Тихонов Владислав Георгиевич: другие произведения.

Наследство одержимого

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
Оценка: 3.25*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Люди и демоны. Разрушение или воскрешение? Роман написан в соавторстве с Екатериной Разумковой


   НАСЛЕДСТВО ОДЕРЖИМОГО

Частенько люди, опасаясь сил зла, с тревогой всматриваются вдаль: не покажутся ли они откуда? Глупцы! Они не видят, что зло угнездилось под самым их носом, в их собственном доме.

Неизвестный китайский автор.

  
  
   ГЛАВА НУЛЕВАЯ
  
  
   ...Он с трудом воспринимал окружающее. Неясные, подернутые кровавой дымкой, мучительно-бредовые образы преследовали его. Отчетливо осознавалось только одно: его поймали, поймали эти нелепые, ничтожные создания...
   Ярость кислотой жгла его изнутри, но, уверенно чуя смертельную опасность, внешне он оставался равнодушным, почти тупым. А в голове проносились дикие крики, темные заснеженные улицы, стреляющие фигурки в пятнистых комбинезонах, визг тормозов и кровь, кровь повсюду, бесконечные потоки крови. Дальнейшее помнилось хуже: холод наручников, темные пустые коридоры, комнаты с вытертыми казенными обоями, людишки, задающие ему какие-то нелепые вопросы, тычущие в лицо какими-то бумажками, и снова -- коридоры, коридоры... Кажется, он не произнес тогда ни слова. Да и что ему было сказать презренным тварям?
   Того, что произошло после, он не помнил тогда вообще, и у него начинались видения -- теперь уже отчетливые, подробные: разрушенные дома, незнакомые лица, ядовито-зеленый туман, окутывающий их. И над всем этим -- четкий силуэт церкви с льющимися из окон багровыми лучами. И неиспытанное доселе ощущение единства с некоей Силой -- великой, грозной, непознаваемой...
   Затем пришел голос. Вернее, это был даже не голос, а наставления, сами собой рождающиеся в мозгу. Он жадно внимал им, и ликование наполняло его холодное сердце. Теперь он знал, что ему нужно делать. Он отчетливо представлял все, что предстоит совершить, и его массивное тело радостно впитывало в себя золотисто-серое сияние, разливавшееся перед мысленным оком...
   * * *
   -- Ну что, прапорщик, пошли двести сорок пятого проверять? "Приказано держать на особом контроле"... -- старший лейтенант Игнатюк встал, перекинул через плечо "калашникова" и выжидательно уставился на прапорщика Бондарева. Толстый прапорщик, с явным усилием извлекши зад и брюхо из щели между стулом и столешницей, неспешно замял в пепельнице окурок, порывисто поправил врезавшуюся в живот портупею и, вынув из висячего шкафчика объемистую колючую связку ключей, враскачку потопал к выходу из караулки. Лейтенант зашагал вслед и немного вправо -- как того требовали инструкции заведения СПБОС-2/12.
   Уже полтора года как Игнатюк, согласно особому распоряжению, нес службу в этом странном заведении. О его существовании знали весьма немногие. СПБОС, или Специальная Психиатрическая Больница Особого Содержания, являлась филиалом некоего таинственного института. О том, чем занимался этот институт, Игнатюк знал лишь понаслышке и в самых общих чертах: охранники СПБОСа не входили в круг особо информированных. Да Игнатюк этим и не тяготился. В СПБОСе находились кровожадные мерзавцы со съехавшей крышей, которых старлею приказано было охранять -- и этого довольно. Хотя -- что греха таить -- всю содержащуюся здесь публику старлей с удовольствием бы перестрелял... хотя б из соображений гуманности. Игнатюк знал, что заключенные-пациенты СПБОСа периодически оказываются за бронированными стенами угрюмых лабораторий, и то, что проделывают там над ними безликие личности в голубых комбинезонах... Да, уж лучше было бы просто пустить психам по пуле в лоб.
   Пройдя длинный тускло освещенный коридор, стражники остановились перед одной из массивных стальных дверей. Бондарев щелкнул выключателем на стене и, лязгнув круглою задвижкой, прильнул к глазку.
   -- Порядок, лежит-бльн, гнида!
   Игнатюк неторопливо набрал замковый код и кивнул прапорщику:
   -- Открывай.
   Массивному прапору, конечно, не хотелось лишний раз заходить в камеру наблюдаемого N 245. Но инструкции есть инструкции, и потому -- ворчи-не ворчи, раздувай ноздри-не раздувай, -- а ключ в скважину и -- сначала три поворота по часовой стрелке, затем четыре против и еще раз по часовой... Проделав эту операцию и флегматично берясь за тяжелую ручку мудреного замка, Бондарев, разумеется, не смог удержаться и не пробормотать начальнику:
   -- Обязательно-бльн каждый раз-бльн заходить! Да что-бльн с этой сукой может случиться...
   Игнатюк устало взглянул на прапорщика.
   -- Открывай, Бондарев, хорош выёживаться. Ты что, устав не знаешь?..
   Находящегося в режиме особого контроля надлежало проверять каждые два часа. Мало ли что? Вдруг псих свой язык проглотил.
   -- ... да он же прикован к своей койке! Так что, Бондарев, бояться нечего, -- комично-назидательно произнес старлей.
   -- А я боюсь-бльн? -- раздулись налитые прапоровы щеки, -- этого-бльн урода? Да я таких, как он-бльн, голыми руками кончал!
   Отдуваясь, прапор справился, наконец, с хитроумным засовом. Положив руку на кобуру, он шагнул в камеру, залитую мертвенным светом зарешеченного плафона, примостившегося на низком потолке.
   -- Да лежит он, лежит-бльн...
   Бондарев стоял посреди тесной камеры, свысока глядя на низкую, привинченную к полу металлическую кушетку. На кушетке лежал человек, одетый в зеленую робу. Запястья его были схвачены блестящими зажимами, приваренными к краям его грубой кровати, а туловище крепко перевязано широким ремнем из просмоленного брезента.
   Бондарев склонился над заключенным, тревожно всматриваясь в его лицо и прислушиваясь к мерному, чуть замедленному дыханию. Прапорщику было слегка не по себе...
   Под желтушным светом тюремной лампочки лежащий походил на покойника. Но сходство это было весьма поверхностным, ибо если бледная физиономия трупа не выражает ничего, кроме опустошенного покоя, то лицо заключенного номер двести сорок пять несло на себе массу черт, не имеющих ничего общего ни с покоем, ни с опустошением. В складках между густыми сросшимися бровями притаилась угрюмая привычка к боли -- как переносимой, так и причиняемой. Тонкая линия жестких губ изобличала холодную сдержанность, что откровенно противоречило страстным широким ноздрям прямого твердого носа. Большой прямоугольный подбородок пересекал наискосок старый, замысловатой формы рубец. Разметавшиеся по подушке давно не стриженные черные волосы придавали лежащему вид нездешний и почти варварский. Физические габариты номера двести сорок пятого тоже обращали на себя пристальное внимание. Еще бы! На вид -- центнер мощнейшей плоти, и ни единого комка жира.
   Осмотрев камеру и зачем-то дотронувшись до холодного наручника, Бондарев собрался было развернуться к двери, как вдруг...
   -- Что за дерьмо! Старлей-бльн, иди сюда! -- хрипло гавкнул прапорщик, не отрывая глаз от лица заключенного.
   С заключенным творилось нечто невообразимое, чтобы не сказать хуже. Глаза его, доселе покойно прикрытые сероватыми веками, внезапно распахнулись и брызнули фиолетовыми лучами -- казалось, вместо глазных яблок у него вживлены две мощные лампочки.
   Вошедший Игнатюк застыл на месте. Рука его механически потянулась к предохранителю на автомате. Прапорщик, потея от страха, раскрыл было рот в попытке что-то сказать, как вдруг жуткий яростный рев заставил его подскочить на месте.
   Рука, еще секунду назад намертво прикованная к кушетке, самым непостижимым образом освободилась. Хваткие пальцы мелькнули в воздухе и с чмоканьем вонзились в толстую спину прапора. Тот истошно заверещал, пытаясь кинуться вон, но не тут-то было. Раздался хруст, потная человеческая туша нелепо выгнулась, загребла ногами и тяжко грохнулась на бетонный пол, разгоняя по камере теплый запах кала и парного мяса...
   Игнатюк, плененный ужасом, пялился невидящими глазами на огромную безобразную рану в бондаревской спине, откуда чудовищной силы рука выломала кусок позвоночника вместе с почками. Опомнившись, старлей вскинул автомат. Но раньше, чем палец успел коснуться курка, Номер двести сорок пятый одним движением разорвал свои оковы, молниеносно обрушился на лейтенанта и вырвал у него оружие. Затем, скаля белые квадратные зубы, вогнал "калашникова" Игнатюку в живот и трижды провернул.
   Сквозь дикую завесу невыносимой боли, прежде чем навсегда погрузиться в небытие, старший лейтенант внутренних войск Павел Игнатюк рассмотрел радостного волосатого негодяя, махавшего, словно флагом, автоматом с намотанными на нем его, лейтенанта Игнатюка, рваными кровавыми кишками...
  
  
   ГЛАВА ПЕРВАЯ
  
   Назойливый звонок допотопного будильника "Слава", как обычно, разбудил Сергея в половине восьмого утра. Кое-как нашарив ногами ветхие тапочки и привычно проклиная все на свете, Сергей послушно потащился в ванную, из ванной -- на кухню, где хорошо поставленный радиобаритон проникновенно заклинал:
   "Как другу передать привет?
   Как с днем рождения поздравить маму?
   Как сделать так, чтоб каждый вас узнал?
   Ответ простой: вам надо заказать у нас рекламу!
   Звоните поскорей на радио "Сигнал"!
   Привычно пропуская мимо ушей данный стихотворный шедевр, Сергей равнодушно проглотил кусок хлеба с мокрым ломтем докторской, смахнул со штанин крошки и направился в прихожую, где его ждали нечищенные ботинки, старенький зеленый плащ и дипломат с тетрадями и разными бумажонками -- столь же ненужными, сколь и неизбывными...
   Таково было утро Сергея Михайловича Федорова, школьного учителя истории, и утро это абсолютно ничем не отличалось от всех, ему предшествовавших.
   Сергей Михайлович, известный среди учеников старших классов средней школы N 15 как просто "Серый", работал в этой самой школе вот уже скоро год. В федоровской судьбе не было ничего примечательного. Это была типичная судьба типичных обладателей синеньких педвузовских дипломов. Пахучих синеньких фетишей, преклонение пред которыми с младенчества вдалбливается работягами-родителями. Что ж, с грехом пополам Сергей заработал этот фетиш. Вот только что было делать с ним дальше? О школе, как и всякий нормальный выпускник педвуза, Сергей думал меньше всего. Воображение плело кружева самых обольстительных планов -- от конкретной непыльной работы в местной газете до абстрактной, но тоже предельно непыльной и респектабельной деятельности, связанной с полумифической "преуспевающей фирмой". Сергей упивался этими мыслями, сотни раз проигрывал в мечтах варианты грядущей карьеры и... в конце концов сам не заметил, как оказался со своим зеленым плащом в пятнадцатой школе в качестве: а) предмета профессионального умиления стареющих педагогинь; б) тайной мишени ученических приколов и подлянок и в) -- объекта реализации рабовладельческих замашек директора. После попеременного пребывания за день во всех этих качествах, к вечеру Сергей еле волочил ноги. Силы оставалось только на то, чтобы по дороге домой купить сигарет и чего-нибудь к ужину.
   Так было и в тот день. Автоматически, ни о чем не думая, Сергей свернул в гастроном, купил батон и пачку "Космоса". Потом потоптался возле киоска, разглядывая пестрые рядки "сникерсов" и без особых эмоций производя привычные нудные денежные расчеты. Покончив с ними и ничего, разумеется, не купив, Сергей привычной дорогой направился к дому. Заходя в подъезд, он поздоровался с плотной компанией бессмертных приподъездных бабок, с утра оккупировавших старую зеленую скамейку. Бабки царапнули по нему глазенками и, не успел он скрыться за ободранной дверью, тихонько залопотали, строя привычные гипотезы относительно его семейно-бытовых дел.
   С тех пор, как пять лет назад умерла его мать, Сергей жил совершенно один. Отца он не помнил: тот умер от воспаления мозга, когда Федоров-младший еще не научился ходить. Больше никого из родных Сергей не знал.
   В свои двадцать восемь он был холост. Но не в том смысле, что свободен, а в том смысле, что одинок. У него не имелось даже подружки, которая, совмещая обязанности домработницы и права "ночной няни", наладила бы ему бытовой и физиологический комфорт. Последняя из трех его "ночных нянь", пухленькая блондинистая особа с необычайно резким голосом, навсегда покинула скромную учительскую обитель где-то полгода назад. Сергей уже и сам запамятовал, как это произошло. Помнилось только, что перед тем как эффектно хлопнуть дверью, "ночная няня" что-то долго трещала ему о занудстве, бесхребетности, крохоборстве и сине-зеленых носках. Потом было несколько покаянных звонков на работу (как-никак, вместе с покинутым любовником уплывала и его "хрущевка"). Потом звонки без особых обоюдных мучений как-то прекратились, а покинутый любовник вдруг поймал себя на том, что быть покинутым, пожалуй, не так уж и страшно -- особенно, если тебя покидает такая вот... Только и остались на память о "такой вот", что китайский плакатик с курносыми котятами да круглое зеркальце, намеренно забытое на кухне...
   Сергей направился к почтовому ящику, отомкнул его, извлек почту и уже собрался было в долгий путь на свой пятый этаж, как вдруг из газетного листа прямо ему под ноги выпал белый бумажный прямоугольник с печатями. Сергей тупо уставился на него, чувствуя, как шевелятся где-то какие-то предчувствия... Скорее дурные, нежели добрые.
   Дело в том, что последние в своей жизни письма -- от матери и пары-тройки школьных друзей -- Сергей получил еще служа в армии. Но с тех пор прошло немало времени -- мать умерла, друзья куда-то пропали... И теперь всякие корреспонденции ассоциировались у Сергея исключительно с чем-то случайным, официальным и не очень приятным. Например, с повесткой из милиции. Или посланием из домоуправления. Хотя никаких особенных грехов Сергей за собой не знал и по коммунальным счетам платил весьма аккуратно, казенных учреждений он издавна побаивался и дел с ними предпочитал по возможности не иметь.
   Из тревожной и робкой задумчивости Федорова вывел грохот квартирной двери за спиною и булькающий бодрящийся голос:
   -- Здоррово, сосед. Как жисть молодая? -- пенсионер дядя Лёша, "алкаш Божьей милостью", как называла его соседка тетя Валя, громыхая пустыми бутылками в пакете, шумно вывалился в подъезд.
   -- Здрассьте, Алексей Гаврилыч. Ничего. Живем помаленьку, -- кое-как пробормотал Сергей, задумчиво косясь на пол.
   -- О, глянь, письмо уронил, -- сказал дядя Лёша и, снедаемый никчемным любопытством, вдруг неожиданно ловко нагнулся за конвертом, сложив пополам рюкзачное брюхо.
   -- Вот. Хвёдо-рову Серь-гею Му-хайловичу. Тебе, значить. Пляши, студент! -- и дядя Лёша, вполне довольный этой репликой, похохатывая и сопя загрохотал вниз по лестнице.
   Сергей некоторое время зачем-то смотрел ему вслед. Потом он снова вложил злополучный конверт между газетных страниц и продолжил прерванный путь в свою квартиру.
   * * *
   "...Настоящим вы уведомляетесь в том, что Федоров Андрей Николаевич, являющийся Вашим дедом со стороны Вашего отца, Федорова Михаила Андреевича, скончался естественной смертью 13 сентября 1992 года... Согласно порядку наследования имущества, а также завещанию покойного Федорова А. Н., Вы объявляетесь единственным наследником имущества покойного, представляющего собой дом каменной кладки, двухэтажный, с надворными постройками, расположенный по адресу: Бредыщевская область, Октябрёвский район, деревня Осины, дом шесть". Подпись. Печать...
   Оторопевший Сергей не верил своим глазам. Двухэтажный каменный дом? Единственный наследник? Деревня Осины? Но, позвольте, откуда все это взялось?! Откуда, наконец, взялся этот загадочный новопреставленный дед?
   Сергей еще ребенком докучал матери расспросами, почему у него нет бабушки и дедушки. И мать рассказывала, что сама она выросла в детдоме и своих родителей не помнит; про родителей же отца всегда отвечала нечто маловразумительное. Умерли, мол, в войну, когда ее и на свете-то не было...
   А теперь оказывается, что все это была неправда! Дед со стороны отца не только благополучно дожил до середины прошлого месяца, но и завещал Сергею свой особняк, безусловно зная о существовании внука. Почему же дед никогда не заявлял о себе? Что это -- какая-то тайная семейная неприязнь? Может, родители отца были против его женитьбы на матери? Ну да, скорее всего, так оно и было. А мать -- видимо, в отместку, -- говорила сыну, что родители его отца умерли. Да, здорово, видать, не поладила она со стариком...
   Придя к такому хоть и натянутому несколько, но зато легко объясняющему все выводу, Сергей в десятый раз перечитал извещение, и мысли его приняли вполне определенное и весьма приятное направление.
   "Дом-то каменный, двухэтажный... Интересно, во сколько его оценили? Можно будет там дачу устроить, ездить в отпуск, отдыхать. Рыбалка, грибы, то да се... Или махнуть на все и уехать туда насовсем. Хрен с ней, с этой школой. Возись за гроши с дебилами! А там наверняка свое хозяйство можно завести. Коровы-свиньи, мясо-молоко... Заживу, как фермер. Не, как помещик... Но сначала надо отпуск взять..."
   Новые мечты о прекрасном будущем подействовали усыпляюще, и скоро новоиспеченный фермер-помещик, уронив письмо на коврик, безмятежно чмокал пухлыми губами, ныряя в самые оптимистические сны...
   Целую неделю Сергей настраивался на разговор с директором, встречая с тайной радостью каждую помеху на пути к осуществлению этой затеи. Начальника своего Сергей Федоров не то, чтобы боялся, но испытывал перед ним такую неловкость, что тут же начинал стыдиться собственного голоса -- настолько, что директору приходилось переспрашивать. Сергей, чувствуя, что доставляет ему этим самым неудобство, начинал стыдиться еще больше и вместо того, чтобы коротко и ясно излагать суть дела, принимался извиняться неизвестно за что. Так было всегда при встречах. За глаза же, а особенно наслушавшись приватных разговоров в учительской, Сергей вполне отчетливо директора ненавидел. Иногда на него снисходило даже обидное прозрение насчет собственной роли в глазах этого сутулого кабинетного тирана. Но дальше констатации своей ущербности дело у Федорова не шло. Стоило ему завидеть эмалированную дверную табличку с надписью "ДИРЕКТОР", как все едва проклюнувшиеся амбиции тут же уступали место старинным школярским рефлексам. Для начала Сергей пугался собственной прямоты в спине и входил в страшный кабинет сутулясь не хуже директора, потом начинал мямлить и оправдываться.
   Так вышло и на этот раз -- с той только разницей, что оправдываться и стыдиться своих намерений пришлось имея все к тому основания, ибо Сергей Федоров действительно озаботил и разозлил своего директора.
   -- ... какое наследство?! Какой там отпуск за свой счет?! Вы что, все сговорились, что ли?! Пашникова в декрет ушла, Комаренко на курсы поехала, Зинаиду Юрьевну на пенсию проводили (ну, это ладно)... Вы что, решили вообще школу оголить?! Совесть надо иметь, товарищ Федоров. Такой молодой, а уже...
   Незримо корчась от собственной подлости, Сергей выполз в коридор и там обиделся. И на что он только, дурень, рассчитывал? Как можно было забыть, с кем имеешь дело?! Кстати, о наследстве теперь тоже придется забыть до лета... И Сергей утешился невинным развлечением: представлял себе свое "поместье" в разные времена года, с разным хозяйственным обустройством, но неизменно приносящим доход и связанные с ним приятные хлопоты...
  
   ГЛАВА ВТОРАЯ
  
   Полковник Беленький, стискивая зубы от раздражения, опять и опять перечитывал отчет. Честное слово, он так и знал, что этим все и кончится!
   С самого начала он был против того, чтобы передавать проклятого маньяка в руки этих умников из НИИ для их дурацких экспериментов. Слишком много времени и сил было потрачено на отлов этого сукина сына. И вот пожалуйста: эти недоумки умудрились позволить ему сбежать!! Официально-то этот тип давным-давно расстрелян... И если об этом станет известно... Беленький крепко смял в кулаке скрипнувшую целлофаном коробку из-под английских сигарет. Яркий, мерзкий, зажигательный скандал замерещился полковнику во всех деталях. И самыми гадкими были среди них были влажно сверкающие гляделки газетных и телевизионных гиен. Полковник почти физически ощутил, как с его плеч прямо на паркет сыплются полковничьи звездочки. Как же! Отдуваться-то за этих головастиков из НИИ опять придется не кому-то, а ему -- полковнику Виктору Николаевичу Беленькому!
   Задавив дрожащими пальцами окурок в обсидиановой пепельнице, полковник Виктор Николаевич Беленький раскрыл тисненую кожаную папку. Папка эта содержала сведения о самых лучших... Перебирая плотные листы, полковник одного за другим браковал тех, кому, казалось бы, вполне можно было поручить столь деликатное дело. Папка была пролистана почти до конца, когда, наконец, полковник надолго остановил свой взгляд на очередной анкете. С глянцевой фотокарточки безразлично взирало на Беленького чуть полноватое лицо светловолосого мужчины лет сорока "без особых примет". "Вот то, что нужно, -- подумал Беленький и как будто немного успокоился, -- этого типа я знаю и этот тип со всем справится". Потянувшись к телефону, он еще раз покосился на фотографию. "Прощай... рожа!" -- табакерочным чертом скакнуло в полковничьем мозгу.
   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  
   Без четверти семь Любовь Захаровна разогнула широкую поясницу и, сдвигая со лба влажные пряди пегих красновато-седых волос, окинула усталым взором картофельные ряды. Нет, не успеть, видно, сегодня закончить...
   -- Ксень! Там "Мария" еще не началась?! -- крикнула она через забор соседке, с ведром в руках выходящей из летней кухни.
   -- Не, семнадцать минут еще! -- отозвалась пунктуальная Ксения, плеща помоями на компостную кучу.
   Любовь Захаровна уперла руки в бока и несколько раз попробовала выгнуться. О-ох, и наломалась за день! С самого утра -- уборка, стирка, огород, кухня... Ну, разве что посидела-поболтала сполчасика у калитки с Ксенией, а так -- весь день в трудах. Вот тебе и отдых на пенсии! Видно, чем больше дел переделываешь, тем больше их остается... А завтра еще сын со снохой приедут, внуков привезут. Надо будет тесто поставить, ребятишкам булочек с повидлом настряпать, сладеньких, а то отощали совсем, будто сноха их не кормит -- разве это дело? Любовь Захаровна еще раз с кряхтением потерла спину, подняла с земли тяпку и, шлепая стоптанными тапками, направилась к дощатому сарайчику, крытому посеревшим от времени толем. В это время стукнула калитка, впуская Юрия Ивановича с болоньевой сумкой в руках. В сумке угадывались очертания трех или четырех бутылок -- как-никак, сын с семьей приезжает, святое дело! Юрий Иванович вошел в дом, поставил звякнувшую сумку на тумбочку в сенях, и через минуту за тюлевым окошком в комнате засветилось синее пятно телеэкрана. Слушая впол-уха окончание "Новостей", Юрий Иванович развернул "Советскую Россию" и привычно насупил клочковатые брови...
   Углубившись в статью об экспансии международного капитала, тихо негодующий Юрий Иванович не замечал, как летит время. "Новости" давно кончились, мексиканские кинострасти сменились назойливой рекламной паузой -- кстати, уже второй по счету... А где же Люба? Обычно не оторвешь ее от этой дурацкой "Просто Марии", а сегодня ходит невесть где... Не иначе, как с огорода ушла к соседям да там и осталась смотреть свою "Марию". Ну ладно, мексиканцы-мексиканцами, а как же ужин? И Юрий Иванович, не долго думая, выключил телевизор и, бормоча дежурную матерщинку, вышел из дому. Но раньше чем он подошел к калитке, взгляд его упал на раскрытую дверь сарайчика. Ах ты ж, вредительница! Оно, конечно, кругом все свои, но все-таки мало ли что...
   Прежде чем навесить замок, Юрий Иванович машинально заглянул внутрь сараюшки. Вдоль бревенчатой стены грубо, но не без системы был навален садовый инвентарь. Чуть поодаль стояли ящики из-под рассады, старая газовая плита и пять больших фанерных листов. Шестой почему-то лежал на полу, прикрыв собою несколько банок с известью и карбофосом. Юрий Иванович совсем уже было собрался запереть обитую рыжим дерматином дверь, как вдруг остановился... Его тусклые глаза стеклянно пялились на предмет, видневшийся из-под опрокинутого листа. То была грязная, стоптанная тапочка -- но не просто так, а явно надетая на ногу... На холодеющих стопах шагнул Юрий Иванович через порог, взялся обеими руками за фанеру, откинул ее и застыл с распахнутой челюстью.
   На бетонном полу, среди банок, досок и грязи, лежала скрюченная Любовь Захаровна. Ее голова была неестественно повернута набок, а посиневшее лицо перекошено кошмарной гримасой. Из угла фиолетового рта стекала тягучая багровая струйка; пузырилась вокруг головы багровая липкая лужица. Другая лужица -- длинная, прозрачная, начиналась где-то под цветастым подолом халата, под полусогнутой ногою, и расползалась извилисто по шершавому серому полу... Все тело Юрия Ивановича охватили спазмы -- разве что глаза работали, скользя по изуродованному лицу жены и то и дело останавливаясь на выпученном глазном яблоке с прилипшей к нему сухою травинкой.
   Наконец, Юрий Иванович, смутно понимая, что надо что-то делать, куда-то бежать, робко отступил назад и поднял голову, но вдруг из противоположного угла темной сараюшки прямо ему в зрачки ударили два ярких фиолетовых луча... В следующую секунду окаменевший Юрий Иванович увидел, как откуда-то из-за кучи пыльного хлама совершенно бесшумно -- ничего не опрокинув и, кажется, даже не задев, -- выскочило здоровенное человеческое существо в зеленой робе. В правой лапе существо держало косу с поломанным черенком, а левая была вытянута ладонью вперед. И Юрий Иванович, полуослепнув от фиолетового свечения, неожиданно почувствовал невозможную зависимость от этой самой вытянутой ладони. Все его органы словно парализовало, и только эта чужая властная рука могла сообщать им волю к движению. Но она не сообщала... Клочки самых разных мыслей проносились в голове Юрия Ивановича. Вернее же всего вспоминался ему недавний сон про то, как он переходил дорогу и его ноги, отказываясь слушаться, прилипли к асфальту. А грузовик все ближе, ближе... Отвратительный сон! Между тем ужасная ладонь внезапно сделала резкое движение, и Юрий Иванович завертелся на месте, словно послушный волчок. А его мучитель, весело оскалившись, поднял другую руку, с косой, и без видимого усилия хватил по живому волчку зазубренным лезвием. Удар пришелся точно по середине живота: Юрия Ивановича рассекло надвое. Верхняя его часть, разбрызгивая кровь, отскочила к ящикам из-под рассады, а ноги в синих брюках, свершив жалкое дискотечное па, подкосились возле порога...
   ...Он просидел в сарае с трупами до темноты. Потом осторожно выбрался из своего убежища, нашарил в траве у порога замок, навесил его на дверь и -- кошачьим шагом, невидимый никому, скользнул к дому: надо было запастись кое-какими необходимыми вещами. Ну, и деньгами, желательно. Открыв дверь в сени, он смело включил свет. В сенях не было ничего интересного. Зато в проходной комнате стоял старый желтый шкаф с целой кучей одежды. Правда, подобрать что-нибудь по себе ему было очень трудно. В конце концов пришлось остановить выбор на старом черном свитере, который некогда носил сын Юрия Ивановича. Свитер был порядочно растянут, но торс нового хозяина обхватил плотно, словно вторая кожа. Со штанами оказалось сложнее. В желтом шкафу, конечно же, нашлись брюки, и не одни. Но все это было такое смешное барахло, что грабитель не глядя отшвырнул его в сторону. Однако, перерыв для верности еще раз содержимое желтого шкафа, он нашел в углу заношенные синие джинсы, которые хоть и с треском, но все-таки налезли на него. Удовлетворившись своими находками, грабитель оставил платяной шкаф и занялся бурым полированным сервантом, из дверцы которого гостеприимно торчал блестящий круглый ключик. Вскоре на пол посыпались какие-то старые лекарства, мятые картонные коробочки, пуговицы, ломаные карандаши, желтые газетные вырезки, катушки ниток... На нижней полке нашлась небольшая пыльная коробочка, сработанная из цветастых открыток. На дне ее топорщилось несколько бумажек, как всегда отложенных Любовью Захаровною "на хозяйство". Немного, но и на том, как говорится, спасибо -- грабитель снисходительно ухмыльнулся и пошел на кухню. Там взял кое-что из съестных припасов и сжег в печке-голландке свою забрызганную кровью зеленую робу. Этот акт он проделал с тем особенным удовольствием, что так знакомо всякому бежавшему узнику.
   Теперь бывший заключенный номер двести сорок пять свободен. Кровь толстого Бондарева, низколобого Игнатюка, кровь растерзанного часового на КПП СПБОС`а, а теперь еще и этих двух никчемных обитателей планеты окончательно смыла позор его пленения. Он отомстил за свой проигрыш, и с этой минуты ничто больше не мешает ему. Перед его глазами в который раз возник силуэт черной церкви с багровыми отсветами в окнах. Он ощутил новый покалывающий прилив энергии и, нимало не заботясь о заметении следов, выбрался из ограбленного дома.
   Патриархальная темнота мертвой июньской ночи безраздельно владела поселком. Бывший Номер двести сорок пятый шел по центральной улице, где из каждых десяти фонарей горел только один и в окнах большинства домов не было света -- невидимость и безопасность были полные.
   Он участил шаги, и вскоре посапывающий во сне поселок остался позади. Белая луна со слизанным боком вышла из-за облака и теперь блекло освещала широкую кривую дорогу. По левую сторону от нее поблескивала близкая река, по правую громоздилась белесоватая стена березовой рощи. Он прошел еще несколько метров и прислушался. В безветренном воздухе, заглушая плеск речной воды, раздавались неясные голоса и повизгивающий смех. Между призрачны ми стволами берез светился далекий костерок. Путник свернул с дороги и вошел в рощу, не спуская глаз с этого желтого маячка. Скоро он различил возле него человеческую фигуру, темный горбик палатки, а немного в стороне -- автомобиль, чуть поблескивающий в свете костра. Бесшумно двигаясь между деревьев, путник быстро достиг края поляны, на которой расположился маленький лагерь, и укрылся за темным кустом. Отсюда было хорошо видно все, что творилось на поляне. Вот к костру приблизился мужчина с охапкой березовых сучьев в руках. А вот женщина -- она вышла из палатки, держа под мышкой свертки с едой и длинную светлую бутылку, затем поставила все это на складной столик возле костра. Негромко переговариваясь и смеясь, мужчина и женщина начали выпивать и закусывать.
   Бутылка была почти пуста, когда из палатки высунулись две детские головы. Женщина замахнулась на них бутербродом: "А ну, живо спать!", и головы, капризно препираясь, полезли назад в палатку. Наблюдая за поздним ужином на поляне, бывший узник СПБОС-2/12 тоже почувствовал голод. Но то был совершенно особенный голод... Тем временем женщина встала из-за стола и, дожевывая на ходу, нетвердыми шагами пошла прочь от лагеря. "Давай провожу!" -- гоготнул вслед мужчина. "Да иди ты!.." -- в ответ хихикнула она и направилась в сторону кустов, за которыми прятался невидимый гость. Пройдя в пяти метрах от него, женщина свернула в неглубокий овраг и исчезла там ненадолго.
   Словно упрямая резкая пружина развернулась внутри бывшего "Двести сорок пятого". И раньше, чем женщина успела выбраться из оврага, он бесшумно свалился на нее, схватил одной рукою подбородок, а другой -- стриженый затылок и резко с поворотом дернул. Раздался хруст...
   Затем он крадучись обогнул поляну и засел за палаткою, наблюдая, как мужчина допивает водку и длинной палкой ворошит угольки в костре. В палатке слышалась возня: две девочки, упорно не желая засыпать, рассказывали друг дружке бестолковые анекдоты, шуршали припрятанными кульками с печеньем, били комаров и давились со смеху. Судя по голосам, одной было лет девять, другой -- около тринадцати.
   Мужчина подложил в костер сучьев и подошел к палатке -- видимо, намереваясь достать новую бутылку. Но не успел он взяться рукою за полог, как оказался сбитым с ног. Потом его оттащили в сторону, и неумолимые лапы своротили ему шею так же быстро и ловко, как незадолго перед этим -- его жене. Сестры в брезентовом домике сначала притихли, потом дружно высунулись наружу... но понять так толком ничего и не успели. Огромный незнакомый человек, выскочив из темноты, схватил старшую за волосы, метнул к себе и придушил. Младшая, опомнившись, заверещала на весь лес и кинулась было бежать, но чудовище в два прыжка настигло и ее...
   Костер догорал. Надо было бы подбросить хворосту, но экс-заключенному СПБОС`а не хотелось отвлекаться. Убийца был занят нетрудной, но кропотливой работой. Вооруженный найденным в палатке охотничьим ножом, он разделывал старшую девочку. Начал с головы -- сорвал скальп, обнажил череп, затем, ударяя по рукояти ножа тяжелым камнем, расколол череп, словно костяной аппетитный орех. Мозг аккуратно выложил в стоявшую тут же чистую кастрюльку. Этот деликатес он съест в свежем виде -- любая готовка его просто испортит. Потом со сноровкой насильника рванул на девочке рубашку -- так, что полетели пуговицы, -- и провел по животу быстрый, уверенный вертикальный надрез. Погрузив руки в детские внутренности, людоед нашарил и выдернул из теплого хлюпающего нутра еще одно лакомство. Печень... Он приготовит ее по собственному рецепту -- натрет солью и зароет в горячие угли. Что может быть лучше нежной детской печени? Но остальному мясу он тоже не даст пропасть. Легко перевернув истерзанную девочку на спину, людоед сорвал с нее оставшуюся одежду и снова взял в руки нож. Хорошие бедрышки, пухленькие. Наверное, питалась одними сладостями -- дети любят сладкое, паршивцы... Адский гурман взмахнул ножом и отсек половину ягодицы -- свежатинка на первую пробу.
   Соль, перец и даже масло нашлись тут же, в палатке. Раздув хорошенько огонь, людоед подвесил над ним наполненный детским мясом котелок, но предварительно опрокинул в него, поразмыслив, бутылку пива, о которую чуть не споткнулся, шаря по палатке в поисках специй. Пока ужасное кушанье булькало, пуская ароматные пары, бывший узник СПБОС`а срезал мясо с девочкиных ляжек -- он решил испечь его на углях вместе с печенью...
   Сытая истома овладела людоедом. Полуприкрыв глаза, он смотрел на трупик младшей девочки. Трупик валялся лицом к огню -- целехонький, но уже не такой аппетитный. Ничего, разберемся с ним завтра... Постепенно и трупик, и костер заволокло приятным туманом, и людоед задремал -- сначала без снов. А потом знакомое золотисто-серое сияние забрезжило у него перед глазами, побежали давние картинки -- люди, снег, кровь... И вдруг -- церковь. Он никогда не видел ее наяву, но она была знакома -- по недавнему сну в двести сорок пятой камере СПБОС`а. Белая церковь с черною крышей, из окон струятся красные лучи. И властный, неслышимый, но незаглушаемый голос -- он зовет, зовет, зовет...
  
