# Абрикосовый джем

Татьяна Викторовна Тихонова

1 место "Деффект злодейства". 3 место "Лучшие из лучших".

Абрикосовый джем


Он любил ее по утрам страстно... с абрикосовым золотистым джемом. Это вошло у него за многие годы в привычку, и лишь горечь кофе с новостями могли отвлечь его в эти минуты от тайного увлечения...

Мой друг, Абри Косов, детектив, алхимик и овощевод, был примечательным человеком. Его примечали все издалека по высоким мыслям. Он, вообще, любил все высокое: высокий стиль, высокое напряжение, его высокой мечтой было превратить банальную тыкву в золотистый абрикос, и этому посвящал он все свое свободное время. А иногда он брал такую высокую ноту, что становилось страшно, не перебрал бы. От этого дом его часто лихорадило. Он и теперь стоял передо мной, перевернутый с ног на голову, покачиваясь на остром шаловливом флюгерке. В этом был весь Абри.

Войдя в дом, я встретил там неожиданно для себя завтра. Нет, со мной было все в порядке, просто в комнате Абри разговаривало само с собой радио, и оно-то мне и сообщило, что сегодня третье сентября. А третье сентября будет только завтра. Но и это удивило меня не сильно, Абри любил заглядывать в свое будущее, иногда бродил по прошлому, и эти наши путешествия с ним достойны отдельной истории. Но в комнате Абри было не только завтра. Там был еще и его труп. Да, труп Абри, моего друга.

Он лежал на своем любимом диване. Перед ним был его любимый кофе, круасан и абрикосовый джем. Следы удушья, колотых ран, автоматной очереди говорили о том, что кто-то был очень неравнодушен к Абри и убил его не один раз.

В это самое время дверь распахнулась, и в комнату вошел сам хозяин дома. Грустно улыбнувшись, он сказал мне, кивнув на свой труп:

- Никогда не приглашай к себе завтра, дружище. Оно иногда преподносит весьма неприятные сюрпризы.

Я промолчал. Он сейчас повторил мои слова, сказанные накануне, но что это меняет?.. Ничего. Передо мной лежал труп моего друга.

- Как ты думаешь, кто может тебя так сильно любить?

Мне это мешало и не давало думать больше ни о чем. Потому что я знал ответ. Она. Одна из сторон нашего Бермудского треугольника, к которой всеми катетами стремился и я. Но Абри похоже был более удачлив. В этих Бермудах, он был словно рыба в воде. Здесь, в этих местах пропало уже немало славных рыбешек. Но эта... Из-за нее мои мозги медленно плавились, руки непроизвольно делали хватательные движения двусмысленного характера... но она от этого не приближалась ко мне ни на йоту. Она всегда любила только Абри, и ее жабры неровно дышали, когда он был рядом, а Абри любил абрикосовый джем и виски по вечерам... И теперь, уставившись на труп, я понимал, что первой под подозрение попадет она. Я этого допустить не мог. И посмотрел на Абри.

- Это я убил тебя завтра.

- Как ты мог? - удивился Абри. - Ведь ты был в два часа пятнадцать минут в клубе незавтракающих дома джентльменов. Хотя эта харчевня мне никогда не нравилась. Абрикосовый джем у них всегда пригоревший...

Да, Абри не так просто провести.

- К тому же убивали меня трижды. В восемь утра, в два пополудни и последний раз вечером в девять тридцать. Значит, если предположить, что в восемь утра это был ты, потому что в двадцать один десять тебя видели в клубе не обедающих дома джентльменов, кстати, неплохой клуб, я там тоже бываю, то кто же убил меня еще?

Я молчал. Мы с ним закурили. Завтра было солнечно, в окно тихо билась бабочка. Ее крылья раскрывались, и тогда становились видны два огромных глаза. Они взглядывали на меня и просили молчать о чем-то. Я залюбовался ею. Высокое напряжение первых минут, чувство утраты постепенно отступали под этим пристальным взглядом. Но, действительно, зачем мне брать на себя два убийства?..

- А ты знаешь, дружище, - вдруг проговорил Абри, - теперь когда все произошло, я прошу тебя простить меня... Ты всегда ее любил больше, чем я, и я это знал и смеялся над тобой... Прости меня...

