SCREAM AT MIDNIGHT

New Haven, Connecticut

1963

СОДЕРЖАНИЕ

УЖАС В ЗАМКЕ ЧИЛТОН

ПОЛУНОЧНЫЙ АВТОБУС

ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ-ВАМПИР

СЕДЬМОЕ ЗАКЛИНАНИЕ

КОТ-УБИЙЦА

СВАЛКА

ЖИЛЬЦЫ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ БОЯЛСЯ МАСОК

ПОСЕТИТЕЛЬ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

В САМИХ КАМНЯХ

УЖАС В ЗАМКЕ ЧИЛТОН

Я решил провести лето в Европе, сосредоточившись, если удастся, на генеалогических исследованиях. Сначала я отправился в Ирландию, в Килкенни, где обнаружил кладезь легенд и преданий о моих далеких ирландских предках, О'Браонах, вождях племени Уи Дуах в древнем королевстве Оссори. Бреннаны (так позже они стали называться) потеряли свои поместья в результате конфискации британцами при Томасе Вентворте, графе Страффорде. Рад сообщить, что граф-вор впоследствии был обезглавлен в Тауэре.

Из Килкенни я отправился в Лондон, а затем в Честерфилд в поисках предков по материнской линии - Холборнов, Уилкерсонов, Сирлов и других. В неполных и фрагментарных записях оставалось много пробелов, но мои усилия увенчались умеренным успехом, и в конце концов я решил отправиться дальше на север и посетить окрестности замка Чилтон, резиденции Роберта Чилтон-Пейна, двенадцатого графа Чилтона. Мои родственные отношения с Чилтон-Пейнами были самыми отдаленными, и все же между нами существовала тонкая ниточка, связывающая нас в прошлом, и я подумал, мне будет интересно взглянуть на замок.

Прибыв в Вексволд, крошечную деревушку рядом с замком, ближе к вечеру, я снял номер в гостинице "Красный гусь", - единственной, которая там была, - распаковал вещи и спустился вниз, чтобы перекусить простой едой, состоящей из небольшого куска хлеба, сыра и эля.

К тому времени, как я покончил с этой простой, но сытной трапезой, уже стемнело, а вместе с темнотой пришли ветер и дождь.

Я смирился с тем, что проведу вечер в гостинице. Эля было достаточно, и я никуда не спешил.

Написав несколько писем, я спустился вниз и заказал пинту эля. Бармен, тучный джентльмен, который, казалось, вот-вот заснет, был приятен, но неразговорчив, и в конце концов я погрузился в размышления о странной и пугающей легенде о замке Чилтон.

У легенды имелись варианты, и, без сомнения, первоначальная история передавалась из поколения в поколение, но основная суть истории касалась потайной комнаты где-то в замке. Говорили, что в этой комнате находилось нечто ужасное, что Чилтон-Пейны были вынуждены скрывать от всего мира.

Только трем лицам разрешалось входить в комнату: самому графу Чилтону, носителю титула, наследнику графа мужского пола и еще одному лицу, назначенному графом. Обычно этим лицом был управляющий замка Чилтон. В эту комнату входили только раз в жизни одного поколения; в течение трех дней после того, как наследник мужского пола достигал совершеннолетия, граф и управляющий отводили его в потайную комнату. Затем комната опечатывалась и больше не открывалась, пока наследник не отводил в нее своего собственного сына.

Согласно легенде, войдя в комнату, наследник уже никогда не был прежним человеком. Он неизменно становился мрачным и замкнутым; на его лице появлялось задумчивое, настороженное выражение, которое ничто не могло надолго развеять. Один из прежних графов Чилтонов сошел с ума и бросился с башни замка.

Предположения о том, что скрывалось в потайной комнате, выдвигались на протяжении веков. В одной из версий легенды описывалось паническое бегство Гауэров, когда вооруженные враги преследовали их по пятам. Несмотря на то, что между Чилтон-Пейнами и Гауэрами существовала вражда, Гауэры в отчаянии попросили убежища в замке Чилтон. Граф впустил их, провел в потайную комнату и ушел, пообещав, что они будут защищены от преследователей. Граф сдержал свое обещание; враги Гауэров были изгнаны, а их кровожадные планы остались неосуществленными. Граф, однако, просто оставил Гауэров умирать от голода в запертой комнате. Комнату открыли только тридцать лет спустя, когда сын графа наконец сломал печать. Его глазам предстало ужасное зрелище. Гауэры медленно умирали от голода и в конце концов, судя по виду разбросанных скелетов, перешли к каннибализму.

Другая версия легенды гласила, что потайная комната использовалась средневековыми графами в качестве камеры пыток. Говорили, что хитроумные орудия причинения боли все еще находились в комнате и что эти смертоносные приспособления все еще сжимали жалкие останки своих последних жертв, страшно искривленные в последних муках.

В третьей версии упоминалась одна из прародительниц Чилтон-Пейнов по женской линии, леди Сьюзен Глэнвилл, которая, по слухам, заключила договор с дьяволом. Она была осуждена как ведьма, но каким-то образом сумела избежать казни на костре. Дата и даже обстоятельства ее смерти были неизвестны, но предполагалось, будто тайная комната каким-то неясным образом связана с этим.

Пока я размышлял над этими различными версиями ужасной легенды, буря усилилась. Дождь размеренно барабанил по освинцованным окнам гостиницы, время от времени я слышал отдаленные раскаты грома.

Взглянув на залитое дождем стекло, я пожал плечами и заказал еще пинту эля.

Я уже поднес к губам кружку со свежей выпивкой, когда дверь бара распахнулась, впустив порыв ветра и дождя. Затем захлопнулась, и к бару подошла высокая фигура, закутанная в промокший плащ. Сняв кепку, вошедший заказал бренди.