  
   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
  
   К лету Сергею удалось скопить что-то около пятнадцати тысяч. Правда, это превратило привычную федоровскую бережливость в подлинную аскезу, но, как и всякий прагматический романтик, Сергей переносил ее довольно легко, щедро угощаясь мечтами о грядущих "тихих деревенских радостях".
   Итак, со средствами для предстоящего путешествия особых проблем не возникало. Сложнее дело оказалось с местоположением деревни Осины. Однако и тут Сергей не растерялся -- провел целый день в библиотеке над картами и вскоре выяснил, что главное -- добраться до города Бредыщевска, а оттуда уже на электричке, по извилистой пригородной ветке, до искомой деревни, -- легко и быстро...
   Билеты до Бредыщевска и обратно были куплены почти без проблем. День был добросовестно потрачен на закупку в дорогу всего необходимого, еще день -- на упаковку большой дорожной сумки. И вот, наконец, ранним июльским утром учитель истории Сергей Михайлович Федоров вышел из подъезда своего дома, чтобы вступить во владение каменным двухэтажным особняком...
   Трое суток до Бредыщевска Сергей валялся на полке, читал журналы, купленные в грязноватом привокзальном киоске, отгадывал кроссворды и играл с вагонными соседями в дурака -- вечную игру всех вынужденных железнодорожных бездельников.
   В целом путешествие прошло довольно гладко, если не считать обычного страха перед поездными ворами да колик и легкого несварения от бесконечных крутых яиц, рыбных фрикаделек в томате, гадкого чая, отдающего хлоркой, и прочих элементов добродетельной железнодорожной диеты.
   Пасмурным утром четвертого дня заспанный похмельный проводник ссадил Сергея на перроне славного города Бредыщевска. Так закончился первый этап пути. То, что он окажется самым отрадным и благополучным, Сергей тогда знать не мог...
   Отрада и благополучие сошли на нет уже на бредыщевском вокзале. Вопреки ожиданиям Сергея, электрички, которая домчала бы его до станции Осины, не оказалось в принципе. И сколько ни изводился странствующий домовладелец, сколько ни ныл над окошечком справочного бюро, а узнать, как добраться до пресловутой деревни, ему так и не удалось. Да что там! Многие вообще впервые слышали про такой населенный пункт...
   Но особенно поразил Сергея какой-то опрятно одетый старичок. Услышав вопрос об Осинах, почтенный пенсионер сначала со страхом уставился на Сергея, затем широко раскрыл рот -- видимо, собираясь что-то сказать, но тут же передумал, захлопнул стертые челюсти и, развернувшись на 180 градусов, быстро пошел прочь, время от времени оглядываясь, -- было похоже, будто он хочет убедиться, что Сергей не идет за ним. "Идиот какой-то," -- решил для самоуспокоения Сергей и устало опустился на изрезанную скамейку.
   В путешественнике росло вполне понятное отчаяние. Ему уже начинало представляться, что никакой деревни Осины не существует, что он стал жертвой чьего-то отвратительного розыгрыша, и вот-вот откуда-нибудь из-за угла станционного сортира выглянет багровое хохочущее мурло. Чье? Ну, конечно же, Сашки Колесова, чьи милые выходки не раз доводили Сергея до тайных, горьких и беспомощных слез... И Сергея тотчас охватило знакомое мерзкое чувство -- вот он выходит из школы, оглядывается, ускоряет шаг, но тщетно: уши буравит знакомый свист, и комок земли -- весело, неумолимо и метко, -- влетает ему между затылком и ранцем. И это еще только начало...
   Сергей поежился, будто по его спине и вправду побежали холодные земляные комочки -- предвестники гарантированного избиения. В ту минуту незадачливый учитель истории готов был признаться себе, что он боится и ненавидит своего давнего тирана-одноклассника все той же детской бессильной ненавистью, и стоит тому появиться, как Сергей опять останется в дураках... Ну, нет, Сергей больше не останется в дураках!! Только появись, краснорожий ублюдок! Еще посмотрим, кого придется откачивать!! Но время шло, а краснорожий Колесов не появлялся.
   Постепенно Сергей, все больше и больше погружаясь в трусливую тоску, понял, что самый лучший выход для него -- все-таки не ждать предполагаемого противника, а оглянуться, ускорить шаг и побыстрее смыться с вокзала. Ну да, просто пойти в город и пове... селиться. Давненько он себе этого не позволял... И Сергей совсем уж собрался оставить в славном городе Бредыщевске большую часть своих дорожных накоплений, как вдруг...
   -- Не могу ли я чем-нибудь вам помочь? -- раздался рядом неожиданный голос. Сергей вздрогнул, поднял голову и увидел прямо перед собою, а точнее, над собою, массивную фигуру мужчины лет сорока пяти. Незнакомец, внимательно и как будто дружелюбно улыбаясь, нависал над скамейкой и рассматривал Сергея. Он, разумеется, не имел ничего общего с Сашкой Колесовым, но от его улыбки Сергею стало не по себе.
   И в самом деле, несмотря на, кажется, вполне доброжелательное лицо, мужчина выглядел как-то странно, чтобы не сказать подозрительно. Весил он по меньшей мере килограммов девяносто, и уже одно это заронило в шестидесятикилограммовом Сергее чувство, похожее на тревогу. Тем более, что, несмотря на столь примечательные габариты, незнакомец не был полужидким толстяком. Скорее, он был похож на удачливого боксера-тяжеловеса, хохмы ради напялившего потасканный черный свитер и вытертые джинсы. Джинсы эти были заправлены в высокие грубые ботинки, какие Сергей видел лишь по телевизору, у "зеленых беретов"... Впрочем, навряд ли незнакомец был боксером. Боксеры не носят длинных волос, а у этого -- густые черные патлы почти до плеч...
   Сергей косился на улыбающегося незнакомца, и его тревога перерастала в привычную инстинктивную неуверенность, какая возникала у него всякий раз, когда он чувствовал, что имеет дело с человеком, объективно более, чем он, приспособленным занимать лишнее место на Земле. Глаза у учителя истории низенько забегали, не смея подняться выше уровня шеи страшного незнакомца. Правда, иногда, несколько осмелев, они останавливались на его подбородке, украшенном броским кривым шрамом. О том же, чтобы ответить на заданный вопрос, не было и речи. Наконец, собеседник соскучился и как будто сжалился над Сергеем:
   -- Я слышал, Вы тут расспрашивали про деревню Осины. Не знаете, наверное, как туда добраться?..
   -- А Вы знаете? -- хрипло мяукнул Сергей и вмиг сжался, будто ожидая наказания за этот непочтительный ответ вопросом на вопрос.
   Наказания, впрочем, не последовало:
   -- С автовокзала езжайте сто пятым автобусом до Больших Холмов, а оттуда -- пешком, в сторону Октябрёвки, километров шесть-семь. И будут Вам Ваши Осины. У меня у самого там знакомые обитают...
   Сергей хотел поблагодарить незнакомца, но вдруг что-то заставило его еще ниже опустить глаза. Он тут же поднял их, но перед ним уже никого не было. Неожиданного подсказчика словно сдуло.
  
   ГЛАВА ПЯТАЯ
  
   На автовокзале Сергей выяснил, что до села Большие Холмы действительно ходит пассажирский автобус номер сто пять -- слова эти прозвучали для него как музыка. Еще больше музыкальности было во фразе кассирши: "Следующий -- через десять минут", так что Сергей, выгребая из черной пластмассовой тарелочки билет и сдачу, едва не растерял их дрожащими радостными руками. На автобусной площадке было немноголюдно. Несколько старух с линялыми рюкзаками, потертая немолодая чета, счастливо обремененная турецким бахромчатым ковром с бредыщевского рынка, да небритый мужичонка в грязной синей бейсболке с полустертыми буквами "USA CALIFORNIA". Сергей вскользь оглядел своих попутчиков: люди всё спокойные, явно местные -- так не собраться ли с духом, не задать ли им пару вопросов насчет конечного пункта своего путешествия?
   Небритый в бейсболке завозился и, доставая из кармана заношенного темно-серого пиджачка измятую коробку "примы", внезапно с привизгом чихнул. Сергей машинально обернулся.
   -- Будьте здоровы!.. Ещ-щё раз будьте здоровы... Да, из-звините, пожалуйста... Вы случайно не подскажете, смогу я отсюда добраться до деревни Осины? -- отчетливой скороговоркой договорил учитель.
   Мужичонка, прочихавшись, скорбно потеребил сплющенный нос, потом вдруг вредно ухмыльнулся и, затянувшись "примой", смачно плюнул прямо под ноги Сергею.
   -- Может, сможешь, а может -- нет. Я откуда знаю?
   Сергей ошарашенно попятился и услышал за спиною глуховатый старушечий голосок:
   -- А что тебе Осины-то?..
   -- Да дед у меня там жил, -- простодушно ответил Сергей, обернувшись.
   -- Дед, говоришь... -- старуха пристально и странно глядела на Сергея; даже не глядела, а разглядывала, точно некую подозрительную диковинку. -- Ох, добраться-то сможешь. Только вот что ты там делать будешь?
   -- То есть как это -- что? -- округлил глаза Сергей.
   -- А вот так. Осины-то твои пустые стоят!
   -- Как понять -- "пустые"?
   -- А вот так понять. Не живет там никто. Пустые они, заброшенные. Лет двадцать, как заброшенные...
   К такому Сергей готов не был... Нет, в самом деле, что же это получается?! Первым делом вспомнился дед Андрей Николаевич, который умер этой осенью. И завещание -- гербовая бумага, официальный документ и все такое. А еще -- тот волосатый качок с его знакомыми, обитающими в Осинах... Почему же тогда старуха так противно смотрит, будто знает про Сергея нечто, о чем он и сам в силу глупости своей не догадывается?! Что же все это, наконец, такое?! Нет, грех жалеть силы и время, чтобы разобраться с этими Осинами!
   Увлекшись подобными мыслями, Сергей едва не проворонил автобус. Войдя в него, он сел на свободное место рядом с небритым мужичонкой. И пока пропыленный раздолбанный "ПАЗ" отсчитывал ухабы до Больших Холмов, Сергей вполне нашел общий язык со своим соседом. Звали его Эдиком. Работал Эдик в Больших Холмах сторожем картофельного склада, дорогу до Осин знал. А что до слов старухи насчет того, что деревня будто бы пустует, то он их полностью подтверждал.
   Первые глотки из бутылки портвейна, извлеченной Эдиком из грязных недр его коричневого рюкзака, привели сторожа в благодушное и разговорчивое настроение. Блестя своими маленькими желтоватыми глазками, смакуя слова, он с небрежным видом человека сведущего говорил своему попутчику:
   -- Место нечистое, Осины эти. Мне еще батяня мой, покойничек-царстве-йму-небесно, говорил, чтоб я подальше от этих Осин держался. И народ всякое говорит, -- Эдик забулькал портвейном.
   -- Какое "всякое" говорит народ? -- осторожно полюбопытствовал Сергей.
   -- Ну, всякое... А вот то, что люди там пропадают, это есть самый фактический факт.
   Сергей насторожился. Между тем Эдик отлип от бутылочного горлышка и продолжал:
   -- В позапрошлый год пастух вот пропал. Пацаненок вот у Галки из Октябревского сельмага пропал. А потом и она сама... Да вот, прошлой осенью, врач с города там сгинул. Тоже вроде тебя -- все этими Осинами интересовался. Все выискивал там чего-то.
   -- Чего выискивал? -- замирая, спросил Сергей.
   -- А хрен его знает. Все кружился вокруг этих Осин днем и ночью, днем и ночью, как муха над говном (хи-хи-хии-гогого!). Вот и докружился. Видать, нашел, хи-и, чего искал.
   -- Так что же, их и не искали, что ли, никого?
   -- Как не искали? Искали, конечно. Милиция с города понаехали, с собаками. Всю округу облазили, так ни хрена не нашли. Да и где им найти, менты -- они и есть менты. Нигде правды не найдешь! Везде бар-рдак, везде ведь бардак! -- под влиянием портвейна благодушная болтливость Эдика явно и нехорошо эволюционировала, -- довели страну х.. знает до чего! Вот в газете писали недавно...
   -- А ты, Эдуард, сам как думаешь, куда они подевались? -- поспешил перебить Сергей.
   -- А я сам ничего не думаю, -- портвейн окончательно изменил свое действие: Эдуард помрачнел. -- Я и знать ничего не хочу. Мне вааб-щще на все это наплевать. Разок съездил туда лет десять назад -- хватило, накушался, бльть, мерси! Мерси, чуть не помер!.. Вы люди ученые, вот вы и разбирайтесь, мерси!..
   С этими словами он в очередной раз приложился к бутылке с видом, дававшим понять, что разговор окончен. Сергею очень хотелось узнать, что именно едва не послужило причиною смерти Эдика, но, подавленный его визгливой категоричностью, учитель отвернулся и уставился в автобусное окошко. Там с однообразною пестротой сменяли друг друга квадраты полей, лесочки, мелкие озерца. Где-то очень далеко на западе синеватой тучей поднималась горная гряда. Потом Сергей полез в сумку -- не столько для того, чтобы извлечь оттуда пакет с подавленными истекающими помидорами, столько за тем, чтобы перебить наползавшую невыразимо гадкую неуверенность.
   Куда?! Куда, в самом деле, он едет?! Что он там будет делать, в Осинах этих, краевед задрипанный? Вот он сейчас, имитируя солидно-осведомленный вид, изображая не то журналиста, не то следователя подбрасывает этому пьянице разные вопросики... Мм-да, -- Сергей энергично и глубокомысленно потер свой лоб, -- чем дальше, тем хуже. Кстати, про хуже... Ну да, кстати про то, что хуже всего... И как он проморгал этот отвратительный момент?!
   -- Слушайте... слушай, Эдуард! Эдуа-ард!
   -- У-у... Каво?
   -- А как там, в Осинах насчет... насчет... радиации?!
   Эдик побормотал что-то в смеси сна и опьянения, пока, наконец, не выдохнулось перегарное, песьи-ворчливое, но весьма обнадеживающее:
   -- ...п-про Ч-чернобыль, что ли?.. Да не-е, вроде стороной прошло, наш район не зацепило... Да тута не ат-том, тута... Х.. его знает что... -- Эдик замемекал бессвязно, ныряя обратно в пьяный и тряский автобусный сон.
   Сергей снова отвернулся к окну. "Наш район не зацепило"... Да, звучит обнадеживающе. Ну, так и обнадежимся! Легко и приятно верить в такие вещи, как отсутствие радиации, кто бы об этом ни поведал. Видимо, такова особенность нашей психики: защищаться, веря... Сергей увлекся этой мыслью -- он любил "умничать" сам перед собою, это нередко отвлекало от навязчивых сомнений в собственнной состоятельности. Но сейчас "умничанье" не помогало. Словно из подтекающего крана, дребезжала где-то, не переставая, тоненькая холодная струйка фальши. И Сергей не мог понять, где именно. Очевидно, фальшив был он сам -- со своей хорошо симулируемой "проницательностью". Вот-вот она под собственной тяжестью сползет с него... И обнажится вялый, ни черта не понимающий, наивный городской тугодум! И пьяньчужка в синей бейсболке первым посмеется над ним. А может, он уже давно разгадал его и давно над ним смеется?? Бр-р-р...
   Сергей не глядя сунул в рот раздавленный помидор. Он оказался больше, чем надо, его нельзя было сразу проглотить, и учитель буффонно раздул щеки, одновременно пытаясь как не подавиться, так и не прыснуть из губ струйкой кислого сока.
   ...А ведь с другой стороны -- пьянчужка в бейсболке не менее жалок... И вообще -- все может оказаться чушью! Все эти сельские аборигены так любят сочинять всякие байки, дабы привлечь внимание к своей глухомани... Скорее всего, никто в Осинах просто так не исчезал. Пить меньше надо. И "мерси, чуть не помер" -- из той же серии. Пить надо меньше, и желательно -- не тормозуху.
   А до дедушкина наследства, -- если оно еще есть, -- добраться надо во что бы то ни стало. Конечно, судя по всему, задерживаться там Сергей не будет -- так только, глянет на дом. Вдруг там осталось что-нибудь ценное... Хотя навряд ли. Такие, как вот этот вот, всё уже, небось, порастащили.
   Учитель покосился на своего попутчика. Эдик уже давно разобрался с портвейном и теперь свистливо похрапывал, запрокинув покачивающуюся голову. Сальная бейсболка с надписью "USA CALIFORNIA" соскочила с нее, обнажив тусклую проплешину в окружении жиденьких рыжеватых косиц, и каталась по полу... Сергей почувствовал, что его тоже тянет в сон. "Ладно, там разберемся", -- подумал он смыкая веки и тотчас начиная неумолимо крениться и сползать набок.
  
  
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
  
   -- Эй, вставай, приехали!
   Сергей открыл глаза. Эдик, уже выворотивший из-под сидения свой коричневый рюкзак и вернувший на место "калифорнийскую" бейсболку, теребил его за рукав. Сергей машинально взглянул на часы: было начало восьмого. Дорога до Больших Холмов заняла почти два часа.
   Площадка, на которой остановился "ПАЗ", была заасфальтирована. Прямо от нее под горку убегала улица, застроенная однотипными шлакоблочными коттеджиками. В конце улицы среди зелени поблескивала цинковая луковка сельской церквушки. Чуть правее, за рощицей серебристых тополей, виднелись какие-то агропромышленные постройки и кусок поля, засеянного подсолнухами. Вечерело, подступали приятные, теплые июльские сумерки. Опускающееся за спиной у Сергея солнце отбрасывало на дома и деревья абрикосовые отблески, в воздухе потягивало дымом и перепревшим навозом, слышался отдаленный лай собак и репродукторная музыка. Большие Холмы казались довольно приятным и ухоженным местом -- "поселком средней степени цивилизованности", как определил его про себя Сергей.
   Подошел Эдик, стрельнул сигаретку. Сергей незамедлительно протянул ему пачку "Космоса". Потом замялся и вдруг неожиданно для себя выдал нудящим голосом:
   -- Слушай, Эдуард, а ты не мог бы показать мне дорогу до той деревни?
   -- Какой деревни?
   -- Ну, до Осин...
   Пауза. За время этой паузы Эдик успел наполовину скурить сигаретку и нагнать на себя неуютную серьезность, многозначительно морща красноватую кожу вокруг слезящихся глаз, кривя сизые губы и с шумом выпуская дым из ноздрей. Сергей покорно-терпеливо ждал. Наконец, Эдик забычковал "космач", заботливо поплевав на него; осторожно схоронил бычок в пиджачном кармане и пробурчал:
   -- Знаешь что, Серёг, -- тебя ведь Серёга звать, да?.. Конечно, в Осины эти можно было б съездить -- так, для интересу... Но, понимаешь... -- Эдик заворочал кожей уже на лбу, словно пытаясь выдавить из него какую-то не совсем обычную мысль, -- короче, Серёг, на х.й тебе все это сдалось? Я, конечно, ничо, тебя не отговариваю, ты мине никто... Просто у меня случай тогда тот был, и я, Серёг, заррёкся туда ездить, заррёкся...
   -- А если, это... ну, не задаром... -- Сергей еле удерживался от того, чтобы не залезть в сумку, где у него лежали две бутылки -- "Монастырская изба", намеченная в оприходование в день вступления в право владения дедовым наследством, и бутылка "Столичной", захваченная просто так, на всякий случай -- который, похоже, и наступал.
   -- Ну... не задаром? Эт как? -- неестественно подхихикнул Эдик.
   Сергей облегченно завозился в своем багаже, извлекая жертвенную "Столичную" (и попутно зарывая поглубже вино).
   -- О-о, ну-у, эт дело... -- умиротворенно замычал было Эдик, быстро, впрочем, спохватываясь:
   -- Ох, а дорога-то какая туда хреновая... Не, я ничо, конечно, ничо... Мог бы проводить, даже довезти бы мог... Но только, вот, эт-самое, ну-у... Понимаешь... Место такое...
   Последовало еще пять минут рассуждений в подобном роде, завершившихся вручением пятисотрублевой бумажки -- с одной стороны и обещанием подкинуть до загадочной деревни на мотороллере -- с другой. Выпросив у учителя еще одну сигарету, Эдик как будто успокоился и вернулся в свое обычное расположение духа:
   -- Ладно, Серёг, договорились. Пошли щас ко мне -- переночуем, а завтра прям с утра и поедем. Скоро все равно стемнеет. Ночью-то там делать нечего. А чо? Сёдни посидим, поужинаем, тудым-сюдым, флакончик раздавим, а завтра с утрячка-с бодрячка в Осины, а?
   Сергей понял, что ненавязчивое предложение "раздавить флакончик" касается обещанной им пол-литровки. И нельзя сказать, что Сергей пришел от этого в восторг: он-то планировал вручить Эдику данный гонорар после поездки... Упрекая себя за поспешность и незнание жизни, Сергей в конце концов согласился.
   -- Ладно, пошли к тебе. Только давай не засиживаться, чтоб завтра встать пораньше...
   -- Да кто будет засиживаться?! Посидим-поужинаем -- и бай-бай, а завтра с утрячка-с бодрячка...
   Пока они шли через село, Сергей, -- правда, не придав этому должного значения, -- обратил внимание на примечательный факт: с Эдиком никто из односельчан не здоровался. Более того, встречные смотрели на него почти с неприязнью, а некоторые даже оглядывались и что-то вслед бормотали. Лишь однажды в ответ на Эдиково приветствие прозвучало:
   -- О-о, Фы-ырган! Скока лет, скока зим!! -- сутулый, мокро-грязный тип, чем-то похожий на щетинистого дворового барбоса, весело, но цепко поймал Эдика за рукав. -- Ты, Фырган, када мне стольник-то вернешь, а?
   Эдик кое-как отмотался от приставучего типа, тыкая желтым пальцем в Сергея и комкано оправдываясь какими-то жутко важными и несвоими делами. Сергей хотел было спросить, почему у Эдика такое неблагозвучное и непонятное прозвище, да постеснялся: краткий диалог с барбосом-кредитором Эдика-Фыргана явно не взбодрил, и Сергей подумал, как бы тот под горячую руку не переиграл насчет Осин и мотороллера.
   Обиталище Фыргана располагалось на самой окраине села, неподалеку от церквушки. То был маленький, вросший в землю домик с полусгнившим штакетником и огородом, на котором давно никто ничего не выращивал. Пройдя через примотанную проволокой калитку, Сергей оказался в метровых зарослях бурьяна, в которых с трудом угадывалась узенькая тропинка. Вильнув пару раз мимо облупленного бака для дождевой воды и полуразложившихся останков брошенного "запорожца", тропинка привела к двери -- такой низкой, словно она предназначалась для лилипута. Входя в нее, Сергей подумал, что он проникает в поставленный на попа гроб. А еще ему показалось, что этот дом, наверняка имевший когда-то вполне нормальные размеры, со временем просто усох и сморщился -- вместе со своим хозяином.
   При свете включенной Эдиком лампочки-сороковки удивленный Сергей заметил, что в домике целых три жилых помещения: прихожая, где не было ничего, кроме маленького стульчика да грязного настенного календаря за позапрошлый год; кухонька с печкой и комната с огромным старым сервантом без стекол, который неизвестно каким образом был туда водворен. У подножия этого серванта приютилась безногая зеленая тахта с горой старой грязной одежды. Вообще, слово "грязный" можно было применить ко всем предметам в Эдиковом логове. Грязен был неработающий холодильник "Зил", грязны были две шаткие скамейки возле застеленного старыми газетами хромого стола...
   -- Ну, ты, давай, расположайся тут... Спать, это, тебе -- на кровати, а я на печи закемарю. Удобства, значить, на дворе, приспичит -- можно через окошко... Пойду закусь соображу, -- Эдик отправился на кухню.
   Сергей принялся "расположаться" -- скинул на пол тряпье с тахты, водрузил на нее сумку и вынул бутылку. Затем, немного подумав, достал еще пару банок с рыбными фрикадельками -- судя по всему, главным украшением готовящегося стола. Со стен комнатушки с наигранной похотью взирали на Сергея многочисленные журнальные девицы разной степени обнаженности и засаленности. Блеклые тряпки, служившие занавесками, шевелились от ветра и приоткрывали окно с обшарпанным переплетом и видом не куда-нибудь, а прямехонько на деревенское кладбище, ограда коего лепилась чуть ли не к самому Эдикову забору. Нельзя сказать, что Сергея обрадовало последнее обстоятельство. "И как только здесь можно спать и вообще жить,"- подумал он, отходя от окошка. Слава богу, это всего лишь на одну ночь!
   Из кухни раздался призывный окрик хозяина. Сергей подхватил было "Столичную" и банки, но вдруг остановился, развернулся на полпути, торопливо сунул одну консервину обратно в сумку и бодрым шагом вошел на кухню.
   "Закусь", "соображенная" Эдиком-Фырганом, состояла из банки соленых огурцов, нескольких кусков черствого хлеба и холодной картошки в мундире на алюминиевой тарелке. Увидев фрикадельки, Фырган издал приветственное мычание и взялся за нож. Пока тупое лезвие кромсало баночную жесть, Сергей как следует осмотрелся. Кухонное окно не выходило на кладбище, но и без этой детали
   помещение выглядело достаточно гнусно. Особенно почему-то поразил Сергея большой колун, притаившийся, словно наготове, около печки, рядом с тяжелой кривой кочергой. Над ними, в "красном углу" под самым потолком, висела красновато-бурая икона, над которой изрядно потрудились домашние насекомые; а чуть пониже -- портретик Ленина, вырезанный из доперестроечной "огоньковской" страницы. На правой щеке вождя сидел маленький медлительный таракан и притворялся родинкою.
   Фырган облизал испачканный томатным соусом палец, сковырнул ножом белую крышечку со "Столичной" и налил до половины два немытых стакана.
   -- Ну, чтоб нам быть здоровыми! -- официально произнес Эдик, браво опорожнил стакан и с утиным кряканьем захрустел огурцом. Сергей выпил свою порцию не торопясь и тоже взял огурец.
   Водка согрела Сергея, заглушая как скверный привкус пересоленной закуски, так и все страхи и тревоги, связанные с последним днем. Даже жилище Эдика уже не производило на Сергея своего прежнего эффекта, да и сам Эдик с каждой минутою становился все симпатичнее. После второго стакана, осушенного уже залпом, Сергею стало казаться, что надежнее друга и попутчика ему не сыскать. А что до Осин... А черт с ними, с Осинами! Где наша не пропадала!
   -- Ну, давай еще по одной, -- изготовился было Эдик, как вдруг раздался стук в дверь. Рука Эдика дернулась, расплескивая водку, -- вот чщщёрт! Опять батюшка Филарет ползет, будь он...
   Не успел Сергей поинтересоваться, что это еще за Филарет, как дверь распахнулась, ударившись о стену так, что посыпалась грязная побелка, и глазам Сергея предстал самый настоящий поп -- правда, чуть двоящийся.
   Сергей, с октябрятского детства воспринимавший церковь настороженно-брезгливо, в последние годы пересмотрел свое отношение к религии и даже собирался, подчинясь модному поветрию, окреститься. Однако к попам он относился по-прежнему -- с осторожностью и напряженным любопытством, словно к инвалидам или цыганам, -- тем более, что непосредственно сталкиваться со служителями культа Сергею ни разу в жизни еще не приходилось.
   Тем временем служитель культа протопал по засохшей глине, сплошным слоем покрывавшей пестрый половичок в прихожей, и протиснулся на кухню.
   -- Все кощунствуешь, богохульник! Врага рода человеческого ублажаешь!
   Сия приветственная фраза, обращенная к Эдику, была произнесена таким громким и хриплым голосом, что Сергей вздрогнул. А отец Филарет как ни в чем не бывало уселся рядом с Фырганом на всхлипнувшую скамейку и положил локоть на стол. Сергей, сперва несмело, а затем все более уступая высвобожденному водкой любопытству, принялся рассматривать представителя церкви.
   Прежде всего бросалась в глаза борода батюшки Филарета. Темная, с сильной проседью, она была похожа на большой клок сена с застрявшими в нем крошками и соринками. Из-под бороды виднелась потемневшая цепочка с большим посеребренным крестом, отделанным голубой и серой эмалью. Ряса духовной особы, изначально черная, словно Христова скорбь о людских грехах, со временем просветлела -- то ли в знак всеобщего смягчения нравов, то ли от застарелой грязи и перхоти, снегопадом низвергавшейся из иереевой головы. Сальные седые патлы на этой голове были частью заткнуты за уши, а частью -- свободно свисали неопрятными сосульками вокруг оплывшего испитого лица, на котором багровой картофелиною торчал бугристый нос. В шныряющих по сторонам маленьких красных глазках читались ум, наглость и лукавство. "Такому палец в рот не клади," -- подумал Сергей, попутно восхищаясь меткостью сделанного вывода.
   А отец Филарет между тем окинул Сергея привычным -- быстрым и оценивающим -- взглядом и вновь обратился к Эдику.
   -- Опять, гляжу я, зельём грешишь!
   -- Угу, батюшка, можно подумать, ты сам не грешишь!.. -- брюзгливо ответил Фырган, досадливо косясь на ополовиненную бутылку.
   -- Мне по сану положено подвергать себя дьявольским соблазнам, -- иронично-ханжески молвил поп.
   -- Э-это поччему? -- нагло и весело поинтересовался Сергей.
   -- Это для того, -- наставительно продолжал сановитый собеседик, -- чтобы лучше знать, как с соблазнами этими бороться, и удерживать от них свою паству. Вот она, доля-то иерейская, -- вздохнул он с дурно деланным пафосом.
   В ответ раздалось ворчание:
   -- Угу, как же, положено ему...
   -- А тебя вообще не спрашивали! -- загрохотал Филарет, -- ты не сиди тут как монгольский истукан, а давай наливай.
   Третьего стакана в доме не нашлось, поэтому батюшка Филарет без лишних церемоний забрал себе стакан Эдика, а Эдик налил себе в помятую кружку, найденную на пыльном подоконнике.
   -- Ну, чада мои, выпьем за Господа Бога нашего, Иисуса Христа! -- с этими словами Филарет одним могучим глотком опустошил свой стакан. Не закусывая, тут же налил второй и так же просто выплеснул его себе в глотку. Заметив, что содержимое бутылки наисходе, Филарет тяжко вздохнул и со словами типа "ну, авось Господь не осудит", вытащил откуда-то из-под рясы литровую бутыль, в которой была явно не святая вода...
  
   ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  
   Проснулся Сергей на рассвете -- одетый, со злобной головной болью и, как это часто бывает, долго не мог понять, где находится. Открыв глаза, он увидел над собою низкий, весь в трещинах и изжелта-серых подтеках незнакомый потолок. С потолка свисал длинный лоскут пропыленной паутины. Сергей сразу же почувствовал томное отвращение к этому лоскуту: его мелкие подергивания на сквознячке непостижимым образом усиливали боль за глазами и особенно тошноту. Спасаясь от тошнотворных тенет, Сергей попытался отвернуться. Это ему удалось, хотя и стоило нового приступа тошноты. Отвратительное состояние усугбляло еще и то, что Сергею казалось, будто его завернули в мокрую тряпку. Ну да, так оно и есть: он же действительно мокрый, от воротника до лодыжек... Через полчаса Сергей понял, что необходимо совершить один ужасный подвиг, и еще минут через двадцать он его совершил -- оторвал голову от тряпья на тахте, встал и, перешагнув через свою развороченную сумку, потащился на кухню, откуда раздавался протяжный храп. Там Сергей едва не споткнулся об Эдика, валявшегося прямо на полу, рядом с перевернутыми скамейками. Вокруг были разбросаны остатки вчерашней закуски. Куда-то исчезли топор и кочерга... Сергей беспомощно покрутился по кухне, отыскивая рукомойник и попутно пытаясь связать нечто логичное из дрянных кусочков, крутившихся в его голове. Удавалось это плохо.
   Наконец, он вышел за ограду Эдикова жилища и под далекое петушиное эхо отыскал среди зарослей лопухов старый колодец. После погружения головы в ведро с ледяной водой ядовитый туман в ней слегка рассеялся, и Сергей принялся восстанавливать эпизоды вчерашней попойки. Вот перед глазами проплыла срамная борода отца Филарета, давящийся фрикадельками Фырган, белесая бутыль, вынутая из-под рясы... Помнится, они пили за Пресвятую Богородицу, за святых Кирилла и Мефодия, за святого великомученика Фому, еще за каких-то святых. Потом, кажется, был тост за крещение Руси... Да, еще Эдик прибавил: "и за его святоблагородие отца Филарета!", на что явно польщенный Филарет принялся орать, будто такого обращения в природе не существует, и для убедительности разбил стакан. Сергей вспоминал, как вслед за этим батюшка вдруг обратился к нему, убеждая в необходимости немедленно креститься, как Сергей умиленно с ним соглашался, и как отец Филарет, крича, что он не позволит такому хорошему человеку попасть в ад, тут же на месте произвел какой-то дурацкий обряд с обливанием колодезной водой из дырявого ведра... После этого несколько протрезвевший Сергей, дабы отметить такое замечательное событие, полез за сокровенной "Избою"...
   А вот дальше начинался совсем уж бред. Пьяный батюшка, узнав о цели путешествия Сергея, понес, помнится, такую чушь, что Сергей позволил себе вслух усомниться в его здоровье. На что отец Филарет даже толком и не огрызнулся: так был увлечен своим рассказом о каких-то отринувших Божью истину язычниках, детях Дьявола, поганых упырях и прочей белиберде. Характерно, что в его речи то и дело мелькало слово "Осины"... Кстати, Эдику, который, как и было условлено, собирался отвезти туда Сергея, делать это было под страхом проклятия запрещено. Правда, слова иерея должного впечатления на сторожа картофельного склада не произвели -- он лишь громко, хоть и не без нервности, смеялся и противным тенорком верещал матерщинные песни. Потом... Потом Филарет все грозился кого-то убить, а Эдик собирался везти Сергея знакомить с какой-то бабой... Затем пили неизвестно откуда взявшийся портвейн, после чего Сергею стало плохо и он поспешил на свежий воздух. А когда вернулся, то застал в доме пьяную драку -- Эдик пытался зарубить попа топором, а тот отмахивался от него кочергою... В конце концов, повалив и разбросав на кухне все, что можно было повалить и разбросать, сторож и священник перешли от действий к ругани и постепенно угомонились. Судя по всему, подобные столкновения между ними редкостью не были и всегда завершались примерно одинаково: устав от перепалок, Филарет помогал Эдику водрузить на шаткие ножки сброшенную столешницу, бил виноватые поклоны красно-бурой Эдиковой иконе, потом на восстановленном столе мессиански-чудно являлась новая бутылка, и сторож с иереем, отыскав уцелевшую посуду, чокались уже друзьями...
   Где-то во втором часу ночи отец Филарет удалился "проводить службу в храме", очевидно, прихватив с собою кочергу и топор. А того, что было дальше, Сергей уже совершенно не помнил, сколько ни плескал себе за уши воду...
   Вернувшись в дом, он услышал жалобные стоны. Эдик проснулся, но все еще продолжал валяться на кухонном полу среди разбросанной картошки и тихо скрипел:
   -- О-ох, и с-су-ука же батюшка Филаре-ет... А-а-а, кажись, всю шею мне сломал. Похмелиться бы... Серё-ёг, а то помру...
   В "красном углу" Сергей заметил бутылку, где еще оставалось немного портвейна, каким-то чудом избежавшего луженой глотки отца Филарета. Пустых же бутылок, раскиданных по кухне, Сергей насчитал пять штук. Откуда они взялись -- это для него осталось загадкой.
   Жидкость, именуемая "портвейном-72", оказала на Фыргана столь же живительное, сколь и мгновенное действие. Глаза его заблестели, речь стала более связной, и Фырган смог без посторонней помощи подняться на ноги, а немного погодя -- даже отправиться в сарай за своим мотороллером.
   Пока воскрешенный сторож картофельного склада возился в сарае, Сергей дожидался открытия поселкового магазина. Несмотря на принесенную в жертву "Столичную", Эдик наотрез отказывался ехать без "портвешка пары флакончиков".
   Было уже десять минут десятого, а сельмаг еще не открывали. Сергей уныло топтался на продавленном деревянном крыльце, смотрел невидящими глазами под ноги и мечтал о холодной бутылке
   пива. Пожалуй, нигде время не ползет так медленно, как под дверями магазина, который не хотят открывать... От нечего делать Сергей стал прислушиваться к голосам трех старух, сошедшихся на сельмаговских ступеньках.
   -- Ох, картошки опять в этом году мало будет...
   -- Последний-то дождик когда прошел? На Троицу?..
   -- Не, на Троицу только что побрызгало. А вот помнишь, перед тем, как Любу-то с Юрой убили...
   Далее разговор совершенно естественно свернул с картошки и дождя на неведомое Сергею событие, будоражившее Большие Холмы, судя по всему, вот уже третью неделю:
   -- ... Я ей тогда говорю: "Люб, ты бы зашла, что ли", а она мне: "Ой, все некогда, все некогда. Может, завтра, как с домом управлюсь -- сын со снохой, с внуками, приезжают -- так надо в дому прибирать, опару ставить". А назавтра-то... Мне соседка рассказывала: приезжает сын ихний -- где мать с отцом? А в дому все вверх дном, вверх дном и деньги все, сколько было, забрали, и никого. К вечеру только догадались сарай-то отпереть, а та-ам...
   -- ...ой, это что ж ведь делается-то, а-а? Жили себе, никого не обижали, хорошие такие люди, он и не пил совсем -- ну, разве что на праздник там или когда...
   -- ...А Люба-то все в церькву ходила...
   -- ...и молодые ведь еще, жить да жить...
   -- ... вот уж живи, да не зарекайся...
   -- ... вот ведь изверги-то, вот изверги...
   -- ... а следователь-то чего? Чего слышно-то?
   -- Ничего вроде как пока не слышно. Ихнему начальству в область дела передали...
   -- Уж скорей бы гадов этих!.. Я б своими руками их передушила, передушила бы своими руками, ей-богу!..
   -- А еще говорят, в лесу нашли...
   Бурая магазинная дверь щелкнула изнутри и открылась. Старухи зазвякали банками в авоськах и засеменили к прилавкам, облегченно и озабоченно вздыхая.
   Сергей купил две бутылки портвейна для Эдика; себе взял пива, сигарет, дешевых крекеров и десяток слипшихся белых свечей. Потом совершил небольшую прогулку по Большим Холмам с целью освежиться и выветрить вчерашний хмель. Проходя по одной из трех имевшихся в поселке улиц, Сергей обратил внимание на двух мальчишек нахально-городского вида. Один из них выбежал из калитки, напялив поверх футболки с Микки-Маусом огромное темно-зеленое пальто с подплешивленным норковым воротником. Другой погнался за ним, размахивая палкой и вопя:
   -- Лови привидение!!!
   Вслед за мальчишками на улице показалась их мать и закричала:
   -- А ну-ка отдайте сейчас же! Как вам не стыдно, это же бабушкино!..
   При слове "бабушкино" дети словно опомнились и, устыдившись, медленно повернули к дому, на ходу робко и почтительно сворачивая в нелепый узел злополучное пальто...
   Вернувшись к Эдику, Сергей нашел его в сарае. Вполне оживший Фырган мурлыкал песенку и обхаживал красный трехколесный драндулет с дощатым кузовом.
   -- А-а, Серега! Чо так поздно? Портвешок принес? А я вот с мотолером тут разбираюсь, -- Фырган нежно погладил грязной тряпкой надколотую фару драндулета, -- пошли, что ли, пожрем, подлечимся, а?
   -- Слушай, Эдуард, может, поедем сейчас, а пообедаем в Осинах? -- пробормотал Сергей, вспоминая вчерашнее "с утрячка-с бодрячка" и то, что за ним последовало.
   -- Серрега, война-войной, а обед по расписанию!..
   За обедом, который был снаряжен Сергеем из все той же вареной картошки, краденых огурцов и фрикаделек, Фырган прикончил в одиночку одну из купленных бутылок.
   Пользуясь коротким периодом портвейнного благодушия (где-то на границе первой трети пол-литровки), Сергей задал Эдику первый из беспокоивших его вопросов:
   -- Слышь, Эдик, а что тут у вас месяц назад случилось? Старухи в очереди болтали -- убийство какое-то...
   -- Чё случилось... Как чё случилось? А-а, -- Эдик помрачнел, -- ну да, случилось. Мужика у нас тут напополам косой разрубили. А евонной бабе бошку свернули. И взяли вроде немного -- там, из жратвы кой-чего, барахло какое-то вроде...
   -- И что, нашли бандитов?
   -- Да чё ты все -- нашли, нашли! Кто их искать-то будет, ё. твою мать?! Беспредел ведь повсюду! Мусорам самим грабить некогда, а тут еще искать!.. -- вторая треть бутылки подходила к концу. Но, несмотря на это, Сергей обратился к Эдику со вторым вопросом:
   -- Эдуард, погоди, не кипятись. Ты мне только одно скажи, Эдуард, что там вчера Филарет разорялся про Осины, про упырей каких-то?..
   Среди последовавшего в ответ бессвязного мата Сергей разобрал только "а я тут причем?!" и "сам увидишь", после чего Эдик пролопотал, что никуда не поедет, поскольку "хочет спать, как с-собака", и Сергею ничего не оставалось, как уложить его на тахту, а самому отправиться на очередную прогулку по Большим Холмам. Но прогулка эта не затянулась: полуденное солнце и похмелье скоро заставили Сергея вернуться и залезть на холодную Эдикову печку, где он и провел, храпя, часа четыре.
   Одним словом, красный драндулет был выведен из своего ветхого стойла лишь часам к шести. Сергей со своим багажом занял место в кузове, меньше всего приспособленном для пассажирских перевозок; Эдик завел мотор, и древний представитель тупиковой ветви мотоциклетной эволюции с воем и треском покатил вниз по улице.
  
  
   ГЛАВА ВОСЬМАЯ
   Не обещанные пять-шесть километров отделяли от поселка Большие Холмы деревню Осины. Пресловутый объект оказался гораздо дальше. Эдиков "мотолер" вот уже почти час пробирался по немыслимо скверной дороге, а ни слева, ни справа от нее не было и намека на близость хоть какой-нибудь деревни. Движок у "мотолера" периодически глохнул, Эдик визгливо и однообразно ругался, Сергей терял терпение и твердо решил не давать ему второй бутылки портвейна... Наконец, густой лес, куда свернула дорога, стал редеть, и Эдик сквозь блеющее дребезжание мотора пробурчал, что подъезжаем, мол. Сергей даже привстал в своем кузове, дабы получше рассмотреть как будто мелькнувшую между ветвями крышу, и... тут же едва не выпал из него: мотороллер вдруг резко пошел под гору. В следующее мгновение раздался матерный визг, Фырган кувыркнулся со своего сиденья, а неуправляемая машина с замершим в кузове пассажиром полетела куда-то вбок и вниз -- только ветки захрустели...
   Когда Сергей открыл зажмуренные глаза, то увидел, что находится на дне неглубокого оврага, среди густой поросли молодых осин. Его руки, все еще сжимавшие борт кузова, были ободраны. Сильно ныла ушибленная спина, сзади на голове намечалась шишка. Заглохший мотороллер полулежал на левом боку, и откуда-то из-под него доносился знакомый скрип:
   -- Э-э... Кажись, приехали... в ос-сины... т-вою мать... О-ох, нога-а...
   Сергей со второй попытки встал и пошел на скрип. Фырган сидел на земле и буквально умывался кровью, хлеставшей из разбитого носа. Впрочем, по осознании того, что катастрофа обошлась без трагических последствий, скрип сменился привычным визгом:
   -- Из-за твоих ё..ных Осин, бльть, моему мотолеру ..здец!!! -- Фырган продолжал визжать все время, пока Сергей, треща сучьями, выталкивал мотороллер из осинного оврага.
   Падение стоило трехколесному чудищу если не жизни, то на долгое время -- возможности двигаться. Транспорт на глазах превратился в балласт.
   -- ... Ну, давай, давай, за рога его, за рога!! -- суетился и пританцовывал вокруг Сергея и мотороллера Фырган.
   -- Ты бы, блин, помог, что ли! -- не вытерпел, наконец, Сергей и тут же раскаялся в своем приглашении: Эдик так "помог", что машина едва не опрокинулась вторично. В конце концов Сергей отогнал Эдика и своими усилиями вытянул мотороллер на полянку. Фырган бурчал:
   -- Теперя его катить так придется до самых Осин...
   Впрочем, катить пришлось не очень далеко -- метров двести. Дорога все время шла под гору, Фырган молчал и легонько подталкивал сзади, так что Сергей почти смягчился насчет второй бутылки...
   Деревня Осины произвела на Сергея угнетающее впечатление. Он сразу почувствовал, что бредыщевские старухи были правы. Тридцать или сорок полуразрушенных и заколоченных изб стояли в полной тишине среди леса, давно и надолго позабывшего стук топора. Над крышами не вился дым, не тянулись провода. В деревне действительно никто не жил.
   С севера к ней подступало обширное болото. Островки изумрудных камышей перемежались маленькими озерцами открытой воды, и первым, что Сергею бросилось в глаза, были торчащие над водой ветхие кресты и ржавые оградки. Равнодушная трясина год за годом наползала на деревенское кладбище, отвоевывая то, что когда-то было отнято у нее живыми людьми для мертвых...
   Чуть в стороне, среди поднимающихся из воды давно погибших черных деревьев и тростниковых зарослей, возвышались руины небольшого мрачно-изящного здания с безголовым мраморным ангелом на крыше.
   -- Что это -- часовня, что ли? -- спросил Сергей, напряженно пялясь на развалины.
   -- Какая часовня!.. Помещики, какие деревней владели, значит, здеся своих родичей хоронили... Это, как его... склеп! После революции еще подзорвать его хотели...
   -- А куда жители все из деревни делись?
   -- Поумирали, -- просто ответил Фырган.
   Любопытство Сергея, разумеется, было далеко не исчерпано. Он не замедлил припомнить Эдику о "детях дьявола".
   -- Гони вторую бутыль! -- экзальтированно хихикнул Эдик, -- мое дело привезти, а твое дело -- смотреть! Сам увидишь, короче... -- с этими словами Эдик вдруг посерьезнел. Он покосился на горизонт, неумолимо притягивавший к себе дневное светило, потом уставился на злосчастный мотороллер -- единственное средство сообщения с цивилизацией.
   -- Гони вторую бутыль!! Щас мотолер чинить буду, я тута ночевать не собираюсь!
   -- А что, без бутыли никак? -- пробовал "отшутиться" Сергей, но Фырган взглянул на него с таким испугом и злобой, что учитель замялся, и бутылка "72-го" сменила хозяина с нервной живостью.
   Оставив Эдика возиться с покалеченною машиной, Сергей пошел разыскивать дом номер шесть. Найти его, двухэтажный каменный особняк, на коротенькой деревенской улочке было не трудно. Но прежде, чем Сергей приблизился к заветному наследству, им овладело сильное желание сделать крюк до маленькой деревенской церкви, вздымавшей свои темные ободранные купола среди густых крон старых берез. В Сергее пробудился исследователь.
   Снаружи церковь имела вид весьма заурядный -- просто старое здание с обрушившейся штукатуркой. Ни креста на маковке, ни колоколов. "Скорее всего, здесь когда-то был клуб или склад. Удивительно, что стекла не повыбивали," -- подумал Сергей, поднялся на паперть, поднял голову -- и оторопел. Прямо над входом красовалась мраморная доска с вырезанной на ней пятиконечной звездой двумя лучами вверх. В центре звезды скалил зубы выбеленный столетними дождями козлиный череп. Сергей осторожно взялся за зеленую бронзовую ручку и потянул на себя тяжелую потрескавшуюся дверь. Она оказалась незапертой. Старые тугие петли подняли рыча-
   ние, Сергей поежился и вошел.
   То, что он увидел за дверью, поразило его и встревожило. Очевидно: это помещение не было ни клубом, ни складом. Колхозным бытом тут и не пахло. Но не пахло также и православием...
   У восточной стены -- там, где полагалось бы быть иконостасу, свисал с потолка большой деревянный крест -- почему-то перевернутый вниз головой. Лицо распятой на нем фигуры являло собою не изысканный канонический лик, а отталкивающую физиономию олигофрена. Церковные стены покрывала потемневшая от многолетней грязи и паутины роспись. Это были бы обычные сценки из Святого Писания и житий местных угодников, когда б не козьи рога, поросячьи уши и огромные красочные фаллосы, украшавшие тощие фигурки святых...
   Кое-где среди осрамленных угодников попадались надписи на непонятном языке и изображения каких-то странных и отвратительных существ. Казалось, они были сделаны рукою одаренного безумца, ухитрившегося так реалистично перенести на штукатурку свои чудовищно лишенные всякой логики видения. Особенно поразил Сергея голый, морщинистый новорожденный крысенок на простенке между узкими зарешеченными окнами -- с двумя штопорами, вкрученными в слепые глаза, и с искрящимся огоньком на конце обрывка пуповины -- как если бы она была бикфордовым шнуром. Кофейно-розовый бок мерзкого детеныша был изъеден до ребер, -- до клочьев кожи можно было, казалось, дотронуться, -- и в темной крови клубились волосатые серые черви с человеческими лицами. Из раскрытой пасти сочилась грязная слизь вперемешку... с человеческими зародышами. Сергей осторожно прикоснулся к потемневшей краске, проникновенно покачал головою, потом задрал голову вверх.
   На закопченном потолке купола красовалась в круге черная звезда-пентаграмма -- такая же, как над дверью. Только не с костяной козлиной головою внутри, а с нарисованной, а вернее -- вписанной: два верхних луча -- рога, боковые -- уши, нижний луч -- бородка. Глумливые козлиные глазки были скошены к носу, из центра коего свисала на толстой чугунной цепи хищная разлапистая люстра с пустыми пыльными гнездами для свеч. Не сводя с потолка круглых глаз, Сергей попятился и наткнулся на что-то спиной. Это "что-то" загремело и покатилось по полу. Сергей резко повернулся и вздрогнул: возле его ног покачивался в пыли соскочивший с огромного черного алтаря человеческий череп -- шишковатый, крепкозубый, покрытый вековыми наслоениями грязи, свечного воска и еще чего-то темно-бурого, застывшего в виде причудливых древнееврейских букв...
   Сергей стоял неподвижно, хлопая глазами и, кажется, начиная кое-что понимать. И чем больше он понимал, тем явственнее проступало в его мыслях неприятное, назойливое недоумение. Как и всякий читающий периодику обыватель, он не мог не слышать о сатанинских культах, не мог не осуждать их, но чтобы относиться к ним всерьез... Все эти ночные действа со свечами, кошачьи жертвоприношения и свальные оргии по подвалам -- что это, если не мерзкие, но вполне постижимые развлечения юных дегенератов -- чего не сделаешь, лишь бы позлить взрослых и заработать авторитет в дворовой банде! Но старая осиновская церковь... Почему она кажется такой не по-подвальному пугающей, почему она прямо-таки заставляет воспринимать себя всерьез?! И Сергея внутренне передернуло от внезапного осознания... подлинности! Да! Ведь если сатанинские игры прыщавых ублюдков -- это всего лишь игры, то здесь -- неподкупная древняя подлинность! Подумать только, целая деревня исповедовала когда-то некий зловещий культ и даже имела свой храм...
   Но как официальная церковь допускала подобное? Как допускала подобное всепроникающая власть диалектических материалистов? Благодаря чему одиозное капище дожило до наших дней -- неразрушенное, неразграбленное, с невыбитыми даже стеклами?!.
   Сергей медленно и завороженно кружил по храму, с каждым шагом подмечая все новые детали -- бронзовые канделябры удивительной работы, пыльные оплывшие свечи в них, тонкую резьбу дубового алтаря, когтистые литые ножки круглой жаровни в дальнем углу...
   Стена позади алтаря была задрапирована большим куском темной пропыленной ткани. Сергей немедленно обогнул алтарь и одним нерасчетливым движением сорвал со стены драпировку. Под ней оказалась другая -- из почерневшей серебряной парчи. Взвизгнули кольца по гардине, тяжелая парча уехала в сторону, и глазам учителя истории открылась глубокая ниша. Желтеющий предзакатный луч пролился в нее и коснулся находящегося там предмета. Никогда, никогда прежде Сергею Федорову не доводилось видеть ничего подобного!
   На ступенчатом бронзовом постаменте, испещренном каббалистическими знаками, возвышалась полуметровая статуя из белоснежного мрамора с тончайшими серыми прожилками. Вырезанная необычайно тонко, с подлинно сатанинским талантом, она изображала существо, способное возбудить в человеке одновременно все чувства -- от вожделения до брезгливости. Восхитительное женское тело с четырьмя гибкими руками венчал оскаленный в торжествующей улыбке череп с непомерно длинными клыками и круглыми бараньими рогами на темени. В верхней правой руке Существо держало изогнутый нож, в нижней -- связку отрубленных голов. В верхней левой -- трупик младенца в замысловатой короне, в нижней левой -- раскрытый фолиант. Запястья и лодыжки Существа браслетами овивали живые змеи. На высокой тонкой шее висел медальон, украшенный каким-то древним магическим знаком. Гора обезглавленных человеческих тел служила Существу троном...
   Сергей минут пятнадцать не отходил от ниши, рассматривая изваяние то справа, то слева и не уставая дивиться мастерству неведомого камнереза. "Почему у меня нет при себе фотоаппарата!" -- в очередной раз посетовал он, пытаясь повернуть статую вокруг своей оси. Однако дерзкая попытка не удалась. Сзади послышался легкий шорох и нечто, весьма напоминающее тихий-тихий ехидный смешок. Сергей резко обернулся и чуть не вскрикнул от страха: ему почудилось, будто какая-то тень шмыгнула вдоль стены. "Да что это я, в самом деле... Голубя испугался. Ну да, голубь. Залетел следом -- я же дверь не закрыл. Или крыса. Кто еще? Больше некому..." Однако руки так дрожали и в горле так колотилось, что Сергей тут же задернул парчовую занавесь и поспешил оставить проклятое капище.
   На улице он увидел Эдика, сидевшего на земле в куче мелких и крупных деталей от своего несчастного мотороллера. Недопитая бутылка портвейна стояла тут же, но Эдик, казалось, позабыл о ней. Ломая спичку за спичкой, он раскуривал очередную "беломорину".
   -- А, это ты, -- нервно буркнул Фырган, заметив Сергея.
   -- Кто же еще! А что там... такое... всякое?..
   -- Ты про церкву, что ли? И какого тебя туда понесло... -- "беломорина", наконец, раскурилась, и Фырган с наслаждением втянул в себя ядовитый дым. -- Отец Филарет это место больно ненавидит. Давно уже грозился эту церкву спалить. Да только боится, мат-ть его... Странный тут раньше жил народишко. Вроде староверов. Только те поклоняются Христу, а эти, значить, какому-то своему идолу. Мне батя рассказывал в детстве, я уж забыл. Имя какое-то ненашинское. Язык сломаешь. Вроде, еще при Наполеоне здешний помещик идола этого сраного привез откуда-то и заставил своих мужиков ему поклоняться. Так оно и пошло. Церкву православную к себе приспособили...
   -- И что, так и поклонялись до наших дней?
   -- Угу, покуда все не перемёрли. Сам я тут был как-то с мужиками двумя знакомыми, зашел, глянул -- ё. твою мать!.. Плюнул и -- ходу оттуда, даже в усадьбу не пошли, до того тошно чо-то стало. А потом, как в Холмы приехали, так меня рвало, бльть, полоскало весь день и всю ночь, бльть! Мужики тоже -- один, Васька, чуть не загнулся, а Димка после того в запой ушел...
   -- Отравились, что ли, чем-то?
   -- Отравились... Сам ты отравился! Это же место такое -- оно на людей, бльть, так действует! И какого лешего я с тобой поперся?!.
   Эдик внезапно замолчал. Потом поднялся, сердито выплюнул окурок и резко пролаял:
   -- Мотолеру ..здец. Затянул ты меня в свою историю, ё. твою мать! Ночевать мне тут с тобой теперя придется! С тебя потом, короче, пол-ящика водяры, понял?! Пошли теперя в твой дом, я тут один кантоваться не собираюсь!!
  
