на дорогу. На какой-то жуткий миг горы и серпантин слева кажутся рисованными. Что за черт?
     "Тик-Так! Тик-ТАК!"
     Седрик! Приди в себя. Убийство!
     Странная вещь, ведь не прошло и десяти минут с моего приезда, когда появились новенькие. Либо они ждали где-то рядом первого визитера, либо следили за мной... Либо должны были убрать всех, кого встретят.
     Мне нужно вернуться домой и выпить. Забыться. И ведь нельзя! Три мафиозных шишки мертвы - во что превратится Г., если ничего не делать? Через пару дней кланы перепахают город в поле для вендетты. Можно спрятать тела... Нет, тогда эти кретины обвинят друг друга в похищении. Бойня давно назревает, как новая война с Германией, нужен лишь повод.
     Обратиться к своим? К полиции? А если она и устроила? Нет, черт, черт, черт.
     Седрик, успокойся! Тела обнаружат не раньше утра, личности установят еще через пару часов. У тебя где-то половина дня.
     Только надо не спать.
     Только надо выпить.
     
     Зачем же они ехали втроем? Начнем, пожалуй, с этого.
     Я направляю машину в сторону от гор - к мастерской, в обглоданную дождем темноту.
     Поворотов нет, домов у шоссе тоже. Эта ночь все больше напоминает мне шлюху, которую я однажды видел в Бордо, - с потекшей тушью, сигаретными ожогами на руках и пустыми, как выпитая бутылка, глазами.
     Ищу под сиденьем и в бардачке - обычно парочка, да заваляется.
     Не в этот раз, Седрик.
     "Тик-Так! Тик-ТАК!" - щелкает в голове часовой механизм. У алкоголиков он появляется незаметно. Просто - раз! - и начинает считать минуты до следующего стакана янтарной жидкости.
     "Тик-Так! Тик-ТАК!"
     Со временем щелчки звучат все громче и чаще.
     Затем появляются вторые часики, третьи, четвертые... Точно внутри тебя уже целый приборный завод: клацает, стучит, скрипит и требует жертвоприношения.
     "Т-тик-Т-т-так! И-т-т-ик-Т-Т-а-т-ак!"
     Господи!
     Я торможу "Фиат". В голове крутится нездоровая карусель; подступает тошнота.
     Седрик!
     В полукилометре впереди - желтые точки. Окна?
     
     Ремонтная мастерская сама требует ремонта. Просевший гараж изъеден ржавчиной и, словно барабан, гудит под дождем. Рядом жилой дом: постройка очень старая, времен Коммуны или даже Второй Империи.
     Я поднимаюсь на крыльцо и стучусь. Ни звука.
     - Эй?
     "Идиот" - приглушенно ворчат внутри дома. Гремит нечто железное, наконец дверь открывается. Женщина в колпаке и с ружьем: немного синяков под глазами, капелька седины и сжатых губ. Вообще дама похожа на Свободу, ту гологрудую брюнетку с картины Эжена Делакруа, только в зрелости.
     - Идиот, ночью я не работаю, - голосом хозяйки можно заколачивать сваи.
     Мои мысли скачут в голове и неожиданно разворачивают транспарант: "Оп-ля!"
     - Постойте, вы - механик?
     - Кем, идиот, я еще могу быть?
     - Па... - я собираюсь с мыслями. - Вы подъедете со мной на место аварии?
     Женщина хлопает глазами.
     - Ты идиот?
     - Да прекратите обзываться, перед вами - офицер полиции!
     Дама презрительно морщится, будто увидела дохлую мышь.
     - Легавый? Все равно, ид... все равно я ночью никуда не поеду.
     - Тогда я повезу вас в наручниках, с куском мыла во рту и дулом у виска.
     Женщина задумчиво смотрит на ружье, потом на меня. Снова на ружье. На меня...
     - Черт с тобой.
     
     У машины я решаюсь спросить:
     - Послушайте, у вас нет дома выпить? Погреться... понимаете?
     - Нет, - дама тщетно прикрывается небольшим зонтом. - И не будет. Мой покойный муж тоже любил выпить, а потом колотить меня всем, что придется под руку. Однажды я вышибла этому идиоту мозги.
     - Вы шутите.
     - Думаешь, я часто шучу?
     Я думаю, что стоит забыть на время об обязанностях полицейского а заодно - пару реплик женщины.
     Мы забираемся внутрь.
     - Тут мокрее, чем на улице! - ворчит "Свобода", пытаясь примоститься с ружьем на сухой островок. - Пятьсот восьмой?
     - Что?
     - Говорю, модель "Фиата" - пятьсот восьмая, ид...
     Женщина замолкает на полуслове и смотрит на коробку передач.
     - Четырехступенчатая, - со знанием дела и любовной истомой в голосе заявляет дама. - Сам ставил?
     - Нет, такая была.
     - Это же не серийная.
     - Очень даже серийная!
     Я вдруг замечаю, что на женщине - парик и сама она гораздо моложе, чем хочет казаться.
     - У вас... - один миг, и видение пропадает.
      "Тик-Так! Тик-ТАК!"
     На лбу выступает испарина, чувствуется слабость.
     - Что? - собеседница деловито вертит руль, затем достает из рукава отвертку и начинает копаться в приборной панели. - Я, думаешь, не знаю, как выглядит серийный "Фиат 508"?
     - Нет. То есть, да. Нет, - я верчу головой. Панель передо мной разделывают, точно куриную тушку на кухне. - Давайте поедем!
     - Погоди, ты явно давно не заглядывал в ремонт.
     Женщина что-то с хрустом выламывает и швыряет в окно.
     - Так гораздо лучше.
     