Раздался легкий треск. Я оглянулся. Но это начал подтаивать лед в моей душе. У нас непринято было высказывать обиды друг другу. Мы ведь были друзьями... Если бы не она, то сейчас мы были бы где-нибудь за двадцать лет отсюда, там где всегда тепло, блики солнца играют на воде, и маленький плот под парусом из моей старой рубахи плывет по реке, двое мальчишек смеются... Неужели этому никогда больше не бывать? Зря я оставил там свой портсигар в прошлый раз...

- Но кто же был третьим, Абри? Ты знаешь, кто был третьим?

- Нет. Не знаю... - проговорил задумчиво Косов. - Думаю, это не важно. Я был мертв уже после того, как первый задушил меня с любовью.

- В этом ты ошибаешься, Абри, - машинально ответил я, что поделаешь, с детства люблю говорить правду, меня за это часто и сильно били, - там не было никого, кто бы отзывался на это имя...

Мы с ним вышли из комнаты, и Абри тихо притворил дверь. Здесь было еще сегодня. Тикали настенные часы, а абрикосовое дерево, выращенное моим другом из тыквенного семечка, заглядывало в окно...

- Я не приду тебя завтра убивать, Абри, - вспугнул присевшую на стул возле меня тишину я. - Мне будет тебя не хватать...

Абри улыбнулся.

- А ты знаешь... мы еще поплаваем с тобой, дружище, - проговорил он.

И из ставшего ненужным треугольника он сложил длинное удилище. Ловить рыбу любили мы оба, только в какие места отправимся мы сегодня, еще не знаю... А в окно, там, завтра, одиноко билась бабочка, я слышал тихий шелест ее крыльев, но возвращаться - плохая примета, или дважды ступить в одну и ту же воду нельзя, или пусть сама разбирается, черт побери?!..


Абри Косов и Алхимия


Звонок у входной двери задребезжал, расхлябанно докатился, задевая за стены, до моих ушей и заставил меня встать. За дверью я с удивлением и неохотой обнаружил мокрого курьера с протянутой рукой. В ней было письмо. Оно гласило:

"Ваш покорный слуга, Косов, предлагает обнаружить вместе с ним истину в одном из ее проявлений. Если Вам угодно будет присоединиться... Одним словом, мой друг, жду тебя на перекрестке. "

Это сообщение настигло меня рано вечером, еще стрелки часов не споткнулись сонно друг об друга в преддверии полуночи, а именно в это время я обычно отхожу ко сну.

Немного подумав, я прихватил с собой удочку, бинокль и две пары чистых носков, потом поразмышляв над предложением Абри, добавил песочные часы и контактные линзы...

На душе у меня скребли кошки, им я налил виски. Это все, что я мог для них сделать, хотя пьяные кошки ничуть не лучше скребущихся.

Сложив свой нехитрый багаж в саквояж, я открыл окно. Ночь тихо плескалась волной на мой подоконник. Утлый челн бился легонько, подчиняясь удушливому городскому бризу. Сев в него, я подчинился течению времени, оно всегда и неизбежно приводило меня к Абри.

Надо сказать, что Абри Косов, мой друг, детектив, алхимик и овощевод, был замечательной личностью. Он замечал все и везде. И замеченные им оставались надолго в его памяти и ничего не могли поделать с этим.

Но сегодняшнее дело пахло совсем по другому, оно пахло алхимией. Вспомнив прошлые поиски истины с Абри, я поежился. Тогда я еле унес ноги, а глаза оставались далеко впереди меня еще три дня и четыре ночи. Когда меня кто-нибудь пытался расспросить об этом, я мог крикнуть только одно слово: "Мама", и все пожимали плечами, и удивлялись еще больше: при чем может быть здесь эта женщина.

Перекресток настиг меня внезапно, объявившись сзади. Тогда я понял, что проехал его. И увидел Абри. Но он следовал в другом направлении.

Так было всегда. Я никогда не успевал за ним. И тут мне пригодилась удочка. Я выловил Абри в два счета и радостно обнял его.

Он тоже был рад встрече и спросил меня:

- Где ты так долго болтался, или челн твой дал течь, или ты сбился с дороги?

- Но, Абри, что об этом? Скажи мне, друг, где же та истина, что так заинтересовала тебя? Неужели, эта красотка оказалась тебе не по силам, и ты позвал меня на помощь?

Спросил я, угадывая, где глаза Абри, чтобы взглянуть другу в лицо, но они были не на месте, и я посмотрел мимо. А Абри произнес тихо, и мурашки вмиг исползали все мое тело:

- Истина в яйце...

- Но, Абри, как же так?.. Сколько курочек на твоем счету?! И до сих пор ни одного яйца!

