Аннета фон Дросте-Хюльсхоф: другие произведения.

Еврейский бук

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Немецкая классика XIX века, для немецкой литературы примерно то же, что "Повести Белкина" для русской


Аннета фон Дросте-Хюльсхоф

  

Еврейский бук

Картина нравов горной Вестфалии

(Перевод с немецкого А. Тихолоза)

  
   Найдется ль чуткая рука, что без сомнений
   Положит грань блуждания ума,
   И бросит камень в то, что истерзало
   Заботой наше бренное житье?
   Осмелится ль напор тщеславной крови
   Умерить, слов, пустивших корни,
   В груди неопытной, душ ловец потайный?
   Счастливец ты, рожденный и вскормленный
   В тепле и свете, набожной рукой,
   Весы и меч, мягко опусти
   На землю камень, чтоб не поразил
   Твою он голову! --
  
   Фридрих Мергель, единственный сын так называемого полуарендатора, землевладельца низшего класса, родился в 1738 году в деревне Б***. В те годы упомянутый населенный пункт представлял собой скопление невзрачных и прокопченных строений, однако благодаря расположению в лесистом ущелье, относящемся к большому и славному в истории горному массиву, Б*** могла своей живописностью и примитивной характерностью вызвать восторженный интерес случайного путешественника.
   В этой благословенной глуши не было фабрик, большой торговли и широких благоустроенных шоссе. Встреченный на дороге незнакомец вызывал волнение и любопытство весьма болезненное. А самый уважаемый и почтенный член общины, что совершал поездку более чем за тридцать миль, неизбежно приобретал репутацию отважного искателя приключений и авантюриста.
   Таких тихих глухих уголков со всеми их добродетелями и пороками, оригинальностью и невежеством до недавнего времени было много в Германии. Чересчур упрощенное и сведенное к минимуму законодательство, принятое в тех краях, часто оказывалось недостаточным, в результате помимо основных, писаных законов в головах людей сложились другие, неписаные -- законы общественного мнения, привычек, даже простой небрежности, когда забывались совершенные тяжкие преступления и, таким образом, возникали сроки давности. Землевладельцы, в обязанности которых входил суд первой инстанции, вершили его по собственным, излишне великодушным представлениям. Решения, при довольно широком понятии о совести, исполнялись лишь те, что казались приемлемыми и сносными, и только проигравшим процесс и много на нем терявшим иногда приходило в голову заглянуть в пылящиеся на полках своды законов.
   О недавнем прошлом не так-то легко судить беспристрастно. Только что завершившаяся эпоха либо высокомерно осуждается ныне живущими, либо наивно восхваляется теми, для кого она полна дорогих воспоминаний. И можно бесконечно возражать, что прежде оболочка была мягка, зато тем тверже ядро, беззакония чаще, зато бессовестное поведение реже. Сколь бы примитивны ни были убеждения, лежащие в основе общественного порядка, они более предпочтительны, чем стремление авторитетом писаного закона подавить внутреннее, от совести и сердца идущее чувство справедливости и права.
   В описываемом нами маленьком государстве жила разновидность человеческой породы, очевидно более активная и предприимчивая, чем большинство их соседей. Запрещенные порубки леса были здесь делом обыденным, равно как и потасовки, принимавшие размеры целых многолюдных сражений; полученные в них раны залечивались тихо и без лишних жалоб. Роскошные леса, главное богатство края, требовалось строго беречь от порчи и уничтожения, однако при отсутствии должного авторитета законов, силу и хитрость порубщиков пытались одолеть их же беззаконным оружием.
   Деревня Б***, в свою очередь, имела репутацию самой непокорной, хитрой и смелой общины в округе. Одно ее расположение в самом центре лесной глуши издавна воспитывало в жителях упрямство и своеволие. Близость судоходной реки, впадавшей в большое озеро, позволяла, никого не спрашивая, вывозить строительный лес и тем более внушала смелость незаконным порубщикам. А то, что округа буквально кишела лесничими, только возбуждало всеобщий азарт, поскольку при случавшихся столкновениях победа, как правило, оставалась за браконьерами. По тридцать, сорок подвод выезжало в лес ясными лунными ночами. Им следовали мужчины всех возрастов, начиная от подростков и кончая семидесятилетним старостой общины, что, как опытный вожак стада, вел своих подопечных с тем же гордым достоинством, с каким садился в кресло мирового судьи при решении общих тяжб. Оставшиеся дома в полном душевном спокойствии прислушивались к удалявшемуся скрипу колес. Заслышав одиночный выстрел и слабый вскрик, иная молодая жена в тревоге вскакивала с ложа, -- большинство же мирно почивало дальше. С первыми лучами солнца обоз возвращался. Точно отлитые из бронзы, пламенели молчаливые, гордые лица. Чья-нибудь окровавленная, неумело перевязанная голова не возбуждала лишних расспросов. И только через несколько часов округа наполнялась разговорами о привезенных из леса избитых в кровь, ослепленных золой и табаком, неспособных какое-то время исполнять свои обязанности лесничих...
   Таково было окружение, в котором Фридрих Мергель появился на свет. Высокая кирпичная печная труба и застекленные окна родительского дома красноречиво свидетельствовали о прежнем благосостоянии его хозяина, тогда как потемневшие и обветшалые стены и кровля о нынешнем плачевном положении семьи. Каменная ограда уступила место ветхому дощатому забору, крыша зияла и топорщилась повреждениями, чужой скот пасся на относящемся к дому выгоне, чужие люди обрабатывали ближнее поле, в саду зарастали чертополохом посаженные в лучшие времена розовые кусты. Конечно, бедствия, постигшие край в целом, сыграли свою разрушительную роль; однако не наблюдалось большого порядка, трудолюбивого усердия и проявления хозяйственной смекалки и в том, как жил нынешний владелец усадьбы.
   Отец Фридриха, старый Герман Мергель, до женитьбы был, что называется, порядочным пьяницей: он только по воскресеньям и праздникам напивался до бесчувствия, в остальные же дни вел себя не хуже других. Поэтому его сватовство к красивой дочери весьма зажиточных соседей было принято с радостью. На свадьбе все шло весело; Мергель напился в меру, и довольные родители невесты вечером преспокойно отправились к себе домой. Однако уже на следующее воскресенье молодая жена Мергеля, растрепанная и перепачканная в крови, с криком на виду всей деревни бежала в родительский дом, оставив мужу свои лучшие платья и новую, взятую в приданое хозяйственную утварь. Скандал был, конечно, велик, и раздосадованный Мергель, несомненно, нуждался в сильном утешении. Уже после полудня в его доме не было ни одного целого оконного стекла, а поздно вечером его видели лежащим на пороге с разбитым горлышком бутылки у рта, руки и лицо все в кровоточащих порезах. Его жена так и не вернулась к нему; вскоре она умерла от позора и скорби. Надо полагать, Мергеля самого мучили стыд и раскаяние. Он все больше нуждался в утешительном средстве и вскоре оказался в числе самых опустившихся деревенских пьяниц.
   Его хозяйство заметно разваливалось, наемные служанки руганью и сварами наносили тем больший вред и разорение. Проходил год за годом, Мергель так и оставался бедным, под конец попросту обнищавшим вдовцом, пока вдруг в одночасье не выступил снова как жених. Это событие само по себе было неожиданным. Но тем больше удивились, узнав, кого Мергель выбрал в невесты. Маргарет Земмлер, крепкая, порядочная особа сорока лет, в молодости славилась красотой; она жила одиноко, умело вела хозяйство и имела некоторые сбережения. Многие недоумевали, что ее заставило связать судьбу с пьяницей вдовцом. Вероятно, причину следует искать в своего рода женской гордыне. Вечером перед свадьбой Маргарет сказала себе: "Женщина, которую не ценит муж, глупа и ни на что не годится. Если с Мергелем выйдет плохо, значит, виновата я сама". Последовавшие события заставляют полагать, что Маргарет переоценила свои силы.
   Поначалу ее присутствие в доме произвело на Мергеля благое действие: напившись, он или совсем не шел домой, или украдкой пробирался отсыпаться на сеновал. Однако вскоре ему надоело столь чувствительно давящее ярмо. И снова видели, как Мергель неверными шагами входит в свой дом, откуда затем слышался отвратительный шум, крики, и Маргрет спешно выбегала закрывать ставни. Однажды под вечер (это было уже не воскресенье) она выскочила из дома дико растрепанная, без чепчика и шейного платка, рухнула на землю в саду возле грядок и руками судорожно вцепилась в траву. Очнувшись, со страхом огляделась, быстро сорвала пучок петрушки и побрела к дому, -- вошла, однако, совсем не на кухню, а в сенной сарай. Можно предположить, именно в тот день Мергель впервые поднял руку на свою жену, хотя признания в этом ни разу не сорвалось с крепко сжатых губ Маргарет.
   Сын, родившийся на втором году этого несчастного брака, не сказать, чтобы был встречен с радостью. Поговаривали, Маргрет разрыдалась, когда ей, измученной и ослабелой после родов, поднесли показать ребенка. Выношенный под сердцем, полным горечи и страдания, Фридрих, однако, рос здоровым и красивым мальчиком, быстро крепчал и набирался сил. Отец его очень любил и, возвращаясь домой, не забывал захватить для него булку или другое какое лакомство. Говорили даже, что Герман Мергель заметно остепенился с рождением сына; по крайней мере, шума в доме стало меньше.
   Беда случилась, когда Фридриху было девять лет. Ночь в канун праздника трех волхвов (2 января) выдалась ветреной и морозной. Герман Мергель, приглашенный к родне на свадьбу, засветло собрался в путь: от Б*** до усадьбы молодоженов было три четверти мили прямиком через лес. Мергель обещал быть дома тем же вечером, однако Маргрет не рассчитывала на столь скорое возвращение супруга, тем более что сразу после захода солнца повалил снег и поднялась метель.
   В десять часов вечера она собрала в кучу горячие угли в очаге. Фридрих, уже наполовину раздетый, прислушивался к вою ветра и хлопанью ставней снаружи.
   -- Матушка, отец сегодня не вернется? -- спросил он.
   -- Нет, сынок, завтра.
   -- Но почему, матушка? Он же обещал.
   -- Ах, мой Бог! Как будто твой отец всегда выполняет обещанное! Давай, отправляйся спать.
   Они легли. Тем временем снаружи началась настоящая снежная буря: казалось, ветер вот-вот снесет дом с лица земли. Крепкий фундамент поминутно содрогался, и в печной трубе выло и стонало, словно там поселился злобный кобольд.
   -- Матушка, стучат!
   -- Нет, Фриц, это на фронтоне треплет ветром оторванную доску.
   -- Матушка, это в дверь!
   -- Ты же знаешь, она не закрывается: сломан засов. Боже мой, спи! И дай спать мне.
   -- Но если отец вернется?
   Маргрет завозилась на кровати.
   -- Его дьявол держит достаточно крепко...
   -- Что такое дьявол, матушка?
   -- Да замолчишь ты, непоседа! Дьявол стоит здесь, за дверью, и унесет тебя, если ты не угомонишься!
   Фридрих затих; он еще какое-то время прислушивался и, наконец, задремал. Через какое-то время, почувствовав непонятную тревогу, он снова открыл глаза. Ветер сменил направление и теперь шипел, как змея, а через щели в раме проникал ледяной сквозняк. У Фридриха плечо застыло от холода. Он, сколько можно, закутался в одеяло и от страха совсем притих. Его мать тоже не спала: было слышно, как она тихо плакала и шептала время от времени: "Дева Мария, спаси... молись за нас, грешных..." Пальцами она перебирала четки.
   Фридрих завозился в постели и шумно вздохнул.
   -- Ты не спишь?
   -- Нет, матушка.
   -- Сынок, помолись немного. Ты наполовину знаешь "Отче наш". Да хранит нас Господь от воды и огня...
   Лежа под одеялом, Фридрих думал о дьяволе, как тот должен выглядеть. Он прислушивался к сильному шуму и грохоту снаружи. Внезапно Фридрих понял, что это уже не ветер.
   -- Послушай, матушка! Должно быть, к нам стучат.
   -- Спи, тебе мерещится. В этом доме нет ни одной доски, которая бы не хлопала на ветру.
   -- Но разве ты не слышишь? Это точно к нам. Зовут!
   Мать выпрямилась в постели. Беснование бури чуть утихло, и раздался четкий стук чьей-то руки в ставень и голоса:
   -- Маргрет! Эй, фрау Маргрет! Откройте!
   Маргрет коротко и резко застонала.
   -- Вот! Теперь они несут эту свинью...
