# Седьмое небо

Татьяна Викторовна Тихонова

Объединены истории "Рояль", "Снег", "Схрон" и "Хождение за Свечным огарком"

Рояль


Мой дом ничем не отличается от других, такой же родной и любимый, связавший собой воедино всю мою жизнь. Он такой старый, что через него проросла яблоня, и теперь ветхие ступеньки скрипят, а яблоня ползет вслед за мной продрогшими этой холодной весной ветвями... Сегодня к утру она расцветет, и я буду ждать ее у окна... как обычно там, на седьмом небе...

Если подняться по скрученной от времени ревматизмом лестнице до самого седьмого неба, то сначала упрешься в колено сидящего здесь вчерашнего дня, но это ничего... обойди его, он тебе не страшен. Он всегда приходит ко мне, когда я, сидя за своим любимым столом у окна, гляжу на спускающийся на лифте рассвет и гадаю на кофейной гуще, и молчит... И пусть ... Мне нравится его тишина. Но сюда я прихожу не затем...

Здесь я еще не все знаю, и, наверное, никогда не узнаю до конца... да и какой может быть конец у того, что не имеет начала... Или мне оно не встречалось... Или все началось без меня...

Каждый раз отправляясь к концу, я наказывал ждать вчерашнему дню, единственному тут, кто меня связывал со скрученной лестницей... с дорогой назад...


Постояв у порога, нащупав в темноте плинтус - буду держаться его - я пошел, куда глаза глядят, хоть они и не глядели уже ни на что, а, собственно, поэтому я и пошел... Чтобы увидеть что-то новое. Насколько новое, спросите вы? Недельной давности или трехдневной недавности?.. Не все ли равно... Но то, что я иногда встречал у себя на мансарде, на седьмом небе, не давало мне покоя, приходило ко мне и сопело за спиной... убегало за угол... входило в мои сны и не давало мне узнать себя... Что-то здесь жило...

Вот, например, третьего дня по моему коридору, который заканчивается как всегда неожиданно, разгуливал Нос. Он нервно подергивал ноздрями, морщился, совался во все закоулки и за неимением лучшего довольствовался скромным моим существованием. Я прошел тогда мимо него, и спросил:

- Что это вы тут вынюхиваете?

Нос только повертел большой бородавкой передо мной, и я понял, что он совсем не простак, а очень даже тертый калач, и хотел укусить его...

А Нос грустно сказал в нос:

- Все говорили, что здесь на седьмом небе водится разное... - он не договорил, сам оборвав себя, шмыгнул и продолжил:

- ...но такого как ты я встречаю впервые... Все, что раньше казалось целым и законченным, полным смысла, в тебе смешалось и нарушает гармонию... Зачем тебе и слышать, и видеть одновременно?

Я несколько раз пытался его прервать, что-то сказать в свое оправдание, вернее в оправдание своего существования, но он меня не слышал и говорил, говорил:

- ...или, если ты можешь видеть, зачем тебе ходить? Ведь можно просто увидеть... и насладится увиденным... Или почувствовать и осязать долго, не прекращая получать удовольствие... Непостижимый носоглотоход!

Так меня еще никто не называл. Но Нос продолжал ковыряться в себе и выдувать в нос свои метаморфозы, меня он не слышал... Да и как, скажите, мне было до него докричаться? Он ведь слышал одного себя... Нос он и есть нос...

Я потихоньку, стараясь не возмущать его обоняния движением своих ног, ретировался. Я уходил все дальше, и дальше, а Нос бродил по моему коридору в поисках обнаруженного и вдруг пропавшего нового вида и расстроено всхлипывал, что не успел все разнюхать про меня...

Сегодня я отправлюсь туда, где обычно водятся они... они говорят, что внутри них горит огонь... Не знаю, не знаю... Сомнительно мне это... Что это за живность такая? И не взять ли мне с собой что-нибудь жароутоляющее?


Здесь всегда было красиво, но каждый раз по-новому... Сегодня фиолетовая ночь заглядывала мне в глаза, и, кутаясь в обрывки затихших вдали слов, наклоняла голову и что-то шептала... То ли пыталась предостеречь меня, то ли звала за собой...

От своей мансарды я ушел далеко. Где-то здесь обычно появлялась хижина... Когда я ее увидел в первый раз, страшно обрадовался, но радость шла со мной недолго.

Хижина была пуста, как впрочем и теперь. Жуткий Ветер гулял под ее крышей, он ворвался в мои мысли и растрепал их порядком. Досадное легкомыслие настигло меня, и когда мне встретились Их следы, я совсем растерялся. Я не знал, что делать с ними... Взять след или не взять?

