Тихонова Татьяна Викторовна: другие произведения.

Старьёвщик Время

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Воспоминания Старого Комода, Бамбуковой Флейты, Ундервуда и др.. Скорее всего будет пополняться

  
  
  
Воспоминания Старого Комода
  
   Февраль еще бродил по земле. Он пока не свернул свои грязные снежные ковры, еще тоскливо отбрасывал длинные синеватые тени на их подурневшую поверхность. Плакал в полдень сосульками, стекал талой водицей говорливо и застывал на полуслове к вечеру осколком льда. Ночью коркой наста жадно охватывал свои богатства. Но ревниво отмечал вдруг к утру набухшую смолистую почку на торопыге-тополе. Синице, залившейся трелью, строго цыкал, и, досадливая капля с брызгами летела в птицу. Но время его кончалось. И теплый ветер поторапливал его в спину. Туда, куда отправляется все, посетившее эту землю. В очередь к старику-старьевщику, старьевщику по имени Время.
   И Февраль встал в очередь и спросил:
  - Э-э, кто последний будет?
  - Комод, - буркнул ржавый Ключ, торчавший в узорчатой скважине среднего ящика широкомордого старомодного Комода.
  - Позвольте, Ключ, мы так не договаривались, - церемонно возразил Комод из превосходного, затертого зачем-то под старину красного дерева. - Я старше вас на добрую сотню лет, и не будемте спорить, прошу вас.
   Ключ чем-то скрипнул там, в своей скважине, но промолчал.
  - Вы поймите меня правильно, Ключ, я не хотел вас хоть сколько-нибудь обидеть, - заторопился с извинениями Комод.
   "Ох, уж эти мне интеллигенты, - сморкнулся громко простуженный Февраль, медленно застывая в сосульку от непривычного чувства оставленности и ненужности, - вот ведь будет брюзжать и спорить до посинения, а стоит только уступить ему, как рассыплется в извинениях. Хм. И Ключ, похоже, знает об этом и пользовался уже не раз".
   Ключ же по-прежнему молчал, скрежеща занудно и сиротливо там у себя в замочной скважине.
  - Ну, я не знаю, мой молодой друг, ну, если уж вам так хочется, если вам так хочется, будьте, так и быть, первым! - воскликнул, наконец, Комод.
   "Чего и следовало ожидать...", - констатировал Февраль.
   Воцарилась тишина. Очередь, казалось, не двигалась с места. Черные галки-смотрительницы пикировали время от времени сверху, оставляя белые отвратительные меты на плечах особо задержавшихся на этой земле. Те вздрагивали и, втягивая то, что могло быть головой, в плечи, смотрели вверх. Но больше ничего не происходило, и очередь опять затихала. Лишь вереница разговоров ползла тихим бульканьем, на поверку оказываясь чаще монологом. Но на эту жалкую попытку напомнить о себе забывающему о нем мире все закрывали глаза. Мало ли, может, и из их глотки неожиданно вырвется образчик этого скучного жанра. Нельзя быть никогда ни в чем уверенным.
  - Помню давным-давно, друзья... - вдруг завернул мечтательно-эпическое начало Комод и уставился открытым верхним ящиком в синее мартовское небо.
   "Да он еще и болтун", - тоскливо подумал про себя Февраль.
   А Комод продолжал:
  - ...когда рос я еще тонконогим подростком в бухте Ольга, на побережье Уссурийского края, в верховьях Юманцин-Гоу, что переводится как "правая верхняя чистая долина" в дивной тисовой роще...
  - Не лги, - проскрипел Ключ, - верхняя твоя крышка и нижняя полка давно из шпона.
  - Не перебивай, Железяка, - сказала флегматично Соломенная Шляпа с обрывком романтичной тряпки, напоминающей розу.
   Шляпа находилась далеко впереди в очереди. Но очередь в этом месте делала замысловатый кульбит, и поэтому ее первая треть сейчас скучающе зевала в лицо болтливому концу.
  - Благодарю вас, мадам, - церемонно рассыпался в благодарностях Комод. - Благодарю. Да. А, впрочем, о чем это я хотел? - смущенно забормотал он, потеряв нить, помолчал, но мартовский денек приятно знобил своей сырой промозглостью, будоражил воспоминания прыгающими, словно обезумевшими солнечными зайцами по состаренным белесым бокам, и Комод опять заговорил: - помню, однажды я жил у приятной молодой четы...
   Февраль скучно и длинно "выбил" нос.
  - Молодая хозяйка была очень аккуратна, а хозяин состоятелен. Это, знаете ли, немаловажно было для меня. Ведь никогда не хочешь в одночасье оказаться на улице. Так вот... На первой моей полке лежали важные письма, стопка денег, облигации. Как сейчас помню, на второй полке хранилось постельное. Дорогое, с шитьем, с голландскими и дрезденскими кружевами, с золотыми вензелями и запахом лаванды. На третьей полке хозяйка хранила свое белье. Милые безделки с тонкими лямочками и восхитительным кружевом, шелковые сорочки, дивный атласный пеньюар, что в нежных голубых ирисах. Еще помню крепдешиновый отрез в трогательных бутончиках нераспустившихся роз... Потом она начала туда складывать отдельной стопкой детской белье. Хозяйка шила эти маленькие вещички, вязала пинетки с такой любовью, что я до сих пор помню их тепло. По-моему у них была девочка. Или мальчик. Я не очень понимаю в этих детях. Их очень долго одевают почти одинаково. Помню, малыш часто забирался в мою нижнюю полку и прятался там. А однажды уснул. Помнишь, Ключ, я тогда просил тебя скрипеть тише?
  - Кхм, - откашлялся Ключ, словно собрался произнести речь, но ничего не сказал.
  - Но как же так? - недовольно произнесла Соломенная Шляпа, ветер задрал немыслимым коком ее розу и она выглядела очень легкомысленно, - ведь потом-то вы могли определить, кто рос в семье, мальчик или девочка. И теперь... эммм... предвосхитить события и сообщить нам об этом. Это так похоже на вас, на мужчин, вы нисколько не уделяете внимания таким важным деталям.
   - Я понимаю ваше недовольство, мадам, - быстро отреагировал Комод и вздохнул, - но этого мне так и не довелось узнать. Однако время шло и на моей верхней полке уже красовались милые шкатулочки с брошами и двумя колье, прелестные кольца и даже часики. Хозяин любил хозяйку. Мне нравилось слушать их разговоры. И видеть однажды, - голос его старомодно понизился: - то, что не положено, знаете ли, видеть никому. В такие минуты я предпочел бы быть этой толстухой в дюжине юбок - кроватью. Но в эркере, где я всегда стоял, к сожалению, ничего... Кхмм, да, ничего-с.
  - Как вы до занудства старомодны и щепетильны, Комод, - задребезжал недовольно Ключ, - да раскройте вы все свои ящики, вытряхните оттуда пыль. Хозяин частенько задирал юбки хозяйке, чего уж там!
  - Хи-хи-хи, - закудахтала, стыдливо морща и без того смятую тулью, Соломенная Шляпа.
  - Эм-м, Ключ, экий, вы озорник, - с упреком протянул Комод, - да, они любили друг друга. А потом, стали пропадать деньги из моего верхнего ящика, потом пропали ее часики. Хозяйка часто принималась искать их, спрашивала у хозяина. Но потом исчезли и кольца, и колье, и броши. Я-то знал, кто их брал. А хозяйка плакала да делала истерики. А вскоре все разрешилось самым страшным образом. В тот роковой день я как всегда делал краткую опись имущества в меня положенного и уныло отмечал заметные бреши в нем. Хозяйка ушла с малышом и няней гулять, надев отличное английское белье, шелковую блузку и английский же костюм прелестного совершенно покроя. Знаете, дамы в те времена были похожи на очаровательную статуэтку. Как хотелось добавить ко всему этому ее золотые часики и две жемчужные капли в ушки!
  - Ну, ты даешь, Комод, ей теперь не до жемчужных капель в ушки! - протянул Ключ.
  - Да, но я так привык наблюдать, как она одевается, как падает свет на ее очень белую кожу, как ей к лицу цвет сливок, который далеко не каждой даме идет. Тогда именно такого цвета блузку она надела. Отчего помнишь такие мелочи, когда, казалось бы, совсем не до них?.. Да-а... В тот день они пили чай в эркере за небольшим сервировочным столиком. Малыш уже поел и одевался с няней гулять. Набивная в мелкий цветочек скатерть, две прозрачные фарфоровые чашки, сливочник, сахарница, яйца, тосты, джем и булочки, цвет хорошо заваренного чая дополнял картину. Стоял такой же вот щедрый на тепло март. Солнце приятно грело мои бока, и я с удовольствием вслушивался в их беседу. Хозяин любовался ею. Но она дулась. Наконец, он взял ее руку и поцеловал, сказав: "Верь мне, дорогая, я в силах все поправить". Она ничего не ответила, лишь отвела взгляд в окно. Вот и я не поверил ему. Мы оба не верили ему. И вот, как я сказал, хозяйка ушли гулять, хозяин остался один. Мне показалось, что он куда-то собирался. В квартиру постучали. Хозяин впустил гостя. Из прихожей послышался сдавленный крик. Я удивился. А в комнату вошел незнакомец. Откуда мне было знать, что после такого вскрика я и не мог уже увидеть хозяина. Незнакомец обшарил всю квартиру, как мне рассказывал потом сервировочный стол. Он бывал, знаете ли, во всей квартире и разговаривал с очевидцами. Перевернул все во мне, шарил во всех ящиках, вытряхнул все белье на пол. Словом, неприятная картина. Самое неприятное во всем этом то, что хозяйку обвинили в смерти хозяина. Да-с... Решили, что она ревновала мужа, и, бывало, несколько раз в истерике кричала, что убьет его, если он не бросит эту девку.
  - Так все-таки была... - Соломенная Шляпа церемонно замешкалась, - девка?
  - Была, - скорбно ответил Комод, - я помню ее веснушчатые узкие руки. И родинку на горбинке носа. Такие родинки бывают обычно у очень разговорчивых особ. Она изрезала в клочки новое хозяйкино крепдешиновое платье. Пока хозяин посылал за шампанским.
  - И что, неужели так и не оправдали хозяйку? Что сталось с Малышом? Бедная. Как она это пережила? - затараторила Шляпа.
   - Да-с. Страшно подумать, что сталось с ней, - скорбно сказал Комод. - Вы будете очень расстроены, мадам, узнав...
  - Ну... А теперь послушайте мою версию этой истории, друзья, - насмешливо и вызывающе громко заговорил Ключ, - у хозяйки был любовник. Да, да, да! Давно. Это к нему утекали все деньги и драгоценности, а потом хозяйка делала сцену, обвиняя мужа. А муж вначале увольнял служанок, потом понял, что у нее есть другой. Но, втайне поигрывая в казино, чувствовал себя виноватым и, приходя под утро домой, лишь отмалчивался.
  - Что вы несете тут, Ключ? - шумно возмутился Комод.
  - Нет-нет, - забормотал в нос Февраль, - это уже интересно!
  - Действительно! - произнесла любопытно Шляпа.
  - Так вот-с, - довольно скрежетнул Ключ, - а у любовника жены была подружка. Однажды они приходили вместе, когда никого не было в квартире. Тогда пропали часики, и было изрезано платье. Хозяйка совсем закатилась в истерике, подумав, что на самом деле дурят ее. Кстати, надеюсь, вы уже поняли, старомодный Комод, что это руки любовницы любовника видели вы? Но было темно. И вы увидели лишь то, что было возле вас. Да-с...
   Ключ замолчал. Тишина повисла, но тут же была прервана нетерпеливым контральто Шляпы:
  - Н-ну, ну же, Ключ, как вы нам объясните последнюю сцену?
  - Да, там все просто, - ухмыльнулся довольно Ключ, - и, пройдя вместе со мной мысленным взором сквозь мои поправки к вышеизложенному тексту глубокоуважаемого Комода, вы бы могли понять, что незнакомец оказался именно тем самым любовником хозяйки. Она видимо сказала ему, что расстается с ним или еще что-то совершенно финального свойства, когда человеку подобного рода, подсевшему на денежные вливания, уже совершенно невозможно согласиться с этим. В общем, это был он. Совершенно точно предполагая, что служанка расскажет о случае с изрезанным платьем и истериках хозяйки, он спокойно убил, обворовал и ушел.
  - Да что же с хозяйкой-то?! Скажет мне кто-нибудь, наконец, или нет?! - вскричала Шляпа.
  - Сидит-с, - проворчал Комод.
   Шляпа повернулась к Ключу.
  - Сидела, - поправил Ключ, - уж сколько лет-то прошло... Но недолго. Амнистия прошла тут же вскорости. Срок ей дали небольшой, присяжные выразили сочувствие к сложившейся ситуации и вынесли вердикт - непредумышленное убийство. Да. Жила потом в бедности. Но, говорили, малыш - девочка, Комод, выросла дивная и была счастлива, в отличие от матери...
   Комод молчал. Его открытая верхняя крышка как-то совсем отчаянно смотрела в небо. И Шляпа молчала. Февраль сморкался и простуженно "выдувал " носом совершенно неприличные звуки. Очередь, казалось, замерла. Лишь шепоток полз по ее замысловатым лабиринтам: "Пятерым нашли новых хозяев, а остальных - в историю. Что такое история, кто знает?" Этот тоскливый вопрос возникал то тут, то там, вызывая у старожилов свалки Старьевщика скуку, а у новичков - навязчивый, неистребимый страх...
  