   Со стуком полетели на лавку четки. Рывком схватив одежду, Маргарет подошла к остывшей печи; вскоре Фридрих услышал ее упрямые шаги в сенях. Вопреки ожиданию, она долго не возвращалась, зато в кухне раздалось топтание многих ног и незнакомые голоса. Дважды кто-то чужой заглядывал в горницу и, казалось, искал что-то с весьма испуганным видом. Наконец, была зажжена лампа, и двое мужчин ввели мать: Маргрет была бела как мел. Увидев ее закрытые глаза, Фридрих решил, что она умерла, и дико завопил. Но искры тут же посыпались у него из глаз: кто-то из присутствующих сходу дал пощечину. Разом успокоившись, точно помертвев, Фридрих по отрывочным репликам присутствующих понял, что его отец найден в лесу замерзшим насмерть; дядя Франц Земмлер и сосед Хюльсмейер привезли окоченевшее тело, оно лежит теперь в кухне.
   Придя в себя, Маргрет первым делом поспешила избавиться от посторонних. Только дядя Франц и Фридрих остались в доме, причем мальчику было строго сказано оставаться в постели. Остаток ночи трещал в печи огонь; слышалось, как на кухне снова и снова перетаскивают что-то большое и тяжелое, что-то сметают и долго трут щеткой. Говорилось при этом мало и тихо, иногда только прорывались шумные вздохи, и Фридрих, как ни мал был, цепенел от страха.
   Под утро лежавший в постели Фридрих услышал, как дядя Франц сказал:
   -- Маргрет, не бери близко к сердцу! Закажем каждый по три мессы и на Пасху сходим к Деве Марии в Верль.
   Через два дня, возвратившись с похорон, Маргрет долго неподвижно сидела у холодной плиты. Наконец, когда все вокруг затихло, она глухо сказала:
   -- Десять лет -- какой крест! Однако ж, мы несли его вместе. Теперь я осталась одна.
   Затем она позвала громче:
   -- Фриц, подойди сюда!
   Фридрих приблизился не без робости; искаженное скорбью лицо матери казалось ему зловещим.
   -- Фриц, -- сказала Маргрет. -- Будешь ли ты теперь послушным и кротким мальчиком, радостью для меня на старости лет, или, как многие, начнешь лгать, пьянствовать, воровать?..
   -- Но матушка!.. Разве Хюльсмейер ни у кого не крал?
   -- Хюльсмейер? Боже сохрани! Как ты можешь болтать такой вздор?
   -- Хюльсмейер недавно избил Аарона и отнял у него шесть грошей.
   -- Если он отнял у Аарона деньги, значит, проклятый еврей перед тем обманул его. Хюльсмейер порядочный, честный человек, а все евреи -- шельмы.
   -- Брандис говорит, что Хюльсмейер крадет лес и стреляет оленей.
   -- Сынок! Брандис -- лесничий.
   -- Матушка! Значит, лгут лесничие?
   Маргрет помолчала немного, затем сказала:
   -- Послушай, Фриц... Лес растет волей Божьей, и дичь не признает границ. Они не могут принадлежать кому-то одному! Однако ты слишком мал, чтобы понять все это, сходи-ка лучше в сарай за хворостом.
   В то страшное утро Фридрих лишь мельком видел тело отца, лежащее на соломе; лицо мертвеца было синим и выглядело страшно. Фридрих никогда не говорил об этом и, казалось, неохотно даже думал. Однако ничто так не привязывает, как любовь и нежность существа, злобного и безжалостного по отношению ко всем остальным. У Фридриха к нежной памяти об отце примешивалась некоторая доля жути. Юношеские мечты и желания, возникавшие у Фридриха по мере взросления, не заслоняли этого сложного чувства, скорее наоборот, оно обособлялось в глубине души, сохранялось и крепло. Фридриха и в первые годы сиротства возмущало, когда кто-нибудь из соседей, не думая о детской впечатлительности, поминал покойного не слишком добрым словом. По обычаям тех мест, погибшим от несчастных случаев отказывали в покое за гробом. Так и старый Мергель вскоре после смерти стал призраком, появлявшимся в Бредерском лесу. Одного незадачливого пьянчужку он, прикинувшись блуждающим огоньком, завел в Целлерколькский пруд. Пастухи ночью у костра среди криков сов в лощинах очень отчетливо слышали, как кто-то во все горло орет "Послушай, милая Лизекен". А некий нечаянно задремавший под дубом дровосек, проснувшись среди ночи, увидел выглядывавшее из ветвей синее опухшее лицо. Фридриху приходилось выслушивать много подобного. Он вопил и плакал, принимался отчаянно размахивать кулаками вслепую вокруг себя, однажды даже пустил в ход перочинный ножик, за что был безжалостно избит. После того случая он пас своих коров отдельно ото всех на другом конце долины, где он часами неподвижно лежал в траве, выщипывая из земли тимьян.
   Когда Фридриху исполнилось двенадцать, им заинтересовался младший брат матери Симон Земмлер, живший в Бреде, -- с момента замужества сестры он еще ни разу не переступал порог ее дома. Симон был малоросл, беспокоен и худощав. Несколько выпученные глаза и что-то еще трудно уловимое в лице придавали ему сходство со щукой. Неприятный тип, у которого нередко надменная замкнутость внезапно сменялась заискивающей фамильярностью, Симон охотно выставлял себя человеком просвещенным, однако говорили, что с ним лучше не иметь дела. Как это часто случается с ограниченными людьми, с возрастом его самомнение росло, несмотря на то, что удача в разного рода предприятиях все чаще изменяла ему.
   Бедная Маргрет, не имевшая более ни родственников, ни близких, очень обрадовалась приходу брата.
   -- Симон, ты? -- спросила она, с дрожью опираясь на стул. -- Пришел посмотреть, каково теперь мне и моему бедному сыну?
   Симон с очень серьезным видом протянул женщине руку.
   -- Ты постарела, Маргрет!
   Та вздохнула:
   -- Моя жизнь не была легка.
   -- Поздно выйдя замуж, потом обязательно пожалеешь! Ты стара, дитя еще мало. Все надо делать в свое время. А загоревшуюся старую хижину какой смысл тушить...
   Пламя, красное, как кровь, ненадолго вспыхнуло на скорбном лице Маргрет.
   -- Я слышал, твой сын хитер и смекалист, -- продолжал, не замечая ничего, Симон.
   -- Совсем немного. Он скорее тих и кроток.
   -- Хм! Иной, украв корову, все равно зовется кротким. Хотя Фридрих тих и задумчив... Он бегает с другими мальчишками?
   -- Он одинок и замкнут, -- отвечала Маргрет вполголоса. -- Это нехорошо.
   Симон от души рассмеялся:
   -- Твой мальчик оробел, с тех пор как его пару раз хорошо отколошматили. Придет время, парень заплатит им сполна той же монетой. Хюльсмейер был у меня. Он сказал, твой сын красив, как молодой олень.
   Какое материнское сердце не воспрянет, когда похвалят ее дитя! У бедной Маргрет редко был повод радоваться: ее сына чаще называли скрытным и коварным. Слезы выступили у нее на глазах.
   -- Да, слава Богу. Он строен...
   -- Как он выглядит? -- продолжил Симон.
   -- Он многим похож на тебя, Симон. Многим...
   Симон рассмеялся.
   -- Тогда он должен быть редким красавцем: я-то хорошею день ото дня. Я слышал, школе он не засиживается. Ты поручаешь ему стеречь коров? Тоже хорошо. Школьный учитель, ругая за это, и наполовину не прав. Кстати, где пасет он? В Тельгенгрунде? В Родерхольце? В Тевтобургском лесу? Тоже ночью и рано?
   -- Да, всю ночь до утра. Ты считаешь, не надо?..
   Симон, пристально глядевший из открытой двери дома на улицу, казалось, не услышал вопроса.
   -- О! Вот он идет, приятель... Сын своего отца: размахивает руками в точности, как покойный Герман. И гляди-ка! У парня правда мои волосы...
   Маргрет поскорее спрятала лукавую улыбку. Льняные локоны Фридриха и рыжая щетина Симона! Не ответив, она вышла во двор, отломила от плетня длинную жердь и стала подгонять в хлев ленивую корову, при этом прошептала Фридриху в лицо нечто весьма предостерегающее. Маргрет хорошо знала непокорную вспыльчивость своего сына, а поведение Симона сегодня внушало ей робость более, чем когда-либо.
   Впрочем, все прошло хорошо. Фридрих в разговоре не замкнулся и не повел себя нагло, напротив, выглядел даже немного простовато, при этом очень старался понравиться дяде. Переговорив с племянником полчаса, Симон внезапно предложил Маргрет что-то вроде усыновления. Он не совсем забирал Фридриха от матери, однако хотел распоряжаться значительной частью его времени, обещая за это сделать своим наследником (при том, что имущество старого холостяка по смерти и так доставалось Фридриху по закону). Маргрет терпеливо выслушала объяснения великих для нее преимуществ и совершенно ничтожных жертв при этой сделке. Она хорошо понимала, что значит при ее возрасте и болезнях остаться без помощи Фридриха, хоть как-то заменявшего ей так и не рожденную дочь. Однако Маргрет смолчала и согласилась на все. Она только попросила брата быть с мальчиком строгим, но не жестоким.
   -- Фридрих по природе добр, -- сказала она. -- Но я всего лишь одинокая женщина. Откуда ему знать, что такое отцовское воспитание.
   Симон хитро кивнул.
   -- Положись на меня. Мы уж с ним как-нибудь подружимся... И знаешь, что? Отпусти-ка ты его прямо сейчас со мной. Мне нужно забрать два мешка муки с мельницы: тот, что поменьше, будет как раз ему по силам. Вот будет отличный случай проверить, как он в деле. Пойдем-ка, Фриц! Надевай свои деревянные башмаки.
   Маргарет не успела ничего возразить, как они уже уходили вдвоем. Симон шел впереди, своим острым щучьим лицом точно рассекая воздух. Полы красного сюртука, подобно языкам пламени, развевались на ветру, делая брата похожим на сказочного духа огня, томящегося под тяжестью украденного мешка. Ему следовал Фридрих, необычно тонкий и хрупкий, черты лица, пожалуй, излишне нежные для простолюдина. Лишь длинные белокурые локоны ухожены, в остальном же -- загорелый до черноты оборванец с выражением некоторой грубой меланхолии в глазах. Впрочем, немалого семейного сходства нельзя было отрицать. Фридрих, не отрывавший упорного взгляда от спины идущего впереди дяди, имел вид человека, который при неожиданном повороте судьбы пытается увидеть в волшебном зеркале собственное будущее.
   Они приблизились к тому месту Тевтобургского леса, где Бредерхольц спускается по крутому склону в лощину. До сих пор не было произнесено ни слова. Симон казался задумчивым, Фридрих рассеянным, и оба тяжело дышали под тяжестью мешков. Внезапно Симон спросил:
   -- Ты уже пробовал шнапс?
   Племянник не ответил.
   -- Я спросил, случалось ли тебе пробовать шнапс? -- настойчиво повторил Симон. -- Давала ли тебе мать когда-нибудь?
   -- Шнапса у нас никогда не бывает, -- отозвался, наконец, Фридрих.
   -- Что ж, тем лучше! Знаешь ли ты тот лес впереди?
   -- Это Бредерхольц.
   -- Знаешь ли ты, что там однажды произошло?
   Фридрих молчал. Мрачная лощина приблизилась.
   -- Молится твоя мать по-прежнему много? -- снова заговорил Симон.
   -- Да, вечером дважды.
   -- Вот как? И ты молишься вместе с ней?
   Парень смущенно усмехнулся и покосился на дядю.
   -- Первый раз матушка молится перед ужином, когда я возвращаюсь из леса с коровами. Второй раз она читает молитвы в постели, я к тому времени уже сплю.
   -- Так, так, приятель!
   Последние слова были произнесены под сенью раскидистого бука, крона которого, точно церковный свод, прикрывала вход в лощину. Вечерняя заря давно погасла. Зависший в небе серпик молодого месяца источал тусклый серебристый свет, который, проникая через густую крону, придавал окружающему призрачный вид.
   Фридрих стал держаться поближе к дяде. Он задышал чаще, и глянувший в этот момент ему в лицо увидел бы крайне напряженную гримасу, выражавшую, однако, не столько страх, сколько до предела возбужденное воображение.
   Они шли довольно быстро. Привычный ко всякой дороге Симон шагал крепко и уверенно, Фридриха же шатало, словно он выбился из сил. Парню казалось, что все вокруг движется и деревья кружат хоровод в трепещущих лунных бликах. Он поминутно спотыкался о торчащие из земли узловатые корни, поскальзывался на сырых местах и несколько раз чуть не упал.
   Внезапно вокруг просветлело, они вышли на широкую поляну. Безжалостный топор порубщиков совсем недавно свирепствовал здесь: свежие пни высотой в несколько футов белели в ночном сумраке. Браконьеров явно кто-то спугнул: крону лежащего поперек тропинки роскошного бука не успели обрубить, и от ночного ветерка шелестели его еще свежие листья. Симон приостановился и осмотрел срубленное дерево.
   Немного дальше, в самом центре поляны, рос старый кряжистый дуб. Не теснимый соседними деревьями, он раздвинулся в ширину больше, чем в высоту. Трепещущие лунные блики, проникая через крону, высвечивали пустоты внутри исполинского ствола, которые долгие годы спасали дерево от порубки.