      Полчаса спустя мы на месте аварии. Кароль - полуночная езда располагает к обмену именами - брезгливо переступает тела и подходит к "Ситроену". Ливень все также тарабанит в перемолотый кузов; добивает, будто врага - римский гладиатор.
     - Это ты... - смотрит женщина на тела; вытирает мокрое от дождя лицо, - всех?
     - Нет, только двоих. Остальные - друг друга. Кроме тех, что справа от вас... с ними пока непонятно.
     - Идиоты. А ты, видать, неплохой легавый?
     Ночь хохочет из темноты черной кошкой. Я пожимаю плечами.
     - Нет, наверное... когда-то был.
     Женщина заглядывает в сплющенный кузов, задумчиво прикусывает губу.
     - Подержи зонт, - просит Кароль и по пояс залезает внутрь.
     Молния сверкает, и вдруг машина становится плоской, точно картон. Мне хочется закричать...
     - Я знаю этот "Ситроен"! - голос из железных недр развеивает мираж.
     Просто похмелье, Седрик. Чертово, похмелье! Я с трудом разлепляю губы:
     - К-как это?
     - Что, "как"? Это первый переднеприводный автомобиль, который я видела, - женщина вылезает и дергает зонт из моей ослабевшей руки. Платье и накидка ее мигом намокают, точно брошенный в лужу кусочек газеты, - и перебирала. "Ситроен Траксьон Авант", модель шесть.
      - Перебирали? - я мотаю головой. - Как?
      - Да что ты заладил?! "Как?" да "Как?". Руками! Приезжают четыре идиота месяца три назад. Один, шофер, говорит, мол, трансмиссия вот-вот накроется. Я посмотрела - естественно, накроется, там черти что было, а не трансмиссия. Внешне машина, конечно, хороша, но начинка... Я бы сама Андрэ Ситроена пристрелила бы, если б он с позора не умер! Удумал автоматическую коробку передач поставить! Представляешь? И карданные шарниры на оси. Идиот! Слов нет.
     - Но... перебирали? - чувствуя себя тем самым "идиотом", повторяю я.
     - Да. Сказала им: берите из моего гаража машину, а я за пару дней вам все поменяю. Иначе на первом же повороте рискуете потерять и колеса, и головы.
     - Постойте, эти? - я отхожу к Курселю и остальным, чьи тела наполовину скрылись в мутной воде.
     "Свобода с ружьем" приглядывается.
     - Господи Боже, ну и мерзость. Не сладко им пришлось... Вроде бы, они. Отец с сыном, шофер и премерзкий тип... Да, точно.
     - Они не родственники. А, не важно. Вы знаете, куда они поехали? Может быть, говорили вскользь?
     - И зачем мне это знать? - хмыкает Кароль. - Не помню. Или постой... кажется, они хотели вернуть кого-то. Все, вези домой, я промокла и устала. И так помогла больше, чем следовало.
     Вернуть?!
     Мы направляемся к "Фиату". Холодно, мокро, неуютно. Грохочет гром; землю вокруг раздирают и превращают в жижу снаряды-капли.
     Ботинки утром можно будет выкидывать.
     - Значит, машина после вас была в хорошем состоянии? - спрашиваю я.
     - Еще бы! - Кароль вздымает зонт, как солдат на параде - винтовку. - Я бы своего первенца в нее посадила, еще когда он грудь просил. Самая безопасная и удобная машина, которую можно представить. Но, конечно, при падении с трехсот метров ничего не спасает. Тут на моей памяти уже машин семь или восемь падало. Все всмятку, как яйцо.
     
     Неужели все-таки случайность? Слишком крутой поворот, невнимательность водителя - и вот, мафиозные боссы летят к земле здоровенным кирпичом.
     Но откуда парни на "Форде"? И что они хотели?
     Подумай, Седрик: колобок нследит за Селли, теряет его в какой-то момент, затем находит машину Курселя со всей компанией. Звонит мне. Я приезжаю; затем "Форд". Случайность?
     Колобок звонит один раз - мне домой. Видно, "пришельцы" за мной наблюдали - иначе нам не появиться примерно в одно время.
     Но зачем слежка? Они сразу начинают стрелять... Хотели убить меня? Глупость, это можно было бы десяток раз сделать дома: постучать в дверь и шандарахнуть из обреза.
     Или колобок соврал? Позвонил еще кому-то, и им нужно было ехать столько же, сколько и мне... Плюс-минус десять минут.
     
     Я сажусь в "Фиат" - ноги приходиться опустить в лужу на полу - и спрашиваю Кароль:
     - Где-то часа два назад от вас звонил полный усатый человечек. Сколько звонков он сделал?
     Женщина смеется, отряхивая зонт. По звуку ее хохот напоминает урчание спорткара.
     - Ты не такой идиот, каким кажешься! Дважды. Один раз Седрику, то есть, видимо, тебе; второй - какому-то Растиньяку.
     Растиньяк? Человек Селли - вроде колобка, только в другом лагере.
     На первый взгляд логично: Селли погибает - лучше сообщить сразу, чтобы не было недомолвок. Но зачем врать мне?
     Снова тупик.
      - Ты любишь свою работу? - спрашивает Кароль. - Каждый день - кровь, насилие...
     - "Я клянчу, день-деньской кручусь без передыха,
     И только темнота - спасенье для меня.
     Назавтра я пойду, кляня лихое лихо,
     Приветствовать Зарю, встречать Электру дня".
     - Красиво, - женщина выглядит удивленной. - Чьи они?.
     Я пожимаю плечами.
     - Аполлинера.
     - Легавый, который читает Аполлинера?
     - Я никогда его не читал.
     - Тогда откуда знаешь?
     - Я весь вечер задаю себе этот вопрос.
     Вдруг перед глазами все плывет, к горлу подступает волна тошноты...
     "Тик-Так! Тик-ТАК!"
     Крыша "Фиата" стонет под напором стихии. Кажется, еще немного - и капли проломят, разорвут металл. Слава Богу, впереди уже видна мастерская и здоровенный плакат на фоне неба - агатовый на смоляном.
     Вдруг меня осеняет:
     - Послушайте, та машина, что была у вас в гараже.
     - Да? - Кароль моргает, сонно и неуверенно.
     - На ней кто-то ездил за последнее время? Кроме той четверки?
     - Ездил? - шепчет "Свобода с ружьем" и нервно оглядывается. - Я...
     - Поймите, если никто не ездил, можно померить уровень топлива и высчитать расстояние.
     Кароль растерянно вертит головой:
     - Этого же не было... Идиот, дорога! ДОРОГА!!!
     "Фиат" резко заносит, на какой-то миг все замедляется и я вижу капли дождя - они чинно и медленно плывут за окном. Вдруг страшный удар, глухой, призрачно-далекий, сбивает машину с колес. Мир вертится перед глазами, визжит где-то в другой реальности Кароль, а капельки летят и летят мимо лобового стекла...
     
     Виски ломит от боли. Господи!
     "Тик-Так! Тик-ТАК!"
     Я открываю глаза.
     Машина стоит, как ни в чем не бывало. Соседнее место пусто - только вмятина на коже и зонтик в углу напоминают о сидевшей здесь женщине.
     "Тик-Так! Тик-ТАК!"
     Осматриваю себя, машину, точно Кароль могла спрятаться где-то в щелях обивки.
     Никого.
     Ни единой раны!
     "Тик-Так! Тик-ТАК!"
     Седрик! Седрик, успокойся!
     Вдруг я вспоминаю - почему-то именно сейчас, - как в перестрелке мне угодили в ребра. Судорожно поднимаю плащ и рубашку - тоже ничего!
     Что за чертовщина? Тот сукин сын попал в меня, ведь попал...
     Седрик!
     Я хлопаю себя по щеке - тошнота достигает предельного уровня, но зато истерика прекращается.
     Нужно заняться делом.
     Я судорожно выдыхаю и лезу под дождь. В лицо бьет влажная упругая волна - ветер, капли и скрежет ржавого металла вдалеке. Смутно виднеется мастерская - бегу к ней.
     На стук не отзываются. Куда же пропала Кароль? И что за странная фраза: "этого же не было". Чего? Когда?
     К черту, в гараж!
     Двери открыты. Внутри три автомобиля... Какой нужен мне? "Пежо" с откидываемым верхом; блестящий "Додж" начала века - "Старушка Бетси", - который больше напоминает карету, чем машину? Или двухместный "Астон-Мартин", приземистый и вытянутый, словно такса?
     Гараж оглушительно гремит под потоками воды; головная боль, и тошнота, и шум, и долгая ночь мешают думать.
     Седрик!
     Нет, их было четверо, "Астон" отпадает... А "Бетси", к несчастью, выглядит слишком древней - Курсель любил шик. "Пежо"!
     Я нахожу шланг и пустую канистру на 1 галлон. Сливаю бензин у "Пежо" - четверть, даже меньше. Примерно 0,25 галлона или 1 литр. Теперь нужно узнать объем бака машины.
     Если как следует побродить вокруг ангара, можно найти очень интересные штуки. Вроде бочки с водой, ведра, четырех кусков шланга и олененка с тоскливыми глазами. Зверек при моем появлении делает ногами что-то невообразимое и убегает.
     Я сливаю воду в бак "Пежо" - "мерным стаканом" служит канистра - так... так, еще немного... ровно половина галлона!
     Значит, потратили где-то четверть. Расход моего "Фиата" около четырнадцати литров на 100 километров. Надеюсь, у "Пежо" отличается не сильно.
     Теперь простая пропорция: если 14 л - 100 км, то 1 - 7! В одну сторону - 3,5! Это совсем близко...
     