Как определить, что нужно тебе из того, что встречается на пути? Этот вопрос меня всегда занимал, поэтому и осталась у меня только эта мансарда да старая яблоня, проросшая сквозь нее... да рассвет иногда заглядывал ко мне, проезжая мимо... Он всегда торопился, ведь там внизу его ждали. А меня никто не ждал, я ведь всегда старался расстаться со всем кажущимся ненужным.

Поэтому мне и пришлось взять след. Вдруг он мне пригодится... А след, легкий, словно уснувшее облако, стелился мне под ноги. Следовать в его направлении было несложно... и я скоро потерял из виду хижину, в которой жил одинокий Ветер.

Было очень тихо в предутренней тишине, справа от меня торопливо сновали руки, маленькой иголкой вышивающие золотые звезды на вуали ночного неба. Полотно струилось сквозь ловкие пальцы, одна рука придерживала нежную вуаль, а другая умело наносила стежок за стежком... Рук было так много, звездный дождь обрушивался безмолвно, и Млечный Путь тек словно река...

На берегу этой реки, возле того места, где виноградная лоза, добравшись до неба, замирала, след обрывался. Захудалая крыша, покосившаяся, с видневшимися в прорехи стропилами высилась передо мной. Одинокий глаз заглядывал вместе с луной в маленькое окошко под самым коньком. Увидев меня, он испуганно моргнул и исчез.

С любопытством заняв его место, я понял, что непременно должен попасть вовнутрь. То, что увиделось мне, было удивительно...

Посреди неразберихи, застарелой унылости и скучной неприбранности стоял белый, словно удивительный парусник, севший на рифы, рояль. Его крышка была открыта, и клавиши вздрогнули будто от предчувствия...

Забравшись в окно, я замер, увидев, как по ним пробежала волна... Одна... вторая... Движение замерло, пройдя по клавишам еще и еще раз... И не раздалось ни звука... А я почувствовал, как по спине пробежал холодок, ощущение несыгранной музыки коснулось меня.

Стараясь не испугать прекрасное создание, я подошел к нему и провел рукой по белой гладкой поверхности. Одна клавиша задрожала, словно уголок старческих губ, и этот звук, удивительно пустой и трогательный, что-то больно разбередил. Он разворошил во мне целый осиный улей, который принялся жадно рассматривать редкую находку, ощупывать, открывать и жалить, жалить острой болью сожаления... потому что Рояль был почти мертв... Ни одной живой струны не было в нем... А единственная клавиша все дрожала и дрожала жалобно, отражаясь глухим клацанием в тишине... Глаз снова заглядывал в окошко под самым потолком, и тоскливо становилось в этой мертвой тишине, и осы, оставив рояль, жалили и жалили меня...

И так мне стало жаль его, что палец мой вдруг стукнул по дрожавшей клавише... И еще раз... и еще... Мне показалось этого мало, и я уже двумя пятернями принялся что-то свое выводить на клацающем пустотой рояле... И такими прекрасными казались мне эти звуки...

После нескольких своих вдохновенных аккордов я вдруг понял, что играю не один... Рояль отвечал мне... У меня не было столько пальцев, сколько щелкало в тишине клавиш... И меня несло еще дальше... Я ударял по клавише, а рядом вздрагивала еще одна... и еще...

А глаз все смотрел и смотрел на нас... И что он мог сделать, скажите, ведь он всего лишь глаз?..


Когда появилась она на этом забытом всеми чердаке, заваленном всякой рухлядью, где два чудака вели безмолвный разговор, я не знаю. Только вдруг стало светло. Рояль забренькал от радости что-то неразборчивое, забормотал, перебирая клавишами, одна из них, так и осталась дрожать... Старик Рояль был рад...

Я же, видя прекрасное создание, от которого исходило столько света, бросился бежать. Даже не успев толком разглядеть ее, я понял, что это Она...

Да, я бежал... До самой хижины, не останавливаясь, сотрясая своим топотом тишину, вспугивая руки, которые вышивали звезды... Звезды разбегались в разные стороны, и рассвет проснулся раньше времени, и застал меня в хижине... Здесь по-прежнему не было никого. Эта оставленность раньше возмущала меня, а теперь вдруг стала понятной.

Отсюда хорошо было видно мою мансарду, и впервые мне не хотелось туда. Тихая музыка сломанного рояля звучала беззвучно, а дрожавшая старчески клавиша, казалось, теперь дрожит и во мне. И чудилось, что кто-то ждет меня, кому-то я очень нужен... Но я знал, что так не бывает, и придерживал эту сентиментальную клавишу пальцем. Она еще долго вздрагивала, билась пульсом, а потом смолкла, и лишь любопытный глаз смотрел на меня...

Он и теперь со мной. И Нос ходит по коридору. Что они нашли во мне... или наоборот не нашли... и, молча, удивляются мне?.. А что они еще могут?..