   При виде старого дуба Симон тронул парня за локоть.
   -- Знаешь, что это за дерево?
   Фридрих содрогнулся и крепко сжал запястье дяди. Руки парня были мертвенно холодны.
   -- Видишь, -- продолжал Симон. -- Здесь Франц и сосед Хюльсмейер нашли твоего отца. Пьяный, со свадьбы, он без исповеди и отпущения грехов попал дьяволу прямо в пасть.
   -- Дядя, дядя! -- задохнулся Фридрих.
   -- Что с тобой? -- удивленно воскликнул Симон. -- Ты не помрешь со страху, я надеюсь... Проклятье! Ты как клещами сжал мне руку. Отпусти, слышишь?
   Симон безуспешно попытался высвободиться.
   -- Твой отец был в общем добрым малым, -- взволнованно дыша, проговорил он. -- Господь не будет с ним слишком строг. Я любил его как брата.
   Фридрих, наконец, опомнился и разжал пальцы. Они молча миновали лес и вскоре вошли в соседнюю с Б*** деревню Бреде, скопление глинобитных хижин и нескольких домов побогаче из кирпича. В числе последних был и дом Симона Земмлера.
   На другой день вечером Маргрет больше часа сидела у порога в ожидании Фридриха. Это была первая в ее жизни ночь, когда она не слышала рядом сонного дыхания сына, и, вот, он все еще не возвращался. Маргарет сердилась и вместе с тем беспокоилась, хотя и знала, что для того и другого нет ни малейшей причины. Часы на колокольне пробили семь, с пастбищ гнали стадо; в отсутствие Фридриха Маргрет сама должна была встать и загнать коров в хлев. Когда она вернулась, ее сын уже стоял посреди плохо освещенной кухни и, нагнувшись, грел руки у очага. Красноватые отблески пламени делали тощее, боязливо вздрагивающее лицо отталкивающе некрасивым. Вошедшая Маргрет замерла на пороге, пораженная тем, как Фридрих мог измениться за день, проведенный вне дома.
   -- Фридрих, как дела у дяди?
   Парень у плиты пробормотал что-то невразумительное и придвинулся к огню.
   -- Фридрих, ты разучился говорить? Открывай же, будь добр, пошире рот! Ты знаешь, правым ухом я плохо слышу.
   Стоящий у плиты повысил голос, но так отчаянно запинался на каждом слове, что Маргрет снова ничего не поняла.
   -- Что говоришь ты? Привет от мастера Земмлера? Снова уходишь? Куда? Коровы уже дома. Проклятый мальчишка, я не могу понять твои бормотания! Стой, я взгляну, есть ли у тебя язык!
   Она шагнула к нему. Парень отчаянно округлил глаза, словно щенок, которого учат служить, со страху затопал ногами и спиной прижался к стене.
   Замерев, Маргрет в испуге приглядывалась. Юноша у плиты был явно меньше ростом, словно нарочно съежился, и его одежда показалась Маргрет незнакомой. Да нет, это был не ее сын! И тем не менее...
   -- Фридрих, Фридрих! -- громко позвала она.
   Хлопнула в соседней комнате дверца шкафа, и Фридрих вышел, держа в руке самодельную деревенскую скрипку: старый деревянный башмак с натянутыми истертыми струнами, самодельный смычок в другой руке парня был ничуть не лучше. К своему бедному потрепанному двойнику он шагнул с видом осознанного превосходства. Тогда только стала видна разница между двумя столь похожими юношами.
   -- Вот, Иоганнес! -- сказал Фридрих, протягивая инструмент с покровительственной миной. -- Скрипка, что я тебе обещал. Для меня с игрой на ней покончено, нужно зарабатывать деньги.
   Иоганнес робко взглянул на Маргрет, медленно протянул руку, крепко схватил скрипку и тут же, точно краденое, спрятал ее под полой своего бедняцкого сюртучка.
   Маргрет не мешала им. Ее мысли приняли иное, более серьезное направление, и она обеспокоенно переводила взгляд с одного юноши на другого. Иоганнес тем временем снова протянул руки к огню, и прежнее выражение тупого удовольствия появилось на его некрасивом лице. Лицо же Фридриха выражало эгоистическое, скорее от самолюбия, чем от доброты души идущее сочувствие. В глазах парня впервые со всей отчетливостью читалось то неукротимое честолюбие, что, в сочетании с высокомерием, впоследствии явится наиболее сильным мотивом большинства его поступков. Оклик матери отвлек Фридриха от новых для него, приятных переживаний.
   Маргарет снова сидела за прялкой.
   -- Фридрих, -- сказала она помедлив. -- Скажи-ка...
   И замолчала. Фридрих, не слыша продолжения, опять повернулся было к своему протеже.
   -- Нет, послушай...
   Помедлив, Маргарет тихо спросила:
   -- Что это за юноша? Как его зовут?
   Фридрих ответил так же тихо.
   -- Это свинопас дяди Симона. Он пришел с поручением к Хюльсмейеру. Дядя подарил мне пару башмаков и куртку, а этот помог мне их донести, за что я пообещал отдать скрипку. Он беден, как церковная мышь. Его зовут Иоганнес.
   -- Иоганнес? -- сказала Маргрет. -- И все?
   -- Что ты имеешь в виду?
   -- Как его фамилия?
   -- Фамилия? Никак. Или подожди... То есть, нет: Ничей. Иоганнес Ничей зовут его полностью. У него нет отца, -- добавил Фридрих еще тише.
   Маргрет поднялась и вышла в комнату. Вскоре она вернулась. Лицо ее было жестким и сумрачным.
   -- Так, Фридрих! -- сказала она. -- Пусть мальчик отправляется выполнять свое поручение. Иоганнес, ты что, прирос к нашей печке? Разве у тебя нет своего дома?
   Юноша вскочил с отчаянно перепуганной миной, так что скрипочка едва не полетела в огонь.
   -- Подожди, Иоганнес, -- сказал Фридрих гордо. -- Я дам тебе половину моего бутерброда. Для меня он слишком велик: матушка отрезает всегда целую краюху.
   -- К чему это? -- возразила Маргрет. -- Он же идет домой.
   -- Да, но покормлен там он не будет. Дядя Симон ужинает в семь часов.
   Маргрет повернулась к чужому юноше.
   -- Как же ты живешь? Разве никто не заботится о тебе?
   -- Никто, -- запинаясь, отвечал тот.
   -- Никто? -- повторила она. -- Хорошо, вот, возьми... Твое имя -- Ничей, и никому ты не нужен. Немыслимо! Однако теперь отправляйся к своим. Фридрих, не ходи с ним! Слышишь меня? Не надо, чтобы вас видели вместе в деревне.
   -- Я только принесу дров.
   Когда оба юноши вышли, Маргрет бросилась на стул и скорбно всплеснула руками. Лицо ее было бледно.
   -- Какой позор, Боже! -- простонала она. -- Симон, Симон! Как ты предстанешь перед Господом?
   Она сидела, плотно сжав губы и не замечая ничего вокруг. Вернувшийся Фридрих должен был дважды окликнуть ее.
   -- Что... что хочешь ты?
   -- Я принес деньги, -- сказал он, немного удивляясь и пугаясь.
   -- Деньги? Какие...
   Она пошевелилась, и мелкая монета, проскользнув между пальцев ее руки, со звоном покатилась по полу. Фридрих поднял ее.
   -- Это от дяди Симона за то, что я помог ему. Я могу теперь сам кое-что заработать
   -- Деньги от Симона? -- прошептала она едва слышно. -- Брось, выкинь их... Пойди, отдай бедным... Или нет, оставь: мы сами бедны... Кто знает, не придется ли просить милостыню...
   -- Я должен в понедельник снова к дяде, помочь с севом.
   -- Снова к нему? Нет, больше никогда!
   Она обеими руками с силой обняла сына.
   -- Или ладно?..
   Слезы вдруг потекли по ее впалым щекам.
   -- Иди, хорошо... Он мой единственный брат. И мало ли что говорят! Однако бойся Бога и не забывай ежедневных молитв.
   Маргарет прижалась щекой к стене и заплакала в голос. Она многое перенесла: тяжелую жизнь с мужем, еще более тяжелую его смерть, и обнищание, расплату по долгам, когда последний клочок пашни отходил кредитору и плуг возле дома отныне превращался в бесполезный хлам. Однако никогда прежде не было ей так горько и больно. Проплакав весь вечер и не сомкнув глаз ночью, Маргарет, в конце концов, сказала себе, что Симон не может быть таким безбожником: мальчик не от него и внешнее сходство еще ничего не доказывает. Разве сама она сорок лет назад не похоронила умершую в младенчестве сестру, как две капли воды похожую на проезжего торговца пряжей? Люди чему только не верят.
   С того дня Фридрих стал появляться дома все реже. Казалось, Симон все тепло человеческих чувств, на которое только был способен, обратил на племянника. Явно нуждаясь в постоянном присутствии юноши, он не медлил послать за ним, когда домашние дела задерживали Фридриха возле матери. И парня как подменили: мечтательная задумчивость слетела с него, походка сделалась твердой. Он начал следить за внешностью, и вскоре о нем заговорили как о красавце и умнице.
   Симон не мог жить, не составляя в голове какого-нибудь очередного проекта. В то время он подрядился строить дорогу, и Фридрих стал правой рукой дяди, быстро выдвинувшись в число лучших работников. Физическая сила юноши еще не достигла полного развития, однако не каждый мог потягаться с ним в выносливости и работоспособности. И если Маргрет прежде только любила сына, боялась и молилась за него, то теперь она начала понемногу гордиться им и даже чувствовать к нему своего рода почтение. На глазах Фридрих развивался в молодого мужчину, не требуя ни участия, ни советов жизненного опыта, который Маргрет, как и большинство пожилых людей, считала бесценным и не представляла себе врожденных способностей, что могли бы его заменить.
   В восемнадцать лет Фридрих прочно утвердился во мнении деревенской молодежи, выиграв пари, по которому он пронес на плечах убитого кабана больше двух миль без отдыха. Впрочем, гордость за сына была для Маргрет едва ли ни единственным светлым и утешительным чувством, несмотря на внешнее благополучие. По мере роста своей славы Фридрих все больше тратился на внешность и все труднее мирился с тем, что недостаток денег вынуждает его признавать первенство кого-то другого в деревне. Все свои силы парень обращал на заработок, необходимый же труд по дому был для него излишне обременителен. Фридрих приложил немало усилий, чтобы снова выхлопотать себе должность деревенского пастуха, для которой он уже не совсем соответствовал по возрасту, кулаками заставив замолчать насмешников. Все, в конце концов, привыкли видеть Фридриха попеременно то расфранченным и веселым, признанным деревенским щеголем во главе молодежи, то в пастушеских лохмотьях мечтательно плетущимся за коровами в лес, часами лежащим где-нибудь на поляне и бездумно сдирающим мох со стволов.
   Как раз в это время сладкий сон законов был потревожен объявившейся бандой лесных порубщиков, которые хитростью и наглостью своих действий далеко превзошли своих предшественников. Обыкновенно вожак стаи заметен сразу; здесь же, несмотря на всю бдительность, никак не удавалось не то что изловить, но хотя бы предположить, кто мог этим заниматься. Банду прозвали голубыми кителями за то, что их видели в одежде только голубого цвета, и эта особенность, пожалуй, более всего затрудняла поиски, потому что спешно прибывавшие на место порубки лесничие вместо какой-нибудь характерной приметы успевали заметить только исчезающие в чаще голубые пятна. Подобно саранче, голубые кители за ночь опустошали целые массивы, валили и вывозили ценнейший лес, оставляя после себя щепки и груды срубленных веток. И то обстоятельство, что следы тележных колес никогда не вели к населенным пунктам, но всегда только к реке, убеждало: банда действовала при прямом соучастии лесоторговцев и владельцев речных судов. Ловкость и смекалка их осведомителей поражала; лесничие могли неделями понапрасну прочесывать массив за массивом -- в первую же ночь, равно пасмурную или лунную, когда служители закона позволяли себе отдохнуть, случалась порубка. Удивляло также, что население окрестных деревень не больше самих лесничих знало о голубых кителях, и казалось в высшей степени заинтригованным происходящим. Никого нельзя было подозревать со стопроцентной уверенностью; напротив, обстоятельства указывали на непричастность некоторых общин к таинственной банде. В их числе была издавна считавшаяся самой воровской Б***: случаю было угодно, чтобы во время одной из самых опустошительных порубок почти все население Б*** видели в отдаленной деревне на свадьбе.
   Между тем вред лесу наносился огромнейший, поэтому были предприняты исключительные меры безопасности: введено круглосуточное патрулирование, батраки и слуги баронского замка обеспечены ружьями и отданы в распоряжение лесничих. Результат, однако, был равен нулю, и нередко голубые кители опустошали именно ту часть леса, которую только что оставил патруль. Нелепое противостояние длилось уже больше года; лесничие и голубые кители, голубые кители и лесничие, подобно солнцу и луне, сменяли друг друга, но никак не могли встретиться.