  
   ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
   Тяжелое, фруктово-красное солнце все глубже и глубже вползало в зеленую гущу дальнего леса, напоследок вытягивая тени Сергея и Эдика-Фыргана в два темных головастых циркуля. Циркули торопливо маршировали по деревенской улице, больше похожей на широкую продолговатую поляну с избами по бокам -- черными бревенчатыми привидениями с просевшими крышами и покосившимися стенами. В густой траве под ногами то и дело попадалось какое-нибудь полувросшее в землю ведро или заржавленная лопата. На прогнившем заборчике одного из домов Сергей заметил половик, вывешенный на просушку лет двадцать тому назад. Когда-то пестрый, со временем он совершенно побелел, и в складках домотканины, годами собиравшей земляную пыль, зелеными ниточками трепетали тонкие травинки...
   Старинное двухэтажное здание броско возвышалось на небольшом пригорке, окруженное сзади полумертвой-полуодичавшей рощицей. Последние солнечные лучи скользили по его красно-кирпичным стенам, сообщая им тревожные мясные оттенки.
   -- Тэ-экс... Говоришь, дедушка твой тут жил? -- не без ехидства спросил Эдик.
   -- Но ведь других двухэтажных домов здесь вроде бы нет... -- растерянно пробормотал Сергей, пугливо озираясь по сторонам: от внезапного наследства он был вправе ожидать чего угодно, но чтобы стать обладателем 200-летней усадьбы...
   Все в ней веяло духом помещищьего гнезда, как его рисуют на картинках -- и ограда из кирпичных столбов с чугунными прутьями, и булыжник, вымостивший площадку перед фасадом, и каменные львы по обеим сторонам крыльца... Над заколоченной крест-накрест входной дверью, к которой вели двенадцать гранитных ступеней, нависал тяжелый балкон, поддерживаемый двумя рядами круглых гранитных колонн.
   -- Значит, хи-хи, дедушка...
   -- Да что ты хихикаешь все время?!
   -- Да то, что больно крутой он у тебя был... Тут-то, знаешь, что до революции было? Барин жил! А потом дом -- под сельсовет. Не, музей сначала сделать хотели -- тут картины вроде как шибко дорогие нашли, мне это все батя мой рассказывал. А потом комиссия приезжали чуть ли не с Москвы, все картины, всю мебель повывезли и решили тут сельсовет разместить... В войну здесь немцы стояли, так у них штаб тут был. После войны -- обратно сельсовет... А потом вроде как позабросили тут всё...
   Сергей слушал рассеянно. То, что извещение о наследстве оказалось липой, он уже понял, взглянув только на изувеченных большевистскими и немецкими пулями гранитных львов. И дедушки Андрея Николаевича, почившего в бозе сентября тринадцатого дня года от Рождества Христова 1992-го, тоже, судя по всему, и в помине не было. А еще проклятая церковь не шла из головы, и заболоченное кладбище так и стояло перед глазами... "Заманили! Заманили меня сюда, это ясно... Но кто?!! Кому я мог понадобиться?!!" -- заходился в мысленном крике учитель истории, пока, наконец, не остановился на версии о всезнающих спецслужбах. В самом деле, а почему нет? Его решили за-вер-бо-вать... А что? Ведь наверняка хранится где-нибудь в незнакомых кабинетных недрах скромненькая табачного цвета папочка с его именем на обложке, куда аккуратно вносятся все его шаги, все этапы, прямо скажем, ничем не примечательной и даже близко не героической его биографии. Другое дело -- почему именно он? А может, именно благодаря своей негероической биографии... Смелая, конечно, догадка, отчаянно смелая, даже шизофренией отдает. Но, кажется, это именно тот редчайший случай, когда шизофрения ни при чем... А непонятностей так много напущено -- так это, судя по всему, затем, чтобы продемонстрировать будущему сотруднику служебное спецмогущество -- чтоб знал, с кем имеет дело. Психологический такой момент...
   Продолжая взращивать в голове подобную чушь и не зная, что следует в свете данной чуши предпринимать, Сергей для начала решил просто обследовать дом. И вскоре при помощи Эдиковой монтировки сухие серые доски от входной двери были отодраны.
   В обширных сенях было сумрачно, тянуло сыростью, плесенью и тем особым духом, что неизменно поселяется в каждом заброшенном доме. Слева от двери возвышалась невысокая деревянная загородка, сооруженная, очевидно, еще в бытность немецкой комендатуры. Облезшие дощатые полы были засыпаны битой штукатуркой, какими-то обломками, обрывками и птичьим пометом. Среди мусора Сергей разглядел также несколько скелетиков, принадлежавших, судя по сохранившимся перьям, коричневым лесным горлицам.
   Эдик сзади споткнулся в полумраке и с громким шипением грохнулся, опрокидывая прислоненные к стене фанерные щиты -- очевидно, стенды. Потянув за зеленую бронзовую ручку в виде львиной головы с кольцом в носу, Сергей отворил двери и оказался в передней, где было немногим светлее, чем в сенях. Зеленоватые стекла почти трехметровой высоты окна с частым переплетом были частично выбиты, частично заменены безобразными досками. Отовсюду со стен, словно густая серая марля, свисали клочья грязной мохнатой паутины.
   В центре располагалась широкая мраморная лестница, на почерневших и сбитых ступенях которой сохранились кольца с медными прутьями, некогда прижимавшими ковровую дорожку. Сергей положил руку на исцарапанные дубовые перила и начал подниматься на второй этаж. Эдик-Фырган, вертя головой и восхищенно присвистывая в адрес причудливой лепнины на высоком пожелтевшем потолке, двинулся вслед за Сергеем.
   -- Ишь ты, прям как в тятре!
   Мраморная площадка между этажами была вся усыпана мусором и птичьими перьями. На старинной черной тумбочке, видимо, чудом уцелевшей еще с помещичьих времен, покоилась дохлая горлица. Еще одна полусгнившая птичья тушка валялась среди помета на широком подоконнике.
   -- Ф-фу! Дохлятина! -- комически сморщился Эдик.
   -- Они прилетают сюда умирать... -- рассеянно проговорил Сергей, сам не зная почему.
   Комнаты второго этажа ни на Сергея, ни, тем паче, на Эдика особенного впечатления не произвели. Старая, случайная конторская мебель, паутина, пыль, плесенная чернота по углам да сквозняк через выбитые стекла... Впрочем, в самой большой из комнат, служившей некогда, судя по обилию стульев, залом заседаний, а еще раньше -- банкетным залом, в углу под большим масляным портретом Ленина обнаружились царственные останки черного резного пианино с выгнутыми подсвечниками на передней стенке. Сергей поднял седую от пыли крышку. Гнилозубой улыбкой обнажились клавиши с отклеенными костяными пластиночками, противоестественной фальшью прохрипели бессмертного "Чижика-Пыжика" и смолкли навсегда...
   Сторож картофельного склада презрительно и разочарованно хмыкал. От бывших барских хором, где ему, благодаря отцовым запретам, хотелось побывать с детства, Эдик ожидал большего. Ну, на худой конец, иконки какой-нибудь завалявшейся -- они, как он слышал, дорого у антикваров стоят. Ну, да нет -- так и не надо. Можно, конечно, ту черную тумбочку прихватизировать -- все-таки барская, -- да только как ее, развалюху, везти по лесам-по колдобинам (и мотолер сдох!)... Кстати, как здесь насчет сортира? Тоже отсутствует, конечно... И Эдик, возжегши захваченную из дому свечу, ибо уже совсем стемнело, вышел на улицу.
   Эх, выпить бы! А то на душе как-то дерябно, тревога-муть-дрянь... Выпить бы -- а ни х.я!.. И мотолер сдох, ой-ё-о... И ветер к ночи поднялся... Смех-смехом, а ведь и впрямь батюшка Филарет, мат-ть его, вспоминается. Со всеми россказнями... Ишь, как завывает в трубе... Но мы упырей не боимся! Чего нам их бояться -- сами шестой год чуть не на погосте живем!.. Отче наш, иже еси на небеси... Надо будет, как вернемся, у Сереги еще один пузырек выколотить -- за беспокойство лишнее да за мотолер, за моральный, стал-быть, ущерб... А ежели опять, как в тот раз, тошнить будет -- так и два пузырька, и три... Да святится имя Твоё, да пребудет царствие Твоё...
   Эдик застегнул штаны и вернулся в дом. Сергея он нашел -- по желтенькому свечному лучику -- на первом этаже, в коридоре направо, перед огромными напольными часами. Казалось, они вросли в пол -- среди тех, кто в разное время хозяйничал в особняке, не нашлось охотников ворочать это монументальное сооружение в корпусе из мореного дуба. Медные готические стрелки спали на двух. Большой лунный маятник терялся за толстым стеклом в густейшей седине паутины.
   -- Ничо так себе часики... Прям с меня ростом! -- визгливо восхитился Фырган, дотрагиваясь до стенки корпуса.
   -- Смотри-ка, Эдик! -- тихо воскликнул вдруг Сергей, опускаясь на корточки перед застекленным маятником и нервно крутя свечкой чуть ли не у самого своего носа.
   -- Тю-у-у! -- тревожно присвистнул Фырган, среди паутины, пыли и сухих паучьих трупиков разглядев, наконец, то, что лежало в углу, за маятником.
   Это был скелет. Скелетик, желтоватый крысиный скелетик, что само по себе еще не повод для тревоги. Но весь фокус состоял в том, что у скелетика был не один, а... два черепа!
   Шок быстро сменился осознанным и деятельным любопытством. Но отпереть часы, разумеется, не удалось. Они были заперты давно потерянным ключом; применять же монтировку Сергей категорически запретил. Эдик забормотал разочарованную непотребщину, решив про себя не далее как этой ночью непременно наведаться к страшному хронометру и взломать его. Пока же следовало определиться с ночлегом. Оставив Сергея и дальше любоваться костями двухголовой крысы, Фырган вышел из коридора в вестибюль, к мраморной лестнице.
   -- Серё-ог! Ты идешь, бльть?! -- прокричал сторож картофельного склада, от нечего делать начиная со свечой в руках размеренно маршировать по вестибюлю. Бездумные шаги направлялись то к дверям, то к первой ступеньке лестницы; но вот они раздались в закоулке между лестницей и стеною -- раздались и прекратились.
   -- Серрёг!! Иди сюда! Тута еще дверь какая-то!
   В подлестничном пыльном мраке декорацией к сказке про Золотой ключик чернела небольшая дверь. Она была заперта небольшим висячим калачиком явно советского происхождения. Не долго думая, Сергей просто взял у Эдуарда монтировку и после некоторых усилий сокрушил непрочный замок. Дверь отворилась, обдав взломщиков сырым плесенным запахом.
   -- У-у, да что там смотреть! Хлам какой-то, -- сказал Эдик-Фырган, переступая порог с поднятой над головою свечкой.
   Сергей заглянул в помещение и согласился с ним. Да, смотреть действительно было не на что: темная сырая комнатенка с заложенным окном -- очевидно, бывшая лакейская, -- была снизу доверху завалена заплесневевшими досками, пустыми ящиками, а также лопатами, топорами и прочим шанцевым инструментом -- больше изломанным и ржавым.
   -- Я, Серега, лучше наверх пойду -- на ночлег определяться. Ты как хочешь, конечно...
   -- Погоди, я тоже с тобой.
   Для ночлега Сергей облюбовал маленькую комнату в конце коридора, служившую когда-то, судя по нише-алькову, одной из господских спален. По сравнению с другими комнатами осиновского особняка, эта казалась чуть менее запущенной, даже оконные стекла в ней были целы. А кроме того, там стояли два абсолютно неповрежденных конторских стола, могших послужить кроватями.
   Сергей и Эдик не без помощи все той же монтировки растворили ссохшиеся рамы, и в затхлую комнату тотчас притянуло живой ветер. Эдик смахнул рукавом многолетнюю пыль со своего стола, поставил на него рюкзак и начал раскладываться на ночь. Сергею спать не хотелось. Он решил придать комнате более обжитой вид, хоть отчасти избавившись от паутины, грязи и птичьего помета, в изобилии покрывавших изуродованный паркетный пол.
   -- Ты куда?
   -- Пойду из-под лестницы метлу принесу, а то в говне спать противно.
   -- Ишь ты, бла`ародный наследник! Как знаешь... А по мне так и так ничего, -- Фырган несколько делано зевнул.
   Сергей взял свечу и спустился вниз, в захламленную лакейскую. Укрепив плачущий стеариновый столбик на верхней из наваленных горбами досок, "бла`ародный наследник" засучил рукава и принялся разворачивать кучи громоздкого занозистого хлама. На лбу и под мышками вскоре отсырело, дыхание сбилось. А когда Сергей полез в угол, на него сверху сполз какой-то ящик, больно задел по затылку и опрокинул свечу.
   Другой на месте учителя давно плюнул бы и прекратил поиски: все руки в занозах, да намаялся, да по башке схлопотал -- и все из-за какой-то метлы?! Но Сергей не унимался, почти признаваясь себе, что метла -- это так, найдется -- спасибо, не найдется -- черт с нею, главное же... А что, собственно, главное? Что он, собственно, ищет?
   Да ничего особенного он не ищет. Не помещичье же золото и не нацистские же ордена. И не местную колонию двухголовых крыс. Ни того, ни другого, ни, скорей всего, третьего, здесь давным-давно нет и быть не может. Так просто, порыться в бесхозном хламе -- почему бы и нет? Вдруг да найдется что-нибудь полезное или забавное. Вот в этом ящике, например... Сергей установил на расчищенном полу фанерный ящик, съездивший его по голове, и взломал его. В ящике оказались старые пыльные папки из голубоватого картона. Развязав одну из них, Сергей увидел бланк, исписанный на машинке с латинским шрифтом. В самом верху листа, над крупным словом "Order", красовался длиннокрылый орел со свастикою в лапах. Переворошив папку, Сергей нашел еще кучу подобных орленых бланков -- частью исписанных, частью -- пустых. Такими же бланками были заполнены и прочие папки из взломанного ящика. Сергей присвоил себе одну из них и скоро потерял к ним интерес. Тем более, что в противоположном углу, возле самой стены, между ножками ломаных казенных стульев, как будто что-то в убогом свечном освещении поблескивало... С грохотом полез Сергей под стулья и скоро поднял с полу старинную фотографию в каповой рамке, под надколотым стеклом.
   С отсыревшей карточки из-под пятен столетней грязи и плесени сурово взирал на Сергея худой, усатый и темноволосый мужчина лет тридцати, в костюме-тройке дореволюционного покроя. Мужчина стоял на лестнице, приятно облокачиваясь на полированные перила. Позади него виднелось высокое окно в белых сборчатых драпировках, чуть в стороне стоял высокий вазон с цветами. И лестница, и окно показались Сергею знакомыми. Ну да! Достаточно лишь выбраться из лакейской, чтобы снова увидеть их. Правда, вместо сборчатого ламбрекена, ковра и цветов там теперь лишь лоскутья мерзкой паутины, грязь да птичий помет. Ну, и еще покоробленный портрет Маркса в багетной, обвалившейся кусками, раме...
   Вновь полез Сергей под стулья и вновь не с пустыми руками оттуда вылез. Его добычею стали еще две застекленные фотокарточки. На одной был щеголеватый царский обер-офицер верхом на темной лошади. На другой -- тот же обер-офицер, но уже с Георгиевским крестом на груди и без головного убора. Офицер сидел на меланхоличном шелковом диване рядом с женщиною в черном пышноплечем платье-модерн, с лицом миловидным, но как будто несколько нездоровым. Приглядевшись, насколько позволяла свеча, Сергей выяснил, что все три мужские портрета изображают одно и то же лицо. Стоящий на лестнице был немного крупнее, и Сергей принялся усиленно всматриваться в него. Он был далеко не красавец -- это бросилось бы в глаза сразу и всем, в том числе и Сергею. Но, будь Сергей чуть повнимательнее и чуть больше интересуйся он лицами и вообще людьми, он непременно нашел бы в этих резких чертах, образованных, казалось, одними острыми углами и ломаными линиями, определенную гармонию. Гармонию неожиданную, странную, агрессивную... И кое-что в этом лице -- повторяем, если бы Сергей был внимательнее! -- кое-что в этом лице на некоторое время вселило бы в Сергея беспокойство, заставив направленно теряться в догадках и тщетно копошиться в собственной убогой детской памяти... Но Сергей Михайлович Федоров, этот учитель истории школы номер пятнадцать, известный среди пакостно живых и бессовестно умных учеников как просто "Серый"; этот состарившийся, послушный и забитый 28-летний подросток в зеленом плаще и с прокисшею мечтой о "преуспевающей фирме" -- одним словом, этот горе-наследник осиновского имения переживал лучшие дни своего неведения. Перестав и думать о том, что этот дом -- дедушкино наследство, перестав верить и в самого дедушку Андрея Николаевича, он, тем не менее, продолжал строить гипотезы одна шизее другой... чтобы ни на ноготь не приблизиться к истинной разгадке того, что началось с ним утром того самого дня, когда заспанный похмельный проводник ссадил его на перроне славного города Бредыщевска...
   Соскучившись над чужими фотографиями, Сергей перетолкал их одну за другой в разоренный ящик с фашистскими папками и двинул его куда-то вправо, куда свет чуть живого кривобокого огарка не достигал. Проскрежетав по полу, ящик заупирался, отказываясь примкнуть к невидимой, но безусловно реальной стене. Что-то глухое и мягковатое мешало ему.
   Мешок! Длинный двойной мешок из бурой отсыревшей дерюги лежал на боку вдоль стены. Сергей быстро справился с подгнившей завязочкой и, мешая любопытство с брезгливостью, полез рукою под шершавую сыроватую дерюгу... Впрочем, то, что он оттуда вынул, могло вызвать только приятные эмоции -- толстый и тяжелый, в два кирпича, фолиант в рыжей, измученной временем, сыростью и грибками коже. Под ним оказалась еще какая-то книга -- меньшего формата, чуть живая, в грязном светлом коленкоре...
   Скоро перед Сергеем возвышался парапетик из двадцати двух книг, самая молодая из которых -- роскошный немецкий анатомический атлас -- была помечена 1913 годом. А самая старая -- 1762-ым. Насколько Сергей понял, то был некий оккультный трактат, писанный на латыни. Среди страниц текста то и дело попадались весьма убедительные гравюры, изображавшие различных потусторонних тварей-мучителей душ человеческих. На титульном листе, среди причудливой вязи с хитро вплетенными в нее мертвыми головами и мерзкими крылатыми химерами, выделялось латинское слово "PANDAEMONIUM".
   Насколько позволяли Сергею судить его куцые познания в языках, прочие книги были старинными английскими, немецкими и латинскими трудами по богословию, антропологии, истории различных культов и верований, а также по медицине, биологии и, кажется, астрономии.
   Два предмета этой странной и, безусловно, жутко дорогой и редкой библиотеки держались особняком: большой, черный, с позолоченным обрезом фолиант, открывавшийся слева направо и написанный, судя по всему, по-арабски, а еще -- очень легкая и ветхая заплесневевшая книжица с содранным переплетом, без начала и конца, на каком-то и вовсе неведомом языке. Присматриваясь к капризным закорючкам, Сергей без труда отождествил их с теми, что украшали собою стены осиновской церкви. Впрочем, некоторые главы разоренной книги были составлены на латыни; кое-где попадались латинские схемы и диаграммы одна страннее другой и совсем уж странные и страшные иллюстрации.
   На одной -- люди в перьях, шкурах и масках длинными шестами спихивают нескольких связанных детей в реку, где резвится гигантская зубастая гадина, отдаленно похожая на крокодила. На другой картинке -- подозрительный деревенский праздник, где за одним столом с упитанными беззаботными крестьянами вовсю веселятся... полуразложившиеся мертвецы. Третья картинка изображала тошнотворную сценку языческого жертвоприношения: двое жрецов кривыми ножами сдирали кожу с распятого на каменном алтаре живого человека.
   Обугленный фитилек замигал и утонул в горячей стеариновой лужице. Сергей оказался в полной темноте. Не выпуская из рук ужасной книги, он с грохотом пробрался к выходу из лакейской и ощупью нашел дорогу на второй этаж.
   В спальне горела сельмаговская Эдикова свечка. Эдиков рюкзак, вывалив наружу кусок какого-то задубленного грязью брезента, громоздился на одном из столов-кроватей. Самого Эдика видно не было. Что ж, сей факт Сергея в тот момент скорее обрадовал: уж чего-чего, а делиться со своим случайным проводником радостью открытия старинной библиотеки учителю хотелось почему-то меньше всего.
   Подойдя к своему "ложу", Сергей вынул из сумки новую свечу и мешочек с ломаными сельмаговскими крекерами, взгромоздился на столешницу и, неуютно покрутившись на ней, грустя о подушке, продолжил прерванное изучение ободранного фолианта. Крекеры быстро закончились. Глухонемые буквы чужого языка слипались и падали перед сонными глазами, одиозные гравюрки с каждым разом казались все неразборчивее, все неприятнее. Свечное пламя кривлялось на сквознячке, швыряя по стенам комнаты извивающиеся тени -- и что их только отбрасывало?... Наконец, книга медленно уползла Сергею под бок -- Сергей этого уже не почувствовал, охваченный оцепенением, крепким и сладким, -- тем, что слабее наркоза, но сильнее мгновенного сна смертельно усталого человека...
   Извивы теней сгустились в черную отчетливую фигуру -- она ползла по стене, тянула бесконечную руку, светила красными глазами...
   И вот Сергей перенесся в страшную церковь, где было полно огней, и при свете этих огней безликие люди в длинных черных одеяниях пели стройный заунывный гимн и творили что-то над резным алтарем, и булькающий жертвенный крик летел под купол -- туда, где в центре проклятой пентаграммы нагло ухмылялась безбожная козья морда... Сергей бултыхаясь плыл по воздуху, по-собачьи загребал воздух руками, перебирал напряженными ногами, удирал от кого-то... Внизу, на дне воздушного озера, лежали в сыроватой мгле Осины. Учитель то кружился над ними, то вдруг чувствовал под ногами пружинящую болотистую землю. А когда он поднимал голову, перед его глазами неизбежно возникал полуобрушенный помещичий склеп, и неведомая мохнатая тварь мельтешила на крыше, ухала пожабьи, обнимала безголового ангела, помахивая в ватном тумане перепончатыми крыльями. А потом вдруг таяла, таяла... -- и вот уже Сергей стоит на залитой солнцем деревенской улице, и по ней с воплями мечутся люди, и в горле першит от дыма, потому что избы вокруг пылают... Выстрелы, ржание лошадей, мелькание безумных окровавленных лиц! Сергей потерянно озирался по сторонам, потом вдруг снова отрывался от земли, замечая краем глаза, как какой-то человек с козлиной бородкою, в пенсне и кожаной куртке, нервно и взбалмошно палит из громоздкого вороненого маузера по дверям чьего-то погреба. Оттуда клубами черного смоляного дыма выползает нечто живое, бесформенное и страшное...
   А миг спустя Сергей вновь оказывался на земле, на той же деревенской улице, но как если бы днем позже: вокруг стояла мертвая, как бы насытившаяся тишина, обугленные развалины давно уже не дымились, и гладкие аспидные вороны безмолвно и деловито поскакивали на тонких крепких ножках по животам и головам бесчисленных мертвецов, валявшихся посреди пожарища, словно бесхозные дрова, и вонючие вороньи клювы впивались в раскрытые и высохшие людские глаза... Сергей давился тошным ужасом, пытался взмыть в спасительное небо и не мог. А в невыносимой тишине меж тем раздавался легкий шорох и нечто, весьма напоминающее тихий-тихий ехидный смешок... Смешок становился все громче, громче, громче, разрастаясь, наконец, в разнузданный хриплый хохот, от которого хотелось выть...
   Воя, Сергей перелетал сквозь туман и время -- опять -- в осиновскую церковь, где угрюмые неопрятные люди в папахах, блестя штыками и обнаженными саблями, напряженно внимали высокому бледному человеку в черном хитоне. У человека в руках тоже блестело -- присмотревшись, Сергей узрел широкое золотое блюдо. Потом толпа в папахах зашевелилась, люди стали куда-то уходить и возвращаться один за другим, подходя по очереди к золотому блюду и бросая в него свежевырванные, едва не трепещущие человеческие сердца...
   Насмотревшись на эту завораживающе-гадкую церемонию, Сергей вдруг оказывался в темноте и тишине барского особняка, в коридоре направо, перед огромными напольными часами. Медная луна за толстым стеклом начинала медленно раскачиваться, разрывая частую паутину; пружины и шестерни хрипло стонали под черным дубовым панцирем и -- хррр-боммм... хррр-боммм -- словно из-под земли раздавались рычащие удары. Два часа... Двухголовая крыса ползла откуда-то из-за маятника, шипела, разевая две ярко-розовые клыкастые пасти... А этажом выше -- Сергей не видел этого, но точно это знал! -- творилось нечто неописуемое. Люди в чужой мышастой военной форме отрывисто кричали на чужом языке, вскакивали в табачных облаках из-за большого стола в бывшем банкетном зале, опрокидывали стулья и бутылки, давились в панике у полуоткрытых дверей, но уйти не удавалось никому. Черная тень нависала над разгромленным пиршеством, и под знакомый отвратительный смех падали поверженные чужие люди в мышастой военной форме, и кровавые жиденькие змееныши просачивались из-под дверей зала в коридор... И опять -- тишина, темнота пыльного коридора и, кажется, чей-то знакомый крик в отдалении...
  