А старая яблоня расцвела. Ее ветви падают на подоконник, заполняют сладким ароматом мансарду и словно зовут куда-то... Иногда мне слышится музыка, и мне вновь кажется, что кому-то я очень нужен...


Снег


Когда бывало раньше я часами смотрел снизу в небо, задрав голову и уставив взгляд в эту синюю безграничность, что так манит своей непонятностью, то не видел ничего особенного... лишь то, что привычно и уже порядком надоело. И тогда начинало казаться значительным все мелкое, окружающее меня.

Стоило же мне взглянуть вниз отсюда, из своей мансарды на Седьмом небе, из дома, сквозь который проросла яблоня, вслед спускающемуся на землю рассвету или встретить отблески вчерашней зари, возвращающейся медленно за горизонт, как все, происходившее когда-либо там, на земле, теряло для меня все свое непомерное значение...

Я улыбнулся, перевернув исписанный до конца день, и оторвал его без сожаления. Однако все-таки положил его в старое бюро с записками себе самому на всякий случай... Вдруг я когда-нибудь спрошу себя:

- А что, собственно, дружище, ты делаешь здесь, на седьмом небе?

Потом увижу нежный Ее след, который хранится в дальнем уголке моего бюро, и улыбнусь. И кивну себе головой:

- Значит, ты забыл, как, сломя голову, убегал от той, что так удивила тебя?..

И тихо засмеюсь...

Так я отвечу себе когда-нибудь, потом, когда забудется та музыка... и ее образ, наконец, окончательно растает вдали...

А пока я погладил рукой легкое ощущение ее, вздрогнувшее под моей ладонью. Оно, оставшееся от ее взгляда, тоже было мной положено сюда...

Но сейчас не воспоминание о Ней заставило меня вновь засобираться в путь.

Просто за окном вдруг пошел снег.

Большие его хлопья летели и летели за стеклом, шапками ложась на неширокий карниз, на фонарь, висевший под самой крышей, и старая лестница заскрипела ворчливо, жалуясь на непогоду.

Рассопливившийся вдруг нос заглянул любопытно ко мне в дверь и шмыгнул обратно. Шорох его шагов еще долго раздавался в коридоре, и я понял, что он зовет меня куда-то...

В потемневшем от снеговых туч небе не видно было звезд, и лишь серебряная лодка месяца, зацепившись кормой за мою мансарду, да одинокий, замерзший и немного удивленный от этого глаз поглядывали на меня равнодушно.


Поэтому, отыскав пару лыж, когда-то подбитых шкурой оленя и от которой остались теперь одни воспоминания, повязав шарфом шею, я решился расстаться опять с мансардой, оставить вечер коротать там себя в одиночестве, предоставив ему в распоряжение свое уединение...

Потому что снег шел и шел, и я не мог не отправиться вслед за ним. Ведь если идет снег, то это значит, что кому-то стало очень холодно. И я испугался за него.

А лыжи, ведомые воспоминаниями оленя, скользили легко, и я сам будто олень летел вперед. Поэтому, выпучив глаза, пролетел поворот, и вскоре пожалел об этом.

Здесь на седьмом небе все не как у людей. И если ты что-то по своей оленьей натуре упустил вдруг, то будешь еще долго нарезать круги, пока вновь не повстречаешь то самое.

Поэтому я понял, что путь мой неблизкий и решил завернуть на огонек, забрезживший вдали, в мутной пелене снега.

Но огонек погас, лишь только я приблизился к нему, и Его Мрачнейшество граф Дракула грустно на меня взглянул. На его груди виднелся бейджик, гласивший, что передо мной "Санитар леса", и мне отчего-то тоже стало грустно. А Дракула сунул мне в руки рекламный проспект Лесного братства и отвернулся...

Что поделаешь, эти удивительные места заставляли нас искать и находить в себе самые неожиданные качества, вот и граф тоже нашел и теперь безгранично удивлялся, наверное, себе самому.

Всякое мне встречалось здесь. Многое было непонятно. Но самое любопытное было в том, что здешний лес я всегда обходил стороной, а теперь эта сторона проходила прямо через мою лыжню.

Я это заметил, когда застрял окончательно, и дятел постучал многозначительно по соседней сосне.

Что поделаешь, я слишком торопился к тому, кто сейчас замерзал там, в пелене идущего впреди меня снега и заблудился...


Здесь, в этом лесу, на Седьмом небе, воспоминания оленя мне очень помогли, и, уже спустя недолгое промедление, я вновь бежал легко по оставленной кем-то лыжне. Хотя где-то что-то внутри и предостерегало от такой опрометчивости, но другого выбора у меня не было.