   Так продолжалось вплоть до лета 1756 года.
   Июльской ночью в четвертом часу месяц высоко висит в небе, однако его блеск уже начал тускнеть, и на востоке, окаймляя горизонт, проступила тонкая сияющая полоска, точно золотая арка над узкой лощиной Бредерхольца. Фридрих, по своему обыкновению, лежал в траве и перочинным ножом стругал узловатый ивовый сучок, стараясь придать ему сходство с раненым оленем. Парень выглядел переутомленным, зевал и в изнеможении поминутно ронял голову, однако усилием воли встряхивался и взглядом, более затуманенным, чем предрассветный горизонт, скользил поверх кустов и бурелома в сторону почти заросшего входа в ущелье. Пару раз его глаза оживали, странно и несколько стеклянно блестя, однако Фридрих тут же щурил их, сладко зевал и потягивался, как это положено ленивому пастуху. Его собака лежала неподалеку возле коров, которые, не боясь закона об охране леса и поедая вместе с травой буковый подрост, поминутно шумно фыркали в холодном предутреннем воздухе. В лесу каждые пять-десять минут раздавался глухой и долгий, весьма отдаленный треск, которому отвечало раскатистое горное эхо. Казалось, Фридрих не обращал на это внимания. Только иногда, когда трещало уж слишком громко и долго, он поднимал голову и медленно оглядывал лесные тропинки, что сходились в лощине.
   Как раз начало заметно светать. Птицы тихо защебетали, в сумеречной низине обильно выпала роса. Фридрих, бросив строгать сучок, вытянулся и, сложив руки под головой, тихо любовался занимавшимся рассветом. Внезапно он приподнялся, и на его лице словно мелькнул отблеск молнии. Он несколько секунд, не отрываясь, слушал, замерев, подобно почуявшей дичь охотничьей собаке. Вдруг он сунул два пальца в рот и свистнул пронзительно и долго.
   -- Фидель, ты, грязная глухая псина!
   С силой пущенный камень попал ему в бок. Перепуганный спросонья, пес куснул пару раз наугад вокруг себя, затем, скуля и с поджатым хвостом, подполз к хозяину. Тем временем ветки ближнего кустарника беззвучно раздвинулись, и на поляну вышел человек в зеленой егерской куртке и серебряной гербовой бляхой на рукаве, держа наготове заряженное ружье. Он быстро оглядел лощину, затем особо пристально лежащего в траве пастуха, сделал несколько шагов вперед и махнул рукой: тогда из-за кустов вышли еще семь или восемь мужчин, все в зеленой форме лесничих, охотничьи ножи за поясами и заряженные ружья в руках.
   -- Фридрих, что это было? -- спросил тот, что появился первым.
   -- Чтоб этот плут сдох на месте! Когда-нибудь коровы объедят мне уши, пока он будет спать.
   -- Каналья нас заметил, -- сказал другой лесничий.
   -- Утром поплывешь с камнем на шее, -- продолжал Фридрих, пиная собаку.
   -- Не притворяйся идиотом! Ты знаешь, кто я такой и что имею в виду!
   Взгляд, сопроводивший эти слова, произвел нужное действие.
   -- Но господин Брандис... Подумайте о моей матери!
   -- Я думаю. Ты ничего не слышал в лесу?
   -- В лесу? -- Юноша бросил быстрый взгляд на лесничего. -- Ваших лесорубов, больше ничего.
   -- Моих лесорубов! -- И без того смуглое лицо Брандиса стало темно-коричневым. -- Сколько их и где они находятся?
   -- Там, куда вы их направили. Мне откуда знать?
   Брандис повернулся к своим помощникам:
   -- Идите вперед, я догоню.
   Когда те скрылись в чаще, старший лесничий подошел к юноше вплотную:
   -- Фридрих, -- сказал Брандис, сдерживая гнев. -- Мое терпение на пределе. Мне проще избить тебя как шелудивого пса, иного обращения ты не заслуживаешь. Два оборванца, которым не принадлежит даже черепица на крыше дома, где вы живете! Даст Бог, скоро оба пойдете нищенствовать. Только имейте в виду: ни ты, ни твоя старая ведьма-мать у моей двери не получите даже гнилой корки!
   Фридрих судорожно схватил увесистый сук. Он мертвенно побледнел, его глаза, точно два кристалла, сверкнули испепеляюще. Но это был только один миг. Через секунду парень снова лениво и сонно смотрел в землю.
   -- Господин лесничий, -- сказал он почти мягко. -- Того, что будет, не можете знать наперед ни вы, ни я, -- только Господь Бог. Так что разумнее об этом забыть. Какой мне резон скрывать что-то от вас? Если лесорубы не ваши, то это -- голубые кители, потому что со стороны деревни никто не проезжал в лес. Дорога здесь рядом. У них четыре подводы: я их не видел, но слышал, как они катили по ущелью.
   Он запнулся на мгновение.
   -- Разве я срубил хоть одно дерево на вашем участке? -- увереннее продолжал Фридрих. -- Вообще где-нибудь? Можете вы про меня такое сказать?
   Смущенное бормотание было всем ответом Брандиса, который, как многие прямые и ограниченные люди, легко раскаивался в сказанных словах. Развернувшись, он пошел к кустам.
   -- Господин лесничий! -- крикнул ему вслед Фридрих. -- Если вы идете к своим, то они прошли вон там, мимо бука.
   -- Мимо бука? -- засомневался Брандис. -- Разве они не повернули к Мастергрунде?..
   -- Я же говорю вам. Длинный Генрих еще зацепился ружьем за ту кривую ветку!
   Лесничий направился указанной дорогой. Фридрих, стоя по-прежнему, смотрел, как тот, поминутно скользя, взбирается по узкой лесной тропинке с привычной осмотрительностью лисы, лезущей в курятник. Вот закачалась задетая ветка, другая. Очертания фигуры скрылись за деревьями, и только серебряная пуговица егерской куртки блеснула через листву в последний раз. Постепенно выражение надменной холодности на лице юноши сменилось оживленным беспокойством. Раскаивался ли он, не сказав лесничему всего, что знал? Фридрих в нерешительности сделал несколько шагов и снова замер.
   -- Слишком поздно, -- сказал парень вполголоса и взялся за шляпу.
   Тихое поскрипывание раздалось в кустах, не далее чем в двадцати шагах. Фридрих прислушался. Это был лесничий, возившийся с замком своего ружья.
   -- Нет! -- подытожил юноша решительно, подхватил свои пожитки и спешно стал собирать стадо, чтобы гнать его в деревню.
   В тот же день около одиннадцати часов утра фрау Маргрет заваривала у плиты чай. Фридрих, вернувшись из ночного, пожаловался на головную боль и сразу лег. Уступив озабоченным расспросам матери, он пересказал свой тяжелый разговор с лесничим, утаив лишь некоторые детали. Маргрет, нахмурившись, смотрела на закипающую воду. Ей было не впервой выслушивать жалобы сына, однако сегодня он выглядел совершенно выбитым из колеи. Или он серьезно простудился в лесу? Маргрет вздохнула; полено, взятое было, чтобы подложить в очаг, выскользнуло у нее из рук.
   -- Матушка! -- позвал Фридрих из комнаты.
   -- Чего тебе?
   -- Что это был за выстрел?
   -- Какой выстрел? О чем ты?
   -- Значит, это стреляет в моей голове, -- вздохнул он.
   Зашедшую поболтать соседку Маргрет слушала безучастно и рада была, когда та, наконец, ушла.
   -- Матушка! -- снова позвал Фридрих.
   Маргрет заглянула к нему.
   -- Что рассказала тебе фрау Хюльсмейер?
   -- Ах, ничего: сплетни!
   Обеспокоенный Фридрих приподнялся и сел на кровати.
   -- О Гретхен Зиммерс, -- сообщила, наконец, Маргрет. -- Старая история, в которой нет ни слова правды.
   Фридрих снова лег.
   -- Я попробую уснуть.
   Маргрет села прясть у очага; мысли у нее текли безрадостно. Она прислушалась, как на церковной колокольне пробило половину двенадцатого. В этот момент хлопнула входная дверь, и судебный писарь Капп вошел в дом.
   -- Добрый день, фрау Мергель, -- сказал он. -- Не дадите ли глоток молока? Я как раз иду из М***.
   Взяв в руки кружку, писарь спросил:
   -- А где же Фридрих?
   Маргрет как раз ставила на стол тарелку и не услышала вопроса. Капп не спеша, короткими глотками пил молоко.
   -- Знаете, -- сказал он. -- Голубые кители сегодня ночью вырубили целый массив в Мастергрунде, чисто, как моя ладонь.
   -- Ох ты, милостивый Бог, -- отозвалась она равнодушно.
   -- Бессовестные вредители! -- негодующе продолжал писарь. -- Они хоть бы щадили молодой лес! Нет, рубят дубки толщиной с руку, из которых даже весла не вырезать. Как будто губить лес им так же приятно, как воровать его.
   -- Да, какая жалость, -- вздохнула Маргрет.
   Писарь поставил на стол пустую кружку, но не спешил уходить. Явно что-то еще было у него на уме.
   --Про Брандиса вы тоже ничего не слышали? -- спросил он внезапно.
   -- Нет. К нам он не ходит...
   -- И не знаете, что с ним случилось?
   -- Что же? -- заволновалась Маргрет.
   -- Его убили.
   -- Убили! -- воскликнула она. -- Как? Боже! Он же проходил здесь сегодня утром, живой и здоровый, с ружьем за плечами!
   -- Его убили, -- повторил писарь, пристально следя за нею. -- Голубые кители. Полчаса назад тело привезли в деревню.
   Маргрет всплеснула руками.
   -- Боже милостивый, не будь с ним слишком строг! Он не ведал, что творил!
   -- С ним? -- удивился судебный писарь. -- С проклятым убийцей, вы имеете в виду?
   Услышав из соседней комнаты тяжкий стон, Маргрет поспешно распахнула дверь. Фридрих, закрыв лицо руками, сидел на постели и стонал так, словно его раздирали раскаленными крючьями.
   -- Фридрих, что с тобой? -- сказала Маргрет.
   -- О, мое тело, моя голова!
   -- Что с ним стряслось? -- спросил вошедший следом Капп.
   -- Бог его знает! -- пожала плечами Маргрет. -- Вернулся домой около четырех утра, почувствовал себя плохо. Фридрих... Фридрих, может, позвать доктора?
   -- Нет, нет! -- с усилием произнес он. -- Это пройдет. Это только колики...
   Он снова лег. Его лицо судорожно передернулось от боли, на щеках выступил румянец.
   -- Идите, -- выговорил он вяло. -- Я посплю, мне полегчает.
   -- Фрау Мергель! -- сказал, не трогаясь с места, судебный писарь. -- Вы уверены, что Фридрих в четыре часа вернулся домой и больше никуда не выходил?
   Взгляд Маргарет остановился.
   -- Спросите любого мальчишку. А выйти куда-нибудь?.. Видит Бог, все могло быть!
   -- Он вам ничего не говорил про Брандиса?
   -- Боже мой, да! Они поругались в лесу. Негодяй лесничий попрекал нас нашей бедностью! О Боже, он же умер... Уходите! -- заключила она решительно. -- Вы что, явились оскорблять честных людей? Уходите!
   Отвернувшись, она подождала, пока писарь, потоптавшись, вышел.
   -- Ты слышал? -- повернулась Маргрет к своему сыну. -- Какой ужас! Без исповеди и прощения грехов!
   -- Матушка, матушка! Ради Бога, дайте мне спать! Я больше не могу...
   В этот момент Иоганнес Ничей вошел в комнату: длинный, тонкий, как жердь, оборванный и робкий -- в точности, каким мы видели его пять лет назад. Его лицо было бледнее обычного.
   -- Фридрих, -- запинаясь, сказал он. -- Дядя зовет... работа для тебя. Только надо идти немедленно!
   Фридрих отвернулся к стене.
   -- Я не пойду, -- отвечал он грубо. -- Я болен.
   -- Однако ты должен! -- задохнулся Иоганнес. -- Он сказал, чтобы я привел тебя хоть силой.
   Фридрих насмешливо засмеялся:
   -- Хотел бы я на это посмотреть!
   -- Оставь его в покое! -- вмешалась Маргрет. -- Ты же видишь, что с ним! Он не может идти.
   Она вышла на двор. Когда через минуту она возвратилась, ее сын был уже полностью одет.
   -- Что это, куда ты собрался? -- воскликнула Маргрет. -- Ты никуда пойдешь!
   -- Будь что будет!.. -- отвечал Фридрих уже из-за двери.
   -- Ах, Господи! -- вздохнула мать, опускаясь на стул возле очага. -- Дети маленькими топчут нам колени, а когда подрастут -- сердце.