  
   ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
  
   Судя по свету за окнами, было никак не раньше одиннадцати, но Сергею казалось, будто он жестоко не выспался -- таким усталым и разбитым чувствовал себя "наследник" осиновского имения. Бывает такое мерзкое чувство: будто кто-то вывернет наизнанку ваш мозг и, прежде чем вправить обратно, хорошенько поваляет его по грязному полу... Сергей не знал, куда деваться от мусора в голове -- мусора снов, мучивших его всю ночь. Главной бедой этих снов была их отвратительная, тяжелая реалистичность -- с мелкими подробностями, никчемными деталями и в красках. А ведь раньше Сергей не знал цветных сновидений...
   Чтобы вернуть себя в привычный круг ощущений, он потянулся к раскрытой сумке, зашуршал пакетами, ловя среди носков и консервных банок дежурную пачку "Космоса". Эдика в комнате не было. Пуская "космический" дым, Сергей спустился вниз, в вестибюль, зачем-то крикнул "Эдик!", на что никто не отозвался, потом вышел на крыльцо освежиться.
   Солнце как ни в чем не бывало висело над лесом, правда, с запада к нему медленно подбирались широкие синюшные тучи. Сергей постоял на крыльце, глядя сверху вниз на мертвую деревню. В дальнем конце улицы виднелись останки мотороллера, над которыми колдовал Эдик. Вон его башка в бейсболке неподвижно торчит из-за кузова... Пойти, что ли, к нему?
   Сергей быстро спустился с пригорка и побрел, запинаясь во влажной траве. Красный мотороллер маяком торчал перед глазами, и синяя фырганская кепочка с ним. Да что там Фырган -- сидя уснул?
   -- Эй, Фырган! Эдуард!
   Ни звука в ответ. Сергей участил шаги, чуть не вприпрыжку достиг мотороллера и вдруг резко встал.
   У самых его ног, в траве, лежал мягкий, блестящий, темно-шоколадный кус, в котором разве что дурак не признал бы печень. Чуть поодаль валялись мотки красно-сероватых кишок, над которыми вовсю кружились медно-зеленые мухи. В смутном ужасе поднял Сергей глаза и едва не закричал: прямо перед ним возвышался окровавленный шест, и с этого шеста запавшими и мутными глазами своими таращилась на Сергея отрубленная голова Эдика-Фыргана...
   Сначала Сергей стоял неподвижно, потом коротко взвыл по-бабьи и бросился бежать, пока не свалился, захлебываясь блевотиной. Проблевался до слез и кинулся снова -- долой, прочь, прочь от кошмарного места! Ах да, надо вернуться в проклятый дом за вещами, вот он, вот крыльцо, двери, лестница -- туда, наверх, в комнату, сумка, свитер со стола убрать, спрятать, замок заело, ну да фиг с ним, коридор, лестница, вниз, туда, на улицу, к чертям, к чертям отсюда!!!
   Но попытки бежать из деревни проваливались одна за другой. С ужасом осознавал Сергей, что всякий раз, когда он выскакивает в лес и начинает кружить там в поисках дороги, ноги приводят его обратно к затопленному кладбищу и кособоким домикам распроклятых Осин. Осины раскинулись бесконечной ловчей петлей, Осины не желали отпускать его!
   Сергей уже мало что соображал. Впрочем, немного требовалось соображения, дабы понять, что -- влип. Влип по-настоящему. И никакие спецслужбы здесь ни при чем, здесь другое. Но что?!
   Отдышавшись на корточках возле дерева, он предпринял еще одну безнадежную попытку. Небо над лесом потемнело, ветер заполоскал кроны, зашелестел в воздухе праздными листьями, туча сыграла электрической жилкой, Сергей крупной рысью понесся через лес. Громовой треск долбанул по ушам, дыхание сперло от ветряного порыва, дождь обрушился мокрой новостью -- злобно и сразу, Сергей внезапно изменил траекторию бега и, будто пытаясь кого-то обмануть, будто назло кому-то, ринулся по деревенской улице, мимо торчащей на палке Эдиковой головы, -- обратно, в сторону особняка.
   -- А ну-ка, стой! -- раздался у него за ухом внезапный крик.
   Сергей на бегу крутанул шеей и увидел, как прямо на него, размахивая карабином, летит коренастый бородач в коричневой кожаной куртке. Мелко-животно визжа, Сергей вмиг развернулся и что было силы в онемевших ногах бросился в другую сторону. Страшный бородач в два прыжка настиг учителя и ударом приклада в спину грохнул его наземь. Небо почернело и лопнуло, дождь исчез -- Сергей потерял сознание.
  
  
   ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
   Очнулся он на полу, на подстеленном одеяле, в каком-то доме. За пыльным треснутым окошком по-прежнему шумел дождь. Прямо перед глазами была темная бревенчатая стена, справа громоздился колченогий табурет, накрытый знакомой коричневой кожанкою, слева -- стол с башенками консервных банок. Подле Сергея на корточках сидел бородач и, пристально глядя учителю в лицо, растирал ему уши. Сергей поморщился и замотал головой. Бородач оставил уши в покое и потянулся куда-то в сторону, к прозрачной бутылке. Звякнул стакан, запахло спиртом. Сергей судорожно закашлялся, глотая жидкий огонь из рук незнакомца.
   -- Очухался?.. Да, братан, слабая у тебя кишка. Нахрена ты вообще сюда полез? -- серые жесткие глаза бородача лучисто сжались в снисходительной, но незлой в общем-то усмешке, и Сергей слегка приободрился.
   -- А кто вы такой? -- просипел он вместо ответа.
   -- Кажется, я первый спросил. Валяй, выкладывай всё, если умом не повредился! -- бородач грозно и весело нахмурился, и Сергей почел за благо не спорить с ним.
   Пока длился сбивчивый рассказ о внезапном наследстве, перемежаемый бестолковыми комментариями-догадками, любопытный незнакомец лишь молчал, скрывая нетерпение под вежливой, а в действительности полупрезрительной миною. Когда же Сергей дошел до сакраментальной фразы "ну, и вот так я оказался здесь", бородач вдруг с нехорошим участием посмотрел ему в глаза и покачал головой:
   -- Цедулька та почтовая при тебе?
   Сергей с готовностью полез в сумку, достал оттуда детективчик в блестящей треснувшей обложке, а из него -- потрепанный конверт. Бородач расправил сложенную вчетверо бумажку и начал внимательно и недобро в нее вчитываться.
   -- Ну, что?.. Липа?.. -- со вздохом спросил Сергей.
   -- Конечно, липа. Ты-то сам хоть ее читал? Сходи к любому нотариусу, он тебе скажет: так подобные вещи не делаются! Сам бы понимать должен, не маленький... Да тебя бы по конторам затаскали, кучу справок заставили б добывать и про деда твоего, и про отца, и про тебя, чтобы в конце концов послать подальше: домик-то -- не халабуда какая-нибудь садовая, ведь это ж все равно что райком приватизировать!
   -- Да все я теперь понимаю... Только не понимаю, кому все это понадобилось...
   -- Я тоже не понимаю -- пока... Честно говоря, хм, не знаю, на что и подумать... Но если хочешь, мы займемся этими твоими патримониальными делишками потом... потом... Слушай, а что там за тип тебе на вокзале повстречался?
   -- Какой тип?
   -- Вот и я спрашиваю: какой тип? Тот, что дорогу тебе подсказал!
   * * *
   -- ...Знакомые, значит, у него здесь обитают, -- задумчиво произнес бородач, выудив из Сергея все его скудные сведения о случайном собеседнике со шрамом на подбородке, -- будто чувствовал, гнида, что я тоже тут скоро буду... Знаешь что, Сергей, у меня к тебе дело появилось. Но сначала давай пообедаем. Ты, конечно, не против?
   Сергей был только за. Он с удовольствием наблюдал, как новый знакомый, покрыв угол стола старым номером "Вечернего Бредыщевска", вскрывал банку голландской тушенки, пластал охотничьим ножом черный хлеб и копченую колбасу и сыпал в стакан заварку. Руки у него были небольшие, крепкие и чистые; на правой поблескивала красноватым золотом изящная печатка. В углу, за развалинами русской печи, прямо на земляном полу потрескивал костер, коптя бока старому пузатому чайнику. Бородач бумажной салфеткой вытер две складные кружки и на палец от донышка наполнил их водкой.
   -- За знакомство, что ли? -- насмешливо произнес он, чокаясь с Сергеем, -- кстати, зовут меня Пётр.
   Из последовавшего затем рассказа ошеломленный Сергей узнал, что Петра в Осины занесли поиски того самого человека со шрамом, что так услужливо подсказал Сергею дорогу на бредыщевском вокзале. Оказалось, это был не кто иной, как известный в свое время убийца-людоед, прославивший себя тридцатью изощренного зверства смертями.
   -- Это не тот, который голыми руками живому мужику печень выдрал? -- затараторил с набитым ртом Сергей, -- еще фильм документальный показывали, как за ним охотились... Ну, как его... фамилию забыл...
   -- И не вспоминай. Для нас с тобой он просто Ливер.
   -- Да, да, в том фильме его тоже так называли! Постой, а разве он не... не расстрелян?
   Петр, отхлебнув чаю, тихо и будто нехотя заговорил о том, что, несмотря на официальное сообщение о казни, людоед был оставлен в живых и помещен в один из по-прежнему хорошо засекреченных НИИ, дабы в качестве подопытного послужить во славу психиатрии, криминологии и генетики.
   -- Но его недооценили! Доблестные наши умники, не при тебе, Сергей, будь сказано... Ведь знали, на что этот виртуоз способен! А в результате -- побег и три трупа голыми практически руками!.. И вот теперь он здесь, и еще куча трупов!
   -- А как ты-то его выследил?
   -- Как выследил... Да как умные дяди из большой конторы не выследили, так я выследил! Долго рассказывать... По следам шел... Хм, а я ведь сперва подумал, будто вы с ним заодно. Но потом, когда он кореша твоего распотрошил, всё понятно стало. Я ведь вас на заметку взял со вчерашнего дня, как вы сюда приехали. И дом твой успел облазить, занятный такой объект... (Ну, об этом мы с тобой после поговорим, когда, даст бог, с главным разберемся). Я тебя, конечно, не пугаю, но на месте дружка твоего ты мог оказаться запросто. Твой дружок забурился в третьем часу ночи нужду справить, да так и пошел, как лунатик, по кустам. Я услышал вопли, да что толку! Ливеру трех минут достаточно, чтобы человека разделать. Тут я ничего сделать не мог. И никто ничего не смог бы. Просто надо огонь открывать на поражение, и всё, и никаких НИИ!.. Короче, исчез он. Я караулил до утра -- на случай, если опять появится. А утром ты вышел из дому, увидел, видно, эту голову на палке и пустился, как пьяный заяц, круги по деревне нарезать...
   -- Странно, -- перебил Сергей, -- ты ничего здесь не замечал? Ну, я про то, что отсюда убежать невозможно. Пытался и не мог! Ноги сами несли меня обратно...
   Петр улыбнулся:
   -- Это ты испсиховался. Такое случается во время истерики, человек не контролирует себя. Хотя, кто его знает. Я пока не пытался отсюда уйти. А место здесь, говорят, хм, нечистое. Церковь видал?
   -- Видал...
   -- Неудивительно, что Ливер прячется именно здесь, в Осинах. Таким, как он, в этой чертовой дыре самое раздолье. Тут он и будет отсиживаться, пока опять кого-нибудь не заколбасит... А что? Человек для него -- элементарный объект охоты, источник белка. И что интересно: если у других живодеров своя четкая манера прослеживается -- ну, например, один животы вспарывает, другой, там, руки-ноги отрубает, -- то этот как бы нетипичный такой маньяк. Нет у него специфического почерка. Все время норовит что-то новенькое нам подсунуть. Первых трех обезглавил, головы с кишками бросил, туловища и печень с собой унес. Еще одного не тронул почти, только печень вырвал... Недавно убил супругов-пенсионеров -- тела не тронул, ну, то есть не съел, а в квартире порылся, как самый элементарный домушник. Зато следующей ночью, в лесу, едва не до костей обглодал двух девчонок, родителей для начала придушив... А над приятелем твоим -- как его, Эдик? -- как будто только поиздевался: голову вместе с шапочкой на кол насадил, а тулово по старой памяти уволок. И печень бросил, любимое свое лакомство. Не захотел, видно, травиться: Эдик-то, поди, еще тот алкаш был?..
   Сергею от уверенных рассуждений Петра стало слегка не по себе. Но если в другое время учитель лишь смущенно промолчал бы, то в тот момент ему, как и всякому смирному и дюжинному человеку на его месте, казалось, что пережитые им приключения и долгий обморок дают ему право на горький красивый жест:
   -- Что-то тошно от твоих разговоров, Петь, -- пробормотал Сергей, упиваясь собственной горькою фамильярностью, -- давай-ка лучше убиенного Фырг... Эдуарда помянем, -- и он, лихо смазав рукавом по
   тушенке, потянулся через стол, достал Петрову бутылку с разбавленным спиртом и мужественно разлил по кружкам. Однако рука его дёрнулась, и спирт, доверху наполнив обе посудинки, поплыл по газетной скатерти. Петр сналету перехватил бутылочное горлышко и поскорее задрал его вверх.
   -- Ты... что делаешь?.. -- тихо произнес он, мигом возвращая Сергея в его обычное, смирное и дюжинное, состояние. -- Всё, что надо было выпить за Эдуарда, сам же Эдуард при жизни и выпил, хватит ему, поверь. Земля ему пухом, конечно... А спиртом не разбрасывайся, мало ли что, тебе же на примочки...
   Петр взял свою кружечку, изловчился и с малыми потерями возвратил ее содержимое обратно в бутылку. Сергееву же дозу, помедлив, разлил пополам и миролюбиво произнес:
   -- Ладно (да заупокой не чокаются!), земля ему пухом...
   Гроза за окном бесновалась по-прежнему. Казалось, небо отыгрывается за две предыдущие безоблачные недели. Сергей сквозь полуопущенные веки наблюдал, как Петр убирает со стола, и ни о чем не думал. Еда и спирт грели его изнутри, на одеяле было мягко, и все перенесенные злоключения, включая и гибель несчастного пьяницы, начинало потихоньку заволакивать сонным туманом -- всё гуще, гуще...
   -- Эй, герой, не спи на закате -- головную боль наспишь! -- Петр лениво тряхнул Сергеево плечо, но, не добившись эффекта, отстал, -- ну, черт с тобой, дрыхни...
   Впрочем, менее чем два часа спустя Сергей был разбужен. В домике было совсем темно и пахло ружейной смазкой. Петр сидел за столом и при свете длинной желтоватой свечки что-то шумно творил над своим карабином.
   -- Проснулся? Хорошо. Голова не кружится?
   -- С чего бы...
   -- Мало ли, с чего... Знаешь, я, кажется, понял, где именно он прячется! И сегодня ночью мы его накроем.
   -- Мы? Кого накроем? А-а...
   Петр покосился на него и продолжал возню с оружием.
   -- Ты мне поможешь. Да не бойся, кончать его я буду сам, ты только подсобишь слегка.
   Сергей повернулся, сел на своем одеяле и всё вспомнил. Вот те раз! Конечно, рано или поздно с ним должно было случиться нечто подобное, более того -- первые предчувствия наведались к нему вместе с пресловутым извещением, а после того, что произошло с ним вчера... нет, сегодня, -- какой длиннющий день! -- после того, что произошло с ним сегодня, Сергей мог уже ничему не удивляться: даже тому, что ему придется "подсоблять" эфэсбэшнику в расправе над каннибалом. Хм, у него теперь есть знакомый эфэсбэшник... И знакомый каннибал!
   Петр меж тем, насвистывая под нос нарочито бестолковую песенку, покончил с чисткой карабина и теперь заряжал свежими батарейками карманный фонарик. Потом он взял со стола свой охотничий нож, машинально протер его газеткой и вложил в висевшие на поясе сафьяновые, с латунной отделкою, ножны.
   -- Собирайся помаленьку. Лишнего ничего не бери. Есть хочешь? Я там тебе тушенки оставил. Да, и вот еще что... -- Петр полез в карман лежавшей на табурете куртки и, вынув оттуда черный угловатый предмет, протянул его Сергею. Сергей ощутил в руке непривычную тяжесть холодной стали, рука благоговейно и смущенно задрожала.
   -- На крайний случай; не думаю, что он тебе пригодится, но мало ли... Как обращаться-то с ним, знаешь? -- и Петр, не дожидаясь ответного неуверенно-утвердительного мычания, подвел Сергея поближе к огню. -- Вот смотри. Сперва вот так снимаешь его с предохранителя...
  
   ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  
   Бытие хранило Сергея от сильных эмоций. Прослюнив лет в одиннадцать положенное число страниц Фенимора Купера, Александра Дюма и Жоржа Сименона, Сергей раз и навсегда переболел приключенческим зудом. И, к вящей радости матери, в легкой форме -- без дурацких побегов из дому, без дворовых драк и прочих мальчишеских "подвигов". Конечно, было время, когда Сергей, как и многие его сверстники, тихонько мечтал стать не то каскадером, не то летчиком-испытателем, но что там говорить! Каждому ясно: детским мечтам цена копейка, и вот уже Сергей смиренно учительствует, выводит четвертные тройки, марает красным дневники, предусмотрительно улыбается директору, дважды в месяц топчется возле бухгалтерии... Дышится ему ровно; спина, правда, не всегда прямая и голос не всегда уверенный, зато жизненные силы расходуются размеренно, экономно и праведно -- чего еще желать...
   Впрочем, был в жизни Сергея период, которого, несмотря на все старания матери и одного ее старого знакомого, избежать не удалось. Старый знакомый взялся похлопотать, и в медицинской карточке 18-летнего призывника появились было некоторые полезные недуги, но скоропостижный инсульт скосил благодетеля, и те же "полезные" недуги сыграли с Сергеем злую шутку -- он оказался в железнодорожных войсках, которые, как известно, немногим лучше приснопамятного стройбата. Матери оставалось писать слезные письма образца "служи честно, слушайся командиров" и утешаться тем, что ее "сыночка", по крайней мере, не возьмет в руки оружия.
   И вот теперь Сергей вдруг почувствовал, что все, что было с ним раньше -- армия, институт, школа, праведное убожество, улыбчивое безволие и перманентное унижение, -- превращается в сон, назойливый и правдоподобный, но всего лишь сон, который он не обязан даже помнить. И, словно давеча в сатанинской церкви, охватывало теперь Сергея ощущение необыкновенной реальности и уместности -- на этот раз самого себя. Даже пистолет, данный Петром, больше не смущал, а радовал. О, если доведется, Сергей просто воспользуется им, выстрелит в каннибала -- реально, уместно и красиво...
   Две черные подвижные фигуры быстро перемещались во мраке холодной послегрозовой ночи. Трава под ногами была словно невыжатое после стирки полотенце, и туфли Сергея громко хлюпали и шипели. Бесшумный Петр с карабином в руках, казалось, превратился в сплошное чуткое кошачье ухо.
   Дом, из которого вышли случайные соратники, располагался ближе всех к проклятому особняку и дальше всех от проклятой церкви, куда они направлялись.
   Легкий ветерок раздернул поредевшие тучи и открыл огромную тарелку-луну. Она висела совсем низко над горизонтом, и ее прохладный свет казался жидким и всепроникающим. С болота тянуло гнилью и сыростью, то и дело слышались ворчливые всхлипывания, негромкие хлопки, непонятная какая-то возня.
   -- Какие гадкие звуки... Прямо в дрожь бросает, -- ворчал в темноте Сергей.
   -- Кикиморы, наверно. Нас с тобой поджидают -- затащат в болото и будут жрать! Но сначала мы сами кое-кого дождемся...
   -- ...и сожрем! -- озорно и глупо вклинился Сергей.
   Тарелка над горизонтом высветила среди березовых ветвей меловой бок и черное окно старой церкви. Сергей задрал голову и глядел на темный купол -- одичавший, мертвенно-пустой, словно черная раковина погибшего моллюска... Но что это?! Вверху, под самой церковной крышей, мигнул рыжеватый огонек. Неужто показалось...
   -- Ты видел?! -- крикнул Сергей шепотом Петру.
   -- Видел, -- сквозь зубы ответил тот. -- Скорей всего, наверху есть особая комната. Там он и прячется.
   Церковная дверь, как и днем раньше, не была заперта. Казалось, Ливер забыл об осторожности -- но это вряд ли; скорее всего, он просто ждал своих гостей и был готов встретить их. И гости не мешкали.
   Сергей первым заметил тонкую ленточку света за алтарем. Подойдя ближе, они с Петром увидели в лунном свете то, что он не рассмотрел в первое свое посещение -- маленькую узкую дверь, выкрашенную и расписанную совершенно так же, как и окружающая стена, а потому почти незаметную. Дверь была чуть приоткрыта. Сергей рванулся было вперед, но Петр мягко отстранил его и сам поспешил прильнуть к дверному косяку, по-змеиному поворачивая и наклоняя голову. Минуту спустя он махнул Сергею свободной рукою, а когда тот приблизился, выразительно повел глазами кверху. В щели между стеной и дверью виднелись крутые ступеньки потайной деревянной лестницы, ведущей наверх.
   -- Это на колокольню, что ли? -- шепнул Сергей.
   -- Нет, туда вход -- с другой стороны. А это -- хм, видно, старая поповская уловка: лесенка и чулан, которых нет, -- Петр мягко поставил ногу на первую ступеньку.
   Миновав десяток ступеней, они оказались в тесном сводчатом коридорчике, не более трех метров в длину. Заканчивался он полураспахнутой двустворчатой дверью, из-за которой доносились какие-то бормотания. Там и находился источник желтоватого света, а также и кошмарного зловония, от которого учителя едва не стошнило. Стараясь не дышать, Сергей не сводил глаз со страшной двери и ждал от Петра какого-нибудь сигнала. Петр не спешил. Казалось, он собирается с силами, нарочито медленно двигаясь вдоль грубо оштукатуренной стены.
   Сергей осмелел, сделал пару совершенно бесшумных шагов и спрятался за дубовой створкой. Оттуда он, скосив глаза, увидел то, что людям впечатлительным и брезгливым засоряет память на всю жизнь, становясь сюжетом периодических ночных кошмаров.
   Маленькая комнатушка под низким грязно-белым потолком была ярко освещена десятками восковых свеч в ветвистых чугунных канделябрах. Потайное окошко -- под плотной черной шторою. На шторе серебром вышита все та же знакомая Сергею пентаграмма двумя лучами вверх. В центре комнатки -- невысокий стол под темно-красным бархатом с кистями черного шелка. В дрожащем огненном свете роились полчища откормленных зеленых мух, издававших тот самый шум, что принят был Сергеем за бормотание. Мухи кружились над бесформенными, гниющими и обугленными кусками, валявшимися возле одной из стен. Без сомнения, то были человеческие останки: Сергей даже разглядел среди них скрюченную, покрытую страшными ожогами женскую руку с обручальным кольцом... А подле всего этого кошмара стоял высокий трехногий табурет, на котором спиною к двери сидел обнаженный по пояс человек и что-то ел. Сергею этот мускулистый торс и эта черная длинноволосая голова показались знакомыми.
   Пока учитель, морщась и кусая губы, пытался рассмотреть, что именно ел сидящий, справа -- в самом дверном проеме -- обозначилось и начало плавно опускаться дуло карабина. Петр целил незнакомцу прямо в затылок. Еще секунда -- и Сергей увидит, как разлетаются ошметками человеческие мозги, но... В этот самый момент незнакомец обернулся. Просияли квадратные зубы, сверкнули глаза -- хищно, просто и радостно...
   Без сомнения, это был тот самый волосатый качок с бредыщевского вокзала, столь подробно и вежливо объяснивший Сергею, как добраться до чёртовой деревни!
  