  
  
Воспоминания Бамбуковой флейты и Испанского Корсета
  
   Свалка всегда свалка, какою бы она ни была. На окраине большого города, на обочине дороги или та, которая числилась за старьевщиком по имени Время. Здесь всегда бродила длинноногая, унылая Скука. Плесень ее прикосновений потом долго жила в душах несчастных. Озноб пробирал местных обитателей, когда она приближалась. И лишь эта покачивающаяся, медлительная фигура удалялась, как кто-нибудь особо словоохотливый цедил сквозь зубы:
  - Вот же... ссску-у-ука какая! Ходит и ходит... Что ходит? Чего вынюхивает?..
  - И-эх, старик бы пришел, - прошептал кто-то за спиной.
  - А ты, вот ты, - оборачиваясь, словоохотливый уставился в собеседника, - видел его? Какой он?
  - Из просветленных.
   Разговорчивый обшарпанный Ундервуд, а это был именно он, чакнул клавишей в ожидании пояснений, но пояснений не последовало, и он повторил попытку:
  - Ху из ис просветленный?
  - Еретики вот кто они такие, - лязгнул стальной дамский Корсет, он утверждал, что он полиглот и знает даже латынь, - все еретики!
   Тот, от кого все ждали теперь ответа, молчал. Его худое вытянутое туловище было кругло, длинно и узко. Странное создание с пятью отверстиями в передней части и одним - в задней. Молчаливое и устремленное в себя. А куда же еще, если за все время от него не слышали ни звука? Или от нее?
  - Вас ист дас еретики? - суетливо прочакал Ундервуд.
   Тишины он не выносил. Скучный ему достался конец очереди, здесь почти всегда молчали. Только в пустотелом существе, в его тощем теле, иногда завывал ветер. Или это только казалось. Но звук тоскливый раздавался в тишине вдруг. Ундервуд пугался и начинал беспокойно ерзать клавишами. Вот и теперь он уже отчаялся услышать ответ и замолчал. Однако непонятное существо вдруг заговорило:
  - Он тот, кто составляет хроники Акаши.
   Женский Корсет поперхнулся. Его металлические средневековые челюсти ржаво и гневно проскрипели:
  - На костер!
  - О Майн Гот, а это еще что такое?! - завопил Ундервуд.
  - Вселенская свалка вещей и событий, тебе так будет понятнее, пишущая машинка, или вселенская библиотека, - свистяще вздохнуло существо.
  - Ну-у, - протянул Ундервуд.
  - Просветленный может легко читать оттуда, - чувствовалось, что Тощая Длиннота разговорилась. - А чтобы достичь просветления, достаточно сыграть на сякухати.
  - Вас ист дас?
  - Это я.
   Скромное молчание.
  - На костер, всех на костер! - зашипел испанский Корсет, но его уже никто не слушал.
  - Кто-то принимает меня за тэмпуку, кто-то за хитоёгири, а я - гагаку. Ведь это так просто...
  - Гагаку, - насмешливо повторил Ундервуд, ему досаждала высокомерная отстраненность собеседника.
   Флейта пропустила насмешку мимо того, что могло быть ушами:
  - У гагаку шесть отверстий и делают её из тонкого бамбука, - торопливо, словно боясь, что её прервут, заговорила она, - у тэмпуку пять отверстий, но она много короче нынешних, и утагучи у неё другой, как у мундштука китайской флейты сяо, а хитоёгири легко отличить, её делали из одного колена бамбука, - она помолчала и нерешительно добавила: - вот вы, вы все тут ждете старьевщика, словно он ответит на все ваши вопросы...
   Ответом было насупленное молчание. Но Флейта уже не могла остановиться:
  - Я всего лишь расскажу вам притчу...
  - Это лучшее, что ты можешь сейчас сделать, иноземец, - Ундервуд все-таки совсем не выносил тишины.
   Он замер, отпустив все свои клавиши, как солдат по команде вольно, и приготовился слушать.
  - Однажды Цы Фу, отправившийся на поиски учителя, забрел в Мертвый лес.
  - Вас ист дас цы фу, вас ист дас мертвый лес? - возмущенно затараторил Ундервуд.
   Но Флейта уже не слушала его, как впрочем и до этого.
  - Долго блуждал он среди мертвых деревьев-великанов, удивлялся отсутствию птиц и зверей, треска насекомых среди черной пожухлой травы. И неожиданно для себя увидел детей. Семь маленьких мальчиков в разноцветных одеждах и с корзинами в руках. Они шли цепочкой по тропе и быстро удалялись от него. Цы Фу удивило присутствие детей в столь мрачном месте.
   Пошел мелкий, холодный дождь. Внутри Флейты что-то жалобно всхлипнуло. Но, помолчав, она продолжила:
  - И Цы Фу бросился догонять их. Он хотел спросить детей, что они здесь делают. Но сколько он не прибавлял шаг, дети, которые, казалось, шли не торопясь, не становились ближе. Он бежал за ними ночь и еще целый день. И совсем выбился из сил. Еще он вспомнил, что давно не ел и не спал. Но прилечь в Мертвом лесу было негде, везде были колючки и громоздились холодные черные камни...
  - Чистилище, известно, - буркнул испанский Корсет.
  - ...И Цы Фу решил спать стоя. Так и проспал он всю ночь, стоя у дерева. А когда утром открыл глаза, дети стояли перед ним.
  - Дас ист фантастиш, - воскликнул Ундервуд,
  - Да, пишущая машинка, - тоненько вздохнула Флейта, и Ундервуд растерянно подумал, что дудка-то, похоже, девица, - это удивительная история, в конце которой Цы Фу обретет учителя и ответит на все свои вопросы. Ну, или почти на все. Так вот, едва открыв глаза и увидев детей перед собой, он забросал их вопросами: "Кто вы, почему я вас не мог догнать и что вы делаете в Мертвом лесу?" На что ему мальчик в желтых одеждах ответил:"Нельзя найти ответ на вопрос, если тебя одолевают множество вопросов". Цы Фу запомнил это. "И все-таки, кто вы?", - спросил он опять. "Мы семь старцев", - был ему ответ. "Какие же вы старцы, если всякому, кто увидит вас, совершенно ясно, что вы дети? ", - удивился Цы Фу. "Чтобы увидеть истину, двух глаз недостаточно", - ответил ему мальчик в фиолетовых одеждах. Цы Фу запомнил и этот ответ. И спросил то, что так озадачило его вчера: "А почему я так и не смог вчера вас догнать, уважаемые старцы?" "Все, что случается, происходит вовремя. Нельзя никуда опоздать, и нельзя ничего опередить", - был ему ответ... - Флейта помолчала и добавила, - старик по имени Время явится, когда придет тому время, пишущая машинка.
   Флейта затихла. По бамбуковому туловищу барабанил дождь, эхом отдаваясь в пустой ее узине.
  - И что? Вовремя... Нельзя опоздать... Нельзя опередить... - с ржавой издевкой раскатился смехом Корсет. - Все это суть проделки дьявола. И за все грядет возмездие...
   Ундервуд счел за благо промолчать. Этот ядовитый гражданин казался ему опасным. А Флейта опять ушла в себя. "Как улитка в раковину", - подумал Ундервуд, но как это, он не знал. Ему лишь казалось, что это очень подходит к Флейте. Самодовольный же Корсет продолжал взахлеб, воспоминания уже не давали ему молчать:
  - Носила меня как-то одна прелестная донна. В те памятные времена девицам не должно было себя напоказ выставлять. А уж я ее держал в ежовых рукавицах. Помню, эта была белокожа и пышна формами. Уж, как ее затягивали в меня! Сознание теряла. Но блудливые мысли, видимо, ей не давали покоя. Игрива была нравом и глазами, чувствительна. Допускала страшные вольности, как я её не щипал за... хе-хе... прелестные бока... Один, особенно назойливый идальго долго елозил по мне вожделенными руками. Бормотал разные сладострастные пакости. Тьфу! Я наслаждался его бессилием. А она млела и таяла. И что?! Я был сброшен! Девица осталась в одной восхитительной рубашонке. Ее чудные босые ножки мелькали у меня перед носом, а я ничего не мог поделать!.. Но хороша была, мерзавка!
  - Какая прелесть, - пробормотал Ундервуд, его клавиши от удовольствия отвисли и подрагивали от предвкушения.
   - Возмездие не заставило себя долго ждать, - мрачно сказал Корсет. - Донну сожгли.
   Сякухати вздрогнула. Что-то там внутри ее опять всхлипнуло, тоскливый нежный звук еще долго звенел в воздухе.
  - Но... Как же так? За что? - спросила она тихо.
  - За блуд, известно, - последовал быстрый, самодовольный ответ.
   Болтающийся, покрытый ржавчиной боковой Шарнир Корсета пробормотал:
  - Вольно же вам так думать, сир.
  - Тебе слова не давали, - Корсет побагровел от злости.
   Или это закат растекся от горизонта багровыми лужами. А Ундервуд с Сякухати воскликнули в голос:
  - Но что же стало с этой донной, уважаемый?!
  - Донна Манола была обворожительна, - Шарнир задумчиво скрипел всеми суставами, сырая погода не шла на пользу старым костям, - и я часто давал слабину, когда ее нежные ручки пытались справиться с сиром, - тут Шарнир опасливо покосился на мрачно молчавшего Корсета. - Но у дона Руиса, увы, была жена. Она донесла святой инквизиции, что наша донна - ведьма...
   Ветер тоскливо завыл в нутре старой бамбуковой Флейты.
  - Для доказательства хватило упоминания, что донна Манола бродит в полнолуние по дому, и что после ее появления у старой Иды, у той заболела и умерла внучка. А донна Манола лишь принесла им немного хлеба и оставила несколько золотых монет, чтобы вызвать врача девочке... Помните, сир?!
   Корсет вредно молчал.
  - Ида на допросе подтвердила показания донны Руис, - сказал Шарнир и усмехнулся, - попыталась бы она поступить иначе. Ее сожгли б вместе с донной Манолой. К тому же... О, глупые, глупые люди! - горько воскликнул Шарнир, - у донны Манолы были чудные рыжие волосы... Ее сожгли на рассвете. Бедняжке дважды разжигали костер, погода в то утро была сырая...
  - Да-а, - глубокомысленно и тоскливо протянул Ундервуд.
   Больше он ничего не сказал. А Сякухати всхлипнула и запела. Тонкий звук колокольчика долго звенел над землей. Пока не прервался жутким скрежетом. Корсет развалился напополам, и болтавшийся на честном слове Шарнир упал в лужу.
  