   По факту убийства состоялось судебное расследование. Обстоятельства дела были ясны и однозначно указывали на голубых кителей. Однако доказательства отсутствовали, поэтому, строго говоря, виновность неведомых порубщиков была не более чем предположение. Только одна ниточка, казалось, обещала до чего-нибудь довести, однако с самого начала от нее не ждали многого.
   Поскольку барон-землевладелец был в отъезде, судебный писарь Капп сам вел следствие. Он сидел за столом, вокруг толпились крестьяне, частью просто любопытствующие, частью такие, от которых, при недостатке собственно свидетелей, надеялись получить какие-то сведения. Кроме того, на допрос были вызваны пастухи, что в ночь преступления находились в лесу, и батраки с ближних полей. Все стояли, сунув руки в карманы, и всем своим видом показывали, что не желают ни во что вмешиваться. Восемь лесничих были допрошены первыми. Согласно их полностью совпадавшим показаниям Брандис вызвал их к десяти вечера для кругового патрулирования; ему было кое-что известно о намерениях голубых кителей, однако про это Брандис выразился весьма неопределенно. В два часа ночи они обнаружили свежую порубку, что старшего лесничего очень рассердило; в лесу в это время было тихо. Около четырех утра Брандис сказал: "Так, отправляемся по домам. Нас обманули". Однако когда они обогнули Бремерберг и ветер подул с другой стороны, стали слышны удары топора в Мастергрунде, и по спешности, с которой валили деревья, заключили, что это голубые кители. Посовещавшись, разумно ли атаковать банду такой малой силой, они, однако, ничего не решили. Последовала сцена с Фридрихом. Поскольку, отсылая их, Брандис не дал никаких указаний, они направились в сторону порубки, заметив через какое-то время, что удары топора стихли. До Мастергрунде было еще довольно далеко; они остановились, чтобы подождать старшего лесничего, однако тот все не являлся. Подождав минут десять, они двинулись дальше и вышли на место опустошения. Здесь все было уже кончено, ни одного постороннего звука в лесу. Двадцать деревьев было повалено браконьерами, из них восемь стволов великолепного строевого леса брошено, остальные вывезены. Было непонятно, как такое удалось сделать практически вручную: следы тележных колес отсутствовали. Земля в той части леса была совершенно суха и покрыта толстым слоем прелой хвои, поэтому не обнаружилось ни одного четкого отпечатка ноги, хотя грунт на месте порубки был крепко истоптан. Лесничие решили, что чем дальше ждать Брандиса, лучше поскорее прочесать лес: может быть, порубщики ушли недалеко. Однако уже на опушке Мастергрунде один из них зацепился за ветку и, оглянувшись, заметил, как что-то блеснуло в кустах ежевики. Это была пряжка на поясе Брандиса. Старший лесничий лежал, вытянувшись во весь рост; правая рука крепко сжимала ружье, голова была размозжена топором.
   Затем были допрошены крестьяне, которые, однако, не сообщили ничего вразумительного. Одни говорили, в четыре утра были еще дома, другие -- что находились совсем в другом месте. Никто ничего не видел. Что было делать? Немыслимо было подозревать каждого из них, приходилось удовлетвориться их алиби и уверениями в непричастности.
   Последним на допрос был вызван Фридрих. С виду он особенно не волновался и вел себя совсем не дерзко. Допрос длился долго, и вопросы ставились не без коварства. Фридрих отвечал на все открыто и уверенно, пересказал ссору со старшим лесничим довольно близко к правде, умолчав только последние фразы. Его алиби на момент убийства легко подтверждалось: тело было найдено на выходе из Мастергрунде, расположенного в сорока минутах ходьбы от ущелья, где Брандис в четыре утра разговаривал с Фридрихом, и уже через десять минут парень со стадом входил в деревню, каждый из присутствующих это видел и усердно подтверждал.
   Судебный писарь хмурился, пряча растерянность. Внезапно он сунул руку под стол и выхватил нечто, блеснувшее перед самым лицом Фридриха.
   -- А вот это, по-твоему, чье?
   Парень в испуге отскочил.
   -- Милостивый Иисус! Я уж думал, вы собрались зарубить меня!
   Капп держал в руке большой топор для рубки леса. Взгляд Фридриха, рассеянно скользнув, казалось, чуть задержался на небольшой застарелой щербине в рукояти.
   -- Этого я не знаю, -- не колеблясь, отвечал Фридрих.
   Это был тот самый топор, который нашли торчащим в голове старшего лесничего.
   -- Рассмотри его хорошенько, -- предложил судебный писарь.
   Фридрих, не споря, взял топор и осмотрел его со всех сторон.
   -- Топор как топор, -- сказал он, равнодушно кладя орудие убийства на стол.
   Ржавое пятно крови темнело на блестящей стали лезвия. При виде этого пятна, казалось, Фридрих содрогнулся, однако повторил еще раз тоном, не допускающим возражений:
   -- Я не знаю, чей это топор.
   Судебный приступ вздохнул. Он больше не знал, что еще можно в данной ситуации спросить или сделать. Ничего не оставалось, как закончить допрос.
   Тех, кто, возможно, с нетерпением ждет развязки этой истории, считаю своим долгом предупредить, что убийца лесничего так и не был найден, хотя у полиции не было недостатка в усердии и описанному выше допросу последовали другие. Казалось, вызванное происшествием всеобщее возмущение и последовавшие строгие меры лишили голубых кителей прежней их смелости: дерзкие порубщики исчезли, словно их и не было. Впоследствии удалось поймать многих браконьеров, однако причислять их к пресловутой банде не было никаких оснований. Топор, лишивший жизни Брандиса, еще лет двадцать после убийства хранился в судебном архиве, и не исключено, что он лежит там до сих пор со своими пятнами то ли запекшейся крови, то ли ржавчины. Излагая историю, вымышленную целиком, конечно, было бы несправедливо и жестоко обманывать любопытство ждущего развязки читателя. Наша же повесть в точности описывает то, что произошло в действительности, поэтому здесь невозможно отнять или прибавить хотя бы слово.
   В следующее воскресенье Фридрих, собираясь пойти на исповедь, проснулся затемно. Был праздник, Вознесение Девы Марии, и все приходские священники уже до рассвета находились в исповедальне. Не зажигая света, Фридрих оделся бесшумно, как только мог, и выбрался из тесного закутка, что Симон определил ему в своем доме. Где-то на кухне лежал молитвенник: Фридрих надеялся в темноте найти его. Однако, пошарив на привычном месте, парень ничего не обнаружил. Он оглянулся вокруг, удивляясь, что бы это значило, и вздрогнул: дядя стоял в дверях. Тощая фигура в ночной рубашке, нечесаные и спутанные волосы спросонья, бледное в лунном свете лицо, -- вид у старика был жуткий. "Уж не страдает ли он сомнамбулизмом?" -- замерев, подумал Фридрих.
   -- Ты куда? -- шепотом спросил Симон.
   -- Это вы? Я собрался на исповедь.
   -- Я так и понял. Иди с Богом и исповедуйся, как подобает христианину.
   -- Хорошо, дядя, -- сказал Фридрих.
   -- И помни десять заповедей: ты не должен свидетельствовать против ближнего...
   -- Лжесвидетельствовать!
   -- Нет, совсем свидетельствовать, -- возразил Симон. -- Ты плохо подготовился. Кто на исповеди обвинит своего ближнего, недостоин принятия святых таинств.
   Оба помолчали.
   -- Дядя, как вы дошли до такого? -- первым заговорил Фридрих. -- Ваша совесть не чиста, вы меня обманули.
   -- Я? Вот как!
   -- Где ваш топор?
   -- Мой топор? В чулане.
   -- Да, вы сделали к нему новое топорище. А куда делось старое?
   -- Поищи в дровяном сарае. Иди! -- воскликнул Симон с презрением. -- Я думал, ты мужчина, а ты -- старуха, которая кричит "Пожар!", когда задымится ее печной горшок. Смотри! Если я о смерти Брандиса знаю больше, чем этот дверной косяк, не бывать мне в раю! Я к тому времени давно уже был дома... -- добавил он тише.
   Фридрих не знал, верить ему или нет. Он дорого бы дал, чтобы увидеть лицо дяди. Однако небо как раз затянули облака, и луна скрылась.
   -- Я тяжело виноват, -- вздохнул Фридрих. -- Я послал его не той дорогой. Хотя... этого я не имел в виду. Нет, точно нет! Дядя, из-за вас моя совесть не чиста.
   -- Так иди и исповедуйся! -- прошептал Симон дрожащим голосом. -- Обесчести святое таинство доносом. Добьешься того, что нам пришлют шпиона на шею. Уж он-то, если сразу не разузнает всего, придумает, как вырвать у нас изо рта кусок хлеба. Иди!
   Послышался шорох. Фридрих стоял в нерешительности. Наконец, облака разошлись, и выглянувшая луна осветила ведущий в кухню дверной проем: там никого не было. В то утро Фридрих не пошел на исповедь.
   Он, к сожалению, слишком скоро забыл впечатление, произведенное этим разговором. Несомненно, Симон направлял племянника по тому же пути, которым в течение стольких лет шел сам, тем более что врожденный характер Фридриха весьма облегчал эту задачу: парню были свойственны легкомыслие, вспыльчивость и, прежде всего, безграничное высокомерие, проявлений которого он не всегда стеснялся и предпочитал правдоподобную, но красивую ложь постыдной голой правде. Фридриху не было чуждо благородство, но он менее страшился невидимого постороннему внутреннего ущерба душе, чем бросающегося в глаза изъяна своей внешности. Достаточно сказать, что пока он щеголял и рисовался в деревне, мать дома терпела нужду.
   Несчастный поворот в характере Фридриха произошел не за один день. Замечали, что Маргрет с каждым годом становилась все тише и ко всему безразличней, и прежде знавшие ее несказанно удивлялись этому. Теперь она выглядела робкой, забитой, часто даже была неопрятна, и многие говорили, что с головой у нее не все в порядке. Зато Фридрих, не пропускавший ни одного деревенского праздника, тем более был у всех на виду.
   Весьма утонченному чувству чести юноши не было безразлично тайное осуждение его поведения многими. Однако он всегда был готов не столько даже пойти наперекор общественному мнению, сколько умел направить его в желаемое русло.
   Внешне Фридрих был опрятен, трезв, даже как бы чистосердечен, на деле, однако ж, хитер, хвастлив и часто груб. Мало кому желавший доставить радость, -- и своей матери менее всего, -- Фридрих, тем не менее, внушающей страх смелостью и еще более коварством добился признания своего известного превосходства в деревне, -- быть может, именно вследствие того, что по-настоящему никто толком не знал, что он за человек и на что способен в крайности. Только один из деревенской молодежи, Вильм Хюльсмейер, сознавая свою физическую силу и богатство семьи, ставил это превосходство под сомнение. И поскольку Вильм был ловчее в речах и всякую колкость умел обратить в шутку, он был единственным, кого Фридрих явно избегал.

____________________

  
   Прошло четыре года. Стоял октябрь. Мягкая осень 1760 года, наполнив до краев амбары и погреба по всей Германии, не обошла своей щедростью и наш клочок земли. Великое множество пьяных шаталось по улицам, больше прежнего ссорились и дрались из-за пустяков. Везде веселились. Пришла пора пресловутых голубых понедельников, когда веселье, начатое вечером в пятницу, затягивалось до начала следующей недели.
   Обладатели нескольких лишних талеров хотели и женщину к ним, чтобы сегодня было с кем от пуза есть, а завтра голодать. Свадьбы игрались одна богаче другой: это значило, что свадебный оркестр состоял не из одной только расстроенной скрипки и угощение -- не единственного стакана шнапса, который приглашенные сами приносили с собой. В такие дни спозаранку все были на ногах. Проветриваемые на заборах праздничные одежды делали Б*** похожей на лавку старьевщика: ожидалось много народа из соседних деревень, и каждый хотел поддержать честь родного уголка.
   В семь часов вечера веселье было в полном разгаре. Ликование и смех слышались со всех сторон, низкие комнаты до удушения были забиты пестро разодетыми гостями, подобно хлеву при скотобойне, в который затолкали слишком большое стадо. На гумне танцевали: это означало, что каждый, кому в общей толкучке удавалось отвоевать два квадратных фута свободного пространства, подпрыгивал, крутился и топтался на месте, пытаясь возгласами и гримасами заменить то, чего не хватало в движениях. Первую скрипку великолепного свадебного оркестра играла знаменитая заезжая артистка (партию второй, а так же большого трехструнного контрабаса подыгрывали ad libitum все желающие). Шнапс и кофе были в избытке, все гости давно промокли от пота, -- словом, праздник удался.
   Фридрих красовался, как петух, в новом небесно-голубом сюртуке, подтверждая свою славу первого щеголя на деревне. Когда на праздник с семьей приехал господин барон, землевладелец, Фридрих сидел как раз за контрабасом и с большим достоинством извлекал громкие звуки из самой низкой струны.