     "Фиат", как ни в чем не бывало, везет меня в неизвестность. Я лихорадочно перевожу взгляд с километража на дорогу и обратно. Куда вы ехали? Курсель, Шове, Селли и навсегда безымянный шофер...
     1 км.
     Дождливая мгла за моей спиной, дождливая бездна - впереди. Мир без начала и конца, где есть лишь полоска шоссе. Блестит от луж, тянется и тянется, будто моя сегодняшняя тошнота.
     2 км.
     - Господи!
     Вжимаю тормоз в пол. Ревут покрышки, "Фиат" чуть подскакивает и останавливается в паре метров от пропасти.
     Какого черта? Дорога и земля просто обрываются, как будто их отрезал гигантский нож.
     Я выхожу и бегу к краю.
     Это невозможно. Это просто невозможно.
     Небо под моими ногами, небо впереди, небо над головой. Мир завершается здесь, точно жирной точкой - бульварный роман.
     Сверкает молния, и вдруг снова, как недавно, все становится рисованным, ненастоящим. Игрушечные холмы, плоская машина, струи воды из серебряных ниточек.
      "Тик-Так! Тик-ТАК!"
      Гигантские часы в голове ухают и ухают, к горлу в очередной раз подкатывает тошнота.
     Куча вопросов и ни одного ответа.
     Три убитых мафиози, парни на "Форде". Пропавшая женщина-механик...
      "Этого же не было".
     О чем говорила Кароль?!
     "Тик-Так! Тик-ТАК!"
     "Я клянчу, день-деньской кручусь без передыха,
     И только темнота - спасенье для меня".
     Откуда я знаю Аполлинера?
     Просто ты всегда знал его. Читал и перечитывал, лелея маленькую книжицу, как ребенка. Именно ты, а не Седрик Мироль, продажный полицейский из портового города.
     "Т-тик-Т-т-так! И-т-т-ик-Т-Т-а-т-ак!"
     Я и есть Седрик Мироль!!!
     Тогда откуда вся эта искусственность?
     Или почему Кароль с колобком так странно говорили - то тихо, то громко. Будто...
     Будто на публику.
     Исчезающие раны, обрезанная дорога - все сливается в один невообразимый ком.
     "Этого же не было..." В сценарии?
     Господи!
     Вселенная муторно сжимается до размеров небольшой сцены: серпантин с проклятым поворотом, упавший "Ситроен", мастерская. И там, там, где кончается шоссе, огни софитов освещают передние ряды - видны только колени и руки на них.
     Я в театре.
     В театре.
     Меня начинает рвать прямо на сцену - до кругов в глазах, до полуобморочного состояния. Сквозь запись грозы слышатся возмущенные голоса зрителей.
     Представляю, что напечатают газеты с утра. "Еще одна звезда немого кино не смогла найти себя даже в театре".
     Господи, давно мне так плохо не было. Сколько я ни пил, но так...
     Обессилев от тошноты, я сажусь на сцену. Дрожащими руками вынимаю сигареты, спички - они, конечно, не отсырели, - закуриваю.
     Проклятая жизнь. Однажды ты просто открываешь глаза и видишь, что мир вокруг - не более, чем декорации. Машины из картона, стены из пенопласта; а звук дождя - всего лишь бесконечная фонограмма.
     И сам ты рисованный персонаж. Со вздорной ухмылкой и грустью в глазах. Жалкое подобие актера, что спился до безумия и не умеет отличать реальность от вымысла. Который даже имя свое забыл!
     И сценарий. Ха-ха-ха!
     Я смеюсь, как сумасшедший. Я ни черта не помню, что должно быть дальше.
     Наверное, разоблачение. Это же детективная пьеса. В финале всегда разоблачение.
     Слегка приоткрываю глаза - зрители еще на местах. Ждут. Ждут, сукины дети, развязки.
     Мне хочется попросить у них прощения и одновременно послать всех в тартарары.
     "Надо доиграть этот спектакль, Седрик".
     "Я не хочу! Я не Седрик! Я был прекрасным актером, который никогда не снизошел бы до такой чепухи".
     "Так и докажи".
     "Я не хочу ничего доказывать!"
     "А себе?"
     Господи!
     Я вскакиваю на ноги. Утопающий во тьме зал вздыхает почти в унисон. Шатается под ногами сцена - точно палуба корабля в шторм.
     Думай!
     Это детективная пьеса. Все ответы либо в диалогах, либо в декорациях; только нужно быть внимательным.
     Что я мог упустить? Авария, мастерская, дорога в горах... Еще раз осмотреть тела?
     Иду к нарисованному "Ситроену": мятая картонка, муляжи. Плебейская чушь...
     Нет, мне нужно видеть место, как наяву, я должен верить в происходящее!
     Ну, же! Ну!
     Потоки воды обрушиваются на меня сверху. Я оглядываюсь - зала нет, вокруг только ночь и беснуется стихия.
     Тела!
     Обыскиваю карманы. Курсель, Селли, Шове... ничего. Фантики, бумажки - я просматриваю их снова и снова вместе с царапинами на белом "Ситроене" и унылым "Фордом".
     Спички "Помни", карта с отметкой, пансион "Утренний бриз", кольт 1911 года...
     Бриз.
     Бриз?!
     "Пансион "Утренний бриз"
     Шоссе Антампери, владение 4
     (4 км. от мастерской мадам Дю Блессир)"
     В голове вспыхивают строчки газеты:
     "Сейчас знаменитый "Король", по словам родственников, проходит лечение в "краю морских ветров и солнца"..."
     И расстояние совпадает! Вот куда переехал Дамюр! И вот кого хотели вернуть!
     События резко встают на места.
     Факт первый: Курсель имел опытного шофера, и тот вряд ли бы дал упасть машине. Значит, ему "помогли".
     Факт второй: с возвращением Габриэля вернулась бы и единая империя. Курселю не было нужды следить за Селли - они хотели помириться.
     Но зачем это тем, кто поднялся во время "раздробленности" - колобку, Растиньяку и другим "шишкам" местного разлива. Зачем им старая власть? Проще договориться и убрать старожилов.
     Вот откуда карта у парней на "Форде"; откуда вмятина и вороные царапины на машине колобка - он просто столкнул шефа в пропасть. Затем позвонил мне - знал, что опустившийся алкоголик спустит все на тормозах, - и Растиньяку.
     Только он с самого начала не собирался делиться властью.
     Ха-ха!
     Возня в муравейнике, честное слово. И все же Растиньяк своего добился.
     Я сажусь на сцену и закрываю глаза. Сигарета в зубах; "чирк" спички.
     Зрители молчат - то ли ждут продолжения, то ли расходятся. Впервые за карьеру мне на них плевать.
     Вдруг понимаю, что молчат и часы в голове. Тишина. Тишина!
     Жаль, что это лишь пьеса и зло, как всегда, восторжествует, и Седрик останется продажным алкоголиком в портовом городке.
     Капли дождя скатываются за шиворот, ноги промокли - а ливень все долбит и долбит по изувеченной земле.
     Сверкают молнии, визжит в горах полицейская сирена.
     Надо только не открывать глаза - и тогда у Седрика Мироля появится шанс.
     Один крохотный шанс.
     И у меня тоже.