  
   ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
  
   Тот, кого за пристрастие к человеческой требухе оперативники прозвали некогда Ливером, на самом деле уже и сам начинал забывать свое настоящее имя. Оно было чуждо ему -- как атрибут того враждебного сообщества, среди которого он был рожден и вынужден был жить. Многие человеческие привычки давно оставили его, сменившись навыками и умениями, навсегда отделившими его от тех, кого принято называть "нормальными людьми". Будучи дьявольски одаренным от природы, Ливер не переставал совершенствоваться.
   Это получалось у него без труда, само собою. Когда он был по-особенному голоден, а подходящего объекта охоты поблизости не было, его подрагивающие уши начинали работать едва ли не в ультразвуковом диапазоне. Обоняние с годами обострилось настолько, что Ливер, только понюхав какую-нибудь вещь, мог спокойно идти по следу ее хозяина -- не хуже любой ищейки. Одно немного мешало ему: он с трудом переносил яркий солнечный свет; зато уж в темноте видел прекрасно.
   Проникнутый глубочайшим презрением ко всему, связанному с человеческою культурой, Ливер едва умел читать и считать. По своей эрудированности он не смог бы тягаться и со школьником, как не смог бы ответить на вопрос о сегодняшней календарной дате или о том, сколько стоит буханка хлеба. Необычайно развитый мозг Ливера действовал совершенно в ином режиме. Будучи полностью подчиненным древним, неискаженным инстинктам хищнического выживания, этот живой механизм за мгновения учитывал всё, что могло быть полезно или вредно для людоеда, и выдавал ему конкретный безошибочный план действий. Жертв и возможных врагов своих Ливер словно "просвечивал", предугадывая их ответные действия. Ловил малейшие жесты, движения глаз, интонации голоса, и все это -- почти помимо собственного сознания.
   Ливер понятия не имел о логике, и многое из того, что он вытворял, с человеческой точки зрения казалось нелогичным. Так, например, он никогда не заметал следов. Все его жертвы обнаруживались именно в тех местах, где были убиты. О свидетелях Ливер также не беспокоился, как будто придерживаясь правила не убивать больше, чем может съесть. Но, вместе с тем, время от времени совершал и абсолютно "бесполезные" убийства -- с целью разжиться коробком спичек, а то и вовсе без цели. Да, Ливер понятия не имел о человеческой логике. Его нечеловеческая природа позволяла ему роскошь следовать каждому своему мимолетному желанию. И это не могло иметь для него никаких дурных последствий...
   Он не заметал следов, ибо в любую секунду мог скрыться так, что ни одна ищейка не обнаружила бы его, будь он хоть под самым носом -- умение "отводить глаза" развилось у Ливера одним из первых. Он не боялся быть узнанным, не боялся возможных столкновений, так как знал: этого не будет, потому что сила, интуиция и воля никогда не дадут ему проиграть.
   А что до бесцельных убийств... При всем отвращении к людям Ливер оставался человеком с его главной человеческой страстью -- тягой к Игре. Звериная фантазия не знала другой достойной Игры, кроме охоты. И он предавался ей, нарочно усложнял ее правила, выслеживая и убивая тех, кого труднее всего было выследить.
   Возможно, когда-то он был другим. Когда-то... Страшно давно, бездну времени -- три десятка лет! -- назад. Сам Ливер с трудом допускал это, но иногда тонкой сонной грёзой брезжило у него перед глазами прежнее, давнее -- то, что можно было только допускать, не принимая как следует на веру...
   Лестница. Дверь, обитая коричневым полопавшимся дерматином с клочьями грязной ваты в прорехах. За дверью -- крохотный коридор. На бело-зеленой крашеной стене висят салазки и красное кашпо с тремя пыльными пластмассовыми розами. Из-за двери в единственную комнату появляется высокая мужская фигура в синих брюках с оттянутыми коленями... Окрик. Взмах ремня. Боль, слезы, расцарапанный от злости большой палец... Кухня. Плита. Что-то бесформенно-пухлое, подвижное и цветастое у плиты. Тугая горячая оладья, пропитанная прогорклым жиром -- "Дмитрий! Не кусошничай перед обедом!" Школа. Засаленная парта, грязные ногти. Выскобленный машинкой соседский затылок впереди (рука сама тянется к линейке). "Дети! Все принесли по рублю на зверинец?.." И вот тут глухая нервная грёза развеивается: то, что дальше -- уже абсолютно реально, хоть и сплющено в памяти последующими наслоениями...
   Яркий-яркий сентябрьский день. Их строят во дворе школы идиотской колонной по два и с песней ведут в старый городской парк. Там, на пустой площадке позади аттракционов (карусельки с облупленными синими лошадками, скрипучих качелей и неизменных гигантских шагов), кружком выстроились передвижные клетки. В глазах -- рябь от сетки и ржавых прутьев, за которыми в темных квадратных пространствах обещанно маячит нечто живое. Лучше всего видно свалявшийся бок бурого медведя, в который ударяет желтая карамелька, брошенная кем-то из одноклассниц. А вот -- длинные, немного потрепанные зеленые перья чуть-чуть свисают между редкими прутьями ("Глядите, павлин! Павлин! Настоящий! Вот бы хвост распустил")... Но самая густая и самая шумливая толпа -- рядом, между спящими в фанерном домике неинтересными хорьками и мечущейся перед решеткой ободранной пованивающей лисой. Дмитрий протискивается вперед, едва не утыкается лбом в мятую и неразборчивую жестяную табличку на загородке, потом задирает голову...
   Два его глаза, скользнув по грязной клетке, вдруг останавливаются, встретившись с чьим-то третьим -- единственным, круглым, карим, с кусочком какой-то темной слизи в уголке (другого глаза рядом не было -- только красноватая склеенная щелочка под набрякшим веком). Этот чужой единственный глаз окружала морщинистая темно-розовая кожа и желтовато-серая с прозеленью шерсть, но глаз все равно был не звериный. Не звериными были и маленькие волосатые пальцы с плоскими черными ногтями, вцепившиеся в яркий морковный огрызок. А вот коренастое, приземистое, густо оволошенное тело с тонким хвостом и вялыми кожистыми довесками под выпуклым брюхом было, пожалуй, звериным.
   Карий не-звериный глаз не выдержал взгляда 12-летнего Дмитрия и сморгнул. Зеленоватая длинномордая голова резко повернулась, демонстрируя светлое не-звериное ухо, потом Существо вскочило на задние ноги и, прижимая к груди морковинку, легко бросилось на дощатую полку, приколоченную к задней стенке клетки. Каждое его движение находило живейшие отклики за загородкою.
   -- О-о, гляди! Прям акробатка! Раз-раз -- и запрыгнула!
   -- А ручонки-то, ручонки -- совсем как у тебя...
   -- Машка, он, кажись, на тебя похож...
   -- Дурак! На тебя больше похож!..
   -- ...а чо жопа-то такая красная -- выпороли, что ли?!
   -- Кирпичом натерли!..
   -- Ха-ха-ха-ха! Ой, умора! Ух-ху-ху-ху!..
   Существо, привычно и равнодушно озираясь, принялось доедать свою морковь. Оно вкладывало в это действие всю серьезность, дарованную ему природой и столь странно роднившую его с теми, кто сейчас шумел и кривлялся по ту сторону клетки. Иногда оранжевые кусочки летели у Существа изо рта, и оно, не переставая жевать, деловито и торопливо выбирало их из своей шерсти...
   О чем думал Дмитрий, глядя сквозь решетку на это странное живое сочетание не-человеческого и человеческого?.. Ясно одно: именно тогда, у той самой клетки и произошло с ним нечто непоправимо важное -- то, что навсегда изменило его, растравив в нем его истинную сущность и тем самым жестоко противопоставив его всем ему подобным...
   ...Свой план он разрабатывал долго и не по-двенадцатилетнему тщательно. Побывав в зверинце на следующий день, он, насколько это было возможно, изучил устройство клетки. Потом обошел зверинец снаружи и как следует осмотрел его сплошную высокую ограду, собранную из размалеванных фанерных щитов. Еще день спустя Дмитрий впервые в жизни не пришел ночевать домой. Наутро его, разумеется, встретили поркой, задавая при этом разные подобающие случаю вопросы, но Дмитрий лишь молчал -- не столько зло, сколько равнодушно, -- и думал о том, куда отец мог спрятать гвоздодер...
   Следующую ночь Дмитрий также провел вне дома, довершая работу, начатую накануне. Подкоп под фанерный щит позади клетки с хорьками был углублен и расширен с расчетом на то, чтобы пролезть не только Дмитрию, но и его предполагаемой добыче. При малейшем подозрительном звуке Дмитрий готов был, прижимая к себе свою лопату без черенка, тенью кинуться за карусель. Но, к счастью для Дмитрия, все звуки были на его стороне. Вот за оградой раздался проникновенный и долгий икающий крик осла -- что ж, тем лучше.
   Меньше слышно шорох лопаты. Вот где-то на дальней аллее заголосил чей-то подгулявший баян, подхваченный вразнобойным рёвом, -- очень хорошо. Пусть отвлекает пропойцу-сторожа, торчащего в кассовой будке... Впрочем, Дмитрий и сам хорошо и надолго отвлек старика, ухитрившись незаметно поставить на окошко кассы непочатую бутылочку русской. Бутылочкой разжился на рынке загодя -- не купил, разумеется, а виртуозно выхватил из чьей-то раскрытой кошелки.
   Окончив копать, Дмитрий проскользнул в вырытый лаз и подкрался к манившей его клетке. При свете полной луны и фонаря на дальнем столбе он разглядел сидящее на полу Существо. Оно дремало, завалившись в угол и прикрыв голову согнутой рукою...
   Передняя стенка состояла из сплошной крепкой решетки, задняя была наглухо забита железными листами -- не было и речи о том, чтобы пытаться взломать их. Дмитрий и не пытался, так как знал, что сбоку имеется маленькая дверца. Запертая на тяжелый, внушительный амбарный замок, она, тем не менее, висела на таких старых и разболтанных петлях, что Дмитрий со своим гвоздодером потратил на их взлом не больше пяти минут. Словно по просьбе, вновь заикал у себя в загончике осел, и треск выворачиваемой петли потонул в этой ослиной захлебывающейся икоте. Дверца повисла на дужке замка, Дмитрий отодвинул ее и протиснулся в клетку.
   Существо в углу, давно проснувшись, беспокойно крутило головой и моргало единственным глазом. Дмитрий, не думая о возможном сопротивлении, быстро и спокойно приблизился и, стараясь не делать лишних движений, выхватил из-за пазухи заготовленный мешок. Существо же почти и не сопротивлялось. За свою жизнь оно пережило немало подобных моментов, и все они заканчивались примерно одинаково: мешок после тряских и непонятных перемещений ставили наземь, развязывали, Существо выпускали, а потом неизменно ласкали и кормили...
   Дмитрий не помнил, как он протащил тяжелый, теплый, чуть шевелящийся рогожный узел под оторванной дверцей клетки, как выволок его через вырытый лаз за ограду зверинца... Правда, тогда же он спохватился, что забыл в клетке гвоздодер. Пришлось возвращаться. Пока он бегал, мешок с Существом, оставленный возле ограды, отполз метра на два в сторону, в кусты -- Дмитрий не сразу нашел его там. А потом резко взвалил на плечи и почти побежал по парку, прогибаясь под живой теплой тяжестью, в самый глухой и забытый всеми угол, где среди столетних лип и густейшей кленовой поросли темнели развалины старой-престарой беседки...
   Как только голова Существа показалась из развязанного мешка, Дмитрий тотчас накинул ему на шею веревочную петлю. Существо заупиралось, тревожно зачирикало на своем языке, крутя длинномордой головой и зло и беспомощно разевая рот. Его волосатые пальчики цеплялись за крученую удавку, выщипывая пеньковые волоконца, а Дмитрий все туже накручивал на руку свободный конец веревки, пока она, наконец, не натянулась, и полузадохшийся пленник с жалобным свистящим похрюкиванием не поволокся по усыпанной битым кирпичом земле. Дмитрий дернул рукою. Существо вскрикнуло, схватило веревку и попыталось отнять ее у Дмитрия. Дмитрию понравилась эта игра, он сипло засмеялся и чуть ослабил веревку. Существо рвануло ее и само рванулось в сторону, но тут же пожалело об этом, завизжав от новой боли и удушья...
   Дрожащими от возбуждения руками Дмитрий крепко привязал Существо к столетней липе. Отошел в сторону, любуясь. Потом поднял с земли небольшой осколок кирпича и с размаху бросил его в Существо. Существо с визгом схватилось за бок и заковыляло на трех ногах вокруг дерева. Дмитрий поднял второй осколок, покрупнее, затем третий, четвертый, пятый... Веревка была слишком коротка, вскарабкаться на липу Существо не могло, и оно не успевало уворачиваться от ударов, пищало и хрипело на все лады, а Дмитрий все бросал и бросал. Он давно вспотел, в горле у него клокотало, из открытого рта текли вязкие струйки. Он блаженно щерился, хрипел, рычал, наслаждаясь тем, как темнеет и слипается от крови шерсть на ковыляющем, жалко корчащемся под падающими острыми камнями Существе. Оно двигалось все неуклюжей, кричало все тише и вот, наконец, покорно опрокинулось на бок...
   Дмитрий подскочил к нему и пошевелил его носком башмака. Существо выдавило из себя тихий-тихий, почти человеческий стон и слабо загребло рукою. Губы его, склеенные тягучей кровавой слизью, искривились в предпоследней болевой гримасе, залитый кровью глаз так и не открылся. Дмитрий, задыхаясь и едва не крича, зажал в руках отцовский гвоздодер, изо всех сил размахнулся... Раздался короткий чмокающий хруст. Этот звук очень понравился Дмитрию, и Дмитрий снова поднял гвоздодер.
   После шестого удара голова Существа превратилась в бесформенный кровяной комок, напоминающий фарш. Кровь текла по гвоздодеру, и ладони Дмитрия становились липкими. Неизвестно почему, но это тоже было приятно. Дмитрий положил гвоздодер на землю и уставился на свою руку. Она чуть поблескивала под луной, словно покрытая темно-красным лаком. Дмитрий поднес ладонь ко рту и облизал ее. Потом присел на корточках над темною лужей, посреди которой лежало на боку изуродованное Существо, запустил пальцы в кровавую пробоину в его голове, зачерпнул немного незнакомого, густого, тепловатого вещества и отправил его в рот. На зубах захрустели костные осколки. Дмитрий отплевался, покачал головою и зачерпнул новую порцию. В ушах шумело, луна двоилась и подскакивала перед глазами; хотелось кричать и прыгать. Никогда еще не было ему так весело! Напрыгавшись и охрипнув, Дмитрий упал в траву и проспал сном пьяного до самого рассвета...
   Переполох в городе наступил к вечеру следующего дня, а спустя еще двое суток всем все уже было известно. Милиция без особого труда вышла на Дмитрия, опираясь на показания некоего гражданина, который, гуляя по парку с собакой, встретил крупного темноволосого мальчика-подростка в окровавленной одежде. Старый парк тут же быстренько прочесали, и вскоре привязанное к дереву обезображенное звериное тело с проломленным и опустошенным черепом было найдено. Безутешные работники передвижного зверинца тут же опознали в нем своего Стасика-одноглазика -- любимого всеми пятилетнего макака-резуса, похищенного из клетки три дня назад.
   Дмитрия поставили на учет в детскую комнату милиции. Отец сперва до опухолей выпорол его ремнем, а потом долго пинал ногами. На следующий день состоялось внеочередное заседание совета пионерской дружины, превращенное в настоящее смачное судилище, на котором с Дмитрия торжественно-брезгливо сняли его замусоленный кумачовый галстук. Дети один за другим выступали с обвинительными речами -- их помогали подготовить им учителя и родители; особенно старался председатель совета отряда -- суетливый круглоухий отличник в синем пиджачке навырост. Дмтрию, в общем-то, было на все это наплевать, но данный писклявый недомерок все сильнее раздражал его. А кроме того, было в нем что-то от убитого Существа... И Дмитрий тут же вспомнил странный упоительный привкус тепловатой массы из его головы и застревание в зубах костных обломков...
   Когда Дмитрий, придя после судилища домой, раздевался в прихожей, до него из-за закрытой комнатной двери донеслись всхлипы матери и срывающийся, явно пьяный, голос отца.
   -- ...а я тебе что говорил!! Не дано -- значит, не дано! А ты всё: "Хочу, шоб семья как у людей, шоб детки..." Вот тебе! Детки!! Как у людей!! Получай теперь ублюдка, с-сука! Неизвестно, на какой помойке его нашли, а ты подобрала! Да еще меня выкармливать заставила, б..дь! Весь цех на меня теперь как на зверюгу косится! Начальник вызывал, премии лишили!.. А сколько за эту тварь несчастную платить придется, а?!.. Ведь хоть бы кошку бродячую, а-а?!.. Вот пусть только теперь этот фаш-шист, ж-живодер... Этот выдолбок безродный домой прип.здячит -- я ему бошку расколочу, как той абиз-зяне! Он мне не сын, поняла?!!. Он мне не сын!!!
   Пораженный Дмитрий подкрался к порогу комнаты и со всего размаху дернул дверь на себя. Грохот сотряс узкую, темную, провонявшую махоркой, носками и подгнившим луком квартиру. Посреди комнаты, у стола, накрытого желтой плюшевой скатертью, повесив на жирную руку крашенную стрептоцидом давно не мытую голову, сидела истерично подрагивающая жирная женщина в красно-зеленом несвежем халате. Маленький плешивый мужчина с испитым обезьяньим лицом, поскребывая под грязной майкой, нервно шагал по комнате. Завидев Дмитрия, он кинулся к нему, держа наготове татуированные кулаки. Дмитрий сначала отступил на шаг, но потом опомнился и быстро двинул вперед свой кулак. Плешивый мужчина в грязной майке отшатнулся, хватаясь за кровоточащий и наверняка сломанный нос, и упал ничком на рябой половик. Жирная женщина подняла немытую рыжую голову и по-детски тупо уставилась перед собою своими маленькими, утопленными в исплаканных мешках глазами. Она все так же сидела за столом, покрытым нечистою плюшевой скатертью, её муж со стоном ворочался почти что у Дмитрия под ногами... И эти двое не были больше его родителями. Они вообще... никогда... не были его родителями!! Секунд тридцать Дмитрий молча смотрел на них, нащупывая дверную ручку, потом крепко и бесшумно закрыл за собою дверь, оделся и вышел из квартиры. Больше Дмитрий никогда домой не вернулся.
   В ту же ночь он осуществил свой следующий план... Через несколько дней изувеченный трупик в синем пиджачке навырост нашелся в камышах на берегу пересыхающей речки-вонючки, что текла по городской окраине. У трупика начисто отсутствовали мозг и почему-то оба уха. И на этот раз особых проблем с установлением личности убийцы у следствия не было. Оставался пустячок -- этого самого убийцу найти. Но вот тут-то и встревала капитальная загвоздка: "крупный темноволосый мальчик-подросток с садистскими наклонностями" начисто исчез не только из родного дома, но и, похоже, из родного города...
   Да так, собственно говоря, и было. Едва расправившись с председателем совета отряда, Дмитрий вышел на шоссе и затормозил первый встреченный грузовичок.
   -- Дядя, подбросьте до Ерков.
   -- А чо среди ночи-то?
   -- Мамка болеет...
   -- Ну, давай, пацанок, залазь по-быстрому в кабину... Слышь, а в чем это ты так извозюкался?
   -- Кровь носом шла, -- не сморгнув пробасил забавный серьезный "пацанок" (нежно и незаметно теребя в кармане курточки пару маленьких круглых ушей).
   В Ерках, микроскопическом населенном пункте из разряда полустанков, он проник в вагон порожнего товарняка и на следующее утро был уже в Свердловске...
   Так начинал складываться теперешний Ливер -- хищник без имени, без корней и без прошлого. Сколько жизней отнял он за те тридцать три года, что прошли со времени его первых двух убийств? Властям стало известно о тридцати. Бежав из СПБОС -2/12, он увеличил этот список еще на десять пунктов. Сколько же всего было жертв на самом деле, Ливер и сам не смог бы сосчитать -- как человек не может припомнить "в лицо" все когда-либо вскрытые им банки с консервами. Да и к чему припоминать их?
   Впрочем, некоторые прошлые удачи довольно долго засиживались в памяти Ливера, чтоб развлекать его на досуге. Взять, к примеру, тот забавный случай четыре года назад, в восемьдесят девятом. Ливер тогда вырвал руку первому секретарю Бредыщевского горкома. Истекшего кровью партаппаратчика нашли утром, под дверями кабинета -- он пролежал там всю ночь. А чуть погодя нашли и одуревшую, изблевавшуюся уборщицу, которая, рыдая и колотя зубами, рассказала, как в конце рабочего дня на ее этаже появился какой-то огромный, страшный мужик, подкараулил товарища Папернюка и... Уборщицу нежно усадили в "волгу" с нулями на номере и повезли в красивое трехэтажное здание, чем-то напоминавшее "ее" горком. Там долго поили валерьянкой, деликатно совали протоколы и терпеливо разъясняли смысл слова "неразглашение"... Примерно в то же самое время вокруг Бредыщевска стягивалось оцепление; вся милиция стояла на ушах, и смазанные афишки-фотороботы с патлатым уродом мелькали на улицах чаще, чем светофоры. А урод, достоверно рисуя себе все эти подробности, был уже далеко к северу от Бредыщевска.
   Это была предпоследняя из кровавых удач Ливера. Потом был только чуть живой от старости и водки лесничий, в домике которого Ливер останавливался заночевать -- перед тем, как отправиться на станцию. Там, на станции, его и "взяли". У них была одна возможность, пожалуй, из тысячи, и гадкие твари в пятнистых одеждах не упустили ее. На какой-то момент Ливер ослабел. Ослабил тонкую невидимую струну в своем мозгу -- издержка привычных побед, -- и поединок разыгрался не по его нотам... Оглушенный же, сбитый с ног десятком пятнистых людей и закутанный в густую нейлоновую сеть, он при всем своем желании не мог оставаться тем, кем был -- неуязвимым хищником.
   А потом было то, что было -- коридоры, наручники, протоколы, погоны, тупые рыла над ними, идиотские полупонятные вопросы. Зал, полный людей. Клетка. Истеричные бабы в черных платках, тянущие к нему жадные руки ("О, дайте, дайте!! Мне-е-е!!! Я сама-а его раздеру-у-у!!!"). И темно-бурые исцарапанные стены камеры -- на долгие, долгие месяцы... Его смерть ошивалась где-то совсем рядом, возможно, даже за стеной. Любой лязг замка мог стать приметой скорой встречи с нею. Да, он оказался слабее, он проиграл и заслуживал за это самой естественной кары... Но до чего же страшно, ужасно хотелось ему жить! А изменить что-либо было не в его тогдашних силах.
   Впрочем, скоро все изменилось само -- неожиданно, странно. Ливер вдруг перестал ощущать свою близкую гибель. Он вначале сам удивлялся этому, а потом вдруг просто понял: смерть как таковая ему действительно пока не грозит. И когда к нему в камеру ввалилась молчаливая вооруженная толпа с лицами, скрывавшими под казенной неподвижностью страх и любопытство, он был спокоен. Спокойно, даже мягко протянул толпе свои огромные руки -- на них в очередной раз щелкнули тесные наручники, и Ливера спокойно вывели из камеры смертников.
   А дальше -- снова гулкие зарешеченные коридоры, зажатый четырьмя стенами тюремный дворик, болотно-черный, цвета живого рака, глухой автофургон, блестящая цепь крест-накрест на груди (концы прикованы к сиденью), два конвоира с автоматами -- напротив. Лязг дверей, сумрак, скрежет засовов... И в очередной раз -- коридоры, решетки, камера, низкая железная койка. Ремни и зажимы. Смерть? Нет, смерти, пожалуй, не было и там. Но шли недели, и Ливер все отчетливее осознавал, что только ремнями и зажимами дело не ограничится. Над ним, над его мозгом все ниже нависала страшная опасность...
   И вот в одну прекрасную ночь в сиянии ядовитых галлюцинаций ему явилась церковь с багровыми лучами в окнах. И Голос, давший ему понять, что он может, что он должен себя спасти -- так, как никогда еще не спасал. Правда, проделать это уже не ради себя самого, а ради... Но кого? Вот этого Ливеру постичь было не дано. Он чувствовал себя Частью, Слугой, но это совершенно не унижало его -- наоборот... Именно теперь он и чувствовал себя по-настоящему сильным.
   Свои новые возможности он испробовал на охранниках -- тонком и толстом, явившихся в очередной раз проверять его. А возможно -- и готовить к неведомым долгим мучениям. За Тонким и Толстым последовал еще один -- безусый и безмозглый часовой на пропускном пункте. Этого можно было бы, конечно, и оставить, но уж больно глупый был у него вид -- так и напрашивался на что-нибудь непоправимое. Таких сама природа велит карать...
   * * *
   ...Этих двоих он почуял сразу. Впрочем, был еще и третий, но он не в счет -- как существо абсолютно постороннее, невинное и бесполезное. Этакая слепая, дурно пахнущая потенциальная жертва. И на вкус оказался ничуть не лучше -- жесткий, с унылым болезнен- ным привкусом... Да что там о нем вспоминать -- одно слово: третий был не в счет. А вот те двое... Разумеется, они должны были прийти за ним! Это было неизбежно, это было правильно. Бородатый со дня его побега вынюхивает его след, Бородатый осознанно ищет с ним встречи. А с тем, другим, тщедушным придурком, который несомненно увяжется следом за Бородатым, ищет встречи Мастер. То есть, конечно, со стороны может показаться, будто придурок сам выслеживает Мастера -- усердно, теряя терпение и едва не молясь на того, кто хоть приблизительно подскажет дорогу к его обители. Что ж, таковы возможности Мастера -- кем бы ни был тот, кто ему понадобился, Мастер и не шевельнется лишний раз, чтобы его достать. Все шевеления выпадут на долю этого самого понадобившегося. О, он тут же забудет о себе и собьется с ног, дабы в срок примчаться на негромкий зов того, кто ему наверняка неизвестен и уж, конечно, не собирается делать ничего похожего на человеческое добро...
   Ливеру не дано знать, зачем Мастеру понадобился тот придурок, что пристал тогда на вокзале с расспросами об Осинах. Но раз понадобился -- значит, придурок священен. И Ливер побережет его в предстоящей неизбежной драке -- только вырубит, дабы не путался под ногами. А вот Бородатым займется всерьез... И он даже не станет прибегать к возможностям, которыми наделил его Мастер -- будет с Бородатого и того, что Ливер научился когда-то вытворять самостоятельно! Это будет прекрасное развлечение -- тем более, что противник достойный.
   Ливер сделал все, чтобы навести их сюда. Отодвигал темную штору на окошке, чтобы скорее заметили свет под церковной крышей, вызывающе отворил потайную дверь. И вот они здесь. Прячутся в коридорчике за дверями. Сейчас Бородатый, конечно же, целится в него. Та-ак... А теперь -- стоп!! Достаточно.
   Морщась, Ливер проглотил последний кусочек багрового жесткого мяса и резко повернулся на своем табурете. Сверкнул в хищной улыбке квадратными зубами и просто произнес:
   -- Добрый вечер! Давно ждал. Заходите, друзья...
   Выстрел все-таки грохнул. Но никакие мозги никуда не полетели; того, в чью сторону была пущена пуля, давно уже -- целую секунду! -- там не было. Пуля швиркнула в воздухе, перебив одну из свечек. А Ливер в этот миг уже стоял прямо перед Петром с длинным тонким клинком в руке. Дрожащий, оглохший на правое ухо Сергей точно сквозь целлофан видел, как людоед вырвал из рук Петра карабин и швырнул его за спину, как простую палку. Потом резко взмахнул рукой -- блеснула сталь, на щеке Петра вспыхнула красным глубокая царапина. Петр взревел от злости и тут же получил ногой в пах. Падая перед противником на колени, он успел заметить, как Сергей, опомнившись, бросается вперед, неловко выхватывая пистолет...
   Ливер даже не обернулся в его сторону -- просто выставил на пути Сергея свой левый кулак. Сергею показалось, что он врезался головою в бревно. Бесславно выронив пистолет, Сергей звучно треснулся затылком об стену. Тут же попытался вскочить на ноги, но пред глазами запрыгала какая-то мелкая предобморочная дрянь, пол поплыл под ногами, и Сергей, смутно чувствуя, как из носа и затылка у него пробиваются щекочущие струйки крови, сполз на плинтус в полутора метрах от наваленной в темную кучу гниющей человечины.
   В это время Ливер с рёвом схватил Петра обеими руками за ворот зеленой рубахи и толкнул, нет, швырнул его так, что тот ме шком полетел навстречу столу, перевернул его и загрохотал по полу, кутаясь в багровую скатерть и давя животом опрокинутые свечи. От шума Сергей очнулся, ни черта не понял, попробовал встать, но застонал и снова тяжко и беспомощно осел на пол.
   Петр корчился между черных ножек перевернутого стола; Ливер поднял с полу пистолет, потерянный Сергеем, и сунул его в карман своих заскорузлых от грязи и крови джинсов. Довольно мурлыча себе что-то под нос, людоед ходил кругами возле поверженных. Он понимал, что это еще не все, что Бородатый -- это не Мастеров задохлик, и одного удара ему явно недостаточно. Но уж больно смешно он барахтался под ногами... Ливер совсем было изготовился отвесить Петру сокрушительного пинка, но Петр внезапно вскочил на ноги и, оскалившись, бросился на людоеда. Тот выхватил свой нож. Петр ловко увернулся, перехватил людоедову руку и резко толкнул врага от себя. Теперь уже Ливер, сотрясая внутренности, грохнулся на пол, но тут же подскочил, словно мяч, навстречу противнику -- в кулаке опять сверкнуло лезвие. У Петра невесть откуда тоже взялся его охотничий нож. Ливер этого не ожидал, Ливер был взбешен!
   Петр тоже впал в бешенство -- в бешенство берсеркеров, в боевой транс, когда забывают обо всем, о собственной смерти -- в первую очередь. Движения Петра обрели странную, почти неестественную плавность и гармоничность. Казалось, чуткий беспощадный зверь пробудился в нем. Ливер это понял и взбесился еще больше: ведь он с самого начала хотел только поиграть, ожидая, что противник будет всего лишь достойным, что он всего лишь недешево продаст свою жизнь... Но каннибал не собирался иметь дела с равным! Пора было кончать со всем этим. Ливер на миг ушел в себя, собираясь, вызывая то, что даровано ему было Мастером, но... Мастер, похоже, не слышал своего Слугу. Мастер бросил его выкручиваться самостоятельно!..
   Боль этого осознания пронзила Ливера. Но он тут же опомнилсял и, чуть помедлив, выбросил вперед свою тяжелую руку с клинком. Затрещала ткань, Петр зарычал и дернулся в сторону, но людоедов нож все же задел его плечо. Обрадованный людоед ринулся вперед, Петр сделал то же, и раньше, чем Ливер протянул к нему ладони, он успел цепко схватить людоеда за горло, рвануть на себя и ударить ножом в голый мохнатый живот. Хриплый выдох-вой раздался под низкими сводами страшной комнаты. Сложившись пополам, Ливер свалился набок. Окровавленный Петр снова набросился на него и снова, увертываясь от страшных людоедовых лап, ловко вогнал ему под грудь свой нож, крутанул его и выхватил...
   Ливер был живуч. Зажимая раны левой рукой, он поймал своего убийцу правой и из последних сил дернул его вниз. Петр в ответ судорожной растопыренной пятернею схватил противника за лицо. Раздался новый ужасный вопль, в котором не было уже ничего человеческого. Петр ощутил, как под нажимом его пальца лопается глазное яблоко и клейковатая влага ползет по чужой теплой щеке. Полуослепший монстр замотал головою, зубами впиваясь Петру в запястье. Петр, зверея от боли, еще раз ударил Ливера ножом, и еще раз, и еще, пока тот не затих в луже собственной крови...
   Петр шумно дышал, вытирая с лица пот и размазывая по нему кровь. Боли в пропоротом плече он по-прежнему не чувствовал бешенство воина сменилось опьянением победителя. Он грубо пихнул ботинком распростертое в крови огромное тело, затем плюнул в перекошенное одноглазое лицо и, наконец, повернулся к Сергею, все так же полулежавшему у стены в полутора метрах от зловонной кучи. Зеленые мухи начинали проявлять интерес к мокрой от крови голове учителя, и он ватной рукою безуспешно отмахивался от них. Постанывая от боли, отвращения и беспомощности, Сергей сквозь полуприкрытые веки видел, как красно-зеленый Петр поворачивается к нему, хочет что-то сказать... Шевелит губами, точно злая рыба... Ничего не слышно! Почему ничего не слышно?! И вообще, что это за муть творится в комнате?!.
   Сергей разинул рот в непонятном, вязком страхе, глядя и чувствуя, как беззвучный порыв ночного ветра вздувает черную штору, треплет огненные язычки оставшихся свеч, свежей и знобящей волной окатывает лицо... Какие-то тени выползали из потаенных углов; свечи одна за другою тухли, пуская черные дымки, но комната почему-то наполнялась светом -- мерцающим, блеклым, фосфорно-неживым. Неподвижного Сергея окружало сплошное движение: тени извивались, свет дергался, ветер все той же ледяной рукою шевелил слипшиеся волосы. И при этом куда-то исчезли все мухи... Живой сумрак сгущался в центре комнаты, над перевернутым столом. Словно некая осязаемая масса, он лепился в туманный полупрозрачный силуэт. Ужас, растущая боль в разбитой голове, глухота и неподвижность сводили Сергея с ума. О, если б он мог хотя бы закричать!! Петр все так же впустую ворочал губами -- он тоже оглох и теперь сам не слышал собственного голоса...
   ...Все произошло быстро, ужасающе быстро. От сгустившегося силуэта отделилась маленькая тень -- бесформенная и подвижная; в воздухе серебристо сверкнуло. Глухота ватными пробками вывалилась из ушей Сергея -- он расслышал в воздухе какой-то чмокающий звук, после коего Петр, словно манекен, почему-то грохнулся лицом вниз прямо на труп своего врага. В лицо Сергею брызнула теплая темно-красная струя, на губах вмиг стало солоно и железисто.
   -- Ну, вот и всё... -- глухо, хрипло и насмешливо раздалось над головою Сергея, после чего он в третий раз за этот безумный день лишился сознания.
   ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
   Когда учитель вновь пришел в себя, он с некоторою заминкой понял, что все так же валяется на полу в комнате под церковной крышей -- той самой, где еще так недавно произошла расправа знакомого эфэсбэшника над знакомым каннибалом. Вокруг как ни в чем не бывало горели свечи, и ни зловония, ни адских мельтешащих отблесков больше не было. Трупов не было также. Но вот клейкая кровь по-прежнему сочилась из рассеченной головы. И подташнивало.
   -- Пё-ётр... -- сипяще позвал учитель, краем глаза уловив живое движение где-то слева, -- Пё-ётр...
   В ответ прошелестел глухой незнакомый голос:
   -- Петра больше нет.
   Сергей повернул голову и вздрогнул. За поставленным на ножки и аккуратно покрытым все той же алой скатертью столом сидел высокий, абсолютно лысый мужчина, одетый во что-то вроде сутаны или хламиды -- длинное, черное и шёлковое. Сергей пялился на лысого гостя с отменной бесцеремонностью, перекатывал глаза с огромного лба с густыми сросшимися бровями на диковинный хищный нос; с носа -- на змеящийся сухой синеватый рот с чуть удлиненными желтоватыми клыками в глубине... Во всем была резкость, сплошные острые углы и ломаные линии. Но что всего поразительнее -- возраст лысого определить было положительно невозможно. Он был немолод; он был, пожалуй, даже очень стар, но в старости его не было ничего старческого и, пожалуй, человеческого вообще, словно то была старость не человека, а вещи. Кожа на узком четком лице все так же, как и, наверное, много лет назад, тонко и плотно повторяла все лицевые впадины и выпуклости -- со временем она лишь потускнела и как будто пропылилась, точно гладкий светлый переплет старинной книги...
   Шурша черным шелком, лысый гость поднялся из-за столика, неслышно приблизился, распространяя отчетливый запах сырого погреба, царственно склонился над Сергеем и подал ему костлявую руку с длинными сиреневыми ногтями, больше похожими на загнутые когти пернатого падальщика. Кровавый прямоугольный корунд в зубастой золотой оправе сверкнул на среднем пальце страстным звериным оком. Учитель, чуть помедлив, протянул в ответ свою влажную бессильную ладонь и тут же легко вздернулся на ноги -- сам не понял как. Зеленовато-бурые глаза незнакомца пристально поблескивали из-под бровей -- Сергей не мог отделаться от мысли, что все-таки... видел прежде похожее лицо. Вот только когда? И где?
   Точным откликом на прочитанную мысль зашелестели слова:
   -- Да, мое лицо тебе знакомо... Правда, с годами оно изменилось -- всё с годами меняется и, как правило, не в лучшую сторону. Эта кожа на черепе теперь не прочней бумаги -- того и гляди сорвется напрочь...
   "Что за черт! -- вяло думал Сергей, которому, в общем-то, было уже все равно (умение изумляться в нем за последнее время по понятным причинам притупилось), -- "говорит о своем лице так, как если б оно было носильной тряпкой, сменяемой оболочкой... Ах, гадство, ну как же ноет мой череп..."
   -- ...Сейчас ты немного не в том состоянии, чтобы это понять, но чуть позже поймешь обязательно... -- продолжал незнакомец. Потом он помолчал, внимательно глядя поверх головы Сергея, и заговорил вновь:
   -- Драка не пошла тебе на пользу. Вот уж никогда не понимал: зачем ввязываться, коли заведомо известно, что ничего, кроме ран, в итоге не получишь?!. И раны-то какие неприятные... -- незнакомец усадил Сергея на трехногую табуретку -- тот и не думал сопротивляться -- и осторожно приложил сухие бескровные свои пальцы к разбитому затылку учителя. Голову пронизало мгновенным холодом. Чуть помедлив, ледяная рука отстранилась, -- и вместе с нею ушла боль. Боязливо потрогав затылок, Сергей обнаружил, что даже крови на нем больше нет, что ноющая шишка на лбу тоже растворилась без следа и вообще: все в голове пришло в состояние какой-то бодрой нормы. Иными глазами взглянул Сергей на своего собеседника.
   -- Голова прошла...
   -- Я знаю.
   -- Слушайте... Так кто Вы все-таки такой??
   -- Кто я? Кто я... -- усмехаясь, повторил незнакомец, -- ну, для начала -- хотя бы тот, кто знает о тебе гораздо больше, чем знаешь о себе ты сам -- довольно с тебя этого?
   -- Не-ет.
   -- Правильно... Так спрашивай же меня, не стесняйся своего любопытства, только точнее формулируй вопросы.
   -- Хорошо! -- Сергей прокашлялся, -- Так. Во-первых, где Петр?
   -- Я ведь уже сказал: Петра больше нет... Прости, но я должен был сравнять счет: Петр здесь был уже абсолютно лишним... как и его несчастный противник, мой добрый слуга.
   -- Хм, оригинально! Людоед -- слуга... А, впрочем, я не удивляюсь: сами же спрятали его у себя в НИИ, а народу сказали, что расстрелян. Значит, зачем-то он был вам нужен!
   -- Никого я в НИИ не прятал.
   -- Ну, не Вы, так Ваши коллеги -- умные дяди из большой конторы!.. Ну... так про вас... -- Сергей вдруг спохватился, что давно уже отважно хамит своему собеседнику, -- ну... так про вас... про вас так Петр сказал... Ну, скажите, пожалуйста, а я-то зачем вам понадобился?..
   Давясь собственной дерзостью со жгучим любопытством пополам, Сергей вдруг почувствовал, что стесняться ему больше нечего, так как, похоже, нечего больше и терять...
   -- Да! Я понял! Теперь окончательно понял!! -- взвёлся он, -- это Вы написали мне то письмо, заманили сюда, чтобы напугать, подослали Петра, навели мороку -- и все затем, чтоб показать, на что способна еще Ваша организация! Что она еще не развалилась, как пишут в газетах!.. Только зачем я-то вам понадобился? У меня что, какие-то уникальные данные для агента?! Внешность? Отзывы по работе?? Да?!.. А если я не захочу становиться доносчиком! Если я не захочу на вас работать?! Вы что, тогда сразу меня уберете или будете шантажировать?! Ага! После Ливера я уже ничему не удивлюсь. Все, что о вас писали и пишут -- это правда, и я...
   Не слушая больше этой бессвязной тирады и не заботясь о том, будут его слушать или нет, лысый заговорил негромко:
   -- Не знаю как насчет остального, но в одном твоя мать была права: с твоей богатой фантазией надо что-то делать... Ну, от себя я прибавил бы еще и твою доверчивость... Хотя, с другой стороны, когда б не она, я не смог бы так легко вытащить тебя сюда...
   Сергей давно уже молчал, неподвижно давя глазами пространство перед собою. Не обращая внимания на производимый эффект, лысый продолжал небрежно и ласково:
   -- Одно ты понял верно: то глупенькое послание действительно сочинил для тебя я. Зная, что ты поверишь ему безоговорочно, я не позаботился даже о стиле (Петр правильно заметил: так подобные вещи не делаются). И вот ты здесь -- мечешься, нервничаешь, пытаешься мне хамить, хотя на самом деле боишься меня, как никого и никогда еще не боялся. Даже своего директора. Даже Сашку Колесова...
   Сергей вздрогнул.
   -- Строишь разные глупые догадки, приписываешь мне то, о чем я и помыслить не могу без смеха... Нет, ты ничуть не изменился с того самого дня, когда тот же пресловутый Колесов продал тебе на большой перемене кость птеродактиля... Помнится, ты отдал два рубля и целый урок умилённо представлял, как эта кость летала вместе с мезозойской крылатой тварью... пока не выяснилось, что у тебя в руках всего лишь кусочек бетона! -- Ну, а это-то откуда Вам известно?!! -- шепотом прокричал Сергей.
   Страшный незнакомец чуть заметно -- вежливо и иронично -- кивнул:
   -- Кажется, я уже говорил, что весьма хорошо тебя знаю... В конце концов... -- в руке у незнакомца невесть откуда взялась одна из тех старинных фотографий, что были найдены Сергеем в темной лакейской. Учитель поднес портрет к глазам и только теперь увидел, как они похожи -- усатый брюнет под треснутым стеклом и этот лысый ёрник в черной хламиде. А потом незнакомец подал Сергею самое обычное карманное зеркальце. Сергей со страхом и стеснением вгляделся в маленький стеклянный квадрат, и то, о чем он подсознательно давно догадался, теперь ясно прочувствовалось ему.
   -- ... В конце концов -- ведь ты же мой родственник...
   Лысый замолчал. Прошла минута, другая, пока беспокойные глаза Сергея, наконец, перестали перескальзывать с зеркальца на портрет, с портрета на лысого, с лысого снова на зеркальце и так далее по долгому кругу.
   -- Так значит...
   -- Да. Этот дом -- мое родовое гнездо. А, стало быть, и твое тоже.
   -- А... Хи-хи! В-вы, случайно, не дедушка Андрей Николаевич Федоров??
   -- Нет... -- лысый деликатно вздохнул, -- смерть моего несчастного зятя произошла 13 сентября 1942 года -- на грязном полу холодного лагерного барака -- месяцев через пять после ареста. Кем был Андрей? Неважно. Имеет значение только то, что он был мужем моей дочери Ольги, твоей бабки. Она тоже не задержалась на этом свете: сын Михаил стоил ей жизни...
   Плотные незримые волны подхватили недвижимого Сергея и, качая, понесли его по шелестящим фразам жуткого собеседника. Стены комнатки расступились, желтые созвездия свеч поблекли и растаяли -- вокруг давно уже был пасмурный вечер, под ногами -- булыжная мостовая, а в ушах -- растекающийся и чужой звон колокола...
   * * *
   Звон колокола плавными кругами расходился в темно-сером небе над черепичными крышами. Иоганн Эспенлауб стоял на балконе своего дома, глядя вперед и вниз. Где же, наконец, карета? Как долго возится кучер! Прошло еще какое-то время -- внизу защелкали, загрохотали копыта и колеса. Небольшая черная карета остановилась под окнами. Эспенлауб еще немного постоял на балконе, глядя, как протягиваются над зубчатым горизонтом отвесные дождевые полосы, как блекнет последнее солнечное пятно на крыше городской ратуши и как со стены кирхи срывается, вспугнутая далеким громом, стайка пухлых синеватых голубей... Эспенлауб покачал головою, пробормотал себе под нос что-то неслышное и невеселое и ушел с балкона в комнату. Там он задержался ровно настолько, чтобы небрежно осмотреться в последний раз и придвинуть вплотную к тяжелой шелковой портьере маленькую бронзовую нимфу с горящей свечою в зеленопятнистой руке...
   -- Скорей, скорей, господин доктор!
   Дверца кареты захлопнулась, кучер тряхнул вожжами, лошади развернулись на брусчатке перед домом и, плавно ускоряя грохочущий бег, понеслись узкими окольными улочками прочь из города.
   Иоганн Эспенлауб прильнул из-за шторки к стеклу, покрытому запятыми первых дождинок. За стеклом скакали и скользили потемневшие в дождливых сумерках последние кварталы его родного городка -- они исчезали за второй половиной каретной шторки, они исчезали навсегда. Так и должно быть... Ни грусти, ни злорадства не было на сумрачном лице доктора Эспенлауба.
   Еще каких-нибудь три недели назад он и не помышлял об отъезде, тем более вот таком -- торопливом, комканом, и к тому же безо всякой надежды на возвращение. Еще каких-нибудь три недели назад репутация доктора Эспенлаубуса была незыблема. Чиста, как его руки. В этом городишке он пользовал чуть ли не каждого десятого, и пациентов у него становилось год от года все больше. Еще бы, ведь господин Эспенлауб учился у лучших хирургов своего времени и прекрасно знал свое дело.
   И никого не смущало, что доктор нелюдим и не всегда умеет поддержать беседу, что дом его -- настоящая маленькая крепость и что в церкви доктора можно увидеть только два раза в год -- на рождество да на пасху.
   До полудня Иоганн Эспенлауб спал, с полудня до шести ощупывал животы местных богачей, отрезал гангренозные конечности, смешивал микстуры; ровно же в восемь все двери в его доме запирались, а сам он исчезал в маленьком кабинете; ключи от него он всегда носил на шее -- вместо нательного креста. И довольно долго никто ничего не мог заподозрить, пока в одну прекрасную ночь улица, на которой стоял дом господина Эспенлаубуса, не проснулась от звона и грохота.
   Ни с того ни с сего в докторском кабинете вылетели стекла и чудовищным вихрем выбросило из окна несколько реторт, песочные часы, оторванный указательный палец и, между прочим, толстую книгу в темно-коричневом переплете. Ни на следующий день, ни позже никто доктора Эспенлаубуса не видел. Появился он лишь через неделю, объяснив это собственной болезнью.
   Действительно, всякий, кто взглянул бы на почтенного доктора, мог не сомневаться в том, что он болен. Оторванный палец -- это было далеко не самое худшее. Доктор похудел, пожелтел, волосы его стали совершенно седыми -- казалось, к своим сорока четырем годам он враз прибавил еще лет десять. В глазах его навек поселился некий нехороший беглый проблеск -- словно безумие пролетало теперь иногда в зеленых оконцах докторовой души. А может, и не безумие, но какое-то иное, нездешнее, подозрительное знание...
   Как бы там ни было, а практика Иоганна Эспенлауба так и не возобновилась. Еще неделю он провел в стенах своего угрюмого дома в полном отшельничестве.
   Слухи о докторе множились бессчетно. Сначала ему приписывали занятия химией, изобретение нового диковинного пороха, но постепенно, припомнив Эспенлаубу и его вечную угрюмость, и редкие посещения церкви и... и чёрт знает что ещё, обыватели не сговариваясь объявили непонятного доктора злокачественным вольнодумцем. А потом -- и заговорщиком, намеревавшимся при помощи сатанинских сил крупно напакостить одному из своих пациентов, а именно -- самому князю... Словом, вскоре против доктора составился самый настоящий заговор.
   Одну из главных ролей в нем сыграла некая добродетельная вдовушка -- из тех, что во все века всех усерднее бормочут в церквях и заботливо подсматривают в соседские замочные скважины. Так вот, эта достойная женщина, едва заслышав грохот и звон у Эспенлауба, моментально выскочила из дому и потрусила под окна своего загадочного соседа. Конечно, ничего понять она так и не смогла, но зато споткнулась о большую распахнутую книгу. Подхватив изувеченный падением фолиант, вдовушка поскакала обратно.
   Злосчастный труд был написан на неведомом восточном языке, так что прочесть его, конечно же, не удалось. Но вдовушка не унывала: праведное чутье подсказывало ей, что странный фолиант заслуживает самого пристального внимания властей... как и его бывший хозяин. И доблестная горожанка не сразу, но все-таки добилась чести быть выслушанной самим князем.
   Однако благочестивым планам ее не суждено было осуществиться. За день до назначенной аудиенции страшная книга исчезла, так что вдовушке пришлось объяснять, как говорится, на пальцах, а это, согласитесь, далеко не так эффектно. Но ее все же выслушали, поблагодарили за бдительность, пообещав заняться доктором вплотную. Вот только заняться к тому времени было уже некем: черная карета, запряженная вороной парою, умчала доктора Эспенлаубуса, а куда умчала -- черт ведает... И тогда же случился пожар. Ну, тут-то все были едины: свою "маленькую крепость" доктор на прощание поджег сам. Судя по всему, сперва обработав все комнаты в ней каким-то хитрым горючим раствором, ибо, несмотря на дождь, дом выгорел моментально и начисто.
   И не было в городке никого, кто смог бы сказать что-то большее об Иоганне Эспенлаубе. Ведь был он холост, родственников сторонился, как чумы, а все пятеро его слуг оказались от рождения глухонемыми...
   ...Дождь нарастал. Доктор отвернулся от окна кареты и задернул шторку. Прикрыв глаза, он вслушивался в громовое ворчание вдали и думал о своем доме. Успел ли он как следует выгореть? Или, может, расторопные соседи во главе со все той же несносной фрау Шмидт остановили огонь? Впрочем, даже если и так, то уж Рабочая-то Комната наверняка успела превратиться в черный остывший ад. Полопалась лабораторная посуда, бумага и пергамент меж съежившихся переплетов стали слоями хрупкого угля... Доктор вздохнул, вспоминая свой потайной кабинет. Нигде и никогда он не чувствовал себя так хорошо, как там. Среди стен, уставленных шкафами с книгами и инструментами, под чучелом небольшого пыльного крокодила, забавно качавшегося на цепях под потолком... Там Иоганн Эспенлауб освобождался от главного страха, прилипшего к его душе еще в отрочестве, -- мучительного, повседневного страха смерти. В той маленькой комнатке он двадцать лет деятельно боролся с ним. Сначала лишь как дерзостный анатом, фармацевт, химик. Но потом... Потом Эспенлауб неосторожно перешагнул некую грань. И не пожалел об этом...
   Собственно говоря, открылось ему тогда немногое. Первым и главным впечатлением был ужас -- неизбежный при всяком поверхностном общении с Потусторонним. Но вслед за ужасом пришло болезненное желание заглянуть За Грань снова и снова... Именно там и следовало добыть те знания, что Эспенлауб безнадежно искал на дне своих реторт и в скользких чревах изрезанных мертвых тел.
   И скоро труды по анатомии на столе у доктора сменились такими трактатами, от одного взгляда на которые любого христианина бросило бы в дрожь. Опыты и наблюдения постепенно приняли вид самых странных и самых далеких от медицины церемоний.
   Так продолжалось пятнадцать лет. Нет, с виду господин Эспенлауб оставался таким же, как и прежде -- несколько угрюмым и медлительным, но учтивым, внимательным и честно отрабатывающим свои недурные гонорары. Но внутренне это был уже другой человек, безумно и радостно шедший по пути победы над смертью...
   Этот путь окончился три недели назад -- тихой июльской ночью, под острое тиканье больших кабинетных часов, стрелки которых достигли двух. Долгожданное и неожиданное произошло с первым ударом часового молоточка. Выпотрошенная тушка крысы, распятая на полу в центре мелового круга, внезапно изогнулась и задвигала челюстями. Страшный, рычащий и прерывистый голос раздался в кабинете. Не сразу дошло до Эспенлауба, насколько могущественная сущность стала общаться с ним. "Появись!" -- неосторожно крикнул он и тут же упал, отброшенный взрывом... А в белом потолке прямо над ним словно бы протаяла большая круглая дыра. Сквозняки с шумом завихрились в ней, оборвали с цепей крокодила, затянули его вверх, а вслед за крокодилом был пойман воздушной воронкою и сам доктор. Тотчас после этого потолок как ни в чем не бывало затянулся и разгладился...
   Когда Эспенлауб возвратился, оказалось, что в городке прошло к тому времени целых семь дней. Доктору же думалось, будто он пробыл в ином измерении не больше часа. Но это было, в конце концов, не так уж и важно. Ведь теперь доктор Иоганн Эспенлауб знал пусть и не все, но, во всяком случае, очень многое из того, к чему другим смертным не дано и приблизиться (подчас к их же благу!). И еще. Доктор Иоганн Эспенлауб стал теперь по-настоящему другим человеком -- впрочем, не совсем человеком...
   Что же произошло? Говоря по сути -- взаимовыгодная сделка: с одной стороны -- смертный доктор Эспенлауб со своим ветшающим телом и беспокойной душою, с другой -- некая бессмертная и бестелесная субстанция с определенными агрессивными устремлениями. Было заключено нечто вроде договора об аренде... с последующей безвозмездной передачей. Субстанция вселялась в доктора, сообщая ему часть своих нечеловеческих возможностей, а затем постепенно и безболезненно поглощала его сущность, присваивая себе весь его жизненный опыт. И при этом личность доктора не умирала, а лишь сливалась со своим "арендатором", обогащая его...
   Было это в 1693 году. Бежав из городка, Эспенлауб отправился путешествовать. Появляясь то в Испании, то в Исландии, он всюду с потрясающей легкостью оставлял по себе самую недобрую память. Не узнать было сорокачетырехлетнего косноязыкого домоседа! Мало того, что он ухитрился изрядно помолодеть, так еще и оказалось, что ему вовсе не чужды сугубо профанные радости. Ворох загубленных судеб, испорченных реноме и странных смертей тянулся за веселым доктором по всей Европе. В конце концов, спасаясь от сонмища благополучно нажитых врагов, Иоганн Эспенлауб скрылся в Московии -- стране причудливой, дикой и с давних пор возбуждавшей его любопытство.
   И скоро доктор Эспенлауб был представлен ко двору самого царя Петра. Молодому вождю русских варваров сразу понравился даровитый и общительный немец без биографии. Судьба Эспенлауба складывалась на диво. Казалось, без году неделя он в России, а вот уж и дворянством пожалован, и деревнями одарен... А еще какое-то время спустя моложавый пятидесятилетний доктор... женился. Она была бездетная вдова неяркого, но старого и достойного рода. И что же? В положенный срок Эспенлауб стал отцом -- хоть прежде и ненавидел детей. Правда, жена его сразу же после родов отправилась на тот свет. Тогда Иоганн взял своего новорожденного сына и отбыл в одно из самых отдаленных своих поместий -- глухую деревушку, перекликавшуюся названием с его фамилией**, -- Осины. Засел там, как гвоздь. И о нем скоро забыли...
   Голос лысого нелюдя пресекся, Сергей моментально вернулся в стены осиновской церкви. На языке его вертелся какой-то вопрос, но был он таким бесформенным, таким скользким, что учитель скоро окончательно упустил его и оттого тихонько страдал.
   Между тем лысый, перестав как будто прислушиваться к чему-то далекому, продолжал:
   -- Тело Иоганна Людвиговича Эспенлауба просуществовало еще около сотни лет. Все это время он провел в Осинах, лишь изредка проезжая по остальным своим имениям, раз в пять лет наведываясь в обе столицы и изначально избегая, как встарь, всяких родственников. Сын его, отправленный четырнадцати лет в Москву, прожил вполне сносную жизнь, так до смерти и не догадавшись, отчего его старенький батюшка упорно не дряхлеет. Впрочем, смерть Юлия Ивановича обогнала все возможные вопросы: в сорокалетнем возрасте он был разрублен саблею на дуэли.
   В 1729 году у Эспенлауба в Москве родился внук, который так ни разу и не увидел своего деда. Подобно отцу, прожил он недолго. Наделав глупых долгов, честно выбил себе мозги из пистолета. Когда его сыну Августу Васильевичу минуло шестнадцать лет, из Осин пришло неожиданное письмо. Прадед, оставив свое затворничество, вызывал правнука к себе. Тот, конечно, быстро собрался и поехал.
   Легко представить, как рисовал себе предстоящий визит юный Август: вот он приезжает в запущенное имение, а там парализованный, пускающий пузыри прадедушка ходит под себя и изматывает капризами. Ведь сколько лет-то старику?.. Ой-ёй-ёй, неужто сто двадцать семь?!!
   Ну, конечно же, никаких пузырей Иоганн Людвигович не пускал. Он сам вышел встречать пораженного Августа и уже после обеда, участия в котором не принял, посвятил правнука в свою тайну и предложил остаться в Осинах.
   Август Васильевич был от природы страстным и даже несколько истеричным. Обожал редкости, войну, театр и все виды протеста. Прадед тотчас стал его кумиром. И когда тот рассказал ему о главном своем секрете...
   -- А в чем же заключался главный секрет старого Эспенлауба? -- нетерпеливо и без запинки перебил Сергей.
   -- Ах да, я и не сказал об этом... Видишь ли, плоть в некоторых случаях утрачивает свое привычное свойство и то привычное значение, какое имеет она для людей. Она становится лишь корпусом, оболочкой, которую в дальнейшем нет необходимости даже подпитывать. Вот только срок ее службы невелик -- не более сотни лет, не считая тех, что прожиты были человеком до Трансформации. Оболочка изнашивается, и встает необходимость "заключить новый договор об аренде". Лучше всего в таком случае прибегнуть к услугам ближайшего родственника по нисходящей линии. В этом и заключался главный секрет Иоганна Людвиговича. Этим, собственно, и объяснялся его нежный интерес к правнуку.
   -- Значит, правнук был нужен ему просто... в качестве новой оболочки?!
   -- "Просто"... Не так уж это и просто!
   -- А если бы...- как там его... Август?.. -- не захотел превращаться в демона?
   -- Никто и не собирался превращать его в демона. Повторяю, это
   была всего лишь взаимовыгодная сделка -- явление, существовавшее
   задолго до того, как один пещерный человек впервые выменял у другого кусок мяса на каменный топор... Кстати, сам Август постиг все это с легкостью изумительной и пришел в восторг. Правда, нужно было дождаться 1793 года -- вековой годовщины преображения прадеда. В этом году Августу Васильевичу исполнялось тридцать три.
   -- Возраст Христа, -- не преминул пошло "блеснуть" Сергей.
   -- Прекрасный возраст. Дожидаясь его в дедушкином "медвежьем углу", Август не скучал. Устроил крепостной театрик. Очень любил разыгрывать драмы из позднеримской жизни. Сам сочинял, сам в них участвовал. Особенно нравилось ему входить в образ Нерона. Осиновские крестьяне играли римских христиан, а пара некормленных домашних медведей играла при этом самих себя... Когда Августу надоедал его театр, они вместе с прадедушкой облачались в лихие варварские наряды, садились на коней, в окружении веселой пьяной свиты вылетали на большую дорогу, где и развлекались от души. По-настоящему, конечно, развлекался только Август. Иоганну подобное успело надоесть еще лет сорок назад...
   В 1787-ом молодой Эспенлауб отправился на войну. Не сказать, чтобы он уж так ненавидел турок и чтил интересы своей страны на Дунае...
   -- ...просто он любил убивать людей!!
   -- Совсем как ты -- перебивать... Да, отрицать не стану: он находил это весьма приятным занятием. Но речь не о том. Навоевавшись, Август вернулся с трофеями в Осины и засел за книги. Так он и встретил 1793 год. Похоронив тело прадеда в фамильном склепе, новый владелец Осин покинул имение на двадцать лет. За это время он успел побывать в самых таинственных местах Европы, повоевать в Наполеоновской армии, съездить в Новый свет и жениться. Из своих путешествий он, помимо прочих забавных диковинок, привез ту прелестную статую, что ты пытался сдвинуть тогда с постамента. Привез он с собой и сына одиннадцати лет. Дионис Августович сразу узнал о своем отце все. И воспитывался как будущий жрец... В наследство от него следующий потомок, Леонард Дионисович, получил новый дом в усадьбе, обширную библиотеку, толстую тетрадь с описанием основных мистерий. И помещение для проведения их. Это была старая, захудалая церквушка, преображенная Дионисом в совершенно особый храм.
   -- В сатанинское капище?
   -- Ну, зачем так упрощенно. Сатана -- это, в сущности, весьма примитивная категория... Что-то вроде христианского мусорного ящика, куда сгружались все великие древние божества -- эти непонятные, пугающие конкуренты нового бога. А впрочем, называй как хочешь... Итак, на протяжении целого XIX столетия Осины не знали бессмысленной роскоши христианских таинств. Разумеется, за пределами Осиновского поместья никто ни о чем не догадывался. Вотчина Эспенлаубов жила замкнутой, скрытной жизнью. Такой увидел ее последний из Эспенлаубов, Аполлон Леонардович... тело которого ты видишь сейчас перед собою...
   Лысый в очередной раз умолк, остро прислушиваясь к тишине вокруг. Потом медленно и зло поднял палец:
   -- Слышишь?.. Ну, так поверь мне на слово: сюда уже идут. Впрочем, они еще только в двух километрах отсюда... Нет-нет, беспокоиться абсолютно не о чем. Эти люди добровольно движутся навстречу тому, что вполне заслужили. Как там? "Верной дорогой идете, товарищи"? -- лицо нелюдя свезлось в самую убийственную гримасу, и негромкий смех полился в уши Сергея холодным уксусом.
   Сергей едва не взревел. Одержимый вмиг прекратил смеяться и гримасничать. На диво постная мина появилась у него на лице и не покидала его в продолжение всей следующей учительской тирады:
   -- Ну, вот что, Аполлон Леонидович. Уж теперь-то я понял все! Кем там я Вам прихожусь, а? Правнуком? Ну-ну... И это Вы плавненько подводите меня к тому, что скоро моя очередь? А если я не захочу?! Я свободный гражданин свободной страны! У меня есть права! У меня есть обязанности! Я за детей отвечаю!.. Слушайте, Аполлон Леонидович, все это чушь...
   -- Не спорю, чушь -- с тонкой переадресующей иронией проговорил Аполлон Леонардович, -- но самое для тебя грустное в том, что ты веришь в эту чушь. "Свободный гражданин свободной страны"... Откуда эта пошлая цитата? Где ты видел свободных граждан и, тем более, свободные страны? Что ты вообще знаешь о свободе? Что ты вообще можешь говорить о свободе, ты, бедный мыслящий гвоздик? Вот ты кричишь о каких-то своих правах -- а ведь у тебя, по сути, есть только одно подлинное право, которым ты никогда не воспользуешься: право умереть как угодно и когда угодно, в первую очередь быстро, безболезненно и не дожидаясь старости. Но нет! Ты будешь честно отбывать эту земную повинность до самого конца, пока не откажут почки и мозг, пока кишечник с мочевым пузырем не заявят свою полную свободу от гнета твоей воли. Ты добьешься того, что твое существование станет воистину невыносимым, ты будешь покорно страдать, год за годом попадая в тобою же расставленные некогда ловушки, будешь, как это у вас говорится, "мужественно нести свой крест"... При этом все так же разглагольствуя о свободе, правах и обязанностях и доводя окружающих тебя более молодых человеческих особей до вполне естественного бешенства!
   Поверь. То, что я тебе предлагаю, является лучшим исходом для тебя. Когда-то все могло сложиться иначе у Сергея Михайловича Федорова... Ведь тебе было дано не так уж и мало, ты был достаточно развит для того, чтобы стать тем, кем хотел. Вспомни свою мечту в тринадцать лет...
   Сергей молчал, со скорбью разоблаченного разглядывая дощатый пол в метре от своих ботинок.
   -- ...как и все человеческие желания, она была суетна и наивна: с риском для жизни добиться славы и возвышения над себе подобными. Но ведь в этом и заключается единственный смысл человеческой жизни -- удовольствие от Власти во всех ее проявлениях! Когда-нибудь люди, наконец, признаются себе в этом и перестанут этого стыдиться... Да, как бы там ни было, тебе нужно было лишь во-время перестать мечтать и суметь жестко заявить о себе. Но этого-то умения ты оказался лишенным с детства. И тебе не оставалось ничего, кроме как раз и навсегда пересилить себя в пользу покоя в твоем доме, который и твоим-то никогда не был... Со временем ты перестал чувствовать боль от погубленного желания и пошел путем остальных несчастных, то есть приучился заниматься не-своим делом, подчиняясь тем, кто сам был достоин рабства.
   Сергей молчал...
   -- Посмотри же сюда, -- услышал он вдруг над самым ухом, и холодная рука осторожно и настойчиво легла ему на темя. Покоряясь, Сергей повернул голову влево...
   Там, где он ожидал увидеть занавешенное окно, открылась вдруг бескрайняя зернистая пустота. Вглядываясь в нее все глубже и глубже, Сергей Михайлович Федоров увидел, что она состоит из множества темных подвижных пятен... Да это же люди! Тысячи призрачных людей! Учитель не знал, каким образом ему удается видеть, но знал наверняка, что видит -- толпу осиновских крестьян, козлобородого комиссара, мышастые силуэты немецких солдат, зеленые силуэты солдат советских... И еще множество силуэтов, вплоть до Галки из октябревского сельмага и ее "пацаненка"... А где-то с краю и вверху Сергей увидел Ливера в окружении своих жертв. Из-за локтя знакомого людоеда выглядывала голова Эдика-Фыргана и тут же стоял, мерцая, знакомый эфэсбэшник Петр...
   Наваждение продолжалось. Призраки тех, кто в разное время расстался с жизнью в Осинах, посверкивали и колыхались во тьме, точно светящийся планктон в толще океанической воды.
   -- Их уже и теперь немало, но со временем будет еще больше... И все они ждут, терпеливо ждут, пока человеческая рука, исполненная нечеловеческой силы, помноженной на мощь нескольких поколений, не укажет им направление атаки... Они с радостью подчинятся ей! Пока ты себе и представить не можешь, насколько это огромная и послушная сила. В этом ты схож с остальными людьми. Но, в отличие от них, скоро у тебя появится возможность осознать эту силу. А лет через тридцать, -- когда ты... когда мы станем сильнее, -- и распорядиться ею... О, это будет... Это будет... А впрочем, тебе и этого понять еще не дано... Но ты можешь не сомневаться, что тебе светит подлинное могущество. Конечно, по человеческим меркам -- абсолютно незаслуженное. Но, тем не менее, абсолютно законное -- по одному только праву твоего рождения.
   ...И неужели оно хуже той унизительной преходящей власти над тремя-четырьмя десятками несчастных детей?! Или докучливой привязанности той неопрятной скучной толстухи, что по глупому недоразумению станет матерью твоих наследников? Неужели все, что ты можешь получить в этот день, не стоит инфаркта в сорок, инсульта в пятьдесят и полного паралича в семьдесят?? Ежедневной бессмысленной каторги, жалкого "желания добра", казенных открыточек к очередному -летию и в финале -- брезгливого равнодушия и забвения?? Неужели хоть минута этой власти не стоит всей будущей человеческой "карьеры"!!
   Сквозь колышащуюся туманность проступил оконнный переплет, и она размылась в воздухе без следа.
   -- Можешь не сомневаться: я знаю, что тебя ожидает в так называемом "реальном" мире. Я знаю про тебя все, и пусть это не унижает тебя. Ведь я не заинтересован в том, чтобы тебя унизить...
   -- Если Вам ведомы все мои тайны... Кем были родители моей матери? -- неожиданно и хрипло спросил полураздавленный Сергей.
   -- Эта тайна не стоит того, чтобы оставаться тайной. Родители твоей матери... Хм, они были счастливы и умерли в один день... Сгорели заживо в новогоднюю ночь во время очередного запоя. Предварительно выставив твою пятилетнюю мать на улицу -- колядовать, то есть побираться. Подчинясь какому-то нелепому детскому чутью, твоя мать выхватила из кроватки своего пятимесячного братца и взяла его с собою. Потом она так и не смогла найти его, да, честно говоря, и не искала. Какую привязанность заморенное пятилетнее дитя может испытывать к пятимесячному существу, вдобавок создающему одни неудобства? Мокрый орущий сверток быстро изгладился из памяти, превратился в далекую фантасмагорию.
   Детей сунули в разные детские дома. Мальчик, несмотря на свою выраженную скверную наследственность, физически был очень крепок -- такое случается иногда. Он приглянулся одной бездетной паре. Правдами и неправдами ему сменили отчество и дали новую фамилию. Так он стал Дмитрием Семишкиным...
   -- Как?!! -- подскочил Сергей, сразу придя в себя и вспомнив фамилию, которую так убедительно советовал не вспоминать Петр и которую так долго трепали в прессе в конце восьмидесятых, -- Как?!! Ливер?! Людоед?!
   -- Да. И твой родной дядюшка по матери. Что тут добавить? Гордись родством...
   -- Ну, знаете!.. Это уж слишком!.. -- внезапно крикнул Сергей, и гораздо громче, чем от себя ожидал. Ужас и потрясение в нем вдруг сменились неадекватным бешенством -- таким, какого он не знал прежде никогда. Вся подавлявшаяся годами унижений злоба залпом ударила наружу.
   -- Мррр-рра-аззь!!! Га-адина-ааа!!! -- завопил учитель, швыряя свое дрожащее тело навстречу Одержимому.
   -- Наконец-то... -- глухо прошелестел тот одними губами. Потом поднял руку -- Сергей отлетел на метр, спиною опрокинул столик и уже на полу успокоился. Горько и дико поднял он глаза на лысую голову, не вполне понимая, что это с ним только что было, затем вдруг вскочил на ноги и, не встретив никаких препятствий на пути, бросился вон из комнатки, оставляя за спиною тихий-тихий ехидный смешок...
  