А вскоре рядом с лыжней потянулся след, а еще через мгновение Человек-Заяц оглянулся на меня.

- Ты кто? - спросил Человек-Заяц, убегая от кого-то.

- Я из Дома, через который проросла яблоня, - ответил я, запыхавшись совсем, стараясь догнать его, - а ты кто? - в свою очередь спросил я, на то, что очередь была моя, указывало все, в том числе и невнимательное молчание моего спутника.

- Я - Человек-Заяц, - ответил Человек-Заяц.

- Я очень рад, что повстречал тебя, вдвоем будет веселее, - пытаясь не отстать от него, говорил я.

Но Человек-Заяц только прядал длинными ушами и пугливо озирался, и отвечал:

- Говори тише, вдруг кто-нибудь услышит...

- Разве нам будет веселее, если мы будем молчать? - спросил я и вдруг заметил свою назойливость.

Но Человек-Заяц боялся так быстро, что комья сырого снега, свистели в моих ушах, и моя назойливость прошмыгнула незамеченной.

- Иди тише, вдруг кто-нибудь заметит... - говорил он с досадой мне, в который раз обернувшись... - Эх, и зачем ты ко мне привязался, Человек из дома, через который проросла яблоня...

Я же больше не мог бояться так быстро, этот процесс протекал у меня гораздо медленнее. От его страха я уже еле передвигал ноги.

Но тут моя лыжня свернула, и я с радостью оставил его бояться одного и пошел дальше в моем одиночестве. Оно всегда радовало меня отсутствием всего ненужного. Правда, вместе с ненужным отсутствовало порой и самое необходимое, но в некоторых случаях бывает предпочтительнее второе...


Становилось все холоднее, а, значит, я приближался к тому, что меня тревожило больше всего в этой непогоде. Холод... Он же не приходит просто так. Его кто-то несет с собой.

- Мы уже давно идем вместе. Только ты так увлечен собой, что еще не понял этого...

Эти слова прозвучали неожиданно, и я увидел рядом с собой Человека-Смерть. Он шел одной своей половиной в моем мире, а другой половиной - в своем неведомом мне мире. И из того мира тянуло страшною стужей.

- Как я мог не заметить тебя, ведь холод, который ты несешь, выгнал меня из дома и заставил идти в неизвестном направлении?

От близости этого неожиданного спутника мои лыжи испуганно косили, и скошенный путь оказался намного короче.

Но я постоянно чувствовал теперь его присутствие, потому что мы двигались в одном направлении.

Снег сыпал надоедливо мелкой крошкой и сек нехорошим предчувствием мои мысли. От этого я злился и все чаще оглядывался на Человека-Смерть, шедшего вслед за мной. Неужели я опоздаю?

Мне отчего-то казалось теперь, что оттого, успею ли я туда, куда так стремилось все мое нутро, зависит и то, успеет ли Человек-Смерть сделать свою работу...

Но та половина Человека-Смерти, которая шла в моем мире, молчала. Та же, что была не видна, напевала себе что-то под нос. От лютой стужи, струившейся из того, неведомого мира, или от этой славной песенки мои волосы стояли дыбом, язык пригвоздило к гортани, и лишь та, забытая клавиша дергалась еще во мне пульсом время от времени...


Виноградная лоза появилась неожиданно, когда я совсем было потерял надежду добраться до нее. Зеленые резные листья, повисшие под тяжестью снега, гроздья винограда, убранные в белые шапки... Я очень обрадовался лозе, будто увидел старинного друга. Потому что здесь я встретил прошлый раз тех, к кому теперь стремился.

Снежная крошка летела во все щели старого дома, крыша которого показалась, наконец. И казался он безжизненным.

Однако, в следующее мгновение в белом саване, все больше укутывающем дом, стала видна тоненькая струйка дыма над полуразрушенной трубой.

Я заспешил. Оглядываясь на Человека-Смерть, который одной ногой шагал размеренно за мной, а другой ногой шел там, куда отправится после того, как выполнит свою работу, я хотел лишь одного... Успеть до того, как Человек-Смерть наложит свою печать. Это как сказать: "Здесь был Вася". Но я не Вася. Но иногда бывает очень важно сказать... А вдруг?..

Забраться в узкое круглое оконце под самым коньком - дело нехитрое. Я и забрался не хитро. А Человек-Смерть лез за мной...

И я увидел их... Его и Ее.

И я вдруг понял, кто из них ждал Человека-Смерть, а кто изо всех сил его отгонял.

Она, лежа на куче старого, отдавшего уже кому-то свое тепло, тряпья, держала свою жизнь обеими руками. Снег, летевший в узкую прореху окна, не таял на ее лице. Свет Ее, удививший так меня в прошлый раз, больше не удивлял...