Овердрайв

  

0x01 graphic
 
Рис. - А.К. Макдауэлл
 

  
- Тео, это было нечто! 
- Да, особенно соло в "Черной песне". Как ты это делаешь? 
Тео хлопают по плечам, обнимают, хвалят. 
Он только улыбается - улыбается так, как сомнамбулы лунному свету, как звезды улыбаются исчезающим во тьме планетам, и правый глаз, как всегда, закрывает длиннющая челка; и Тео что-то отвечает невпопад. 
"Где Джина?" 
Мысленно он еще на сцене, вместе с группой. Руки дрожат и сжимают гитару, и ни черта непонятно, куда ее поставить. 
Неужели это случилось? После стольких репетиций, ссор, записанных и переписанных песен? 
"Где Джина?" 
Они выступили. 
Они выступили. 
Клуб содрогался от их ритмов многоруким и многоглавым Богом, который явился прямиком из ночных кошмаров Говарда Лавкрафта. Клуб пел их песни и визжал, и только Джины там не было. 

Тео сбегает по лестнице и видит ЕЕ в обнимку с каким-то парнем. В мыслях воцаряется тишина - гулкая и мертвая, как открытом ветрам склепе, - хотя всего минуту, секунду назад там была музыка. 
- Эй? - Тео глупо зовет любимую; не к месту вспоминаются прошлое лето и китайские шарики. Она не слышит, только еще крепче всасывается в этого урода, будто какая-то морская гидра. 
Тео хватает девушку за руку и отшвыривает в сторону. 
- Ты какого хрена творишь? - виновник событий толкает Тео. Удар в ответ: нос урода ломается и проваливается внутрь черепа; противник кулем шлепается на асфальт. 
Секунда. Две. 
Джина начинает визжать, выбегают люди из клуба, а Тео смотрит на осколки зубов и костей в своем кулаке. И кулак, и жуткий труп без лица, и нежная когда-то шлюха - все становится гротескно-черно-белым. 

Ранее 

- Тео, у тебя все получится, - улыбается Илай. Старик с черной агонией в глазах, который играет соло из "My Friend of Misery" так, будто написал его он, а не Ньюстед, и сделал это еще в раннем младенчестве. - Ты всего, сколько там, месяц у меня занимаешься? 
- Полгода. 
- Да? Обалдеть. Видно, из-за химии и бухла у меня нелады с измерением времени, - пожимает плечами Илай. - В общем, все это неважно. Главное, что у тебя в сердце. 
Нет, я не туда полез. 
Гитара. Вот ты любишь свою гитару? 
- Я? - Тео смотрит на зелено-белый "Fender" из набора "для начинающих". - Да, наверное. Да. 
- Ни хрена ты ее не любишь! Не будь идиотом, это - кусок пластмассы. Швабра, мать ее. Поэтому иди к черту и купи нормальную бабу! Тьфу, гитару. Такую, чтобы, когда на нас свалится сраный Апокалипсис, ты бы первым делом жалел, что больше ЕЕ нет. 

Сейчас 

- Теодор де Витт, вы признаны виновным в непредумышленном убийстве Рона Уиллера... 
Тео измучен до неузнаваемости. Он смотрит на родителей: ищет в их глазах надежду, прощение, хоть что-то. Но отец отворачивается, а мама снова начинает плакать. 
Прощай гитара, музыка, прощай дом и Джина. 
Прощай учеба и планы на будущее. 
Слышишь, Тео, "пшик"? Это твой мир стремительно сужается до размеров каменной коробки. 

- Эй, красавица, зайдешь вечером? 
Тео идет по проходу между камерами. Взгляд в пол, пальцы вцепились в комплект тюремного белья. Молодой человек кажется совсем беспомощным. Раздавлен. Выжат. Обмяк внутрь себя, как лицо мертвого Рона. 
У одной из камер охранник останавливается. 
- Серхио, к тебе подружка. 
Сосед - тощий латиноамериканец. Его голый торс покрыт цветными татуировками - тюльпаны и кресты, гербы, цитаты из Шекспира. Серхио без конца треплется о тачках, о жратве, об убитом брате - как какое-то мексиканское радио. 

Укор в глазах родителей. Вина, одиночество, мерзость тюрьмы - словно дьявольский интервал "тритон" в голове Тео. 
Ночью мысли захватывает тишина, и становится еще хуже. Вместо сна приходит невыносимая черно-белая картинка, этакий постер к фильмам Хичкока: девушка в ужасе кричит, на асфальте силуэт трупа, а Тео с мертвыми глазами курит одну за другой дешевые сигареты. 
Каждую ночь. 

- ... а мой брат и говорит: "Пойду к Мэри Джейн". Надо с ним было, но... - Серхио трет подбородок и отрывает кусок булки. 
В столовой душно, отвратно и от страха хочется забиться в угол. Тео словно утка, которой собираются вставить в задницу яблоко, вот только поваров несколько сотен. 
Встанешь в очередь не перед тем - оттрахают или прибьют. Повысишь голос - оттрахают или прибьют. Посмотришь в глаза... 
Даже странно, что Тео до сих пор цел. 
- И прикинь - приходят ко мне копы, спрашивают о брате. Я им: "Вы бы лучше ту суку, что его убила, искали". 
- Ты че, на меня смотришь?! - орет парень за соседним столом. - Голубок, а?! 
Микки спешит уткнуться в тарелку с непонятной жижей. Вроде бы ее можно есть, но только совсем-совсем не хочется. 
- У нас в районе - пройди по улице: слева травой торгуют, справа - курят! И что, фараоны не знают? 
А все потому, что та сука белой была! Ничего личного, ты пойми, Тео, но сам подумай. Кто будет защищать латиноамериканцев? 
Хотя справедливость есть - говорят, этого гада повязали. Вдруг сюда попадет? Ох! 

- Привет, Тео. 
- Привет, Кейли. 
Басистка. Подруга Джины. Его единственная, кроме родителей, посетительница за месяц. 
- Как ты тут? 
"Замечательно! Что за идиотские вопросы?!" 
- Как там ребята? - страшнее всего услышать, что они играли без него. "Только не это, только не это!" 
- Ничего. Передают тебе "привет", - слабо улыбается девушка. - Тео. Такое дело. Из-за всего этого, ну, мы должны тебя уволить из группы. Ты... мы не можем ждать пять лет. Ты уволен. 
Тео кажется, что к его голове приставили обрез и вышибли мозги, затем уложили обратно и снова жахнули - а вдруг во второй раз брызги будут красивее? 
- Кейли, это же, - усмехается Тео. - Я вас собрал вместе. Научил. Ты даже играть толком не умела! 
- Тео, я знаю. Но нам нужен гитарист. 
- Я, - он откровенно не понимает, что сказать. - Мы могли бы как-нибудь придумать? 
- Нет. Ты, - Кейли смущенно отводит взгляд, - ты, как бы, ну, немного достал всех. И... прости, Джина не придет. 
- Да? - любимую "медузу" он не видел с вечера убийства. Ни звонка, ни письма, только ее незатихающий крик на той парковке. - Скажи, почему она сосалась с этим Роном? 
- Тео... 
- Нет, скажи! - он срывается на крик. - Я все пытаюсь понять и не могу! Почему Джина не придет? 
- Тео очнись! Ты был весь в музыке, и ничего больше для тебя не существовало. И... ты убил человека! Помнишь? 
В глазах Тео мелькает жуткая тень, и лицо становится белым-белым, как погребальный саван. 
- Каждую ночь. 