  
   ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
   Учитель шатко и громко прокатился по ступенькам деревянной лестницы, чуть не теменем откинул потайную дверь и, чудом не врубившись в алтарь, вылетел по кривой на самую середину церковного зала...
   Вокруг в митинговом заведенном гомоне мелькали страшные дымные огни смоляных факелов и темные человеческие фигуры. Было их всего около дюжины, но вели они себя так, что Сергею сперва показалось, будто все мужское население Больших Холмов дремучей, орущей, перегарно-потной ордою ввалилось в осиновское капище. Озираясь по сторонам, Сергей то и дело натыкался взглядом то на выщетиненные вилы, то на лопату, а то и на топор или ружье у сапога...
   -- ...бейте, бейте антихриста!!! -- пролаял где-то за спинами знакомый пропитый голосище.
   Сергей с радостным воплем кинулся навстречу батюшке Филарету -- живому, подлинному, издающему аромат самогона и действительности... как вдруг понял, к кому относились воинственные слова иерея!
   -- Аньти-ихрыст!!. У, подлюга такая!.. Глянь, глянь, мужики, прям на нас скачет!! Давай, Саня, вилами его, вилами!!!
   Рослый свирепый Саня не сразу сориентировался, дав Сергею, таким образом, время развернуться и отскочить обратно за алтарь. Но потом Саня, опомнившись и выставив точно рога свои погнутые вилы, взревел быком и быстро пошел на Сергея, а вслед за Саней двинулись и все прочие во главе с батюшкою Филаретом, в одной руке сжимавшим потасканное карманное евангелие, а в другой -- колун покойного Эдика-Фыргана. В факельном сиянии глаза у попа были круглые и светящиеся -- ну, совсем как у крысы, как если бы крыса исполнилась вдруг богоносного пылу, лакнув предварительно из плошки со спиртом.
   -- Щща, мужики!! Щ-ща мы его!! Василич! Лёха!!.. Окружай, окружай с двух сторон, гоните на Саню!!.
   Сергей по-школьничьи топтался за черным алтарем, перебирая сырыми руками по пыльной столешнице. Дрожь мелким холодным горохом скакала под рубашкой, сотрясала челюсти. "Всё! Это всё! Но неужели они не остановятся?? Ведь человек же, люди... Как?? Ведь это будет убийство -- и не боятся?! Не-у-же-ли..." Жалкое примирительное повизгивание просачивалось меж вибрирующих зубов, но толку от него, понятно, не было никакого; никто его даже не слышал. Пометавшись эдак за алтарем и поняв, что другого выхода нет, учитель шмыгнул к той самой двери, из которой пять минут назад с таким энтузиазмом вылетел. "Пусть лучше Он, пусть Он, только не эти, не вилы, не Филарет, у-у-у!!!" Однако дверь, сливавшаяся со стеною, была плотно закрыта, и не было на ней ничего, за что можно было бы потянуть!
   Всё!! Вот уже загородили проходы справа и слева от алтаря. Вот уже на сам алтарь вскарабкался вместе со своими вилами быковатый Саня, а вслед за ним, -- суча короткими грязными руками, -- какой-то всклокоченный мужичишка со сморщенным скопческим лицом. Из толпы ему подали большущий березовый дрын, и мужичишка начал азартно тыкать им в воздухе, пытаясь достать Сергея. Стоявший с краю бородач в синей олимпийке со второй попытки подсадил на алтарь отца Филарета, все так же не выпускавшего из рук топора и библии. Сергей прижался к стене между дверью и зашторенной нишею, зажмурил глаза, как вдруг...
   Как вдруг набыченный Саня, сделав очередной короткий шаг по резной дубовой доске, ни с того ни с сего оступился и с воем полетел с метровой высоты куда-то назад и вбок, цепляя по дороге и всклокоченного мужичишку; березовый дрын мелькнул над головами, толпа охнула, все смешалось, спуталось, закопошилось одной матерящейся, изумленно-злобною кучей под черным алтарем. Кого-то в этой куче ожгли факелом, кто-то едва не напоролся на свои же вилы; вскинулся тощий кулак над толстым рукавом, бухнул в чей-то ватниковый бок...
   Парчовая занавесь за спиною Сергея шевельнулась, и не успел он двинуться, как над его ухом знакомо и ехидно прошелестело:
   -- Прости им, ибо не ведают, что творят... Еще бы! Эти люди весьма и весьма пьяны...
   Учитель выдохнул и обернулся. Призрачный нелюдь был уже тут как тут. Мрачней окружающего мрака, пуская рубиновыми глазами сумеречное кошачье сияние, демон доктора Эспенлауба тихонько парил над полом, сгущался и высветлялся, превращаясь постепенно в прадедушку Аполлона Леонардовича.
   Перед алтарем раздался первый хриплый вопль осознания. К нему тут же присоединились другие вопли, и трусливые шорохи, и пораженный сдавленный мат... Один за другим вставали Филаретовы ополченцы с полу, а кто-то не вставая отползал подальше, с торопливой искренностью осеняя себя крестом. С одним из мужиков случилась истерика. Он протяжно взвыл, схватил себя за горло, закашлялся и помчался по церкви. Один Филарет был как будто спокоен. Первое оцепенение быстро отпустило пьяного попа, он размашисто перекрестился и теперь все так же мужественно и одиноко, хоть несколько и дергано, вышагивал по поганому алтарю, потрясая топором и Новым заветом. Чувство реальности окончательно испарилось из косматой головы иерея; он ступал по жертвенному черному столу, как по сцене, ликуя всем проспиртованным нутром своим в предчувствии небывалого подвига. При этом поп гундосо скороговорил:
   -- Гос-споди, Боже Наш! Велика есть сила Твоя, бесконечна милость Твоя! В годину соблазна, и отвращения, и лукавства уповаем на Тебя, Господи!! Сокруши дланию Своей, мышцою-ю Своей, чресл... тьфу!!! (прости, Господи!!) крепостью Своею сокруши, сокруши лукавого, неверного, покарай отступников, устраши устрашающего мя, устрашающего мя устраши, мя устраша... ши... мя... мя... С нами сила Господня да пребудет! Аминь!!! -- сорвался в конце концов на старый универсальный лозунг хмельной иерей.
   -- Ну и дура-ак... -- презрительно пробурчал Аполлон Леонардович, -- что ж, он вполне заслуживает своего сана...
   -- О, какая встреча! -- тихо воскликнул он уже другим, "светским" голосом, -- к нам, кажется, изволил явиться и наш доктор!
   Дверь вдали зарычала ржавыми петлями, и в церковь ввалилась непонятная темная фигура. Сначала Сергей подумал, что на вошедшем напялен какой-то вычурный маскарадный костюм, но стоило темной фигуре приблизиться, как все убедились, что маскарадом тут и не пахнет, а пахнет самым настоящим разлагающимся трупом, каковым, в сущности, и являлся этот самый вошедший. Кожа на его почерневшем лице свисала драными лохмотьями. Один глаз утопал в мокрой глазнице так, что его вовсе не было видно. Другой же, раздутый и переполненный гноем, наоборот, почти вываливался из своей орбиты. Догорающие факелы замерших в смертном ужасе мужиков и полная луна за пыльными окнами пятнами высвечивали грязный, рваный, зловонный балахон, в котором Сергей распознал черный плащ со светлым ворсистым воротником, какие появились год назад на каждом пятом и о каком учитель тоже одно время мечтал...
   И эта невинная, ничтожная на общем ужасном фоне деталь так вдруг подействовала на Сергея, что во рту у него засочилась холодная слюна, и тушенка -- последнее угощение убитого два часа назад Петра -- едва не запросилась наружу. Аполлон Леонардович поморщился, одним взглядом прекратил у правнука тошноту и отстраненным тоном усталого экскурсовода заговорил:
   -- Доктор Камышов на досуге увлекался фольклором. А еще он страшно хотел обрести бессмертие. Прошлой осенью, когда ты как раз получил мое письмо, он каким-то чудом разнюхал о моем существовании. Очень был начитанный и развитый человек, не спорю... Вот только зачем было так доверяться простонародным суевериям? Ведь он скупил в церковной лавочке все серебряные крестики -- рассчитывал застращать меня и заполучить мои секреты! Что ж, в конце концов мы встретились. Я ответил на большинство его вопросов, кое-что продемонстрировал на практике -- и вот, теперь господин Камышов является тем, чем он является... Мне он больше не интересен.
   В это время доктор Камышов внезапно выставил из-за спины правую руку, сжимавшую винтовочный обрез, передернул затвор и, выдав долгий жалобный рев, принялся палить по сторонам, поворачиваясь враскачку, словно кукла. Он ни в кого не целился, желая попасть во всех. Вид живой плоти был ему ненавистен...
   Двое протрезвевших мужиков дернули было к выходу, но тут мертвец как раз развернулся к ним, выпустил пару пуль, и мужики один за другим повалились: один -- с продырявленной спиною, другой -- со стоном хватаясь за колено. И тут же хлопнул еще один выстрел -- из охотничьего ружья. Полетели осколки черепа, сгустки вонючей слизи -- порция крупной дроби разнесла доктору в куски полголовы. Горло трупа издало пустой водопроводный звук, доктор пошатнулся, но устоял и даже выстрелил последним зарядом по обидчику. Пуля свистнула во тьме впустую. Тогда, отшвырнув бесполезный обрез, полуобезглавленный зомби навалился на подвернувшегося под руку живого и, обливаясь гнилыми мозгами, начал его душить...
   Второй разряд большехолминского дробовика был менее успешен. Желая попасть, бесспорно, в труп, хозяин ружья -- длинный сухой старик в грязном белом картузике -- угодил в полузадушенного односельчанина, прямо в лицо ему.
   -- О-о-о-о, мать!!! Лёха!! Лёха?!!
   -- Лёха!!! Вас-силич!!! Ты чо??!
   -- Да я ж хотел в этого!.. Ну что ж он-то повернулся... Лё-ёха...
   Труп, как-то странно урча, выпустил мертвого Лёху, и он обрушился на пол овощным мешком. Ни глаз, ни носа у Лехи больше не было -- одно взрыхленное кровоточащее мясо...
   Диким буйволом налетел сзади Саня с криком и вилами и с разбегу всадил кривые зубья в спину доктору. Тот извернулся не мешкая, отчего черенок выскочил из рук нападавшего и закачался, точно ложка в потревоженном желе. Испустив гортанный вопль, доктор завернул за спину ободранную зеленую руку и решительно дернул за черенок. Зубья с хлюпаньем выскочили, и зомби тут же применил вилы против их же владельца -- Саня и вякнуть не успел. Покончив с Саней, зловонный доктор обратился к Васильичу, все так же пугливо крутившемуся над трупом Лёхи. Распахнув плащ, зомби быстро и безжалостно порылся под ним, вырвал у себя ребро и, выставив его вперед, словно кривой светлый нож, упрямо шагнул к старику. Порхнул вниз белый картузик, Васильич завопил, дернулся и повалился судорожно, хватаясь за всаженную в глаз чужую кость...
   Сергей не знал, каким образом он еще держится вертикально. В какой-то момент он подался вправо, но тут же ощутил холодные давящие пальцы чуть выше локтя, и всякая охота двигаться у Сергея пропала.
   В это время откуда-то из-за алтаря тенью вылетел кто-то маленький и, кажется, рыжий. В руках у него поблёскивало. Раскручивая что-то на бегу, рыжий подлетел к мерзкому зомби, махнул снизу вверх рукою -- "Получай, падла!!!" Завоняло растворителем. Тут же подскочили с факелом, ткнули доктора Камышова, и он с ветряным шумом полыхнул синим костром. Все, кто оставался еще на ногах, с криками бросились врассыпную; вот только рыжему сноровка изменила -- он споткнулся, упал и не успел подняться... Сделав пару кукольных шагов, охваченный прозрачным пламенем покойник свалился прямо на рыжего. Кошмарный рев сгорающего заживо потонул в грохоте взрыва -- мертвец разлетелся, точно бочка с бензином. Куски пылающей плоти новогодними ракетами брызнули в густых и едких дымных облаках.
   -- А-а-а!!!
   Чудовищный смрад усиливался. Исходя на кашель, обливаясь слезами, обезумевшие большехолминцы раскидывали друг дружку возле спасительных дверей, пихали ногами и кулаками. Кто-то бросился к окну, размахнулся; оглушительно хряснуло, посыпались осколки, но без толку: решетка...
   -- Не спешите, люди добрые! От судьбы-то не уйти! Молитесь лучше! Б-бе-е-е! -- похабно и отчетливо проблеяло из центра пентаграммы на круглом потолке, и двери сами собою захлопнулись.
   Зато вдруг ни с того ни с сего распахнулась та, потайная дверь, и мимо ног Сергея пронеслась крупная мясистая собака с распахнутой пастью и фосфорическими глазами. Она беззвучно сиганула по церкви к давящимся у безответной двери мужикам. Облюбовав себе крайнего, собака прыгнула ему на грудь, повалила и стала трепать за горло... Вскоре к ней присоединилась еще одна собака, и еще, и еще -- Сергей потерял им счет, а собаки -- большие и малые, хвостатые и бесхвостые -- все бежали и бежали, сверкая светофорной зеленью глаз, набрасывались на людей, тянули зубами живое мясо, сорили кровавыми ошметками... Покончив с деморализованными обитателями Больших Холмов, собаки все до единой выскочили в открывшуюся тотчас дверь и растворились в сырой наружной ночи...
   Из живых в церкви, если не считать Аполлона Леонардовича, не оставалось никого, кроме Сергея. Да и тот сам себе казался живым лишь условно. Хотя... Что это шевелится в темном углу за жаровней?
   -- Это поп. Я дал ему отсидеться и вспомнить псалмы, -- небрежно проговорил Аполлон Леонардович, все так же сжимая Сергееву руку.
   Из-за жаровни -- точно, показалась башка отца Филарета. В церкви еще пылало три факела, закрепленных между бронзовыми стойками ветвистых канделябров, и мужественный священник в этой адской подсветке показался еще гаже, чем был. Насколько смог заметить Сергей, и борода, и ряса батюшки были измазаны как будто блевотиною, а в крысиных глазах больше не оставалось и следа рассудка.
   ...Топор тяжко свистнул в воздухе и с хрустом врубился в лысую голову. Аполлон Леонардович покачнулся, выпустив Сергея, и -- как есть, с топором в виске, -- неподвижно уставился на Филарета.
   -- Ну всё, поп, это была твоя последняя выходка, -- фамильярно и вкрадчиво мурлыкнул Аполлон Леонардович, легко вырвал из головы топор и, зияя сухой темной пробоиною, плавно потёк навстречу священнику.
   Филарет замахал руками, творя крестное знамение, и дико завопил:
   -- Бесовство-о непотрребное!!! -- потом, воровски выхватив из-под рясы бутылку, где на сей раз была именно святая вода, швырнул ее, словно гранату, в лицо Одержимого.
   Бутылка звонко разбилась об эту цель, не причиня ей, в отличие от топора, ни малейшего ущерба.
   -- Тупица! -- рассмеялся Аполлон Леонардович утираясь, -- жалкий тупица...
   С этими словами он нежно протянул когтистую длань со сверкнувшим рубином, и Филарет, не вскрикнув, оказался в воздухе, насаженный животом на кривые острые когти... Нелюдь щедро размахнулся и швырнул попа, словно пухлый тряпичный куль. Звякая крестом и визжа, батюшка Филарет пролетел над мозаичным полом с мерцающими кровавыми лужами и врезался в противоположную стену, и сполз вниз -- на изуродованные трупы своих "ополченцев"...
   А раненый Аполлон Леонардович незаметно исчез -- точно в ад провалился...
  