А старик Рояль жег костер, отрывая от себя белые, блестящие доски и бросая их в огонь. И одинокая его клавиша дрожала и дрожала в тишине.

Здесь было холодно. Очень холодно. Человек-Смерть стоял за мной, и щель иного мира дышала стужей.

А я лишь помнил, что хотел что-то сказать, но что именно, никак не мог вспомнить и поэтому сказал только:

- Сегодня пошел снег, и я замерз, а потом понял, что нельзя откладывать ничего в долгий ящик.

И подарил Ей шарф, а Ему - лыжи. Когда же Она засветилась от радости, а старик Рояль сделал себе новенькие заплатки и затренькал от счастья своей сентиментальной клавишей, то Человек-Смерть вздохнул разочарованно и полез назад в окно. Зацепившись косой за конек, он ворчал еще долго:

- И зачем шел в такую даль, все здесь не как у людей?..

А мое одиночество угрюмо посматривало на меня и шептало голосом Человека-Зайца:

- Светись тише, вдруг кто-нибудь заметит!..


Схрон


Когда-нибудь я напишу книгу и назову ее "Воспоминания моего блокнота". Там окажется все то, что когда-то было написано, вырвано и уничтожено самим автором, окажется только благодаря тому, что блокнот отчаянно пытался вырвать у меня из рук хотя бы малую часть своего будущего. Не писать же я уже не мог ввиду писчего спазма, настигшего внезапно меня, и спасался лишь приступами булимии, исторгая время от времени то, что глупый блокнот пытался сохранить...

"...Если ты думаешь, что линия твоего пути единственная и идет она из центра мироздания, то ты слеп. Если ты думаешь, что все вокруг лишь отражение тебя одного, то ты глух... Не знаю, как ты, но я всю жизнь был сразу и то, и другое. И поэтому живу до сих пор у себя на Седьмом небе. Живу я там один или нет, я не могу знать, потому что глух и слеп. И те, кто встречаются там, кажутся лишь отражениями меня самого. Ты скажешь - это беда. Я скажу, что это мои доспехи..."

Начистить их и отправиться бродить по жемчужным нитям Млечного пути здесь, на Седьмом небе, было единственным моим желанием, когда осада Всадников Из Черной Реальности была особенно докучна мне. Тогда разные истории нащупывались легко в тишине, и мне казалось, что слух и зрение существуют в природе...


...Когда-то Его посадили в темную клеть. Закрыли на замок. Поставили перед Ним то, что вызвало у Него едкий, липкий страх. Сердце заключенного выдало дробь в двести ударов в секунду, выскочив в глаза и уши. И упало. Он прислушался. Уши Его от напряжения вытянулись словно заячьи, коснувшись стен заключения. Но это заключение было таким малым, что достаточно было самых коротких ушей, чтобы влипнуть в стены по уши...

Тот Который Его Посадил долгое время молчал, время растянулось, как резина, и неприятно потрескивало, норовя лопнуть, а потом Тот Который Его Посадил постучал по клети и сказал:

- Либо Ты жив, либо Ты мертв...

И кот тихо вякнул и сдох... в одном мире от голода, в другом мире то, что вызвало у него едкий, липкий страх, убило его еще раньше, а в третьем мире кот встретился со мной...


Я же, встретившись с тобой, не заметил этого убитого в других мирах кота. И он перешел мне дорогу. Потому что не заметил меня. Мы шли с ним в разных направлениях. Также, как впрочем и с тобой. Хотя нам-то с тобой казалось, что мы вышли в море, на море штиль, и это положение вещей никогда не изменится.

Это случилось после того, как Человек-Смерть надел чехол на свою косу и снег кончился. В честь твоего вновьрождения он подарил нам с тобой время, которое назвал Пятое время года. И только сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что он был прав.

В Пятое время года мы с тобой срослись и заслонили собой от себя весь мир. У нас было четыре руки и четыре ноги, две головы и одно сердце. Ходить так было всем неудобно, и поэтому они ходили порознь. В пятое же время года все ходят так, как мы с тобой, и с радостью. И мы терпели радость, пропадая друг в друге целыми днями и ночами.

Старый Рояль нас не узнавал и стал по нам скучать. От скуки он писал сонеты и отстукивал нам их азбукой Морзе той самой сентиментальной клавишей.

Но это не могло продолжаться долго, и пятое время года стало подходить к концу. К тому времени наши с тобой четыре ноги все меньше желали следовать одному сердцу, головы ворчали, что их уже все это достало, руки путались и, забивая гвоздь, принимались задумчиво мыть посуду. Наш мир превратился в клетку.

А Старый Рояль пришел к нам в гости и постучал по крышке нашей клетки:

- Жив еще, курилка, или не жив?

Никто этого не знал, даже я сам.