Ранее 
- Робби, что ты делаешь? - спрашивает Илай. Ногой и чайной ложкой он продолжает отстукивать незамысловатый ритм. 
- Я не Робби, он занимается после меня. Я - Тео. 
- Вечно имена путаю, - виновато улыбнулся учитель. - Так какого хрена ты перестал играть? 
- Я забыл рисунок. То есть... 
- Какой, мать его рисунок! - орет Илай и прекращает стучать. Тео кажется, что учитель сейчас опять в него чем-нибудь запустит, и заранее отодвигается подальше. - Гребаная математика совсем вам мозги замусорила! Никогда не переставай играть! Для гитариста звук - это жизнь! Ты знаешь, что акулы должны постоянно двигаться или не смогут дышать? 
- Да, я... 
- Считай, у тебя - то же самое! Никогда не останавливайся! Ты же не будешь делать паузу во время выступления?! "Простите, дамы и господа, я вчера перебухал и забыл сраную ноту в пятом такте". Так что ли? 
Ты должен чувствовать мелодию внутри себя. Жить ею. Забыл - да и хрен с ней! Играй то, что слышишь вот здесь, - Илай тычит заскорузлым пальцем в область сердца. - И отключи к черту свои угандошенные мозги! Понял? Давай еще раз. 
Учитель начинает отстукивать ритм, и следом вступает Тео... невразумительным аккордом. 
- Нет, так не пойдет, - Илай резко встает, направляется в соседнюю комнату и возвращается с мятым журналом для взрослых. 
- Вот! - преподаватель раскрывает журнал на развороте. - Так ты точно не будешь думать. Смотришь на нее и играешь. Поехали! 
Да. Вот! Тупое выражение лица, как у быка-осеменителя! А буфера-то зачетные, да?! 

Сейчас 
Когда в тюрьме время "на воздухе", Тео старается не поднимать взгляд, но иногда, не выдержав, смотрит на сетку. Высотой под три метра, ячейки крупные, ромбовидные. Если разфокусировать взгляд, то преграда становилась почти незаметна. 
И все равно Тео заперт. 
Замурован. 
Забыт. 
Как жучок в коробке. 
Как... 

- Ааа! - Тео не может сдержать крика боли и наклоняется чуть не до песка. - Отпусти! 
Эд ростом под два метра, и на плечах у него тату с черными распятиями, а в руках - челка Тео. 
- Что! Не нравится, девочка? Я тебя еще жалею. И если бы не я, то половина тюрьмы уже сделала бы с тобой что-нибудь подобное. 
Мрачный скинхед, которого тут все боятся как огня. Инквизитор и спаситель в одном лице. 
Перед взором Тео появляется заточённая ложка, и он невольно закрывает глаза. Воображение рисует, как лицо режут на лоскуты и выдавливаются глазные яблоки.
"Где же охрана? Неужели они не видят?" 
- Помнишь, Рона Уиллера, красавица? Его друзья шлют тебе "привет", но я готов обсудить, так сказать, вопрос цены. 
- Нет! - кричит Тео, когда рука еще сильнее дергает его за волосы. - Не смей! А то! 
"Да где же охрана?! Куда они смотрят?" 
- Не смей! УБЬЮ! - ложка все ближе и ближе, и Тео срывается на визг. - УБЬЮ! 
Что-то царапает по волосам, и Тео видит руку Эда с черным пучком. 
- Эй, что тут?! А ну разошлись, - просыпаются тюремщики. 
Тео выпрямляется и растерянно смотрит на ухмыляющихся скинов. 
- Подумай хорошенько, девочка, будешь ли ты платить. 

Тео постригся под бильярдный шар и скрывается в сортирах. Тео драет их день за днем, как бойскауты - зубы по утрам, вот только писсуары и толчки не становятся чище. 
Зассаная западня. 
Эд все время где-то рядом - нависает будто хреново грозовое облако. 
В выходные приходят родители и молятся о душе сына. Они просят его исповедаться, повиниться перед Богом, но раскаяния нет, как нет больше и Джины, и желтых шариков на фоне бледной луны. 
Есть застывшая, точно цемент, черно-белая картинка: Рон Уиллер, человек-без-лица. 

- Ты что думаешь, здесь кто-то будет за тебя убираться? - спрашивает Эд. 
Одна коварная подножка в столовой, и содержимое подноса сероватой жижей вывалилось на кафель. Тео стоит над этим озером, морем овсянки и переминается с ноги на ногу. 
- Я сказал, возьми и ешь это, - шепчет скин-хед. 
Тео пытается уйти, но Эд толкает парня лицом в кашу. 
- Я сказал, ешь! - что-то, наверное, нога, ударяет по затылку, и от боли Тео воет разбитым ртом. - Ешь! - еще один удар приходится по уху, и воцаряется тьма. 

Он просыпается в камере от непривычного звука. Пение? Здесь? 
- Серхио? Это ты? - челюсть будто ватная и не слушается, и Тео не чувствует правое ухо. 
- Да. Разбудил? Тебя отнесли сюда. 
- У тебя хорошо получается. Ты не думал заняться этим серьезно? 
- Не знаю. Как-то не до того все было. 
- Стой я, - Тео садится, и камера кружится перед глазами, как ярмарочная карусель. К горлу подкатывает тошнота. - Я, кажется... 
Он встает, дрожа и шатаясь, и делает несколько шагов. 
- Куда ты? 
- К директору тюрьмы. 

- Ты молчать пришел? - спрашивает директор Райли. Тео он напоминает Бетховена из фильма о собаке. - А? 
Тео немного удивительно, что его вообще пустили в приемную, и он рад бы ответить, но не может. В эту минуту Тео борется с тошнотой и головокружением, которые только усилились от ходьбы по коридорам и лестницам. 
"Не потерять бы сознание". 
- По... - сглатывает он. - Простите, я хотел спросить. - Музыка, можно ли ею здесь заниматься? 
- Сынок, ты что издеваешься? Это тюрьма, а не летний лагерь! Если это все - можешь идти. 
- Но, погодите, - Тео хочет еще что-то сказать, но очередной приступ тошноты заставляет захлопнуть рот. 
- Так, все! У меня и без того дел хватает! 
- Одно слово. 
- Я вызываю охрану, - директор тянется к внутреннему телефону. 
- Выступление и телевидение! - кричит Тео. 
- Что? - рука останавливается в дюймах от трубки. - А теперь подробнее. 