   * * *</br>
   Один-одинешенек стоял Сергей посреди черного капища, под вогнутой громадою бескрайнего потолка. Где-то далеко напротив дергался на последнем факеле издыхающий лазурный язычок. Луна все так же пялилась в оконца. Ее холодные лучи пронизывали смрадный чад, нежились в темных лужах на полу и легко касались того, что еще полчаса назад было способно двигаться, издавать осмысленные звуки, испытывать боль и ужас...
   Сергей робко вздохнул, втягивая в себя острую вонь паленой мертвечины, жженого волоса и плавленой синтетики. Утер слезящийся глаз, медленно огляделся вокруг...
   Ни страха, ни брезгливости, ни, тем паче, сострадания: отчужденная, смутная апатия нечистой пеленою заволакивала измученный рассудок учителя. То, что окружало его, казалось каким-то пресным, лишенным красок; все точно мимо ума прокатывалось.
   Факел дернулся последний раз и затух. Учитель пошел -- медленно и бестолково, только-только не наступая в кровавые мерцающие лужи да кое-как обходя горы тряпья вперемешку с человеческими потрохами. Шаг, еще шаг в дымной тьме -- вот и дверь, вот и петли застонали...
   Живительным контрастом заструились в носоглотке свежие прохладные запахи. Ветерок забеспокился в березах, легонько налетел на Сергея, освежил -- и тот вдруг испугался своей апатии. Что-то тихо, но настойчиво подсказывало ему, что он неправильно реагирует на то, что с ним недавно произошло. Надо было вести себя как-то иначе! Надо теперь как-то иначе об этом думать! Но как, как, скажите, думать о таком? И что, собственно, вообще это было? И так ли это было на самом деле, как кажется ему? А может, и казаться-то было нечему... Или?..
   "Да я же спятил!" -- тихонько взвизгнул в голове у Сергея кто-то маленький, слабый и трезвый. И тут же навалился ужас...
   ..."Все бред все бред только мой бред мой бред только бред мой," -- вприпрыжку неслось в оттаявшей голове Сергея, пока он, не гадая о дороге, мчался по сырой траве, по грязи и корягам -- туда, подальше от тошного капища, от мерзкого несуществующего прадедушки Аполлона Леонардовича, от вони, от крови и мяса, о-о, гос-споди! -- вперед, на брезжащие где-то на краю земли электрические пятнышки Больших Холмов... Как же остро любил сейчас учитель эти пятнышки! Вот только бы выскочить поскорее за тот осинничек, оставить позади вон тот домишко, крайний! Вырваться из зоны сатанинского притяжения...
   Сергей не понял, как он выбежал из лесу на неожиданную, укатанную, довольно широкую дорогу. Не понял и не удивился. Спасительные огоньки впереди и не думали приближаться, но зато сзади вдруг возник и усилился шум. Полоснули предутреннюю тьму две слепящие полосы, Сергей развернулся и помчался им навстречу по самой середине дороги, отрывисто вопя и крутя руками, точно безумная мельница.
   Угловатая камазовская туша остановилась в метре от Сергея. Сергей бросился на подножку, завис на дверце -- "В Холмы?!" -- "В Холмы..." Молодой круглолицый водитель ответственно и молча кивнул. Сергей, мотнувшись, плюхнулся на сиденье, накрытое вытертой собачьей шкурою. Камаз взревел, надсадно выпустил удушливое солярочное облако, и россыпь далеких лампочек поплыла навстречу.
   За все время пути шофер так ни о чем Сергея и не спросил, лишь косился на него временами заботливо и успокоительно. Сергей, принимая этот взгляд как должное, теплел от невысказанной благодарности.
   Большие Холмы выплыли из-под горки просторно и подробно. Начался под колесами новенький асфальт, камаз убавил скорость и, сопровождаемый редкими собачьими комментариями, заполз в узкую тополиную улочку, где выдохнул, качнулся и замер. Шофер повернулся к Сергею:
   -- Тебе куда надо-то?
   -- На автостанцию, в Бредыщевск... Не в курсе, случайно, как там автобусы...
   -- Не ходят сейчас автобусы. Ночь... Пошли лучше ко мне, переночуешь нормально. Я тут в двух шагах обитаю.
   -- Да я... Да спасибо... И так уж довез -- спасибо...
   -- Пошли-пошли!
   Добряк-водитель чуть ли не за руку вытащил Сергея из кабины, и Сергей -- не сказать, чтобы уж совсем без охоты, -- ему подчинился.
   Маленькое окошко обозначилось желтым, кинуло уютно медовый квадратик поверх темных палисадниковых дебрей.
   -- О, Надюха моя проснулась. Сейчас мы её на бульбу мобилизуем. С тефтелями. Голодный, конечно?
   -- Да не...
   -- Брось, брось...
   Сергей сидел на узеньком диванчике перед неработающим телевизором. Справа в комнате, из-за шторки, раздавались негромкие голоса, мужской и женский, под приглушенный посудный стук. Мягкая белесая шторка чуть шевелилась, блестела нечистыми люрексными букетами. Вот-вот появится из-за нее добрый водитель, позовет в ту комнату, а там заспанная, бессознательно-расторопная Надюха навалит в треснутую общепитовскую тарелку дебелой картошки. С маслом... А ведь Сергей совсем и не голоден. Нет, не голоден, о еде и думать не хочется. Ел недавно. У Петра. Мясо. Мясо... Мясо!.. Сколько мяса! Горы мяса, и тряпок, тряпки-одежки не нужны мертвецам, не нужны, а ему нужны, холодно, а он забыл, забыл барахло свое в Осинах забыл, в Осинах, где мясо, и тряпки, и воняа-ет...
   Сергей ужался в угол дивана -- ребро полированного подлокотника уперлось над ухом. Лампочка, и телевизор, и светлая шторка перестали существовать. Вместо них по красно-фиолетовому с зелеными полосками фону выехала отрубленная голова Эдика-Фыргана, засмеялась противно и улетела, потеряв бейсболку. Собака с откушенными пальцами в зубах ласково подергала пушистым обрубком хвоста, башкой кровавой помотала и превратилась в веселого двухголового Петра с крысиными лапками, вскрывавшего консервным ножиком черепушку крохотному плачущему Ливеру... Потом и Петра, и Ливера залило темнотою, и в этой темноте проворковал где-то далеко голос доброго водителя: "Ну что, Надь, еда-то готова? Два часа уж скоро..." Как два часа?! Всего два часа? А разве уже не четыре? Ведь пока ехали на камазе, уже, кажется, брезжить начинало...
   Сергей дрогнул, больно ткнулся ухом в подлокотник и проснулся. Перед ним стоял шофер, протягивал широкую руку, братски улыбался:
   -- Ну, давай вставай, пошли к нам! Два часа скоро -- самое время...
   Недоуменный Сергей поднялся, покачнувшись, с дивана, и пошел во тьму за откинутую шторку. Над ушибленным ухом раздалось откуда-то: хррр-боммм... хррр-боммм... Потом полыхнул неожиданный свет, Сергей вскинул голову и... и закричал в полный голос...
   Комната, стол с дымящейся картошкой, добрая заспанная хозяйка, шелковый абажур под потолком -- ни-че-го подобного за белесой шторкою не было!! Задыхаясь в мгновенной беззвучной истерике, Сергей увидел, что стоит под сводами проклятого осиновского капища...
   Впереди справа и слева дружно горели старые свечи в тонких бронзовых канделябрах, глумилась с потолка козлиная голова, а за спиною поскрипывала расписная дверь... Никакого водителя камаза и в помине не было: прямо перед Сергеем стоял, улыбаясь и протягивая узкую мертвую руку, неистребимый Аполлон Леонардович с дырою в лысой голове.
   -- Два часа пробило... Пора начинать... -- произнес он с мягкой торжественностью и в тот же миг раздвоился: ненужное поврежденное тело в черной хламиде со стуком опрокинулось на сверкающий чистый пол, а клубящийся красноглазый демон взмыл под круглый потолок и тут же опустился обратно...
   -- Яды мучительной памяти больше не властны над тобою. Ничего не бойся. Сегодня -- самый прекрасный день в твоей жизни... -- услышал Сергей сквозь теплую гипнотическую немощь, пока сильные бесплотные руки бережно укладывали его на темный бархат, покрывавший дубовый алтарь. Перед глазами Сергея упоительной пьяной каруселью пронеслись какие-то картинки, исчезли в сладком музыкальном покое; голос -- вкрадчивый, родной -- повторил: "Ничего не бойся..." И наступила полная, абсолютная Тьма...
  
  
   ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ
   Назойливый звонок допотопного будильника "Слава", как обычно, разбудил Сергея в половине восьмого утра. Сергей повернулся на другой бок, зевнул безмятежно... Но вот тепло подушки наскучило ему. Он встал, вытянулся, ощущая с удовольствием каждый мускул, прыгнул к балконной двери, растворил ее. Свежий, чуть облачный июльский день расцветал в небе. Стоя на захламленном балконе, Сергей смотрел на проснувшийся город и весело изумлялся. В самом деле, сколько было красок вокруг, а он ничего этого раньше не замечал... Надышавшись утренним городом, Сергей отправился в ванную -- вершить ритуал прохладного душа и новой бритвы.
   ...Самодовольно хмыкнув, Сергей ласково похлопал себя по свежевыбритым щекам и прошествовал на кухню. "Ну-с, что у нас тут?" -- с доброй иронией промурлыкал он, открывая холодильник.
   Впереди был большой славный день. Сергей сладко улыбнулся, воображая предстоящую встречу с директором. Ему вдруг живо представились изрытые старинными угрями щеки, неистребимый тухловатый запашок изо рта, желтенькие мешочки под воспаленными глазками... И как он раньше не заметил вечной дрожащей тоски в них! И как он раньше с такой тягостной неврастенической серьезностью мог относиться к этому больному, обиженному на весь свет неудавшемуся негодяю... Нет, пожалуй, добивать его сегодня он не станет. Несчастная развалина еще пригодится ему в течение целой недели, пока не решены окончательно некоторые другие вопросы, связанные с новой работою... А вот с завучем церемониться не надо. Самое время свести кое-какие старые счеты... Ах, об этом можно не думать. Для мелких пакостей предпочтительнее вдохновение... Хватит об этом.
   Он вышел в прихожую и остановился у зеркала, чтобы почтительно провести щеткою по блестящим волосам. В полутемном зазеркалье сверкнули на миг две быстрые красные точки, и сочной кровавою искрой отозвался с пальца квадратный рубин в хищной оправе...
   * * *
   Таково было утро того, кого по-прежнему называли Сергеем Михайловичем Федоровым, и утро это... А, впрочем, можем ли мы знать больше, чем нам дозволено?
   14.04.99
   * Espenlaub: с нем. -- букв. "Осиновый Лист" (Прим. авторов).
  
  
   - 21 -
  
  
  
  

Оценка: 3.25*7  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) А.Робский "Охотник: Новый мир"(Боевое фэнтези) Eo-one "Зимы"(Постапокалипсис) А.Минаева "Академия Алой короны-2. Приручение"(Боевое фэнтези) Т.Рем "Призванная быть любимой – 3. Раскрыть крылья"(Любовное фэнтези) О.Обская "Возмутительно желанна, или Соблазн Его Величества"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) В.Пылаев "Видящий-4. Путь домой"(ЛитРПГ) Е.Азарова "Его снежная ведьма"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"