И в одном мире я умер. В другом - остался с тобой. В третьем - мы расстались друзьями. В четвертом мире - мы были с тобой не знакомы.


И я хотел вернуться. Но не мог. Тогда я и встретил кота мистера Шредингера. Он ходил вокруг дуба по цепи, и я грустно сказал ему:

- Вероятность вероятности вероятна, доказано.

На что он глубокомысленно ответил:

- Иначе меня не было бы здесь...

Стал волной и исчез...

Хитрость его стала для меня оглушительной. Ведь это была лазейка. С тех пор я живу в четырех мирах.

В первом мире я вчера долго сидел у своей могилы. Цветы, фото, грусть... Все, как положено. И ты пришла меня навестить. Протерла мои глаза и улыбку и подумала, что сегодня будешь готовить на ужин... Твои мысли мне понравились, и я всплакнул, подумав, что зря расстался с тобой...

А к обеду я возвращаюсь в наше с тобой Пятое время года. Кушать мне хочется всегда.

- Милый, - кричишь ты мне с кухни.

- Я здесь, - отвечаю тебе из-за спины.

И ты успокаиваешься. Ведь мой меч и доспехи проржавели схроном в чулане, проросли корнями в прошлое и дали там всходы. Они ждут, чтобы кто-нибудь нашел их вместо меня.

Привычно за твоей спиной рассовываю прошлое по потайным карманам, оставляя аляповатый его кончик напоказ. В эти минуты я считаю себя пройдохой и хитрецом. Но что толку, что я путаю следы и тщательно перепрятываю схрон...

Ведь сороковой мой тайник однажды оказался пуст. Лишь мое забрало и доспехи тускло поблескивали на сыне.

Тогда я пожалел, что зрение и слух не существуют в природе, стал волной, и ушел в тот мир, где еще не знаю тебя...


Седьмое небо, или Хождение за Свечным огарком


Хождения за свечными огарками у меня вошли в привычку. Живут они обособленно, своим кварталом. Молчуны, бездельники и тугодумы, каких свет не видывал. Свету они и не нужны, он ведь сам по себе. И тьме не нужны. Зачем тьме свет. Вот и живут они тут, на cедьмом небе. А где им ещё жить. К тому же, они могут рассказать много интересного. Поэтому я за ними и ходил...

Дома они строили без крыш. Вернее, крыши-то у них были. Ведь уважающий себя свечной огарок не мог позволить какому-то дождю испортить всю будущность и раньше времени превратить его в труп. Поэтому крыши строили отдельно. И ходили туда пересиживать напасти.

А если всё-таки случилась беда, то главное, чтобы был тот, кто поделится с тобой. Но нынче и на седьмом небе можно встретить много престранного. Здесь тоже могли тебе сказать нынче: "Э-э... самому мало!".

И становилось темнее ровно на одну свечу. Правда, могли и просто не успеть, но ты-то об этом уже никогда не узнаешь. Если кто-нибудь не решит вдруг поделиться теплом со старым свечным огарком или даже молодым и прекрасным мистером Свечой, или прелестной беленькой мисс Свечкой. Их тут было множество - погасших запросто так.

Целые унылые улицы потухших свечных огарков тянулись долго еще после смешной деревни без крыш. Там всегда было светло как днём. А здесь темно, холодно и уныло.

Я выбрал самый несчастный, покосившийся огарок и, прикрывая огонёк зажигалки рукой, поднёс к распушившемуся фитилю. Чертыхнулся, погасил огонь и принялся подкручивать фитиль. Потом опять попытался поджечь. Фитилёк едва шевелился, скручиваясь и оживая.

И вот маленький огонёк появился в тусклых глазах старика. Он рассыпался в благодарностях, согревая меня их суетливым ворохом. И я уже не сомневался, кого мне выбрать - ту маленькую и белую свечку с парой капель воска на хорошенькой шейке или эту старую закопчённую развалину. Но ведь сегодня я собирался отправиться в самое непонятное место на cедьмом небе, и этот молодой мистер или мисс могут не знать и даже не подозревать о нём.


Свечной огарок по имени Лю светил ещё ничего себе, но уже не очень. Он вздыхал, хлюпал носом и шёл впереди медленно, клонясь заметно на одну сторону. "Совсем никуда не годный свечной огарок, - ругал себя я, - придётся мне его взять на руки".

И я взял его на руки, огонёк опять суетливо затрепетал, ластясь будто сонный котёнок и совсем не обжигая. Потом выправился и стал указывать дорогу. Потом вспомнил, что ничего не знает о дороге и сказал:

- Одно из двух: или ты мне скажешь, странный добрый человек, куда мы идём, или я приведу тебя туда, куда хочу я.