   -- Иоганнес! -- позвал он повелительно.
   Его протеже тут же выступил из толпы танцующих, где вместе со всеми пытался поднимать свои негнущиеся ноги и даже иногда крикнуть.
   Фридрих передал ему смычок и перешел к танцующим.
   -- Так, веселей, музыканты! Играйте Паппен ван Иштруп.
   Популярный танец зазвучал. Фридрих, выйдя на круг, сделал несколько высоких прыжков: его белокурые локоны на целый фут взлетали над головами танцующих, напоминая щуку, играющую в воде. Громко и восторженно вскрикнули девушки, коровы замычали и забеспокоились за гумном. Фридрих в ответ только гордо встряхнул головой.
   -- Вот так! -- сказал он, мокрый от пота подходя к столу с напитками. -- Да славятся высокочтимые господа, все высокородные принцы и принцессы, а кто сейчас с нами не выпьет, получит по ушам так, что в голове у него запоют ангелы!
   Громкий виват ответил галантному тосту. Фридрих поклонился.
   -- Не в обиду будь сказано, высокочтимый господин барон. Мы только неученые крестьяне!
   В этот момент послышалась громкая возня с другого конца гумна: топот, крики, возгласы, смех -- все вперемешку.
   -- Масленый вор, масленый вор! -- закричали в толпе.
   Вперед был вытолкнут Иоганнес Ничей. Вобрав голову в плечи, он изо всех сил пробирался к выходу.
   -- Что это? Что такое с нашим Иоганнесом? -- величественно воскликнул Фридрих.
   -- А вот посмотрите сами! -- прохрипела, подходя, старуха в кухонном фартуке и грязной тряпкой в руке.
   Это был несмываемый позор! Бедняга Иоганнес, которого дома кормили впроголодь, решил запастись угощением впрок и украдкой завернул прямо в носовой платок с полфунта сливочного масла, спрятал его в карман и, не думая ни о чем, встал возле пышущей жаром кухонной плиты. Через какое-то время масло, пропитав карманы, потекло по полам сюртука.
   Последовала всеобщая суматоха. Девушки, чтобы не испортить платье, теснились подальше от него. Из жалости, равно как и из осторожности, Иоганнеса поскорее подталкивали к выходу. Однако тут Фридрих выступил вперед.
   -- Шелудивый пес! -- громко крикнул он.
   Несколько крепких затрещин были приняты с покорностью и терпением. Дав провинившемуся щедрого пинка, Фридрих вытолкал его за ворота.
   Парень сам как побитый возвратился к танцующим. Его достоинству был нанесен непоправимый ущерб, глумливый смех явственно звучал в ушах. Он попытался ликующим вскриком восстановить атмосферу праздника, но это не имело успеха. решил Оставалось снова укрыться за контрабасом, однако напоследок Фридрих не мог удержаться от эффектного номера и вытащил из кармана серебряные часы, немалая роскошь по тем временам.
   -- Скоро десять, -- громко объявил он. -- Теперь очередь менуэта для невесты! Я сам хочу подыграть.
   -- Шикарные часы! -- воскликнул один из гостей, придвигаясь с почтительным любопытством.
   -- Во сколько они тебе обошлись? -- с вызовом спросил Вильм Хюльсмейер.
   -- Хочешь заплатить вместо меня? -- огрызнулся Фридрих.
   -- А сам-то ты расплатился за них?
   Фридрих бросил гордый взгляд и молча взял смычок
   -- Ну-ну, -- сказал Хюльсмейер. -- Это мы уже проходили. Франц Эбель тоже хвастался дорогими часами, пока не пришел еврей Аарон и не забрал их у него обратно.
   Фридрих, не отвечая, с достоинством кивнул первой скрипке, и начался танец.
   Господин барон с семьей между тем вошел в дом, где в это время новобрачной в знак ее нового статуса накладывали на лоб белую повязку. Молодая плакала не только по обычаю: она выходила замуж за хмурого пожилого крестьянина, в обширном, но запущенном хозяйстве которого придется работать не покладая рук, а кроме того, еще любить и ублажать своего супруга. Новобрачный стоял здесь же, в комнате, очень мало похожий на жениха из Песни песней, что "в покой входит точно утреннее солнце".
   -- Довольно хлюпать! -- повторял он с досадой. -- Этот брак -- для меня расстройство, а для тебя -- счастье!
   Новобрачная смотрела покорно и, казалось, готова была с ним согласиться.
   Когда перевязь была готова, молодая женщина, по обычаю, выпила бокал вина в честь супруга. Кто-то из молодежи, заходя со стороны, смотрел, правильно ли сидит повязка. Все перешли обратно на гумно, где без конца раздавались смех и возгласы веселья.
   Фридриха там уже не было: в тот вечер он был окончательно опозорен. Еврей Аарон, мясник из ближайшего городка и по случаю торговавший всяким мелким товаром, внезапно объявился на празднике и после короткого, но не удовлетворившего его разговора громко потребовал с Фридриха десять талеров за часы, проданные еще на Пасху. Аарон следовал за ним по пятам, все время крича:
   -- О горе! Почему я не послушался разумных людей! Разве меня не предупреждали сотни раз, что все вы носите свое добро на теле, а дома в шкафу нет даже куска хлеба!
   Гумно дрожало от смеха; многие проталкивались следом во двор.
   -- Хватайте еврея! Взвесим, кто тяжелее, он или свинья! -- кричали одни.
   Другие были серьезны.
   -- Гляньте-ка, Фридрих побледнел как полотно! -- крикнула какая-то старуха.
   Гости спешно расступились, пропуская выезжавший со двора экипаж землевладельца.
   На обратном пути господин барон фон С*** молча и без интереса смотрел в окно кареты. На душе было нехорошо, как всякий раз, когда из желания быть близким к народу он посещал подобные праздники.
   Внезапно барон встрепенулся.
   -- О! Это что за личности?
   Господин фон С*** указал на два темных силуэта, бежавших, словно страусы, впереди экипажа. Силуэты свернули к замку и скрылись в его воротах.
   -- Две заблудшие овцы из собственного хлева, -- вздохнув, констатировал господин барон.
   Когда экипаж въехал во двор, весь персонал замка толпился в вестибюле вокруг тех двоих. Бледные, едва дыша от быстрого бега, они в изнеможении сидели на пороге и рассказывали, что по пути с праздника через Бредерхольц на них напал дух старого Мергеля. Сначала где-то высоко зашумело и затрещало, затем послышался частый стук палок и дикий, леденящий душу вопль: "О горе! Моя бедная душа!" Один видел, как точно пылающие угли сверкнули из ветвей глаза. Тогда оба побежали, что было сил.
   -- Вздор! -- с досадой сказал господин барон, проходя в свою комнату.
   На следующее утро пересох большой фонтан в замковом парке. При осмотре обнаружилось, что кто-то забил трубу. Без сомнения, это было сделано для того, чтобы добыть скелет лошади, много лет назад утонувшей в фонтане. Лошадиный череп издавна считался верным средством от колдовства и привидений.
   -- Хм, -- досадовал господин барон. -- Чего не стащат шельмы, испортят дураки.
   Через три дня в тех лесистых краях разразилась буря с грозой и штормовым ветром. Была полночь, однако в замке никто не спал. Господин барон стоял у окна и с тревогой всматривался в темноту. Сорванные листья и мелкие ветки градом стучали в оконные стекла. Время от времени с крыши срывало кирпич, который вдребезги разбивался о мощеный двор замка.
   -- Ужасная погода! -- проговорил господин фон С***.
   Его супруга была вне себя от страха.
   -- Ты сказал погасить в замке все печи? -- спросила она.
   -- Гретхен, посмотри все еще раз сама. И возвращайся, будем читать Евангелие от Иоанна.
   Когда она, пройдя во всем комнатам замка, вернулась, все опустились на колени. Хозяйка дома начала: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог". Сильный удар грома заставил всех содрогнуться. В этот момент раздался ужасающий крик под окном, и послышалась беготня вверх по лестнице.
   -- Господи! Горит где-то? -- вскричала госпожа фон С***, в ужасе оглядываясь вокруг.
   Дверь распахнулась, и в залу вбежала жена еврея Аарона, мертвенно бледная, промокшие от дождя волосы растрепаны.
   -- Защитите! -- падая на колени, закричала она. -- Спасите! Моего мужа убили!
   После чего лишилась чувств.
   Слова бедной женщины оказались правдой. Последовавшее следствие показало, что Аарон был убит единственным ударом в висок тупым орудием, вероятно, тяжелой палкой; кроме синего кровоподтека на голове слева, других повреждений на теле не было. По утверждению жены и слуги Самуэля, Аарон три дня назад отправился на закупки скота, предупредив, что, возможно, задержится до утра, потому что собирается зайти в Б***, где у него есть должники. Переночевать в Б*** он собирался у мясника Саломона. Когда на следующий день Аарон не вернулся домой, его жена забеспокоилась, а на третий день после полудня, взяв с собой слугу и большого сторожевого пса, отправилась на розыски. У Саломона в Б*** ничего не знали об Аароне, он у них не появлялся. Жена расспрашивала всех, с кем Аарон должен был иметь дела. Его видели двое, и как раз в тот день, когда Аарон ушел из дома. За этими расспросами наступил вечер, приближалась буря. Страх погнал женщину домой, куда, она надеялась, уже мог возвратиться ее муж. От грозы, застигшей их в Бредерхольце, пришлось спрятаться под большим буком, который растет у самой крутизны склона. Едва они стали под раскидистую густую крону дерева, как сопровождавшая их собака забеспокоилась: обнюхав землю и ствол, она вдруг устремилась под дождь в лес. При вспыхнувшей ярко молнии женщина увидела во мху палку мужа. А вернувшийся вскоре пес принес в пасти его башмак. Последовав за собакой, они в какой-то яме обнаружили засыпанное прелыми листьями мертвое тело.
   Так рассказывал о происшествии слуга Аарона Самуэль. Присутствовавшая жена лишь безмолвно кивала, подтверждая, что так все и было. Страшное потрясение повредило разум бедной женщины: "Око за око, зуб за зуб!" -- единственное, что она время от времени упорно и глухо повторяла.
   В ту же самую ночь был заказан наряд полиции, чтобы арестовать Фридриха Мергеля, жителя деревни Б***. Составления обвинительного акта не требовалось, поскольку господин фон С*** сам был свидетелем происшествия. Кроме того, вспомнилась история с привидением в вечер убийства, стук палок в Бредерхольце и страшные крики. За отсутствием писаря Каппа господин фон С*** повел дело сам и по возможности быстро. Однако уже наступил вечер следующего дня, когда вооруженный отряд бесшумно, как только можно, окружил дом бедной Маргрет. Господин барон постучал сам. Через минуту дверь открылась; Маргрет, полностью одетая, стояла на пороге. Господин фон С*** ошеломленно отступил, с трудом узнавая ее. Лицо Маргрет было бледным и строгим, точно каменным.
   -- Где Фридрих? -- спросил барон не очень уверенно.
   -- Ищите сами, -- сказала Маргрет, отступая и опускаясь на стул.
   Господин фон С*** помедлил еще немного.
   -- Что ж, вперед! -- сказал он тогда резко. -- Чего еще ждать?
   Полицейские проникли в комнату Фридриха. Однако она была пуста, хотя постель, казалось, еще не успела остыть. Поднялись на чердак, заглянули в подвал, проверили солому, заглянули за каждую бочку, даже в печь: Фридриха не было. Обыск сада, осмотр забора и деревьев также не дали результата.
   -- Ушел, -- подытожил барон, испытывая весьма двойственное чувство.
   Вид старой матери действовал на него сильно.
   -- Дайте ключ от чемодана, -- сказал господин фон С***.
   Маргрет молчала.
   -- Дайте ключ! -- повторил он жестче и только тогда заметил, что ключ торчит в замке.
   Внутри оказался щегольской воскресный костюм сбежавшего, кроме того, бедная одежда его матери и две погребальные рубашки с черной окантовкой, мужская и женская. Господин фон С*** был глубоко потрясен. На самом дне чемодана обнаружились серебряные часы и несколько писем от человека, которого серьезно подозревали в связях с порубщиками. Письма господин фон С*** взял с собой, после чего дал знак покинуть дом. Маргрет по-прежнему сидела неподвижно на стуле.
   Вернувшись в замок, господин барон нашел у себя судебного писаря, возвратившегося еще сегодня утром. Капп утверждал, что проспал всю эту историю потому, что за ним не было послано.
   -- Вы всегда являетесь слишком поздно, -- сказал господин фон С*** с досадой. -- Разве не нашлось кумушки в деревне, что рассказала бы все дело вашей служанке?
   -- Милостивый господин барон! -- возразил Капп. -- Конечно, Анна-Мария на час раньше была в курсе всего. Но она знала, что вы сами повели расследование... -- Скроив жалостливую мину, он добавил: -- Я по возвращении падал с ног от усталости!