- Привет, пап, у меня просьба, ты не мог бы привезти сюда гитару и усилитель? 
- Нет! Это уже один раз тебя не довело до добра! 
- Пап, мне разре... 
В трубке пищат частые гудки. 
"Идиот! Кретин!" - Тео чудом сдерживается, чтобы не разбить к чертям телефон. - "Кому же позвонить? " 
Тео вновь снимает трубку, прикасается к квадратикам кнопок. 
"Кому?" 
И тут пальцы сами утыкают в знакомые цифры. Одна, другая... 
- Алло, Джина? Пожалуйста, возьми телефон, мне больше некого попросить. 

Ранее 
Илай лежит в кресле, сжимает пальцами лоб и слабо стонет: 
- Знаешь, в чем между нами разница? - учитель открывает налитый кровью глаз и смотрит на Тео. - Кроме, конечно, этого сраного похмелья и простаты размером с куриное яйцо. 
- Я не знаю. Вы лучше играете? 
- Дерьмо собачье! - Илай выпрямляется и тычет в сторону футболки Тео. - Вот, что это за дребедень? 
- А. Это Алекси Лайхо. 
- Кто? Хайхо? Японец что ли? Скажи, как думаешь, лет через сто его будут помнить? 
- Ну... 
- Хрена лысого! Моцарта будут помнить! Эдит, долбанную, Пиаф! Джима Моррисона! Даже этого припадошного Ван Халена - и то скорее будут помнить, чем твоего Хайху! 
- Ну почему... 
- Потому! Потому что они не пытались кому-то подражать! Не исходили соплями по какому-то кумиру. А собой были! Собой! 
Так что сними эту бл..., и не позорь меня! 

Сейчас 
- И как мы это будем делать? - Серхио недоверчиво разглядывает помещение. 
Тесная подсобка - там и сям, как дреды из головы "растафари", торчат банки краски, лопаты и швабры. Но, главное, здесь есть розетка. 
- Сейчас, - Тео выставляет на усилителе уровень частот. Средние на максимум, высокие и средние - на слух. - Попробуем сначала просто сыграть какую-нибудь известную песню. 
- О! Давай эту, из "Сорвиголовы"? Знаешь? Там девка падает все куда-то, - оживляется Серхио. - Кстати, ты сам поешь? 
- Нет, - Тео крутит глазами. - Я не умею. Так волнуюсь на сцене, что начинаю заикаться. Ладно, ты напой, я подберу. 
Тео тянется к коробочке с медиаторами. Внутри записка, и в почерке до жути легко узнать руку Джины: "Китайские шарики :)". 
Это их воспоминание, одно на двоих. Это ЕЕ прощальный поцелуй, ЕЕ прощальная улыбка. 
Черно-белый визг. 
Серхио начинает петь, а Тео подбирает ритмовую партию. Он изо всех оставшихся на донышке сил пытается не заплакать. Потому что Тео чудятся шарики в летнем небе. Желтые китайские шарики, которые улетают, чтобы никогда не вернуться. 

Тео или в подсобке, или в сортирах - драет, играет и с замиранием ждет очередной выходки от Эда. 
Тео не может не признаться себе, что боится. Эти скин-хеды могут избить его, изуродовать. Даже не думая о последствиях - как он проклятого Рона Уиллера. 
- Серхио, ты помнишь, нам нужна ритм-секция. 
- Ударник? 
- Да! Есть идеи, кто тут может им стать? 
Качки, наркоманы, "белая раса", негры, которые большую часть времени, как и скины, делали вид, что не замечают заклятых врагов. 
- Реперы-битбоксеры - у них же хорошее чувство ритма! 
- Ты куда? Не вздумай к ним идти! Тео! 
Естественно, негры посылают его к черту. 
Неувязочка. 

- Мне кажется, ты забыл Рона, - слова Эда звучат как утверждение. 
- Я не буду платить! 
- Ты же понимаешь, что, если не мне, то заплатят другому. А он не будет так великодушен. 
- У меня нет денег. Я уже сказал, что не буду платить... Я буду драться с тобой! 
- Че? - ржут в толпе. 
- "Что", тупая скотина! - сплевывает Эд. - Сколько раз говорить! "Че" говорят только ниггеры! 
Вдруг скин шагает к Тео и бьет того под дых: 
- Драться будешь, ублюдок?! 
Ответить Тео не может - он судорожно разевает рот и пытается вдохнуть, будто выброшенная на берег рыба. 
- Не слышу ответа! 
Тео уже сам ни черта не слышит - только видит колено, а потом удар швыряет голову назад, куда-то между койками и стеной. 
- Так что ты молчишь? А? Вспомнил Рона? Вспомнил? 
Еще один тычок - по ребрам. Другой: в боку хрустит, и остатки дыхания приносят новую боль. 
Тео пытается подняться, но ботинок Эда падает на его левую руку: ломает и дробит кости, выворачивает суставы. 
Удары, удары - по голове, ребрам, рукам, снова и снова. 
Воет сирена, кричат заключенные. Тео уже не чуствует боли и погружается в странную красноватую дымку. Блаженный покой? Нет, там ухмыляется смятым ртом неумирающий Рон Уиллер, Человек-с-лицом-в-заднице. 

Ранее. 
- Значит, говоришь, сам сочинил? - голос у Илая какой-то бесцветный. 
Тео кивает, стараясь унять дрожь в руках. Пару он сбился, но, в целом, отыграл на редкость технично. 
- Ну... вообще лажа, - пожимает плечами учитель. 
- Но почему? 
- Почему? Потому, что я уже подобную срань где-то слышал. Помнишь, что я говорил про подражание? Ничего своего, - Илай топает к холодильнику и вытаскивает бутылку молока. - У меня тут траханный разгрузочный день. Ты же, мать твою, не макака, чтобы тупо копировать все, что слышишь, - Тео чувствует, что его заливает краска стыда. - Но я сам виноват. Мы играем один "тяжеляк". 
Значит так. Даю тебе... неделю. Каждый день учи по произведению нового стиля: классика, джаз, рок, фанк. Рэя, мать его, Чарльза, суку Бритни Спирс. Потом мне показываешь. 

Сейчас 
У Тео сломаны несколько ребер, размозжена кисть, десятки швов на голове и шее. Он никогда не думал, что тело такое слабо - оно ползет к выздоровлению как улитка, как пудинг по краю тарелки, как... 
- Директор Райли устроил Эду личную вендетту за тебя, - сообщает Серхио. - Если с тобой хоть что-нибудь случится, скин будет сидеть еще лет десять. 
- Здорово. 
- Тео, да хватит тебе! Хватит грустить из-за руки! 
- Ты не понимаешь. Музыка была для меня всем. А теперь что? Что?! 

Пребывание в госпитале можно считать отдыхом. Еда лучше, есть телевизор. 
Если бы не рука. Бесчувственная, вялая, будто у трупа. Иногда от безысходности Тео хочется расплакаться, и тогда, в самые тяжелые и отчаянные минуты, к нему приходит Рон Уиллер. Он садится на соседнюю койку и смотрит из глубины своего искаженного, вогнутого лица, из глубины черно-белого месива сломанных костей и зубов. Смотрит и смотрит, пока Тео не начинает кричать и биться в истерике, пока не приходят врачи, чтобы долгожданными уколами отправить его во тьму. 
Однажды он берет листок и рисует четыре точки. Ставит на них пальцы левой кисти и начинает один за другим медленно поднимать и опускать. 
Раз, другой. Рон беззвучно смеется, просто катается со смеху, оскалившись кусками челюсти. 
Тео не обращает внимания. Поднять палец, опустить палец; затем следующий. Десять раз. Рон рыдает от хохота. 
Сотня раз в день. 
Тео кажется, что он играет бесконечный и беззвучный реквием - по себе, музыке, Джине. Только мелодии нет. 
"Почему так тихо?" 
Каждое утро Тео просыпается, снова берет бумажку и продолжает тренировку. 
Семь сотен в неделю. 
Пальцы еле двигаются, но Тео продолжает. Все равно Рон молчит, и делать особо нечего. 
Тысяча раз в день. Семь тысяч в неделю. 