Его глаза добрые и слезливые смотрели на меня. Я же понимал, почему он называет меня странным: я был одет как чучело - в доспехах, в любимом вязаном шарфе и со старым ржавым мечом наперевес.

- Месяц назад мне пришло письмо, - начал издалека я.

Меньше всего мне хотелось оказаться сейчас где-нибудь, куда хочет он. Где-нибудь в славной хижине с большим очагом, улыбающимися лицами, скрипящими кроватями, скребущимися мышами и тоже с улыбающимися лицами, и пирогами, и я торопливо продолжал:

- В письме говорилось, что таким, как я, не место на cедьмом небе и мне пора убираться отсюда...

Старик Свечной огарок сидел у меня на ладони и мягко покачивал головой. Хохолок огня светил ровно и тихо. Эта тишина каким-то образом передавалась и мне, и я начинал успокаиваться. Хоть и при упоминании злосчастного письма злые мысли принимались искать в чулане моё забрало, я так и не отыскал его.

- Но как же так, воскликнул тогда я, - продолжал я, - как же мой дом, через который проросла яблоня?! Вот и Нос привык ко мне, и Глаз заглядывает иногда! Я так и написал тогда в ответ и отправил, подписав - Тому, кто.

- Это напоминает мне историю о войне серых и белых крыс, бывшей когда-то, - грустно ответил Лю, - они долго били друг друга по голове своей правдой, пока никого не осталось в живых. Их правды были в латах и с палицами. С тех пор на cедьмом небе не водится крыс. Но нет худа без добра. Крысы всегда охотились на нас, свечных огарков.

- Нет худа без добра... - повторил я, что-то мне не нравилось в этих словах, - нет худа без добра?! Ты ещё скажи, старик, что нет худа без добра и в том, что мне придётся убраться отсюда! Тогда... Тогда... Тогда я срублю яблоню, что проросла сквозь мой дом и цветёт вот уже десятое лето подряд!

- Что ты, что ты, - испуганно зашелестел старик, - зачем же рубить яблоню? Ею кормятся пчёлы и творят потом воск, из которого лепит нас, свечных огарков, наш свечной бог. Нет, не надо рубить яблоню.

- Воск! Пчёлы... свечные огарки... А я?! Как же я? Тебе совсем не жаль меня?

- Что толку сопротивляться судьбе, странный добрый человек, который дал мне вторую жизнь? - удивлённо покачнулся Свечной огарок. - Судьба как дождь, который всё равно настигнет тебя.

Я оглянулся. Отсюда, с Ходячего холма, ещё виднелся вдалеке мой дом. Глаз по-прежнему заглядывал в окно и Нос наверное бродит по его коридорам, отыскивая меня. Яблоня в это лето доросла до конька, и теперь её цветущие побеги казались белой шляпой на голове старого скрипящего ворчливо дома.

- Но с другой стороны, - говорил тем временем Свечной огарок, - у каждой реки есть своё начало. Опять же если вода пришла в твой дом, тебе будет всё равно, где у неё начало. Нет, как ни крути, странный добрый человек, а тебе незачем искать того, кто пишет тебе письма. Но ты мне так и не сказал, ответил ли тебе Тот, кто.

- Второе письмо пришло не мне. Оно пришло к моему соседу, Старому роялю. Ему сказали, что я называл его старым дураком и обещал сложить из него большой костёр на Рождество.

Свечной огарок молчал.

- Потом пришло третье письмо. Оно оказалось в пустой хижине, в которой живёт ветер. И оно разлетелось со сквозняком по всему cедьмому небу. Там говорилось, что я известный злодей, прячусь на Седьмом небе от правосудия и мне следует убираться. Это последнее послание мне привёз рассвет, поднимающийся каждое утро на лифте. Он сухо поздоровался со мной и не сказал больше ни слова.

- А... может быть, Тот, кто - это Бумажный король? - вдруг тихо сказал Свечной огарок и пугливо оглянулся.

- Бумажный король? - с удивлением протянул я.

И опять подумал, что можно жить на cедьмом небе, как угодно долго, и не знать ничего о нём.

- Он любит разводить костры и греется потом возле них. Вряд ли тебе нужно к нему идти, - уклончиво ответил старик, - ведь если он тебе написал, значит, это он пришёл к тебе. Если он хотел выгнать тебя из дома, то он добился своего - и ты вдали от своего дома.

Тут меня прошиб пот. Бумажный король сидит у камина там, в моём доме, пьёт глинтвейн, или что он там пьёт, чёрт возьми! И празднует победу!

Свечной огарок затрепетал в моей руке и чуть не умер от страха, когда я понёсся во всю прыть обратно.

- Ты дурак, - шипел старик Лю, - надень ходули, вон стоят в углу, так будет быстрее. Рраз - и ты дома!

