# Ключ для дождя

Татьяна Викторовна Тихонова

Жил человек как все, но порой его гневный рык напоминал львиный, а за спиной раскрывались крылья. Тогда она и заметила его - его левая нога при этом отбивала заячью дробь.

- Он лев, а в душе ребёнок, - сказала она.

И влюбилась без памяти.

Вскоре у них родился малыш. И звали его добро. Это все знали. Как знают, что тёплый дождь после засухи - добро, а затянувшийся тёплый дождь - часто уже и зло.

Малыш рос добрым и бесхребетным. Улыбался светло, как мать, смешно ерошил крылья и смеялся громко, как отец, то и дело оживлял всё подряд. Вскоре появились шагающие деревянные человечки. Потом заговорили цветы. Однажды утром старый стол проворчал:

- Как же мне надоели эти мыши, они щекочут меня по ночам, взбираясь по ногам за крошками.

Отец схватился за голову и потащил упирающийся стол в кладовку.

Мальчишка отрывал от себя кусочек и бросал, и не живое становилось живым. Как это ему удавалось, никто не знал. Просто так было. Мальчишка смеялся счастливо, и пустующее после оторванного кусочка место затягивалось на глазах. Отец не мог на это смотреть:

- Разбрасываешься по мелочам, тратишь себя впустую! Ты можешь стать великим!

Он ругался, кричал, потом долго плакал ночью и жаловался на судьбу. Его левая нога при этом выбивала заячью дробь, а сердце дало трещину. Но кому ещё есть дело до его сына? Никому. Кто хочет ему добра так, как он? Люди? Люди приходили день и ночь за своим кусочком добра.

И их можно понять, ведь шла война. Уже никто и не помнил, сколько она шла, почему началась. Убитые стояли между окопами, смотрели на живых.

- Брось винтовку, брат, что ты носишься с ней, всё равно все-все подохнем, - воздел мёртвые руки к небу тот, который не мог встать, ему оторвало ноги. Его вчера не потащили в окоп под шквальным огнём. Оставили лежать до затишья.

- Ты такой придурок, кого ты собрался тут подстрелить? В окопе напротив я два дня назад видел Маркуса, помню, в прошлом году мы с ним вместе ловили рыбу, была такая гроза, порвало все сети, - говорил другой и тяжело шёл на окоп, он наклонился вперёд, будто был сильный ветер и он шёл навстречу ему. - Прекрати стрелять. Совсем забыл, как собирал мои кишки вчера, беги отсюда...

Они говорили, шептали, кричали, уговаривали бросить винтовки, разбить их о камни. И копали, копали пропасть между окопами. Память, всё дело в ней. Ты помнишь любимые руки, любимые глаза, и не можешь простить того, кто всё это превратил в обычного мертвеца. По окопам застывали умирающие людские тела.

Мать видела, как каждую ночь сын уходил из дома. Она знала, что он будет оживлять погибших. Сын приходил уставший под утро, на нём не было живого места. Он пытался улыбаться, это ему ещё удавалось, когда он смотрел на мать. Раны на нём затягивались наконец, и мальчишка засыпал.

А люди шли и шли. Просили себе добра, тянули руки. Отщипывали от мальчишки кусочки. Он таял на глазах.

Однажды отец открыл дверь.

- Сколько же это будет продолжаться?! От сына осталась тень! - воскликнул с горечью он, загородив собой дверь.

Человек спешил и оттолкнул его. Старик отступил в темноту, упал, неловко ударившись о ступеньку. И умер. Человек наклонился, закрыл ему глаза. С отчаянием прошептал:

- Прости, старик! Нет, мне нет прощения! Но я не могу без неё, она умирает. Мне может помочь только твой сын!

Мальчишки не было дома, и когда он вернулся, оказалось поздно. Оживший труп отца долго ещё бродил по дому, натыкался на углы, что-то бормотал. Парень сидел на полу, раскачиваясь и зажав лицо руками. Он никогда не знал, получится или нет. Не ожившее иногда опять становилось мёртвым. Как если бы ветер перестал дуть на ветряную мельницу, а глупый волшебник не рассчитал силы и его дыхания не хватило. Мать тихо плакала, глядя на сына.

Потом умерла мать. Просто от старости. Но когда тело тает от старости, когда ушёл тот, за кем идёт сердце... тогда просто в доме гаснет свет, и незачем красить его стены и покупать новые шторы.

И сын похоронил мать рядом с отцом.

Он по-прежнему уходил каждую ночь, перебирался из одного окопа в другой. Люди шли и шли к нему. Только с трудом теперь находили его. Он стал прозрачным.

Тогда люди сказали:

- Прав был старик отец, так скоро от добра совсем ничего не останется. Это оттого, что теперь его некому защищать.

И надели на парня доспехи. Дали в руки меч. Но левая нога парня выбивала заячью дробь, а крылья топорщились грязным смятым колтуном за плечами. И он так улыбался... как если бы это он начал войну, он привёл дождь, смывший вчера оползнем два дома на верхнем склоне, он не углядел за щенком, упавшим в колодец, он сломал старую яблоню, да, ту, у которой яблоки жёлтые и сладкие, ими усыпано было дерево уже к концу августа.

Люди лишь пожали плечами, им было неловко за его неловкость. Разве может такой постоять за себя. Удивительно, какое нынче пошло беспомощное добро, говорили люди. И закрыли доспехи на ключ. А ключ повесили на грудь самому злому.


Жил человек, как все. Рубашка, трусы, носки, брюки. Жил давно и один. Иногда скрывался, иногда на всякий случай учился. Звался на всякий случай Тимофеем. Иногда Робом, а иной раз Гансом.