  
  
Воспоминания Старого Ковра и Голой Дамы
  
   Желтый лист, словно бездомный щенок, скуля и поджав короткий сломанный хвост, долго мотался по свалке. Когда-то стеклянная дверка книжного чиппендейловского шкафа больно щелкнула его по носу, вдруг открывшись от ветра, и лист, в испуге отпрянув, жалобно зашебуршал на ветру, прилипнув к мокрой от осеннего дождя лысине древнего персидского ковра. Слушал ворчание старика и дрожал. И думал:
  "Вот что с того, что он из известного кому-то Тебриза, что с того, что в его квадратном метре больше миллиона узлов, а потому что в его шерсть добавлена нежная шелковая нить? Плешь его не стала от этого меньше... А-а нет, в Тебризе шёлк не добавляли, оказывается... Откуда? Из Кум. Хм, из Кум, так из Кум. И что с того?"
  - Видишь, - брюзжал старик, - видишь медальон в середине? А вот эти ромбы-листочки по краям, а этот кремовый тон? Медальон символизирует луну, а узор из ромбов с зазубренными листочками по краям - чешую рыб, которые в час полнолуния поднимаются к поверхности воды, чтобы полюбоваться отражением луны... Да. Вот так. Умели люди. Думать красиво. А сейчас что?
  - Что что? - вякнул нехотя Листок, согреваясь на тощей ковровой груди.
   "Кремовые... Это вон те завитки по периметру, что похожи на очумевший от солнца и дождя хмель? А чешуя рыб это да, сильно сказано..."
  - Ты еще совсем щенок, Листок, - протянула грудным голосом голая гипсовая дама без руки, лежавшая в томной позе в луже, сморщившейся от запрыгавшего по ней холодного дождя, - ты мало видел, твой век короток, конец жалок...
   Скульптура лежала здесь давно. Гипс стал сначала серым, ноздреватым, потом местами почернел.
  - Маленькая собака всегда щенок, - буркнул лист, он чуял, как кровь всё медленнее бежит по его набрякшим жилам, ветхое одеяние его не грело.
  - Э-э, ты не права, женщина, - ковер хлестнул истерханным от времени углом по луже и забрызгал лежавшую на боку гипсовую женщину, - прости, о Та, которую творец не счел нужным одеть, Листок как дервиш, оторвался и носится по свету.
  - Творец, - хмыкнула дама, - Коленька Чиж, сваявший меня за одну ночь для личной бани чинуши из городской управы. Помнится, он накинул на меня куртку Адидас, и долго торговался с заказчиком. Проторговался. Меня не взяли. Потом меня каждый вечер раздевали, когда надо было бежать за бутылкой, а позже пили за мое здоровье... У него была холодная мастерская. Одно хорошо - передо мной находилось окно, и в комнате не нашлось бы подходящей тряпки, чтобы хватило прикрыть меня вместе с глупым улыбающимся ликом. Помню, Коленька всегда стыдился меня, когда приходили гости раздавить "пизурок".
   Листок усмехнулся.
  - По-ихнему пузырек, - пояснила невозмутимо Голая Дама, - пизурок развязывал им языки. Говорить по душам они любили в темноте, и лампу, болтавшуюся на проводе под потолком, не включали. Один всё хвалился, что на его счету несколько душ. Пил много, но выглядел благообразно. Голубые чудные глазки и русые волосы. Часто за ним прибегала мать. Пила вместе с ними. Коленька её уважал. Её все уважали. Работяга. Когда выходила из запоев, принималась вычищать дом. В одном доме они с сыном снимали комнату, утром уходили на заработки, вечером пропивали заработанное. Но старик-хозяин её ждал. Коленька мне рассказывал потом, что дед уже не мог ходить и всё время сидел у окна, спасаясь от холода в старом тулупе. Однажды Коленька страшно разругался с этим красавчиком и прогнал его... Потом долго пил один. Напившись, плакал, повторяя "царствие небесное... царствие небесное..." А я, уставившись в чёрный квадрат окна, слушая, как царапается в стекло карагач, снуя по нему голыми ветками, слушала плач Коленьки и думала, что если бы могла бы, напилась бы тоже. Больно непроглядна была эта жизнь, которая текла на моих глазах... Дед-то тогда и умер, и говорили, что руки приложил к этому тот благообразный красавчик. А весной мать пропала. "Уехала на родину", говорил всем благообразный. Ещё через некоторое время в заброшенном доме откопали труп матери...
  - Э-эх, люди... - хотел сказать Лист, но прилипнув под дождём к драгоценным узлам Ковра, протянул лишь что-то нечленораздельное.
  - Подобен этот мир бегущему ручью, о прошлом позабудь, грядущим утешайся, живи и радуйся живому бытию, - пафосно изрёк Ковёр.
  Пафос Ковра показался Листку немного неуместным - дождь хлестал по ним, как из ведра - но он и Голая дама почтительно выслушали старика.
  - Коленька помер в моих объятиях. Сгорел от водки. Я не знала, что он помер. И смотрела в окно. Помню, была осень, лил такой же вот ледяной дождь-гад, и желтые листочки кружились перед глазами. Откуда они брались, не знаю, наш карагач даже под снег уходил весь зелёный...
  - Мироздание, очерченное рамой старого деревянного окна, - буркнул Ковёр, - простите, о Неодетая Женщина.
  - Да ладно, чего уж там, и к тому же, мне хватает, - Голая Женщина была уже по грудь в луже.
   Лист молчал. Жизнь в нём достукивала молоточками последние отмеренные часы. Хотелось тепла.
  - А там, где я родился, всегда тепло, - словно услышав его мысли, вздохнул Ковёр.
  Плешина в его центре, там, где когда-то были медальоны и чудные ромбы-листья, сначала выгнулась от его вздоха, потом опала, и Лист, вырвавшись ненадолго из воды, опять шлёпнулся в неё, но уже не прилип к плешине, а всплыл.
  - Небольшое кале в горах. Глинобитная ограда. Закрытый наглухо двор. Тонкие и быстрые пальчики девушки долго плели узор, вязали тысячи узлов. Тогда лишь маленькое окно под потолком в эндеруне и старая урючина в нём казались мне пришельцами из другого мира. Да ещё луна и звёзды по ночам под неумолчный звон цикад... Сотни маленьких дервишей-абрикосин падали на землю жаркой осенью, стукались и радостно катились по земле... Им открывался весь мир. И я говорил им, "прощайте, мне никогда не увидеть вас больше...". Потом был айван. В жаркие дни под навесом собиралась большая семья. На мне стоял стол на коротких ножках. Я слушал жадно разговоры людей, и мир, недоступный мне, казался сказкой. Наступала ночь. Белокрылые мотыльки кружили надо мной. В глазах виноградной грозди лукаво отражалась луна. И ночная бабочка, пригревшись на моей груди, рассказывала о подлунном мире. Я был молод и счастлив. Ждал, когда маленькие ножки младшей жены хозяина коснутся меня. Бусинки и монетки на её браслетах дрожали, тонко звеня, замысловатый рисунок мехенди вился по ступням и лодыжкам. Запах корицы и розового масла тянулся шлейфом за ней...
  - Дождь, наконец-то, кончился, - заметила Голая Дама, отрешенно глядя на жёлтый кораблик, плавающий в луже на ковре.
  - Да... всё когда-нибудь кончается, о, Остров в океане моего одиночества, - протянул Ковёр, помолчал и продолжил, - в одну из таких душных ночей, когда всё живое и неживое наслаждается прохладой, неизвестные в грязных абах и чёрных платках, закрывающих лицо, на взмыленных лошадях ворвались в кале. Что тут началось! Страшно вспоминать об этом, но память вновь и вновь возвращается в те дни. Резня продолжалась до тех пор, пока не были перерезаны все мужчины. Уже занялись огнём камышовые крыши, пламя от опрокинутых жаровен и очагов быстро расползалось по постройкам, когда из дома, с женской половины выволокли её. О свет моих очей, она была истерзана до полусмерти. Но жизнь ещё теплилась в ней... Страшную участь приготовила мне судьба. Девушку завернули в меня, закинули на лошадь, и кочевники покинули кале...
   Ковёр замолчал. В ложбине его, заполненной дождевой водой, плавал жёлтый осенний лист. Он давно умер. Но и Голая Дама, и Ковёр не отрывали глаз от него.
  - Так что сталось с вашей красоткой? - проговорила после долго молчания Голая Дама, продолжая смотреть на Лист. - И Бога ради, что такое мехенди?
  - Впервые я был так близок с той, которую боготворил. Я сжимал её в объятиях, и если бы только мог, никому её не отдал бы. Но уже утром, после бешеной скачки всю ночь, нас разлучили. Её продали в гарем богатому сейиду на том же рынке, что и меня. Но мне кажется, я до сих пор помню аромат её кожи. Аромат розы и корицы... Мехенди рисуют на коже хной, о, Та, которую мне Творец послал на склоне дней моих.
  - А-а, - протянула Голая Дама, - поэтично. Кажется, Листок помер.
  - Да. Помер.
   Запахло дымом. Сырой воздух плыл туманом над свалкой забытых вещей, ненужных событий. Старьевщик Время всем определит место. И они ждали.
   Долго молчали.
  - Как вы думаете, нас в костер или в историю? - продрогшим голосом спросил Ковёр, попытавшись неловко прикрыть озябшую собеседницу.
  - Посчитает, запишет и в Лету, - самую малость дрогнувшим голосом ответила та, - но след-то останется.
  - Какой след? - полюбопытствовал Ковёр, громко чихнув. - Ну, вот, простудился!
  - Какой-нибудь, - пожала бы плечами Голая Дама, но не смогла, - вот хотя бы Лист, до сих пор не могу забыть этот его финт. Так уйти... Коленька бы его нарисовал непременно.
  - Это вы правильно заметили, Лист ушёл, так ушёл. Как отрезал. По-живому.
   И они замолчали. Втроём. Рядом с ними был След. Он ещё долго будет с ними.
  