Угол виднелся справа, под холмом. Облачная дорога шла поверху, а внизу, на уступе стояли ходули. Старые и порядком изношенные.

Ходули обросли звёздами, как днище старого корабля ракушками. Россыпь вечерних перелётных метеоров роем слетела с подножек, когда я потянулся к ходулям со своего холма. И, взгромоздившись, зажмурился. С детства боюсь высоты.

- Если ты желаешь быстрее добраться домой, - нудно тянул старик, подозрительно пришлёпывая губой, как если бы огарок готовился вскоре стать застывшей восковой лепёшкой, - то тебе непременно нужно открыть глаза и сделать шаг.

Я открыл глаза. Руки судорожно искали опоры, а голова, ехидно посмеиваясь, напоминала, что это не костыли. Но я вспомнил, что до дома один шаг и ухватился за тёплые и шершавые шесты. "Руки будут в занозах, как морские ежи", - подумал я.

И шагнул...


Облачные Ходячие холмы - они такие ходячие холмы, что стоит их спугнуть, как они могут припустить. Но совсем в другую сторону. Так и случилось. Но в этот раз Ходячий холм двинулся вслед за мной. И когда я на ходулях заглянул в окно своей мансарды и крикнул:

- Кто спал в моём кресле?!

Ходячий холм за спиной эхом повторил эти слова. А эхо на Ходячих холмах гулкое, бродячее. Оно ещё долго перекатывается-бродит по овражкам и перелескам. И будто крикнул я в сто глоток.

- Хорошо сказал, - с удовлетворением кивнул головой Свечной огарок.

Но головы у него уже не было, он истаял почти весь и лишь шлёпнул губой.

А Бумажный король ужинал. Стол стоял под большим зелёным абажуром в мансарде. Блюда с моими письмами, с газетами, книгами застыли в реверансе перед Его Бумажным величеством. Он отрезал ножичком кусочек моего письма и клал в рот, огромный, в бороде и над жабо. Челюсти его двигались на раз-два, а на три он становился больше. Опять кусочек. Ещё выше! Ещё кусочек! Ещё шире!

- Плохо дело, - шипел Лю, - ещё немного, и нам ничего с ним не сделать. Но пассаран, камрад!

И Свечной огарок Лю ринулся в бой.

Тут я скажу, что меч храбреца засверкал в отсветах пламени, он бесстрашно сёк визжащего от страха Бумажного короля...

Но это просто старый свечной огарок упал на стол, плюхнулся в лужу вина и погас.

Я заплакал. Ходули давили подмышками, и я чувствовал себя куском сала, зажатым китайскими палочками.

Но старый свечной огарок Лю упал в лужу старого доброго виски. И стол подмигнул мне радостным захмелевшим голубоватым глазом. Пламя затрещало, подбираясь к бороде Бумажного короля. А тот возмущённо вскричал:

- Гарсон, я не заказывал горячее!

Стол трещал, превращаясь в огромное пламя. Бумажный король, огромный и толстый, бросал в него книжки и письма. Огонь занимался всё сильнее и добрался до стен. А король хохотал и грел огромные ладони. Тут я подумал, что ошибся.

- Старый Лю! - вскричал я, перекрикивая рёв пламени. - Отведи меня туда, куда хочешь ты!


И всё стихло. В моей руке вместо меча оказалась вилка. Накрахмаленная салфетка колола подбородок своей непомерной свежестью. Молодой мужчина сидел напротив и резал отвратительно сочное мясо. Я сейчас сдохну, если не попробую его. Молодая женщина принесла пирог. Кажется, курник. Нет, определённо курник. Мужчина откинулся на стуле и потянулся. Глаза его встретились с глазами женщины. Она улыбнулась, как если бы он ей сейчас сказал пошли, а она сказала глупый, видишь, гости, а он проворчал бы эти гости...

- Пробуйте, пробуйте свинку, хорошая свинка, румяная, муж на охоту ходил, в здешних местах кабанчиков много, - угощала, улыбаясь, женщина.

Кабанчик улыбался.

В норе напротив улыбался мышь. "Ещё бы, - проворчал я про себя, - крыса на тебя нет".

Свечной огарок Лю здесь был ещё совсем молод.


Домой я вернулся за полночь. Бумажный король заскучал без меня и свернулся серым вздорным пинчером на диване. Я почесал бумажного пинчера за ухом. И пошёл спать. Уже засыпая, наказывал себе: "Завтра первым делом выбросить стол и покрасить стены. Нет. Сходить к Старому Роялю. Нет! Старый Лю! Поскрести по столу. Скатать колобок. Дать колобку опохмелиться... тьфу ты... старому Лю! опохмелиться... и..."

На этом месте я, кажется, уснул.