А Абри в недоумении развел руками:

- Я буду папой, - сказал он еще тише.

Мы с ним помолчали. Эти слова были странными на вкус, и мы это оба почувствовали.

- Девять месяцев назад, - начал рассказывать Косов, и мои волосы встали дыбом от этой мистической цифры, - я смешивал старинное предание о хождении через цветущие огурцы на рассвете с толченым камнем безоаром...

Я кивнул головой:

- Да... Слышал я, растут вот такие... огурцы... в этом есть что-то сверхъестественное, Абри.

- Хотел бы я, чтобы этим все и закончилось, - пробормотал мой друг. - Но...

В это время мы подъехали к его дому. И вовремя: склянка песочных часов уже совсем опустела. Течение в ней было таким сильным, что смыло мои контактные линзы, и я боялся не разглядеть истину, когда она родится.

А он медлил. Абри ходил по комнатам своего дома и словно прислушивался к его тишине. Иногда она прилипала паутиной к его лицу, и тогда он морщился и пытался освободиться от ее навязчивой немоты.

Наконец, он взглянул на меня, взял топор и сказал:

- Пора...

И распахнул дверь одной из комнат. Огромная тыква лежала на кровати Абри. Золотистые ее бока сливались с бархатом покрывала, толстая зеленая плеть уползала, обвившись вокруг ножки стула, в окно... Тыква дышала... Быстро-быстро... Тихо-тихо...

- Я перенес ее из сада... - обреченно произнес Абри.

Я, подавившись словами, молчал. А Косов мрачно смотрел на тыкву. И, сделав несколько шагов, остановился перед толстой плетью. И занес топор над нею...

Плеть дернулась. Тыква перестала дышать... Косов медлил... Тыква пропустила один вздох... Абри вздохнул... Тыква замерла... Абри опустил топор.

- Не могу... - проговорил он.

Тыква шумно выдохнула и... с треском лопнула, обдав нас волной липкого страха. В ее оранжевой огромной чаше сидел Кум Тыква в подгузнике и плакал. Абри бросился к нему и завопил:

- Что ты плачешь, сынок?!

Кум Тыква посмотрел на него и отвернулся. Посмотрел на меня и сказал:

- Дашь мне две пары носков?

- Бери, - говорю.

Дал я ему свои носки. А Кум Тыква оборотился к Абри и говорит:

- Как изношу две пары носков, вернусь...

Заплакал Абри тут горькими слезами. А я взял бинокль и стал смотреть Куму Тыкве вслед, он становился все меньше и меньше... Потом я выбросил бинокль. Абри укоризненно покачал головой, удивляясь моей расточительности, на что я ответил:

- Опять торговец обманул - в двух шагах ничего не видно... - и крикнул вслед невидимому, - куда ты, Кум Тыква?

А издалека до меня долетели слова:

- На тот свет, дурак!


Абри Косов и Экзотические рыбки


Каждый день, следуя давно заведенной традиции, ко мне приходило утро с яичницей и беконом. Традиция завелась, когда меня переклинило на Клю. Но Клю уж нет, а традиция, заведенная ею, жива и по сей день. Но в этом я видел лишь свою заслугу. Если бы я ежедневно не подкармливал традицию отличнейшим беконом и крупнокалиберным яйцом из супермаркета под окном, то ее не было бы уж со мной, как и Клю.

Вызывающий перестук шпилек по асфальту под окном отвлек меня от фундаментальных размышлений, заставив с неизменной утренней флегмой в глазах слегка вздрогнуть...

Я чуял отсюда, с моей холостяцкой кухни, что шпильки несут наглые длинные ноги, с легким выбросом от бедра, в юбке, делавшей ах при каждом шаге. При этом ах открывались чудные колени с тонким шрамом на левой попе... Я пытался представить, что там выше, но застрял на отсутствии белья. То есть я хотел, чтобы белье отсутствовало, а белье было. Пока мы с ним препирались, ко мне позвонили.

Разочарованно дотащившись до прихожей, я открыл дверь. На пороге стояла рыбка из аквариума Абри. Абри Косов, мой друг, детектив, алхимик и овощевод, был еще и коллекционером. Он разводил экзотических рыбок. Одна из них и стояла сейчас передо мной.

Я, стараясь говорить равнодушно, сказал себе, что в ее глазах омут с весьма мутной водой, что брюлик таким весом на шее необратимо приведет ее к сколиозу, что, судя по её походке, на ней - стринги, а я тяготею к доброй, старой, как мир, классике.