  
История о Ноевом Ковчеге и Коте в Спортивном костюме
  
   Старый Комод с открытым верхним ящиком всё молчал. И Ключ не обращался к старику, и Соломенная Шляпа лишь оглядывалась на отрешённую фигуру старика. Ей Комода было жаль. Она жевала мятую тулью и сморкалась:
  - Это всё вы, Февраль, - бормотала она, - я всегда в феврале страдаю сплином.
  - Ах, оставьте, Шляпа! - качался на ветру над ней, отбрасывая длинные тени, Февраль. - Лучше посмотрите, что там? Неужели грачи прилетели?
  - Где? - скручивала тулью Шляпа. - Где же? Где?
  - Да там!
  - Так, то шифоньер двухдверный, - шипела Шляпа.
  - Да?.. - разочарованно протянул собеседник и умолк.
   Он давно пророс воспоминаниями в себя. Там за ним не следовал натужный бодрячок Март. Там ему не предшествовал скрипучий Январь. Там был он один. Ласковый и колючий, нежный и несносный, с волнующими оттепелями и ледяными отповедями...
  - Осподи, - пролепетала сентиментальная Шляпа.
   И все, кто был рядом, уставились на дорогу.
   Через дорогу, изогнувши спину, задрав трубой хвост, летел Кот. В спортивном костюме, поблёскивая молнией и подрыгивая франтоватым капюшоном.
  - Кастрат, - поставил ему диагноз Февраль, когда кот приземлился в верхний ящик Старого Комода, - весьма печальное зрелище.
  - Ути, какой хорошечка, кис-кис-кис, - засюсюкала Шляпа, сунувшись тульей в ящик, - а костюмчик-то мал ко-о-отику...
  - И не только костюмчик. Видать, малЫм совсем потерялся, - проскрежетал мрачно Ключ, - но ошейник блошиный его скоро придушит, и всё будет кончено.
   Все замолчали. Кот забившись в ящик, затих. И Старый Комод молчал, будто это не в него заполз грязный бродячий кот.
   Но уже через мгновение послышался шорох. Показался зад тощего бродяги. Игриво дёрнулся. И кот опять сунулся в самый дальний угол ящика. Стал долго и нудно скрести. Скрежет его когтей вынудил Комода возмущённо промямлить:
  - Нет, это возмутительно! Что вы себе там возомнили?!
   Но Кот в Спортивном Костюме притих лишь на мгновение и снова принялся елозить в узине ящика. Когти его выцарапывали что-то из правой длинной щели в боковой стенке. Выцарапали. И вытащили на свет. Его когтистые лапы принялись подбрасывать и перебирать это что-то. Все молча следили за ним. Вернее, за мелькавшими в ящике красными рукавами куцей толстовки, за когтями, вцепившимися в чёрный боб.
  - Данаида монарх. Откуда она здесь? - удивился в тишине Ключ. - Куколка прозрачна, метаморфоза произошла, но... жива ли бабочка?
  - А Кот уснул, - проговорил Старый Комод.
  - Даже если бабочка жива и, отогревшись, вылупится, - скрипел Ключ в скважине замка, - её ждёт разочарование. Скоро зима. Впрочем, как и этого молодого джентльмена в спортивном костюме. Он думает, что он свободен и неотразим. Но совсем скоро ошейник ему станет смертельно мал.
  - А снять? - всхлипнула Шляпа.
  - А кто из нас это может сделать? Вы с вашей смятой тульей? Или Комод? Или я?
  - Может, усыпить его, чтобы не мучился, - предложила навзрыд Шляпа.
  - Этому коту повезло, - длинно высморкался Февраль, - одна добрая душа навсегда избавила его от блох, другая позаботилась, чтобы его феромоны не мучили её обоняние, третья позаботится, чтобы он не мучился на этом свете вообще. И чего ты припёрся на этот свет? А, дурачок?
   Кот лежал, пригревшись в углу ящика. Вытянувшись в полный рост. Подросточек. Нескладный, длинноногий, в малом ему спортивном костюме. Перетянутая сильно шея не давала ему уснуть. И он смотрел в щель и жмурился на капли дождя.
  - Ноев Ковчег идёт! - скрипнул Ключ, повернувшись в скважине на пол оборота.
  - Кто это? - прогундел Февраль простужено.
   Ключ промолчал. Потому что Ноев Ковчег был уже рядом. Бомж с бесхвостым вороном на плече плыл в океане вещей расхристанной баржей. Ощупывая тяжёлым профессиональным взглядом невидимых под отекшими веками глаз кучи старого хлама. Постукивая палкой по вещам, задирая тряпки и заглядывая им под подол. Шёл медленно, шаркал, подтягивая ноги в тяжёлых не по размеру ботинках, словно в каждом из них был пуд весу. Собирал в мешок бутылки, банки, коробочки, тряпьё, верёвочки сматывал и совал в карманы, которых, судя по всему, было великое множество в его необъятной, грязной плащ-палатке.
  Следом появилась коротконогая дворняга с крупной головой и слезящимися глазами. За ней трусил дворняжистый же пинчер, который, почуяв дух Кота в Спортивном Костюме, изрядно испугался, осел на задние лапы от перепуга и залился лаем. Облезлый кошак с обрубленным хвостом, стрыбавший на обмороженных лапах за Ноевым Ковчегом и прочими достойными лицами, выгнулся фендибобером и боком стал наступать на Старый Комод.
  - Хоссподи, Ключ, кто из них Ноев Ковчег? Вон тот?!
   Но вопль сентиментальной Шляпы потонул в поднявшемся гвалте. Ворон же лишь качался на плече бомжа и непрерывно гадил ему на плащ-палатку. Кошак висел на открытом ящике, шипел и лупил, ощерившись, лапой по ящику. А оттуда торчало прижавшееся отчаянно ухо.
   Бомж подошёл, чавкая дырявыми башмаками, к Комоду. Заглянул в ящик. Вздохнул. И, вынув длинный кухонный нож из недр необъятной плащ-палатки, вытащил за шкирку сжавшегося в комок Кота в Спортивном Костюме. Хор попутчиков бомжа вдруг умолк.
  - Безобразие, посадите кота назад! - твердил монотонно интеллигентный Комод.
  - Не смейте, ему же больно! - кричала нервически Шляпа.
   - Подождите, - усмехался желчно Февраль, - подождите же, мы его усыпим, и он не заметит, как вы его прирежете!
  - Вы лицемер, Февраль! Чистоплюй и лицемер! - шипела ему в ответ Шляпа, - как всё это отвратительно, оставьте же этого кота в покое, на это невозможно смотреть!
   Нож быстро мелькнул вдоль тощей шеи. Ошейник лопнул. Кот вякнул и свалился назад в свой ящик.
  - Я так волновалась, я так волновалась! - затараторила Шляпа, отчаянно морща тулью вслед бомжу. - Но кто же этот Ноев Ковчег, скажет мне кто-нибудь?!
   Ноев Ковчег удалялся. Шаркая башмаками, шебурша мешком. Ворон в наступившей тишине хрипло каркнул и замолчал, нахохлившись. Две псины и облезлый кошак потрусили за ними.
  Кот в Спортивном Костюме вывалился из ящика. Понюхал землю, потянул воздух носом, передёрнулся в своём спортивном костюме, будто пытаясь вытряхнуться из опостылевшего него, и пошкандыбал вслед странной процессии. Не оглядываясь.