   -- Хороша полиция! -- воскликнул господин фон С***. -- Когда все старухи в деревне знают то, что полагается держать в строгой тайне, преступник действительно должен быть идиотом, чтобы позволить себя схватить!
   Оба какое-то время помолчали.
   -- Мой кучер заблудился ночью, -- снова стал оправдываться судебный писарь. -- Больше часа мы плутали. Погода была... я думал, ветер опрокинет повозку. Наконец, дождь поутих. Мы, Божьей милостью, пробирались дальше вглубь Целлерфельда, не различая даже собственной руки. Кучер начал уже беспокоиться, как бы не попасть в заброшенные каменоломни, и мне самому было не по себе. Я велел остановиться и, достав трубку, попытался ее раскурить. И тут же мы услышали совсем близко, как будто из-под земли, звон церковного колокола. Ваша милость может себе представить, каково мне стало! Я выбрался из повозки, потому что собственным ногам доверяешь как-то больше... Так я стоял, не двигаясь, в грязи под дождем, пока, слава Богу, не начало светать. И как вы думаете, где мы были? На самом краю Херзерского ущелья! А колокольня в Херзе как раз под нами. Там отвесный обрыв, и еще шагов двадцать...
   -- Да, действительно, это была не шутка, -- согласился господин барон.
   Он тем временем просмотрел изъятые из чемодана Фридриха бумаги. Это были требования ростовщиков возвратить занятые деньги.
   -- Никогда бы не подумал, -- проговорил господин фон С***, -- что Мергели так глубоко сели в яму.
   -- Да, и что это станет всем известно, -- согласился Капп. -- Представляю, как рассердится фрау Маргрет.
   -- Ах, Боже мой! Ей уже теперь не до этого...
   Они в тот же день предприняли судебный осмотр тела, оказавшийся простым и коротким, насильственная смерть была очевидна. Главный подозреваемый в деле скрылся. И хотя свидетельства против Фридриха были тяжкими и его побег тем более усугублял подозрения, однако без личного признания вины невозможно было объявить его преступником. Таким образом, не давшее никакого результата судебное расследование пришлось завершить.
   Еврейская община округи была взбудоражена происшедшим. Дом убитого наполнился сочувствующими и плачущими, никогда еще в Л*** не собиралось столько евреев сразу: крайне ожесточенные смертью единоверца, они не жалели сил и средств, чтобы найти убийцу. Богатый и всем известный ростовщик Йоэль даже пообещал одному своему клиенту, имевшему репутацию хитреца и пройдохи, простить многие сотни талеров долга, если тот посодействует аресту Мергеля. Из евреев никто не сомневался, что преступник не без чьей-то помощи скрылся от правосудия и наверняка в округе находятся люди, осведомленные об этом деле больше других. На утро после того, как судебное преследование было объявлено закрытым, в замок господина фон С*** явилась депутация из самых богатых и представительных членов еврейской общины и предложила барону сделку. Предметом ее был тот самый раскидистый бук, под которым нашли палку Аарона и где, вероятно, был убит он сам.
   -- Вы хотите срубить дерево? -- спросил господин барон. -- В полном его расцвете?
   -- Нет, ваша милость! Бук пусть стоит до тех пор, пока не истлеет последняя щепка от его ствола.
   -- Однако когда придет пора рубить Бредерхольц, одно единственное взрослое дерево будет мешать молодому подросту.
   -- Так мы и предлагаем за него не обычную цену!
   Они предложили двести талеров. Сделка была заключена, и всем лесничим настрого приказано еврейский бук никоим образом не портить. Спустя несколько дней вечером процессия из примерно шестидесяти евреев, возглавляемых раввинами, молча и со скорбно склоненными головами проследовала в Бредерхольц. Они провели в лесу больше часа и проследовали обратно так же торжественно и серьезно через деревню Б*** в Целлерфельд, где разошлись каждый своей дорогой. Наутро на буке обнаружили топором глубоко вырубленную надпись:
   0x01 graphic
   Где был Фридрих? Без сомнения, настолько далеко, чтобы не опасаться коротких рук столь слабой полиции. Он пропал без вести и был скоро забыт. Дядя Симон вспоминал о нем редко и недобрым словом. Вдова Аарона снова вышла замуж. И только бедная Маргрет была безутешна.
   Примерно полгода спустя барон показал судебному писарю Каппу только что полученное письмо.
   -- Подумайте только, -- сказал он. -- Возможно, что Мергель и невиновен в убийстве. Мне пишет президент суда в П***: "Правда не всегда правдоподобна, и по роду профессии мне приходится часто в этом убеждаться. Знаете ли вы, что, скорее всего, ваш Фридрих Мергель убивал еврея не больше, чем Вы или я? К сожалению, отсутствуют доказательства. Недавно один из членов шлеммингской банды (ее мы почти целиком отправили за решетку) по прозвищу Моисей-оборванец на последнем допросе показал, что ни в чем так не раскаивается как в убийстве единоверца Аарона, на которого он напал в лесу, при этом нашел на теле только шесть грошей. К сожалению, допрос прекратили, потому что настало время обеда, и пока мы ели, еврейская собака повесилась на собственном поясе. Что скажете вы на это? Хотя Аарон весьма распространенное имя..." Так что скажете на это вы, Капп? -- повторил барон, складывая письмо. -- И если так, чего ради этот олух отправился в бега?
   Судебный пристав немного помолчал.
   -- Ну, может быть, -- сказал он, -- потому что был одним из голубых кителей? Мы как раз тогда занялись ими всерьез. Не говорится разве, что зло страшится собственной тени? Совесть Мергеля достаточно черна и без того пятна.
   На этом объяснении все успокоились. О Фридрихе по-прежнему не было вестей, равно как и об бедняге Иоганнесе, прозванном Ничей, который исчез в тот же день вместе со своим покровителем.
   Прошло еще двадцать восемь лет -- половина человеческой жизни. Господин барон очень постарел, а его добродушный помощник Капп уже несколько лет как лежал в земле. Время текло, только серая громада замка Б*** высилась по-прежнему над прокопченными деревенскими хижинами, которые, подобно тяжело больным, казалось, готовы были завалится на бок.
   В рождественский сочельник 1788 года глубокий, до двенадцати футов, снег покрывал лесные дороги, мороз разукрасил узорами оконные стекла натопленных горниц. Полночь близилась, однако никто не ложился спать. Теплились из-под накрывших дома снежных сугробов огоньки: в каждом семье на коленях ожидали первой звезды, чтобы, по обычаю католических земель, молитвой встретить наступление святого праздника.
   Путник, появившийся в этот неурочный час на склоне Бредерского ущелья и с тяжкими стонами пробиравшийся по глубокому снегу, был, вероятно, сильно истощен или заболел в дороге. На середине склона он остановился и, опираясь на свой кривой посох, стал пристально вглядываться в скопление мерцающих огоньков внизу. Было так тихо, что невольно приходила мысль о блуждающих огнях на кладбище. На колокольне как раз пробило полночь, и в деревне, нарастая от дома к дому, тихо и торжественно зазвучало молитвенное пение.
  
   Дитятко такое славное
   Нам сегодня народилось,
   От Пречистой Девы нашей,
   Радуются люди;
   И не был бы ребенок рожден,
   ТО были бы мы все потеряны:
   Спаситель на всех.
   О ты мой любимый Иисус Христос,
   Рожденный как человек,
   Спаси нас от ада!
  
   Путник на склоне также опустился на колени и дрожащим голосом запел было рождественский хорал, но вдруг громко всхлипнул, горячие слезы так и брызнули в снег. Зазвучали вторая и третья строфы: человек на склоне тихо молился. Когда пение умолкло и свет в домах замигал, приходя в движение, человек на склоне мучительно выпрямился и спотыкаясь, медленно побрел вниз.
   Оказавшись в деревенском переулке, он прошел еще немного. Наконец, остановился, тяжело дыша, перед одним из домов и постучал.
   -- Что там такое? -- отозвался изнутри женский голос. -- Дверь стучит, хотя ветра нет.
   Тогда странник постучал сильнее:
   -- Ради Бога, пустите погреться возвращающегося из турецкого плена!
   Из кухни послышался шепот.
   -- Идите на постоялый двор, -- ответил мужской голос. -- Это пятый дом отсюда.
   -- Пустите ради Христа! У меня нет ни гроша...
   После некоторого промедления дверь все-таки открылась, и возникший на пороге хозяин посветил фонарем.
   -- Заходите! -- сказал он. -- Так уж и быть... Горло вы нам, я надеюсь, не перережете!
   В кухне, кроме главы семейства, находились его жена, старая бабушка и пятеро детей. Все с робким любопытством смотрели на ночного гостя, являвшего собой весьма жалкое зрелище: перекошенная, словно при неудавшейся попытке переломить, шея, сгорбленная спина, длинные седые волосы, патлами свисавшие до плеч и обрамлявшие изможденное лицо. Вся кривая, изуродованная фигура странника казалась напрочь лишенной жизненных сил.
   Женщина, подойдя к очагу, подложила свежего хвороста.
   -- Постелить мы вам не сможем, -- сказала она. -- Я положу здесь охапку чистого сена.
   -- Храни вас Бог за доброту, -- отвечал странник. -- Я привык к худшему.
   Наутро он объявил, что его зовут Иоганнес Ничей, он двадцать восемь лет назад ушел из деревни вместе с Фридрихом Мергелем.
   Б*** всю следующую неделю волновалась, точно потревоженный муравейник. Все хотели взглянуть на возвратившегося из Турции. Удивлялись при этом, что на вид он почти такой же, как люди. Молодежь, правда, уже не могла помнить, однако старики в один голос заявили, что черты лица вполне узнаваемы, хотя и безжалостно изуродованы и перенесенными бедами.
   -- Бог мой, Иоганнес, ты стал совсем седым! -- сказала одна пожилая женщина. -- Отчего у тебя косая шея?
   -- От таскания дров и воды в рабстве, -- отвечал тот.
   -- А что сталось с Мергелем? Вы ведь вместе тогда убежали?
   -- Само собой... Но я не знаю, где он теперь: мы давно потеряли друг друга из вида. -- И помолчав, он добавил: -- Если можно, помолитесь за него. Ему это теперь очень нужно.
   Его спросили, почему Фридрих тогда скрылся. Ведь это не он убил еврея!
   -- Не он? -- переспросил Иоганнес
   Он с волнением выслушал все, что барон, желая смыть позор с невиновного, велел объявить крестьянам.
   -- Так что все зря, -- проговорил он задумчиво. -- Совсем зря... Столько страданий!
   Иоганнес глубоко вздохнул и спросил о своих близких.
   Симон перед тем, как умереть, совсем обеднел из-за отказывавшихся платить должников, которым он не мог пригрозить судом, потому что, поговаривали, дела его были не чисты. Он нищенствовал и умер в чужом сарае на соломе. Маргрет пережила брата, однако до самой смерти оставалась безучастной ко всему. Она более не заботилась о себе и оставляла нетронутым то, что ей приносили. В конце концов, деревенские махнули на нее рукой, как это бывает, когда уход за больным и беспомощным оказывается чересчур хлопотным. О Маргрет продолжали заботиться в замке, ежедневно присылая еду и оказывая врачебную помощь, пока не наступило полное истощение. В доме Мергелей жил теперь сын того самого свинопаса, который на свадьбе перед убийством Аарона так восхищался серебряными часами Фридриха.
   -- Все кончено, никого больше нет! -- вздыхал Иоганнес.
   Вечером того же дня его видели при свете луны пробирающимся по глубокому снегу на кладбище. Иоганнес не молился и даже не подошел близко ни к одной из могил, однако на некоторые смотрел издали пристально и очень долго. Здесь нашел его лесничий Брандис, сын убитого, посланный с поручением привести возвратившегося из плена в замок.
   Войдя в залу, Иоганнес в первый момент, словно от яркого света, заслонил глаза. Затем поклонился сидевшему в кресле барону. Господин фон С*** за прошедшие годы очень одряхлел, однако взгляд его оставался спокойным и ясным. Не менее супруга постаревшая Гретхен сидела рядом.
   -- Итак, Иоганнес, -- начал господин барон. -- Расскажи-ка обстоятельно все твои приключения. Однако!.. -- Он взглянул через очки. -- В Турции тебе пришлось несладко!
   Иоганнес рассказал, что в ту страшную ночь он пас стадо в лесу, когда вдруг появился Фридрих и сказал, что они должны немедленно бежать.
   -- Но почему? Ведь этот глупый юнец был невиновен!
   Иоганнес опустил глаза в пол.
   -- Откуда я мог знать?.. Я решил, что это все из-за порубок. Симон имел разного рода дела, о которых мне не говорил ни слова. Боюсь, там не все было в порядке.
   -- А как Фридрих объяснил тебе необходимость побега?
   -- Никак. Сказал только, что полиция у нас на хвосте. В темноте мы добрались до Херзе, спрятались на кладбище за большим крестом и стали ждать рассвета, потому что боялись угодить в каменоломни в Целлерфельде. Но вдруг раздался лошадиный храп и топот, что-то вспыхнуло и засверкало прямо над колокольней в Херзе. Мы побежали, что было сил, и когда рассвело, были уже на пути в П***.