- Я не могу! - стонет от бессилия Тео и швыряет медиатор в стену. - Сукин сын! Тупой скин-хед! 
Сколько Тео ни пытается играть на гитаре, ничего не выходит. Не попадают по струнам пальцы, и скорость сошла на нет, будто он взял инструмент впервые в жизни. 
- Эй, друг! - пытается успокоить друга Серхио. - Ты вилку этой рукой не мог держать! 
- Да плевать мне на вилку! 
- Эй! Ты самый упорный и ненормальный псих, которого я знаю. Если ты постараешься... Месяц, три - мы же в тюряге, куда спешить?! 
- Серхио, ты что всерьез? 
- Да. 

Тео занимается с левой кистью так, словно только учится играть. Каждый день - самые простые и нудные упражнения. 
Двадцать минут он тренирует руку, а остальное время подыгрывает Серхио. Сложные аккорды и соло пока не даются, и Тео постоянно придумывает, как заменить их более простыми риффами. 
И только в мыслях по-прежнему царит не музыка, а тишина. 
Главное - не смотреть на Рона и заново все учить. Так инвалиды заново учатся ходить или говорить. 

Эд отстал. Или готовит что-то новое? Изредка Тео замечает мрачный взгляд скина. Нет, не злобный, не агрессивный - холодный взгляд человека, который все равно добьется своего. 
Уроки на гитаре, гимнастика для рук. Врач советует разминать пластилин между пальцами, и Тео обычно лепит лицо Рона Уиллера - избитое, искореженное, тестообразное лицо. Иногда хочется вылепить Джину, но с каждым днем все сложнее вспомнить, как она выглядела. 
"Китайские шарики :)" 
Через три месяца Тео играет простенькое соло из "Seven Nation". Через четыре - снова может взять "баррэ". 
Через полгода они ищут ударника. 

- М-минуту в-внимания, - Тео выходит на середину двора и безуспешно пытается не заикаться от волнения. - Кто н-нибудь хочет по-о-пробовать быть у-у-д-дарником? П-просто кто-то любит сту-сту-чать? 
- Да вали нафиг! 
- Я п-покажу к-как делать! 
- Покажет! Засунь себе в жопу свою гитару! 
Неожиданно от группы негров отделяется один парень. 
- Дейл, ты че? Он же белый! 
- Да пошли вы! Я люблю стучать, - подходит он к Тео. - Правда, в основном по головам. 

- Слышь, пес! Ты серьезно считаешь, что на этом можно играть? - Дейл критически смотрит на барабанную установку из мусорного бака, крышки мусорного бака и мусора для мусорного бака. 
- Да, на таком играет какая-то известная группа, - Тео трет лоб. - Скажи, ты в курсе про сильные и слабые доли, ритм... эээ... 
- Ооо, чувак, не грузи меня! Давай лучше, лабай, а я попробую следом! 

- Дейл, ты не попадаешь в ритм, - Тео убирает звук и машет руками, чтобы "ударник" остановился. 
- Че? Да не гони! Попадаю я, куда надо. 
- Даже я это слышу, - кивает Серхио. 
- Че? Да ты вообще захлопнись, мороженщик! 
- Что ты сказал, нигга?! 
Серхио и Дейл кидаются навстречу друг другу, так что едва не сталкиваются лбами. 
- Парни, угомонитесь! - раздраженно кричит Тео. 
- Пусть эта латиноамериканская звездочка заткнется! 
- Что?! - Серхио толкает Дейла к стене, и они начиает бороться, активно пыхтя и сопя. 
- Да хватит! - Тео неожиданно даже для себя начинает кричать. - Хватит! - он чувствует, что теряет контроль, что уже началась истерика, но не может остановиться. Слишком многое скопилось за эти месяцы, слишком часто в голове повторялась черно-белая картинка и беззвучно визжала Джина. - Идиоты! Кретины! 
Тео хватает комбик и швыряет в стену - треск, хлопок, дым. 
- Ненавижу! Ублюдки! Суки! 
Дейл и Серхио уже отпустили друг друга и только изумленно смотрят на гитариста. А Тео долбит ногами пластиковые ошметки, и в мыслях царит двухцветная тишина, и ему кажется, что он снова проламывает к чертям, к дьяволу, это до мерзости мягкое, пластилиновое лицо Рона Уиллера. 

Тео объясняет Дейлу всю известную теорию ритма в музыке и сам отстукивает базовые "рисунки", чтобы у "ударника" хоть что-то получилось. 
Тео гоняет Дейла, как скаковую лошадь, как ранего зверя, как кролика, которого сегодня пристреляет на обед - заставляет попадать в такт с гитарой. То меняет скорости, то размеры - каждый Божий день. 

- Может, попробуем написать свое? - предлагает как-то Серхио. 
- Да, думаю можно, - решается Тео. 
- Напишем песню о том, как я отомщу за своего брата! 
- Не, чувак! - качает головой Дейл. - Со всем респектом к твоему братану, но, как у нас говорят: "Все, что ты скажешь, вернётся к тебе дважды". Нельзя петь о таком!
- Мы будем петь о том, о чем здесь думают все, - смотрит на парней Тео. - Мы будем петь о Свободе. 

- Да! Чуваки! - Дейл заканчивает партию и вытирает взмыленный лоб. - Вот это по-настоящему жирное дерьмо. 
"Почему так тихо?" 
Тео улыбает и смотрит на Серхио - глаза того блестят. На краю зрения безлицый Рон саркастично зажимает уши. 
"Пошел к черту!" 
- Думаю, мы готовы выступить. 
- Еу! - подкидывает палочку Дейл. - Бешеный пес, да если там будет хоть одна кавала, то она душу продаст, что постучать со мной ботиночками после такого! 
- "Кава..." Что? В общем, пойду к директору. 