  - Не он, а она, - вдруг проговорил Ключ.
  - Кто она? - не понял Старый Комод.
  - Ноев Ковчег - это не он, а она, - ржаво рассмеялся Ключ, - Любка Ноев Ковчег. Всех подбирает... Нет у неё больше никого. Восемь кошек, четыре пса, ворон и три голубя. Количество поселенцев меняется от приплода к приплоду. Помните, Комод, Любочку из шестой квартиры, что на старом Кировском?
  - Любочка, - вздохнул протяжно Старый Комод, - удивительно добрая девочка. Сначала вырастила трёх сестёр, вывела их в люди. Потом подняла их детей. И всё одна. Но я, Ключ, помню у Любочки только одного кота. Рыжего, наглого, которого она звала сынок. Сынок походил на пузырь и писал ей на подушку, если к ней приходили гости. Я тогда был куплен её соседкой на барахолке, и мне всё было любопытно.
  - Да, вы очень любопытны, Комод, - пробрюзжал Ключ, - я бы этого пузыря гнал в три шеи...
  - Это вы, Ключ, гнали бы, а Любочка как-то сказала моей хозяйке, что вот у неё есть племянники и она их очень любит, и они её вроде бы тоже, только у них дела, свои родители, к которым надо заходить, и поэтому к ней заходить совсем нету времени. Конечно же, у неё есть сёстры. И она их любит, и они её тоже, но у них семьи, дети, мужья, работа и поэтому, когда она к ним приходит, они очень скучают, но не хотят этого показать, а ей неловко за себя, что она такая назойливая и они из-за неё страшно скучают. И уходит домой. А рыжий встречает её, они садятся пить чай. Она рассказывает ему о племянниках, смеётся, а он сидит напротив неё на табуретке и жмурится. Вот так жмурится...
   Внутри Комода что-то задвигалось, затрещало. Он покачнулся. И вздохнул:
  - В общем, тут она показывала, как её рыжий жмурится, и соседка смеялась и махала на неё рукой, "Чудная ты, Любка, ей Богу! Тебе бы в актрисы... Про какого-то кошака ты готова часами говорить". "Так ведь он меня любит, ждёт меня, трётся об ноги, садится на колени и мурчит. И не представляешь, страшно злится, когда ко мне приходит кто-нибудь..." Тут хозяйка начинала её наставлять, что нужно сделать, чтобы кот не гадил... А Люба характерная была, обижалась и шумела, и скоро перестала к нам ходить.
  - А потом её рыжий сбежал, и она принялась его искать, тащила в дом бродячих котов и кошек. Соседи её невзлюбили, и их можно понять... Но в помощи Ноев Ковчег никому не отказывает, это все в округе знают... Потому и прозвали Ноев Ковчег. О, а данаида-то ваша, Комод, жива!
  - Не спугните её, умоляю вас, Ключ! Впереди зима... - воскликнул Комод, пытаясь задвинуть ящик, но ему это никак не удавалось, так же как и совсем недавно не удалось показать зажмурившегося рыжего.
   А Бабочка давно сонно сидела возле пустого кокона в ящике.
   Она не знала, что впереди зима. Она пришла в этот мир и теперь смотрела на него лупастыми глазами. Она видела, что этот странный Комод беспокоится за неё и хочет укрыть от этой самой зимы в ящике, чтобы зимними длинными ночами слушать шорох её крыльев.
   Но она не хотела в ящик. Она хотела лишь одного - долететь воон до того яркого огня, что висит высоко. И танцевать, танцевать, танцевать...
  На свалке опять стало тихо. Хрипло каркали вороны. Мокро и холодно. В мглистых сумерках, в клубах дыма от костров плыла баржа. Делегация из коротконогой дворняги с крупной головой и слезящимися глазами, дворняжистого же пинчера, облезлого кошака с обрубленным хвостом, стрыбавшего на обмороженных лапах за Ноевым Ковчегом и прочими достойными лицами, и Кота в Красном Спортивном Костюме следовала за Любой, как пришитая.
  Любка Ноев Ковчег так и не знала бы про дервишей, про количество узлов в протёртом старом ковре и давно забыла, что такое крепдешин. Но она привыкла слышать странные голоса вещей. Жила на свалке. И тащила всё к себе в нору, забивая её до отказа следами давно ушедших дней, голосами не этого времени.
  Она, конечно, знала, что Бесхвостый приворовывает у неё из мешка, что Коротконог с Трусом тырят кусочки из-под её носа, Куцый Ворон изгадил всю плащ-палатку... Но когда ложилась спать, то в черноте ночи она слушала их дыхание и голоса, и забывала о несуразности и нелепости своей жизни.
  
  
Воспоминания Ундервуда о девушке по имени Грейс
  
   Когда приходится подолгу топтаться на одном месте, ожидая, к тому же сам не зная чего, существа словоохотливые и энергичные начинают своё ожидание с того, что оглядываются в поисках собеседника и восклицают: "Вы слышали, завтра опять похолодает!" или "Правительство вновь поднимает цены на хлеб... это форменное безобразие!", "А вы слышали, что..." При всей восклицательности этих восклицаний, они мало трогают самих восклицающих. Они ищут того, кто поможет им пережить томительное ожидание.
   Если повезёт и в очереди найдётся такой же словоохотливый фрукт с экстравертной сущностью, то остальная очередь в своём сухом интровертном остатке будет вынуждена слушать их увлечённое щебетание. Она узнает всё о их близких и родственниках, о соседях и учителях их детей, если у них нет детей и родственников, то придётся послушать о знакомых и знакомых этих знакомых...
   Вот и Ундервуд, оказавшись на свалке вещей и событий, не мог долго молчать. Его тошнило от постных физиономий рассорившихся Шарнира и Дамского Корсета, злило молчание, устремлённое в свою узину, Сякухати. Он то и дело взбрыкивал клавишами и елозил кареткой. И снова, и снова принимался выяснять:
   - Э-э, - тянул он свою волынку, - так видел кто-нибудь, наконец, этого непонятного старика? Какой он, этот Старьёвщик Время? Он, должно быть, немец. Или англичанин?
   - Не-ет, - возразил остов тонкой узкогорлой Вазы, - он китаец.
   - Ну, что вы, как можно, - вмешался молчаливый Кусунгобу, - он из страны Восходящего Солнца.
   - У него левый глаз китайца, а правый - выдает его тибетское происхождение, - заметило Первое Восхождение на Вершину Мира.
   - Глупцы, вы его никогда не видели и не можете увидеть, ведь он ездит на улитке. Вы же всегда на много мер забегаете вперёд, а потом живёте одними воспоминаниями, - вставила Сякухати.
   Оскорблённые "глупцы" умолкли, насмешливо рисуя в своём воображении старика, едущего верхом на улитке.
  