   Иоганнес содрогнулся от страшного воспоминания. А барон подумал о покойном Каппе и его приключении на склоне Херзе.
   -- Удивительно! -- невесело усмехнулся он. -- Вы были так близко друг от друга... Однако продолжай!
   Иоганнес рассказал, что они благополучно миновали П*** и пересекли границу. Фридрих говорил, что они странствующие подмастерья.
   -- У меня был хлебный мешок, -- пояснил Иоганнес. -- А у Фридриха котомка. Крестьяне верили нам, кормили и оставляли ночевать.
   Добравшись до Фрейбурга на Брейсгау, они записались в солдаты. Иоганнесу эта затея совсем не нравилась, однако Фридрих настоял. Он сам записался в пехоту, а Иоганнес -- в обоз.
   -- До конца зимы мы оставались во Фрейбурге, -- продолжил он. -- Было довольно сносно, также и мне: Фридрих помогал, чем только мог. Весной мы выступили в Венгрию, а осенью началась война с Турцией. В первой же стычке я попал в плен и с тех пор двадцать шесть лет в неволе...
   -- Милостивый Боже! Какой ужас! -- воскликнула госпожа фон С***.
   -- Турки с собаками обращаются лучше, чем с христианами. Тяжелая работа вытягивает все силы. Я стал слабеть, а работать должен был, как прежде.
   Потупившись, Иоганнес помолчал.
   -- Да... Это было свыше человеческих сил, и я бежал. Попал на голландский корабль...
   -- Как это произошло? -- спросил господин фон С***.
   -- Меня выловили из Босфора, -- отвечал Иоганнес.
   Барон посмотрел на него сурово и предупреждающе поднял палец, однако Иоганнес, не замечая ничего, продолжал. По его словам, жизнь на корабле оказалась ненамного лучше турецкого плена.
   -- Свирепствовала цинга. Кто не совсем обессилел, должен был работать за остальных. А боцманская плетка хлещет не милосерднее турецкого кнута! В Амстердаме всех негодных к матросской службе прогнали. Купец-судовладелец пожалел меня и предложил место привратника в своем доме. Однако я предпочел просить милостыню, лишь бы снова увидеть родину.
   -- Не самое умное решение, -- заметил господин фон С***.
   Иоганнес глубоко вздохнул.
   -- Но господин барон! Полжизни прожив среди турок и еретиков, могу я хотя бы быть похороненным на католическом кладбище?
   Господин барон вынул кошелек.
   -- Вот, возьми, Иоганнес, и можешь пока идти. Но приходи снова! Ты должен как следует мне все рассказать, -- сегодня у нас вышел некоторый конфуз... Ты очень устал с дороги?
   -- Очень, -- отвечал тот. -- Видите ли... -- Он указал на свой лоб. -- Мои мысли иногда так странно путаются...
   -- Я знаю, это случалось с тобой и прежде. Теперь иди. У Хюльсмейеров переночуешь и приходи завтра утром.
   Господин фон С*** искренне сочувствовал бедняге. Вплоть до утра он обдумывал, где бы поселить вновь обретенного члена общины: пропитание он мог бы получать в замке, и одежду...
   -- Господин барон! -- сказал явившийся наутро Иоганнес. -- Я хотел бы быть полезным. Я могу резать ложки из дерева и выполнять некоторые ваши поручения.
   Господин фон С*** с сомнением покачал головой.
   -- Скороход вряд ли из тебя выйдет.
   -- Но господин барон! Я не так уж слаб, как кажется. Быстро бегать мне, и правда, не под силу, но если поручение не срочное...
   -- Ты думаешь?.. Ну что ж, попытаемся. Вот письмо в П***, с его доставкой нет необходимости спешить.
   В тот же день Иоганнес поселился в крохотной комнатушке в доме одной вдовы. Он резал ложки, ходил в замок обедать, иногда выполнял поручения барона. Господин фон С*** часто и подолгу расспрашивал его о Турции, австрийской армии и море.
   -- Иоганнес много пережил, -- говорил он супруге. -- Ему есть о чем рассказать. Был бы он не так забит...
   -- Мне кажется, он скорее себе на уме, -- возразила госпожа фон С***. -- Боюсь, с головой у него не все в порядке.
   -- Боже сохрани! -- отвечал барон. -- Он всю жизнь был святым простецом, такие не сходят с ума.
   Однажды посланный с поручением Иоганнес отсутствовал гораздо дольше обычного. Госпожа фон С*** забеспокоилась и хотела уже посылать людей на поиски, когда раздались его шаги на лестнице.
   -- Тебя так долго не было, Иоганнес, -- сказала она. -- Уж не заблудился ли ты в Бредерхольце?
   -- Я шел через Ференгрунд.
   -- Ференгрунд? Однако это значительно в обход. Почему же ты не пошел через Бредерхольц?
   Иоганнес в ответ посмотрел сумрачно.
   -- Я слышал, Бредерхольц вырубается по частям, там теперь много новых дорог и просек. Я в самом деле побоялся заблудиться. -- Помедлив, он добавил: -- Я уже стар и забывчив...
   -- Ты видел? -- оставшись наедине с мужем, спросила госпожа фон С***. -- Какой странно перекошенный взгляд был у него во время нашего разговора! Уверяю тебя, Эрнст: это не кончится добром.
   Наступил сентябрь. Поля опустели, с деревьев осыпались пожелтевшие листья. Многие тяжело больные люди чувствовали, что едва мерцающий огонек их жизни вот-вот задует дыхание приближающейся зимы.
   Казалось, Иоганнес также страдал при приближении осеннего равноденствия. Возросла его рассеянность, он вполголоса почти не умолкая говорил сам с собой, что, впрочем, и раньше за ним замечалось. Однажды вечером он не пришел ночевать. Хозяйка, у которой Иоганнес снимал комнату, подумала, что его отправили далеко с поручением. Но когда жилец не возвратился ни на второй, ни на третий день, забеспокоилась и поспешила в замок.
   -- Боже сохрани! -- отвечал барон. -- Я никуда его не посылал. Однако мало ли... Быстро соберите егерей и лесничих! Если бедолага, -- прибавил он взволновано, -- всего лишь свалился в сухую яму, ему без посторонней помощи не выбраться. Кто знает, не сломал ли он одну из своих кривых ног... Возьмите собак! -- крикнул он вслед уходящим егерям. -- И ищите прежде всего в ямах! Осмотрите каменоломню...
   Проискав несколько часов без всякого результата, егеря возвратились. Господин фон С*** был в большом беспокойстве.
   -- Подумать только, он лежит где-то в лесу как беспомощная колода! Хоть жив, я надеюсь. Три дня человек вполне может обойтись без еды.
   Барон сам собрался на поиски. Расспрашивали во всех домах, подавали сигналы в охотничьи рожки, кричали, направляли собак. Все было напрасно. Одна маленькая девочка видела, как Иоганнес сидел на опушке Бредерского леса и резал ложку.
   -- Он расколол ее совсем надвое! -- сообщила она.
   Это случилось два дня назад. После полудня нашелся еще один, что видел пропавшего в другой части леса: Иоганнес сидел в кустах, головой уткнувшись в колени, и как будто спал. Это было вчера. Казалось, он все время бродил вокруг Бредерхольца.
   -- Если бы проклятая чаща не была столь густа! -- сокрушался господин барон. -- Чтобы прочесать ее, нужен не один десяток лесничих.
   Направили собак в места недавних порубок. Снова сигналили в охотничьи рожки, кричали. Домой возвратились, когда стало ясно, что собаки обыскали весь лес.
   -- Ни в коем случае не бросайте поисков! -- повторяла госпожа фон С***. -- Лучше осмотреть дважды, чем что-нибудь пропустить.
   Барон был встревожен не менее супруги. Беспокойство привело его в жилище Иоганнеса, хотя он был уверен, что не найдет там ничего. Вдова открыла ему комнату. Кровать была не убрана, как будто спавший только что ненадолго ее покинул. На гвозде висел сюртук Иоганнеса, перешитый из старого охотничьего костюма барона. На столе стояла миска, шесть новых ложек и деревянная шкатулка. Барон открыл ее. Внутри обнаружилось шесть завернутых в чистую бумагу грошей и четыре серебряные жилетные пуговицы. Барон внимательно рассмотрел их.
   -- Это память о Фридрихе, -- проговорил он и поспешил выйти. Ему стало душно в тесноте комнаты.
   Поиски продолжались до тех пор, пока не уверились, что Иоганнеса нет в лесу. Так он оказался вторично пропавшим без вести. Полагали, что разве что кости случайно обнаружатся в какой-нибудь сухой яме, -- увидеть его живым не надеялся больше никто. Вряд ли еще через двадцать восемь лет он объявится в деревне...
   Две недели спустя лесничий Брандис возвращался пешком через Бредерхольц. Для середины осени день выдался необычно теплым: от позднего марева воздух дрожал, не слышалось пения птиц, только вороны открывали клювы навстречу слабому движению воздуха и скучающе каркали на ветках. Из-за жары не по сезону Брандис устал сверх меры. Он поминутно снимал свою нагретую солнцем охотничью шляпу и все равно обливался потом, пробираясь через высокий, по пояс, и мучительно хлесткий молодой подрост. Вокруг не было ни одного взрослого дерева, чтобы спрятаться от солнца, только у обрыва шелестел желтой листвой пресловутый еврейский бук. Туда Брандис и устремился из последних сил. В тени он опустился на мох и растянулся на спине. Долгожданная прохлада так приятно ласкала его, что лесничий в изнеможении прикрыл глаза.
   -- Проклятые грибы! -- вдруг пробормотал он в полусне.
   Дело в том, что в тех лесах произрастает разновидность очень сочных грибов, которые, простояв один-два дня, загнивают, распространяя непереносимую тухлую вонь. Решив, что такие грибы оказались где-то по соседству, Брандис с досадой покрутил головой. Ему очень не хотелось вставать и вообще как-то шевелиться, хотя его собака вела себя странно: прыгала на месте, задирала голову, царапала ствол и лаяла куда-то наверх.
   -- Что там, Белло? -- лениво проговорил Брандис. -- Кошка?
   Он глянул на ствол, и еврейская надпись бросилась ему в глаза, поблекшая за годы, однако вполне читаемая. Разомлев, Брандис прикрыл веки. Собака, умолкнув, ткнула холодным носом хозяина в лицо.
   -- Оставишь ты меня в покое? -- завозился лесничий. -- Что там такое?
   Не вставая, Брандис глянул в крону дерева, и тут же одним прыжком вскочил на ноги. Свистнув собаке, он что было сил побежал через чащу.
   Мертвенно бледным появился лесничий в замке и сообщил, что на еврейском буке висит человек: из кроны торчат ноги.
   -- Что ж ты не снял его, остолоп? -- вскричал господин фон С***.
   -- Господин барон! -- задыхался Брандис. -- Когда бы вы видели... Тот человек уже мертв. Я сначала подумал, что это грибы...
   Тем не менее, хозяин замка поднял егерей на ноги и поспешил в Бредерхольц сам.
   Они подобрались к буку вплотную.
   -- Я ничего не вижу, -- сказал господин фон С***.
   -- Вот, встаньте сюда!
   Действительно, зайдя под ветви и глянув наверх, барон узнал собственные изношенные башмаки.
   -- Боже, это Иоганнес! Ставьте лестницу! Так... Теперь вниз! Осторожно, не уроните его! Силы небесные, там уже черви... И все-таки развяжите петлю и снимите шейный платок.
   На шее самоубийцы обнаружился широкий, очень старый шрам. Барон отступил назад.
   -- Боже мой! -- проговорил он.
   Снова склонившись над трупом, господин фон С*** с большим вниманием осмотрел шрам и какое-то время молчал, глубоко потрясенный. Затем он повернулся к лесничим.
   -- Никто не должен нести на себе чужой вины, -- сказал барон. -- Объявите всем: вот это там, -- он указал на мертвого, -- при жизни было Фридрихом Мергелем.
   Тело самоубийцы закопали на скотобойне вместе с костями забитых животных.
   Все изложенные выше события действительно произошли в одном из районов горной Вестфалии.
   Еврейская надпись, вырезанная на стволе бука, гласит: "Приди на это место, и да будет с тобой то же, что ты сделал со мной".

Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Свободина "Демонический отбор"(Любовное фэнтези) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) А.Кочеровский "Баланс Темного"(ЛитРПГ) А.Верт "Пекло 2"(Боевая фантастика) Э.Холгер "Чудовище в академии, или Суженый из пророчества"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) Е.Флат "Полуночный бал"(Любовное фэнтези) М.Юрий "Небесный Трон 1"(Уся (Wuxia)) В.Кретов "Легенда 2, Инферно"(ЛитРПГ) А.Минаева "Академия Высшего света-2. Наследие драконьей крови"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"