Мне полегчало. И я спросил:

- Чем могу?

Скупая слеза в один карат скатилась по фарфоровой щеке, была утилизирована в платок и спрятана.

- Абри...

- Это, к сожалению, не я.

- Абри в больнице... Он просит вас помочь ему...

Шпильки не знали, что их хозяйка еще не все сказала, и понесли ее прочь. Она не стала сопротивляться. Глядя ей вслед, на чудное кремового тона крепдешиновое платье в белых розочках, я вредно поджал губы:

'Стринги, дорогая, да-с'.

Мне оставалось закрыть дверь. И вернуться на кухню. Медлить было нельзя. И я быстро доел яичницу. Нашел письмо от Абри от третьего дня и перечитал его.

'Дорогой друг, пишу тебе, находясь в пути. Всего в письме не расскажешь, но если тебе станут обо мне говорить разное, помни одно: сеньора Эвтаназию я к себе не приглашал. Но если вдруг это случится, то отправляйся на почтамт и получи до востребования бандероль'.

Запомнив имя и взяв ключ на всякий случай, я отправился на почтамт. Время было раннее. Навстречу попадались сплошь мятые лица. Немятые в это время не ходят, они доедают яичницу с беконом, они не ходят вообще, их возят.

Бандероль оказалась письмом. От страшного предчувствия у меня тряслись руки, когда я доставал ключ. И мое опасение подтвердилось. С помощью ключа мне удалось прочитать следующее: 'Мой друг, это засада".

В этом был весь Абри. А мои ноги тем временем отказывались идти в больницу.

Самые худшие опасения свили гнездо в голове. Его надоедливое - кнок-кнок - заставило меня по пути сделать пластическую операцию. Думаю, Абри одобрил бы этот шаг. Теперь я в испуге шарахался от своего отражения, встретившись с ним нечаянно. Потому что в отчаянии на вопрос врача 'кем бы вы хотели стать', я ответил: 'его женой'.

Мой ответ не смутил доктора, и он лишь уточнил детали.

Но именно эти детали смущали теперь меня.

Тонкий шнурок стрингов, пролегший через мои полупопия, вызывал дрожь во всём теле. А рука без конца проверяла содержимое двух увесистых, прелестных кружевных кармашков на груди.

Полупопия под узкой обтягивающей юбкой двигались совершенно отдельно от меня, как я не пытался с ними справиться, и я подумал, что этот вид белья социально опасен... Потому что... какой-то удод уже пристроился за мной...

Я чувствовал себя всё более странно.

Полупопия, улыбаясь ямочками удоду, резвились, выпущенные на свободу, а содержимое кружевных кармашков увеличивалось в размере от зависти к ним и торчало...

Удод, следовавший за мной как приклеенный, был довольно настойчив.

'Абри был прав, это - засада', - думал я, раздраженно стряхивая его прилипчивый взгляд с ямочки на ягодице и напряженно думая о той кружевной безделке.

Мучительно краснея, я с ужасом осознавал, что с удовольствием снял бы её...

'Конечно, если она была бы не на мне', - шептали разнузданно остатки моей флегмы.

Но она была на мне. А снять всё равно хотелось. И я всё больше багровел. Дыхание вдруг прервалось на мгновение, и я издал гортанное:

- О-о.

И косым зрением раздраженно отметил - удод сделал стойку. А трусики отчаянно жали...


И вот теперь, стоя перед реанимационным покоем, я лихорадочно шарил по груди в поисках бейджика, однако находил множество ненужных предметов. Забывал, что ищу, и безумно принимался искать снова. В конце концов, с мыслью о врезавшихся в полупопия стрингах и печалью в душе я вошёл.

Но, увидев друга, забыл обо всем и воскликнул:

- Абри!

Пожалуй, так будет слишком холодно. И бросился ему на шею. Чьи-то безумные инстинкты носились с бубнами в моей голове, и я, как придурок, уже почти было оседлал Абри... когда мимоходом отметил справа господина в чёрном и даму с косой. Они играли в покер. Господин в чёрном покачал головой:

- Ещё одна. Сегодня это будет третья.

В это мгновение я увидел двух других. Они сидели рядышком - общее горе их сблизило. Одна из них заметила мне:

- Ну ты, пухлая... В четырнадцать ноль-ноль у Абри свидание со мной, в четырнадцать-тридцать - клизма, в три - свидание с сеньором Эвтаназией...