   Ундервуд не умел рисовать, но слово "воспоминание" застряло в нём. Поэтому он нервно чакнул и отбил начало строки. Подумал мгновение и записал вдруг на клочке забившегося в клавиши холодного воздуха. Это вдруг гласило:
   "Воспоминания Проспера Додсона, секретаря из юридической конторы мистера Хьюита. 1915 год. Ноябрь".
   Растерялся от собственной смелости и огляделся. Очередь озадаченно молчала, ожидая продолжения.
   - Ну же! - воскликнула разочарованно Ваза. - Признаться, я бы с удовольствием почитала бы что-нибудь этакое... мм... романтическое.
   - Неет, - Первое Восхождение на Вершину Мира придвинулось ближе, - покорение! Экспедишн! Эксплоре! Трэвел!
   - Драму, - холодно пожелал японский кинжал Кусунгобу.
   А Ундервуд уже не слышал их. Он чакал и чакал, выдавая ворох знаков в секунду, которые с любопытством ловили его собеседники. Начало показалось им похожим на дневник.
   "Не имея возможности писать каждый день, я вменил себе в правило записывать события хотя бы за месяц. Итак, ноябрь. Унылый месяц, холодный и сырой, с дымящими от сырых дров каминами и плохо натопленными комнатами, с воглым, будто мокрым, постельным бельём в номере, и смог, смог, мерзкий смог. Из того ноября мне запомнился всего лишь один день. О нём и пишу.
   Контора, куда мне удалось устроиться на работу с таким трудом и всего лишь жалким секретарём, на самом деле для меня означает меблированную комнату ближе к службе на две остановки метро, чем прежняя, гарантированный завтрак из двух яиц и неплохого кофе, весьма сомнительную вероятность ленча и не каждый день обед. Ну что ж, это совсем неплохо, когда ты уже собрался съезжать с квартиры, не имея никакого шанса её оплатить".
   - Фу-у, дохляк какой-то! - прошипела Ваза. - Чувствую, с двумя яйцами в день и без обеда, не дождаться мне никакой романтики. И для него это ещё совсем неплохо. Это отвратительно, молодой человек...
   "В конторе нас сидит пять человек. Две машинистки, Грейс и Уинифрид, два курьера, Бен и Чарли, и я. Представив меня, хозяин, мистер Хьюит понадеялся, что мы будем дружны. Я же в этом отношении был настроен скептически, поскольку по части всяческих знакомств большой бука. Когда мне кто-нибудь надоедал своим обществом, мне всегда хотелось воскликнуть: "Пошёл уже вон, дурак!" Но, понятное дело, сдерживался. От сдерживания меня начинало здорово пучить - от злости на самого себя и того, кем это чувство было вызвано.
   Так вот здесь я увидел как раз прекрасный образчик того типа людей, от которого старался держаться подальше. Бен, что-то около тридцати двух лет, вялого телосложения, с зализанным бриолиновым пробором, хлопнул меня по плечу и хакнул в ухо:
   - Ха! Меня зовут, Бен, дружище.
   Я возненавидел его сразу, но сказал, что рад знакомству. Перевёл взгляд на второго джентльмена и понял, что в этом случае всё обстоит немного лучше. И точно. Чарли лишь меланхолично кивнул:
   - Чарли.
   А моё внимание уже полностью переключилось на машинистку с очень обычным именем Грейс. Подстриженная под мальчика, худющая и плоская, как палка, в своём платье-мешке, перевязанном тонким ремешком. Завораживала её манера переплетать ноги дважды. Она закинула ногу на ногу и ещё умудрилась завести носок одной ноги за щиколотку другой. Эта странная конструкция из двух длинных ног в туфельках на пряжках и заставила меня обратить внимание на неё. Уинифрид же была такая Уинифрид, что я тут же отвёл взгляд, едва кивнув. Сдобная, с изюмовой родинкой на губе, с поиском мужчины её мечты во взгляде. Такие особы, на них только взгляни, как они уже начинают готовиться к свадьбе..."
   - А эта, со стрижкой под мальчика, хороша! - задумчиво сказало Первое Восхождение на Вершину Мира.
   "День прошёл тихо и скучно. Грейс и Уинифрид стучали по машинкам, не отрываясь от своих отчётов. Мне же пришлось бегать по этажам, собирая документы к отправке - Бен и Чарли ехидно посмеивались, объясняя, что я ещё не представляю, какая работа мне досталась. Я же посматривал на треугольное личико Грейс, она искоса приподнимала ресницы, но продолжала стучать по клавишам машинки. Получалось, что она вовсе и не смотрела на меня, а следила за текстом отчёта.
   Когда мы, следуя обычаю, вышли в курилку, Бен, выпустив колечко дыма мне в нос, сказал:
   - Как вы, Проспер, относитесь к традициям?
   - Ммм, - промычал я нечто невразумительное.
   Потому как говорить, что ты относишься к традициям положительно, было не модно, а сказать, что мне плевать на них, было бы странным, оказавшись впервые в конторе, в которой ты собрался задержаться хотя бы до оплаты текущих долгов.
   - Так вот, - хохотнул Бен, - по традиции новичок угощает старичков виски.
   - Хмм, - подтвердил существование традиции Чарли, дружелюбно ухмыльнувшись.
   Поэтому по окончании рабочего дня, в семь вечера, когда только хлопнула дверь за хозяином, мистером Хьюитом, весьма довольным, что его работники ревностно борются с дневным заданием даже сверхурочно, я отправился в бар на другой стороне улицы. И вернулся с двумя пакетами сандвичей со сносной ветчиной и приблизительной свежести лососиной, двумя бутылками виски, шампанским и льдом.
   Надежды мои, что Уинифрид, пожиравшая меня взглядом весь день, окажется пуританкой и покинет наше собрание, не оправдались. Грейс же сидела на краешке своего стула, сплетя нервно ноги, и потягивала умопомрачительный мундштук дюймов пятнадцать длиной.
   - Что будут пить дамы? - спросил я, откупоривая шампанское.
   - Виски со льдом, - хрипло ответила флегматичная Грейс, и я ещё больше увяз в симпатии к ней.
   Шампанское пожелала Уинифрид. Бен и Чарли получили свой виски.
   Не прошло и тридцати минут, как Уинифрид набралась. Она стала непрерывно хихикать и всё время говорила "мы с Проспером" - "мы с Проспером пойдём в театр", "мы с Проспером словно родились под одной звездой". Это было отвратительно.
   Грейс же лишь улыбалась томно, а её обведённые чёрным глаза косили отчего-то на Чарли, сидевшего справа, и это томное косоглазие всё больше бесило меня. Бен стал как-то агрессивно оттирать меня в угол, и я подумал было, что он неровно дышит к Грейс и заметил моё внимание к ней.
   Каково же было моё удивление, когда он положил руку на колено Уинифрид, а та оттолкнула его, посмотрев в мою сторону.
   "Ребята, тут я пас", - подумал я и взял шляпу.
   Моя старая федора, как мне казалось, была мне к лицу. И я повернулся к Грейс, чтобы продемонстрировать ей это.
   - Как? Проспер, вы уже уходите?! - от выпитого у Уинифрид вместо "уходите" вышло "уодите".
   - Да, мне, к сожалению, пора, - ответил я, глядя на Грейс.
   Тут двери открылись, и все замерли как в немой сцене. На пороге стояла брюнетка в норковом манто. Её взгляд пробежал по всем участвующим в традиции лицам и остановился на мне.
   - Добрый вечер, миссис Хьюит, - отмер первым, как ни странно, Чарли.
   Его меланхоличное лицо очень изменилось. Оно словно порозовело от удовольствия. Взгляд получил некую определённость, которая до этого отсутствовала. Голова приняла элегантный наклон, этакий - свысока и одновременно покорный. Такая метаморфоза меня удивила. И я по привычке посмотрел на Грейс.
   Её длинные ноги отчего-то оказались сплетены всего на один раз, и в этом я уловил её напряжение. Томность из глаз улетучилась, и её место заняло... раздражение. Нда. В нём она была ещё великолепней. И всё это великолепие теперь смотрело на брюнетку с модной стрижкой "паж".
   - Добрый вечер, Чарльз. Мистер Хьюит, мальчики, у себя? - спросила брюнетка губками с непрорисованными по-модному уголками.
   - Мистер Хьюит уже ушёл, миссис Хьюит, мне очень жаль, что вы разминулись, - проворковал совершенно приторным голосом Чарли, подойдя к брюнетке, - вы на машине? Разрешите, я вас провожу?
   Брюнетка же лениво разглядывала меня.
   - Это вы новенький? - спросила она.- Рэд рассказывал мне о вас за ленчем. Ах, Чарльз, оставьте! Пожалуй, меня проводит мистер как вас там?
   Чарли побледнел и попытался вернуть себе прежнюю флегматичную физиономию. А я видел, как глаза Грейс сузились от злости по-кошачьи. Брюнетка же, увидев, что я мешкаю, мстительно усмехнулась, глядя отчего-то на Грейс и погладив Чарли по руке:
   - Впрочем, он такой бука! Проводите же меня до машины, Чарльз!
   Нежно воркуя, они удалились. И я увидел, как Грейс накинула своё премилое беличье манто.
   - Я провожу вас, Грейс, - взлетел я к вершинам своих надежд.
   - Не трудитесь, Проспер, - флегматично скривила губы она.
   Я вышел было за ней, но увидел, как подъехал автомобиль хозяина и Грейс села в него. Круг замкнулся. Поражённый догадкой, я вернулся в контору. Налил себе виски и выпил. Налил и выпил ещё. Бен, окончательно рассорившись с Уинифрид, ушёл, хлопнув раздражённо дверью.
   Уинифрид с бокалом шампанского в руке обернулась ко мне, хихикнула и сказала:
   - Бен такой придурок...
   Помнится, мы с ней долго обсуждали вопрос о святости традиций. Нас забавляло сходство по многим вопросам.
   И мы перебрались к Уинни. О, Господи. Уинни. И это говорю я...
   Проснувшись и не сразу сообразив, где я, я вздрогнул. Мне показалось, что я всё ещё сплю, потому что в неясном лунном свете увидел перед глазами два белых Монблана. А за ними сияла улыбка пьяной Джоконды. Голова трещала по швам, а спавшая Джоконда рядом сказала вдруг отчётливо: "Пупсик". Я стал одеваться..."
  