До начала концерта остается десять минут, и Серхио пропал. 
Тео остервенело драет зассаный писсуар, а в голове мелькают объяснения одно хуже другого. 
"Где?" 
- Смена! - орет охранник. - Нет, Тео, ты пока оставайся, я тебя сам в зал отведу. 
В сортир, к ужасу, заходит скин. Едва тюремщик идет в соседний коридор, Эд подает голос. 
- Друзьям Рона ОЧЕНЬ не нравится, что ты живешь тут как на курорте. Знаешь, они наняли еще одного человека, чтобы прикончить тебя. Но мне не хочется, чтобы мои деньги ушли какому-то придурку с заточкой. 
- Но это лишено смысла, - Тео едва не говорит "глупо", но вовремя соображает, как опасны такие слова. - Я все равно не буду платить. Я... 
- Ого! - Эд присвистывает и приближается вплотную, нависает, точно хренова Вавилонская башня. - Ты, кажется, не понял. Тому парню уже не нужны твои деньги. Ты думаешь, что Райли защитит тебя ото всего? 
Тео смотрит снизу вверх, и Эд представлялся ему чем-то вроде стены, через которую нужно перебраться. До одури высокой стены. 
- Господи, почему именно сегодня? Мне сегодня предстоит играть. Хочешь все сорвать? 
- Смотрите, как он заговорил, - ухмыляется скин. - Ты не о том беспокоишься. Пойми, красавица, ты ходячий труп. Тебя приговорили - одна минута в темном углу и завтра же тебя повезут в морг. Не сделает тот парень - найдут другого, и только я могу тебя спасти. И я же могу... - Эд вдруг хватает руку Тео и с хрустом ломает пальцы. - Вот. Как тогда, помнишь? Как думаешь, много мне за это будет? - Тео корчится от боли на полу. - А выступить ты не уже можешь. У тебя нет, нет другого выхода, как слушать меня. Вот Серхио меня уже послушался, и я рассказал, кто убил его брата. 
"Серхио? Дурак!" 
Сквозь пелену боли Тео видит черно-белое лицо Рона, сцену убийства. Раскаяния нет, есть лишь безмолвие внутри. Тишина и исчезающие во тьме желтые китайские шарики. 
Картинка дрожит, как в эпилиптическом припадке, и, словно издалека, нарастает визг Джины. 
Тео бьет Эда между ног. Тот даже не успевает согнуться или закричать - Тео хватает лысую голову и вламывает в стену, и еще раз, и еще, пока череп не лопается, точно перезревшый арбуз. 
Эд шлепается на пол, а по стене с чавканием сползают ошметки мозгов, волос, костей. Рон начинает прыгать от радости - в полку "безлицых" прибыло. 
"Выступление?! Меня же в карце посадят! Меня же..." 
"Охранник ничего не слышал?" Тео стоит один в залитом кровью сортире. Голову заполняет непонятный гул; в коридоре раздаются далекие шаги. 
"Тело!" 
Тео судорожно затаскивает труп в кабинку и запирает; начинает отмывать пол. Шаги замирают, из двери доносятся глухие голоса, а Рон хихикает, истерично так, мерзко хихикает искореженным ртом. 
"Господи Боже!" 
Кровь только размазывается по кафелю и не думает исчезать. 
"Господи, Господи!" 
Шаги возобновляются. Тео бросает пол и судорожно отмывает руки. Сломанные пальцы жутко выгнуты в сторону. Они не должны так торчать, не должны же?! 
- Тео? - раздается голос у входа в сортир, и парень кидается навстречу охраннику. Руки вовремя спрятаны за спиной. - Готов? 
- Да. 
"Только не заходи, только не заходи!" 
Тюремщик смотрит поверх головы Тео, чуть хмурится. 
- Ну, пошли, музыкант. 

Ранее 
- Питер, я хочу попросить тебя. 
- Тео. 
- Да? Тео, я хочу, чтобы ты больше не приходил ко мне. 
- Что? Но почему? 
- Я научил тебя всему, что знаю. Тренировать технику ты и сам можешь - хватит тратить время впустую. Но напоследок я кое-что покажу тебе. 
Илай подходит к старому видеомагнитофону и с чавканьем скармливает кассету. 
- Это Джимми Хендрикс. Помнишь, мы учили его партию? 
Тео едва заметно морщится. 
- Не любишь ты такую музыку, я знаю. Но ты посмотри, как он играет. 
Тео наблюдает за гитаристом и никак не может понять, что имеет в виду учитель. 
- Дурень, да ты на лицо его посмотри! 
- Лицо? 
- А руки? Ну? Слепой хрен, да он же своими зубами играет на гитаре! Слышишь? Голыми нервами! Отдает себя всего этой песне. Часть своей гребанной жизни отдает! Вот! Вот, что никто тебя не научит делать! Ты должен жить музыкой. Жить, умирать и заново возрождаться с каждой своей песней. Играть ее так, как будто с тебя содрали кожу. Жгут на костре как Жанну, мать ее, Д'Арк! И пока этого не будет, Тео, ты не станешь музыкантом. Будешь макакой, которую научили вкладывать буквы и копировать ужимки, будешь кем угодно, только не собой. 

Сейчас 
- Тео! Что у тебя с лицом? Ты будто мертвеца увидел, - Дейл выходит навстречу из зала. - Где Серхио? 
Тео вздыхает и рассказывает о предательстве друга. Неожиданно приходит жуткая мысль: 
- До выступления меньше пяти минут, а мы без вокалиста. 
- Ну, мы можем сыграть и так, бешеный пес, - предлагает Дейл. - Песни, по-любому, классные. Тео? Помрем, так с музыкой! - Дейл смотрит на него со странной надеждой. 
Ждет решения. 

- У-у нас н-неб-большие и-измен-нения, - Тео подходит к микрофону на негнущихся ногах. Гитара мерзко гудит, начиная разгоняться. - Черт! Простите! 
Тео выводит регулятор громкости до нуля и снова придвигается к микрофону. На сцену капает кровь из рассеченной брови. 
"Не заметили?" 
- Н-наш в-вокал-лист н-не может у-участвовать и-и-и... - от волнения Тео начинает задыхаться и, чтобы сказать хоть слово, требуется огромное усилие. - И-и... 
- Че за дибил? Уберите его! - орут со смехом из зала. Там вперемешку заключенные, телевизионщики и охранники. 
- З-Заткнулись! П-песня называется "К-китайские ш-ш-шарики". 
Не слушая недовольный ропот, Тео снова поднимает уровень звука и берет первые ноты вступления. 
В глубине здания раздается сирена, и несколько тюремщиков срываются с мест. 
"Нашли. Сколько у меня минут? Две? Три?" 
Зал наполнился тихим перебором - не то осенний блюз, не то песни средневековых трубадуров. Всего понемножку: барокко, соул, рок, классика. Зрители затихают.
Они слушают Тео и не знают, что его сломанные пальцы от боли еле держат медиатор, что кровь Эда заливает струны, делает их липкими и непослушными. Что холодный, нервный пот застилает глаза, и Тео уже не видит ни гриф, ни сидящую впереди толпу. 
Он видит черно-белое лицо Рона Уиллера, и оно трясется, как рельсы под колесами поезда, и с каждой секундой приближается пронзительный крик Джины. 
Топот охраны по коридорам, мигают красные огни. 
Раскаяния нет. 
Тео все играет, и вместе с закипающей мелодией сплетаются внутри сотни чувств: ненависть, радость, страх, отчаяние, боль, любовь, свобода - все, что терзало и наполняло жизнь в последние месяцы. 
Оно собирается плотным комком, поднимается к горлу и першит там на связках. Звук сирены и нарастающий визг Джины вдруг сливаются с ЕГО песней. С песней, которая еле слышно играет в голове. 
Директор Райли отвечает на телефонный вызов и мрачнеет с каждой секундой. Топот ног все громче, топот оглушает, резонируя с грохотом железного барабана. 
Раскаяния нет, если только черно-белая картинка внутри, которую можно заставить двигаться и звучать. И Тео колотит, Тео лихорадит, Тео знобит изнутри. 
Вступление заканчивается; он нажимает ногой педаль. Одинокая нота, нежная, немного джазовая, перерастает в металлический рев "перегруза". 
- Давай, Тео! - подбадривает сзади Дейл. 
И Тео начинает петь.
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"