- Мы не одни, - прошептал я Абри на ухо, внутренне напрягшись от вульгарного 'пухлая', мне это мешало.

И весьма неохотно слез. Опять выпучив страстно глаза и издав всё то же гортанное 'о-о', сел рядом с Клизмой. Имя Клизма ей было к лицу. Есть в нём что-то французское...

Но мне было не до этого. Некоторые подробности моей новой физиологии обострили мой внутренний взгляд и мне всё время казалось, что я за собой подглядываю.

Я обиженно всхлипнул. Женская натура проступала всё больше, кроме того, жало во всех местах, и невозможно было ничего поделать с этим. К тому же, я видел этих двух рядом, мысли от злости прыгали во мне самым страшным образом, и я, процедив:

- Вот козззёл, а...

Схватил у дамы косу.

Но сеньор в чёрном в это мгновение посмотрел на часы и сказал:

- Пора.

И отключил того, что пикает и чертит, пикает и чертит. Абри удивлённо открыл глаза, посинел подозрительно и опять закрыл их.

Я, вернув косу даме в чёрном, на правах жены счёл нужным вмешаться:

- Кто вы такой, чтобы тыкать тут пальцами?

И включил пикалку.

Господин в чёрном выключил пикалку и прошипел:

- У меня назначено...

Помня, с кем свидание у Абри после Клизмы, я вредно поджал губы, включил пикалку и ответил:

- Мой муж Абри Косов не приглашал господина Эвтаназию. О чем свидетельствует его письмо, - и сунул письмо ему под нос.

По-моему получилось достойно.

Но первая жена была, очевидно, не согласна и сделала мне хук слева, вторая жена выключила пикалку.

Но тут вкупилась дама с косой. Её глаза горели любовью к Абри. Она желала сама встретить последний вздох у постели любимого. И включила пикалку.

И коса шахх! мелькнула перед моим носом. Я загляделся... Хорошо работает! Бедняжку Клизму и ту, вторую, как ветром сдуло. Мне стало жаль - я так и не узнал ее имя.

А господин в чёрном сцепились с дамой с косой насмерть. Я, признаться, с волнением следил за ними.

Становилось ясно, что Абри был гораздо состоятельнее, чем я думал. И что-то местечковое закопошилось расчетливо в моих генномодифицированных мыслях.

Сторон у любовного треугольника вокруг Абри образовалось слишком много. И если их станет немного меньше, я, оказывается, был непротив.

Но уже в следующее мгновение господин Эвтаназия послал очень слабый хук справа, подсечка была откровенно слита, а коса вяло жикнула у него перед носом, оставив тонкий шрам на левой попе. Это мне что-то напомнило. Но что?..

А Абри открыл глаза. И сказал, улыбнувшись:

- Ты так хороша сегодня, дорогая. Тебе идут эти стринги. Надевай их всегда для меня.

Потянулся ко мне и пошарил по моему правому карману. Я хмыкнул. Ищет сигареты. Но я как раз бросил курить.

Абри же проверил содержимое и второго кармана. И я покраснел - здесь у меня всегда лежали сигареты, на тот случай, если я вдруг брошу курить.

Но, не найдя сигареты, Абри заподозрил неладное и рассмеялся:

- Сегодня началась зимняя рыбалка на Дальнем Востоке, мой друг. Не отправиться ли нам туда? Такого тайменя ты больше нигде не увидишь...

- Но!.. Хотя... - задумчиво протянул я.

Что-то мешало мне, то ли я не мог его простить за что-то, то ли что-то очень важное было упущено навсегда, но слово "коззел" так и рвалось из моей груди...

Однако высоковольтная дуга моего напряжения уже благополучно заземлилась на тайменя. И я вспомнил, как в прошлый раз из юрты нанайки СОленьимиГлазами на собачьей упряжке умчался за спичками. И не вернулся. Время собирать камни. Которые она бросила мне в спину.

Поэтому, подписав неустойку сеньору Эвтаназии, суетившемуся здесь же, взяв его вежливо протянутую визитную карточку, я пробормотал Абри, пожав плечами:

- Хорошо. Только зайду, переоденусь.

Тайменя я давно хотел поймать. Это была моя давнишняя мечта, и Абри знал об этом.

Но... как они их носят?!..

Некоторое время я сидел в кресле, вытянув волосатые ноги, и шевелил пальцами. Шпильки... Это для меня навсегда останется загадкой.