   - Вот вам и восхождение, - озадаченно произнесла Ваза, - но Джоконда - это так романтично.
   - Нет, - мрачно проговорил Кусунгобу. - пьяная Джоконда - это драма. Я безутешен.
   Слушатели заспорили. Каждый пытался представить пьяную Джоконду. Но у Вазы она несколько отличалась от той, что виделась Японскому Кинжалу, и мнения разошлись. Воцарилось молчание.
  
   Однако ненадолго. И Ундервуд чакнул кареткой:
   - "Из воспоминаний Чарльза Кемминга, клерка юридической конторы мистера Хьюита. 1915 год. Ноябрь"
   Ундервуд сухо отбил строку:
   "Этот день вспоминается мне как дурной сон. Не люблю работать. И дождь. Холодный, мелкий, он шёл весь день. Новичок Проспер к концу дня был похож на Пьеро, так мы его все достали. Хотя я заметил, что Грейс со своими безумными ногами доставила ему ещё больше хлопот - он искал её взглядом из любой точки конторы, где бы ни находился. Да, Грейс она такая. Как дешёвый кофе. Иногда, и не пил бы его - горько, как хина, а всё равно цедишь галлонами весь день. И попробуй, лиши тебя кофе. Тогда только виски. Но так можно и спиться. Поэтому - кофе. И Грейс. Однако иногда хочется выкурить дорогую сигару и выпить недурного виски. А это уже Джулия Хьюит. Однако Джулия Хьюит требовала более трепетного отношения к собственной персоне.
   Я знал, что нравлюсь Грейс, знал, что никогда не женюсь на ней, так же как знал, что она и не хочет этого. Эта птичка искала более комфортабельную жизнь, чем я мог предложить ей. Впрочем, и я тоже.
   В тот вечер я проводил Джулию Хьюит до машины, и мы договорились о встрече. Джулия очаровательно дулась на меня - она где-то там увидела нас с Грейс, и я понял, что её неудавшийся финт с простаком Проспером - лишь желание наказать меня. Я умолял Джулию простить меня, целовал ей пальцы и твердил, что это всё оттого, что сильно скучаю по ней.
   Я долго улыбался вслед отъезжающей машине, подозревая, что Джулия будет смотреть на меня. И когда авто скрылось за поворотом, сонно пошевелил челюстью, которую свело от дурацкой улыбки основательно. Некоторое время размышлял - а не вернуться ли мне назад, но увидел с другой стороны улицы, как Грейс села в автомобиль мистера Хьюита. Я, помнится, здорово испугался, что старик Хьюит видел нас с Джулией. Но мы все знали, что старик в курсе, что красотка Джу ему изменяет направо и налево. И молчал. Так-то иметь молодую жену. Кроме того, он не скучал. И при всяком удобном случае упоминал, что из-за его чрезвычайной загруженности и плохого самочувствия вынужден приглашать Грейс печатать под диктовку дома.
   Итак я пошёл домой. Надо сказать, меня сильно развезло от выпитого, выкуренного, кроме того те сандвичи с лососиной я есть не стал и был теперь голоден. Вернулся домой я далеко за полночь. Вошёл, не зажигая свет, - витрина казино напротив заливала мертвенным неоном комнату, каждые три минуты принимаясь нервно дёргаться.
   Я пошёл к окну, чтобы задёрнуть портьеры. И вздрогнул. Справа от меня, по стене, минуя чёрные остовы кресла и дивана, вслед за моей тенью плыла тень.
   Я с ужасом понял, что нахожусь сейчас как раз напротив зеркала на противоположной стене. И медленно повернул голову.
   Размытый силуэт проступал в глубине зеркала. Он стоял теперь за моей спиной, если судить по тому, что я видел в зеркале. Я обернулся. Никого.
   И опять перевёл взгляд на зеркало, боясь лишний раз шевельнуться. Мне казалось, что я слышу, как хрустят суставы в моей шее. Сердце будто стучало на той стороне улицы, и я слышал его через приоткрытую форточку. Но хуже всего было то, что я увидел в зеркале, посмотрев в него во второй раз.
   Это был она. Грейс. Вообще нельзя сказать, что она была. Потому что таким образом нельзя быть.
   Тень задрожала, поплыла. Подтянулась ногами к голове, слилась с ней, дрыгнулась головой-мячом в потолок, нырнула в муть зеркала. Лицо, посмотревшее на меня оттуда, принадлежало Грейс.
   Я глупо хихикнул и осёкся. Мой смех в жуткой тишине с тяжёлым гулом неоновой витрины, с этим висевшим неподвижно лицом в зеркале испугал меня ещё больше. А лицо Грейс сморщилось, как если бы смяли лист бумаги.
   Я же в оцепенении переваривал слова, всплывшие в моём мозгу: "Она мёртва. Совсем". Помотал головой и выдавил из себя:
   - Что случилось... дорогая?
   Но лицо Грейс стало таять. Пока не исчезло совсем.
   Я выбежал в коридор, схватил шляпу и вышел на улицу. Оставаться дома один я был не в силах. К тому же Грейс... Я должен узнать, что всё это значило..."
  
   - Знаете, а я ведь до сих пор помню её. Её стол стоял напротив моего, - проговорил Ундервуд. - Худая, с нервно сплетёнными странным образом длинными ногами, вечно потягивающая свой мундштук. Глаза у неё были очень грустные. У этого недотёпы Проспера не было ни единого шанса. Вот мой хозяин Чарли, другое дело...
  
   Ундервуд задумчиво перебирал клавиши:
   "Из воспоминаний Уинифрид Барнз, машинистки из юридической конторы мистера Хьюита. 1915 год. Ноябрь", - прочитал Кусунгобу.
   "В тот день я поняла, что не вхожу в своё любимое платье с гарденией на плече. Безудержно расстроилась и отказалась от завтрака. Весь день ходила злая, перепортила кучу бумаги и получила выговор от мистера Хьюита. От чувства несправедливости я долго плакала в дамской комнате, курила, вспомнив опять бесподобный мундштук Грейс, вот бы мне такой. Вошла Грейс и тоже стала курить, заметив мне: "Ты уже здесь второй час. Мистер Хьюит спрашивал о тебе".
   Тогда я рассказала о своих несчастьях ей, и она не рассмеялась. Это с её стороны можно считать сочувствием, потому что в прошлый раз она хмыкнула и рассказала обо мне Чарли. И теперь тот, каждый раз, как только я испорчу текст, спрашивает участливо, не на диете ли я и что у меня было на завтрак.
   Поэтому, когда я увидела Проспера в тот день, я поняла, что это судьба. Ведь после плохого всегда-всегда случается что-нибудь хорошее. Проспер выглядел очень утомлённым. Круги под глазами и опущенные уголки чувственных губ говорили мне о частом недоедании и лишениях. Едва наши глаза встретились, как я была уже уверена, что могу и должна помочь ему. Но я видела, что Проспер не сводит глаз с Грейс. Я, конечно, говорила себе, что "Уинни - ты лучшая. Не падай духом, и Проспер увидит твой чистый взгляд, полный любви, он всё поймёт, он отвергнет эту прожженную красотку Грейс и обратит свой взор, как ты думаешь к кому? К тебе!".
   На вечеринке я, кажется, немного перебрала. Ещё помню, как Бенджамин уговаривал меня пойти к нему. Но Бенджамин - ещё тот наглец. Считает, что осчастливил меня своим вниманием, и я должна угощать его обедами и покупать ему рубашки.
   Не помню, как мы с Проспером оказались у меня. Помню лишь, что ночью замерзла и потянула простыню на себя. И увидела, как за Проспером закрылась дверь. Вот чёрт! Я чуть не расплакалась от обиды.
   Тут она и появилась.
   Грейс. На полу. Я не поняла, что это такое - с кровати видна была лишь голова - и приподнялась на локте. Сказать, что на меня будто вылили ведро ледяной воды, мало.
   А Грейс стало видно наполовину. Она смотрела на меня и вытягивалась понемногу из досок. А я тянула и тянула на себя простыню. Потом услышала глухой протяжный звук, который никак не прекращался. Оказалось, что его издавала я.
   Грейс тем временем поднялась в полный рост и потянула руки ко мне. Её губы шевелились, будто она что-то говорила. А я всё издавала тот странный звук и никак не могла остановиться.
   Грейс вдруг разозлилась и заметалась по комнате. Челюсти мои заплясали от страха. Помню, я обрадовалась, что перестала выть, но поняла вдруг, что больно тяну себя за кожу на руке, пытаясь доказать себе, что это всё сон, что не может быть, чтобы красотка Грейс была так похожа на мёртвую. Я ещё подумала, что, наверное, будет синяк...
   А Грейс вдруг бросилась в окно и исчезла. Я тут же оказалась возле окна. Долго пыталась увидеть её на слабо освещённой фонарями улице. Потом поняла, что пытаюсь увидеть её... живую. А она ведь... не живая. Нет, не живая. С таким-то лицом. Господи, о чём я?! Лицом! Она ведь из пола... вышла. И в окно ушла.
   Одевшись, я выбежала на улицу и стала искать такси. Чтобы я раньше оказалась на улице в такой час?! Да, никогда! Но оставаться там одна я больше не могла..."
  