Последний злой потерял ключ от замка и давно умер от скуки. Сломался замок, проржавели и рассыпались доспехи. Война окончилась. Началась другая. Тимофей был как все и работал программистом. А ночью бродил между окопами. Оказывался то в ночном баре, перед отлетевшим в стенку, между летевшим ему вслед кулаком и визжащей девицей. То на передовой. Его называли то мамой, то сукой, потому что он оживил врага. Он устало огрызался:

- Да пошёл ты, дурак, живи, сказал.

Или плакал, потому что уже нельзя было оживить. Он уходил в темноту. За ним шли так и не ожившие мертвецы, шагали весёлые каменные человечки, тоскливо ныли и постукивали на ветру деревянные, сложенные им, палочники.

А он становился прозрачнее.

Еле добирался до дома, шёл к ноуту. Начинали плыть смеющиеся лица, мультики мелькали один за другим, улыбающийся смайл замирал на экране последним, запускался вновь. Карандашный набросок лица матери, затёртый, обновлённый много раз, справа на стене. Лиц много. Лица, лица, красивые и не очень, смуглые, белые, в веснушках, чёрные пряди и смеющиеся глаза, ворох золотых волос, спутанных ветром, а эта - лысая и отчаянная, шрам на подбородке...

Боль стихала к утру. Он засыпал.


- Ты так и не научился делать добро, - сказал ему сосед. - Оживляешь, кого попало, разве можно было оживлять этого придурка Сэда, он вчера проломил башку Дюше. Слышал в новостях?

Тимофей посмотрел на Поля. Поль зло скривился. Опять этот виноватый взгляд, будто он сам убил Дюшу! Сколько лет ему? Мороз по коже, сколько ему лет, а ведёт себя как пацан, сейчас ещё прощения попросит, с него станется, в прошлый раз заплакал. Поль сплюнул, пожалев, что вообще начал об этом разговор.

- Жалко Дюшу, - буркнул он, - у него младший брат один остался.

- Я не успел.

Они шли на работу. Обычное "привет" между "Хай. Надо сесть подальше от шефа, а то опять подкинет дел, не отвертишься" и "сегодня опять на мне закончилась вода в кофемашине".

- Я всё время делаю что-то не так, - сказал Тимофей.

В узкую щель между небоскрёбами виднелось небо. Серое или голубое, в облаках или в радуге, оно было далёкое и само по себе. И солнце было само по себе. Им было всё равно, что тут без них дела пойдут как-то не так, что солнце - это хорошо, а иногда и не очень.

- Ну, так не делай! - крикнул Поль, забираясь в воздушный автобус.

"Не могу", - подумал Тимофей. Сказал:

- Ты прав. От меня одни проблемы.

Он стоял рядом с Полем на задней площадке и смотрел в открытые двери на лавку.

Лавка на остановке встряхнулась бродячим псом, почесалась задней ногой и потрусила по дороге. Одна девчонка спрыгнула с неё. Другая лишь ухватилась покрепче, медленно оглянулась на автобус. Глаза встретились. Тимофей повис на одной руке и спрыгнул.

Побежал.

Лавка рванула быстрее. Притормозила, шарахнулась от прохожих. Выскочила на проезжую часть.

- Ну не придурок ли, только со мной может такое случиться... это лавка... просто лавка...

Догнал. Сдёрнул девчонку.

- Смотрите, у парня крылья! - крикнул мужчина на остановке.

- Не кричи, свалятся оба... чёрт знает, как у него это вышло, - сказал другой.

- Да я же вижу, у него крылья!

- Нет никаких крыльев, что я слепая, что ли?! - женщина, сложив ладонь лодочкой, посмотрела вверх и покачала головой.

Лавка встала поперёк дороги. Её зацепило ступенью отъезжающего воздушного автобуса, поволокло, сплюснуло о бетонную стену.


Жил человек. Как все. Но порой его гневный рык напоминал львиный, а за спиной иногда распахивались крылья. Тогда она и заметила его - его левая нога при этом отбивала заячью дробь.

- Он лев, а в душе ребёнок, - сказала она.

И влюбилась без памяти.

Вскоре у них родился малыш. И звали его добро. Это все знали. Как знают, что тёплый дождь после засухи - добро, а затянувшийся тёплый дождь - часто уже и зло.

Малыш рос добрым и бесхребетным. Улыбался светло, как мать, смешно ерошил крылья и смеялся громко, как отец, то и дело оживлял всё подряд. Родители прятали по углам шагающих деревянных человечков, говорящие цветы, стол, ворчащий "как же мне надоели эти мыши, они щекочут меня по ночам, взбираясь по ногам за крошками!"

Мальчишка отрывал от себя кусочек и бросал, и не живое становилось живым. Мальчишка смеялся счастливо, и пустующее после оторванного кусочка место затягивалось на глазах. Отец не мог на это смотреть:

- Разбрасываешься по мелочам, тратишь себя впустую! Ты можешь стать великим!..

И вдруг замолчал. Рассмеялся, оглянулся на неё. Глаза его улыбнулись. Как если бы он сказал "Ты такая красивая сейчас с этими грустными глазами. Давай, отключим все телефоны. Мы с сыном принесём из кладовки этот говорящий стол, а ты испечёшь пирог с грушами. И никого больше не пустим". Она улыбнулась и пожала плечами, как если бы сказала "А вдруг придут гости". А он ворчливо ответил бы "Знаешь, скорее всего, на улице пойдёт дождь". Она посмотрела в окно. Начинался дождь.


Рисунок Елены Софроновой