   - Очень странная история, - задумчиво проговорило Первое Восхождение на Вершину Мира, - я уже, признаться, полюбил эту странную молчаливую девочку. И вот она мертва. К тому же никак не успокоится. Что-то её тревожит. Эта глупая курица Уинифрид не поняла, что Грейс хочет ей что-то сказать, но ей простительно. А вот Чарли... Нда...
   - Девчонку убил её хозяин. Как его там, мистер Хьюит? Да, - заявил мрачно Кусунгобу. - А она теперь хочет сказать, кто её убил.
   - Да-а, - протянула задумчиво Ваза, - бедная девочка. Но что же, Ундервуд, было дальше?! Неужели эта история обрывается на полуслове?!
   - Сохранилось ещё одно воспоминание Проспера Додсона, - ответил Ундервуд, подняв клавиши в готовности, - листок из дневника Додсона, два предыдущих воспоминания и это, последнее, были отпечатаны на вашем покорном слуге во время опроса свидетелей в тот печально памятный день. Больше мне, увы, ничего не известно.
   - Что же вы нас мучаете?! Ещё целое воспоминание! - воскликнула Ваза. - Ах, Ундервуд, вы такой зануда! Я бы выплеснула всё известное мне ещё тремя вашими абзацами выше!
   - Ну, право, дружище! - флегматичный Кусунгобу дрожал от нетерпения, что было непривычно для его натуры, и он спешил избавиться от этого странного состояния.
   - Вперёд! Фореве! - кричало в этом хоре Первое Восхождение на Вершину Мира.
  
   Ундервуд молчал некоторое время. Потом выдал залпом:
   "Воспоминания Проспера Додсона, секретаря юридической конторы мистера Хьюита. 1915 год. Ноябрь".
   Все замолчали.
   "Выйдя от Уинифрид, я отправился домой. Это в трёх кварталах от дома миссис Барнз. Брать такси я не стал. И быстрым шагом уже через пятнадцать минут добрался до угла Риджент-стрит с Грейт-Мальборо-стрит. Здесь я остановился и посмотрел на часы, мне хотелось ужасно есть, а ресторанчик возле моего дома закрывался в полночь. Часы показывали два часа ночи. Я понял, что придётся ложиться спать голодным, и прибавил шаг, размышляя, что у меня ещё осталось от завтрака немного ветчины, когда понял, что передо мной кто-то идёт вот уже несколько минут. Потом до меня дошло, что идёт он необычным образом - задом наперёд, то есть шагает ко мне лицом... и не шагает вовсе... и вообще - это женщина. Всё это заняло какие-то секунды, и я посмотрел на ту, что была впереди. А она смотрела на меня.
   Грейс. Я тогда подумал, что она слишком бледна, подумал о том, зачем она взялась меня догонять, ведь она уехала с хозяином, потом увидел, что её платье грязно и порвано, спущен чулок и оборван паж. Я опять поднял на неё глаза и ужаснулся от простой и страшной мысли - что она, похоже, мертва. Так безжизненно было её лицо. А она принялась что-то говорить своими мертвенно бледными губами, такими красивыми при жизни. Я же был потрясён и не слышал ничего. Лишь чуял, как холодно стало и тихо. Она вдруг пошла вперёд и оглянулась. Я крикнул ей:
   - Что случилось, Грейс? Грейс?!
   Откуда-то донёсся тихий плач. И холодок потёк меж лопаток от него. Я шагнул вслед за Грейс. Она дёрнулась вперёд. Опять оглянулась на меня и свернула за угол. Словно звала.
   Так мы прошли с ней два квартала. Совсем в другую сторону от моего дома. Тень Грейс то исчезала, и я в растерянности останавливался, то появлялась и принималась двигаться рывками. Страх понемногу отпустил меня, и я был поглощён странной жалостью к этой посиневшей, жуткой Грейс, к её желанию то ли напугать меня, то ли привести куда-то. Не знаю. Как если бы она пыталась что-то сделать, и не знала, как это делается...
   Наконец, я вошёл вслед за ней в подъезд и остановился возле квартиры на втором этаже.
   Грейс мелькнула перед моим носом, обдав едва заметным запахом будто подвала, тлена и запустения. Вошла в дерево двери и, глядя на меня, теперь стояла в нём, как в дорогой раме. Она словно вросла в него.
   Из-за двери доносился детский плач.
   - Ты хочешь, чтобы я вошёл?
   Она не отвечала, лишь смотрела.
   Как открыть хорошо запертую дверь - это всегда вопрос. Но если с дверью можно особо не церемониться, то всё становится гораздо проще. Но даже в этом случае сразу не придумаешь, чем это сделать. В общем, мне пришлось позвонить к соседям по площадке. Пришлось долго убеждать, что войти в квартиру Грейс поручила мне сама, но кончилось всё тем, что я коротко сказал, что их соседка умерла. Тогда женщина в чепце и пеньюаре взвизгнула, всплеснула руками, а мужчина скептически поджал губы.
   - Как же Бетти?! - вскрикнула вдруг женщина и убежала в квартиру.
   Вернулась она с ключом.
   - Грейс, когда задерживается, всегда просит меня присмотреть за дочерью, - проговорила быстро она, пытаясь вставить ключ в замочную скважину, - Роджер! У меня дрожат руки, ты не мог бы помочь?!
   Тут отмер и Роджер. Быстро открыв дверь, он пропустил нас. Всё это время, когда открылась соседская дверь, когда я разговаривал с соседями, Грейс не было видно. Лишь пройдя за соседкой вглубь небольшой квартирки в крошечную спальню, я увидел Грейс возле детской кроватки. Огромными белёсыми глазами она смотрела, как соседка достала из кровати плачущую девочку около двух лет. И стояла так некоторое время, опустив руки по швам, как солдат, который вдруг понял, что больше он здесь никому не нужен и не знает, что ему теперь делать.
   И стала исчезать. Она истаяла вся, только страшное и печальное лицо её ещё висело в изголовье кроватки в темноте комнаты, еле разгоняемой светом, падавшим из крошечной гостиной. Тут соседка нашарила выключатель бра, и Грейс исчезла окончательно.
   Соседка, не знала, как ей поступить с ребёнком. Мужчина мялся и пытался стребовать документы, которых у меня не было с собой.
   - Оставьте до утра девочку у себя, - попросил я, - я сейчас отправлюсь в контору и постараюсь узнать, были ли родственники у Грейс...
   И понял, что даже не знаю фамилии Грейс. Мне стало тоскливо. И я погладил притихшую девчушку по голове. Что я мог сделать для неё? Ничего. Девочка, похоже, испугалась, проснувшись одна ночью, и стала плакать. А Грейс попыталась сделать то последнее, что ей было ещё по силам...
  
   Я вернулся в контору и застал здесь всех. И обведённое мелом место на дороге перед входом. Пустое место. Тело грузили в карету скорой помощи.
   Десяток предположений пронёсся в моей голове. Грейс убил мистер Хьюит, приревновав к Чарли. Но зачем здесь, на дороге? Грейс убила Джулия Хьюит, приревновав к мужу и Чарли. Но... здесь, на дороге?! Грейс убила Уинифрид, она давно и преданно любила хозяина и не могла простить Грейс за то, что хозяин предпочёл её Уинифрид. Однако... Почему здесь, на дороге?! Хотя именно экзальтированная Уинни могла придумать что-то в этом духе. Но... Уинифрид - ведь такая Уинифрид. Нет! Нет! И ещё раз нет!..
   - Её сбила машина, когда она вернулась в контору и переходила улицу, - сказал Бен, устало взглянув на меня.
   В который раз он повторил сегодня эту фразу? Бедный Бен.
   - Я решил вернуться и проводить Уинифрид домой, - говорил он, - и стоял и курил на улице, глядя, как вы с Уинни садитесь в такси. Вы уехали. И тут Грейс. Я помахал ей рукой... Она улыбнулась в ответ. В это мгновение её и сбил кадиллак.
   - Водитель уехал?! Ты запомнил номер?! - засыпал я его вопросами и тут же осёкся, столкнувшись с его презрительным взглядом.
   Конечно, его уже спрашивали об этом.
   - Чёрный кадиллак. Водитель остановился, и его пришлось приводить в чувство вместе с откуда-то взявшейся Уинифрид. Чарли вызвал полицию и скорую помощь. Только вот я одного не могу понять, как вы все здесь так быстро оказались?! И почему вы все знали, что здесь что-то случилось?! - Бен раздражённо уставился на меня.
   А я отвёл глаза. Рассказать ему всё, что со мной произошло? Нет. Увольте. Этот болван никогда не поверит мне. Пусть ему расскажут другие".
  
   Знаки перестали вылетать из Ундервуда. И все молчали. Пока Ваза не проговорила:
   - Невероятно.
   - Настолько же невероятно, как я, к примеру, - сказало Первое Восхождение на Вершину Мира, - так почему бы мне не поверить этому Просперу Додсону.
   - Да, - непонятно кому утвердительно ответил Кусунгобу.
   Ундервуд молчал. Чёрные его бока влажно блестели в лучах заходящего солнца. Он будто бы вошёл в своё прошлое, переворошил его и теперь задумался: а хочет ли он выбираться из него. Это были его лучшие времена. У них у всех бывали лучшие времена. Но время их ещё не кончилось. Оно длилось. А было ли оно у них ещё там, впереди, никто не знал. Кроме старика по имени Время. И им ничего не оставалось, как просто ждать.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Трой "Нейросеть"(Киберпанк) Е.Азарова "Его снежная ведьма"(Любовное фэнтези) М.Атаманов "Котёнок и его человек"(ЛитРПГ) А.Робский "Охотник: Новый мир"(Боевое фэнтези) Д.Маш "Искра соблазна"(Любовное фэнтези) Е.Кариди "Черный король"(Любовное фэнтези) Б.лев "Призраки Эхо"(Антиутопия) А.Шихорин "Ваш новый класс — Владыка демонов"(ЛитРПГ) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) А.Верт "Нет сигнала"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"