От нечего делать я внимательно наблюдал за ним. На вид ему было около семидесяти, седой и потрепанный непогодой, но жилистый, он производил впечатление человека жесткого и решительного. Он хмурился, как будто был поглощен обдумыванием какой-то неприятной проблемы, но его холодные голубые глаза внимательно изучали меня в течение короткого промежутка времени.

Я не мог найти для него подходящую нишу. Он мог быть местным фермером, но я так не думал. От него исходила смутная аура властности, и, хотя его одежда, безусловно, была простой, она, как мне показалось, выглядела несколько лучше по покрою и качеству, чем у местных жителей, которых я видел.

Разговор между нами завязался из-за незначительного происшествия. Неожиданно резкий раскат грома заставил его повернуться к окну. При этом он случайно уронил на пол свою мокрую кепку. Я поднял ее, он поблагодарил меня, а затем мы обменялись банальными замечаниями о погоде.

У меня возникло интуитивное ощущение, что, хотя обычно был сдержанным человеком, в настоящее время он боролся с какой-то серьезной проблемой, которая заставила его хотеть услышать человеческий голос. Понимая, всегда существует вероятность того, что моя интуиция на этот раз может меня подвести, я тем не менее продолжал рассказывать о своей поездке, о своих генеалогических исследованиях в Килкенни, Лондоне и Честерфилде и, наконец, о моем дальнем родстве с Чилтон-Пейнами и о моем желании осмотреть замок Чилтон.

Внезапно я обнаружил, что он смотрит на меня с выражением, которое было если и не свирепым, то тревожно напряженным. Последовало неловкое молчание. Я кашлянул, с беспокойством размышляя, что же такого сказал, заставившее эти холодные голубые глаза так пристально смотреть на меня.

Наконец он заметил мое растущее смущение.

- Вы должны извинить меня за то, что я так пристально смотрю на вас, - произнес он, - но вы что-то сказали... - Он заколебался. - Не могли бы мы занять вон тот столик? - Он кивнул в сторону небольшого столика, стоявшего в дальнем углу комнаты, наполовину скрытого тенью.

Я согласился, озадаченный, но заинтригованный, и мы отнесли наши напитки за уединенный столик.

С минуту он сидел, нахмурившись, словно не зная, с чего начать. Наконец он представился как Уильям Кауэт. Я назвал ему свое имя, но он все еще колебался. Наконец он сделал глоток бренди и посмотрел прямо на меня.

- Я, - заявил он, - управляющий замка Чилтон.

Я взглянул на него удивлением и возросшим интересом.

- Какое приятное совпадение! - воскликнул я. - Тогда, может быть, завтра вы могли бы устроить мне экскурсию по замку?

Он, казалось, едва слышал меня.

- Да, да, конечно, - рассеянно ответил он.

Озадаченный и немного раздраженный его отстраненным видом, я замолчал.

Он глубоко вздохнул и быстро заговорил, подбирая слова.

- Роберт Чилтон-Пейн, двенадцатый граф Чилтон, был похоронен в фамильном склепе неделю назад. Фредерик, юный наследник, а ныне тринадцатый граф, достиг совершеннолетия всего три дня назад. Сегодня вечером его необходимо отвести в потайную комнату!

Я уставился на него с недоверчивым изумлением. На мгновение у меня мелькнула мысль, что он каким-то образом прослышал о моем интересе к замку Чилтон и просто разыгрывал меня, полагая, что я самый "зеленый" из доверчивых туристов.

Но его убийственная серьезность была несомненна. В его глазах не было ни малейшего намека на веселье.

Я с трудом подбирал слова.

- Это кажется таким странным, таким невероятным! Как раз перед вашим приходом я размышлял о различных легендах, связанных с тайной комнатой.

Его холодные глаза пристально смотрели на меня.

- Перед нами не легенда, а факт.

Дрожь страха и возбуждения пробежала по моему телу.

- Вы идете туда - сегодня вечером?

Он кивнул.

- Сегодня вечером. Я, молодой граф и еще один человек.

Я уставился на него.

- Обычно, - продолжал он, - нас сопровождал бы сам граф. Таков обычай. Но он умер. Незадолго до своей кончины он поручил мне выбрать кого-нибудь, кто мог бы сопровождать нас с молодым графом. Этот человек должен быть мужчиной - и желательно одной крови с ним.

Я сделал большой глоток эля и не произнес ни слова.

Он продолжил.

- Кроме молодого графа, в замке нет никого, кроме его престарелой матери, леди Беатрис Чилтон, и больной тети.

- Кого мог иметь в виду граф? - осторожно осведомился я.

Управляющий нахмурился.

- В стране проживает несколько дальних кузенов по мужской линии. У меня есть предположение, что по крайней мере один из них мог бы присутствовать на похоронах. Но никто из них не присутствовал.

- Это крайне прискорбно! - заметил я.

- Да, это крайне прискорбно. И поэтому я прошу вас, как представителя рода, сопровождать нас с молодым графом в тайную комнату сегодня вечером!

Я сглотнул, как мужлан. За окнами сверкнула молния, и я услышал, как снаружи дождь барабанит по камням. Когда ледяные перышки перестали трепетать у меня в животе, я смог ответить.

- Но я... то есть... мое родство такое отдаленное! Вы могли бы сказать, что я "одной крови" только из вежливости!

Он пожал плечами.

- Вы носите это имя. И в вас есть по крайней мере несколько капель крови Пейнов. В нынешних чрезвычайных обстоятельствах большего и не требуется. Я уверен, что граф Роберт согласился бы со мной, если бы мог говорить. Вы пойдете?

Невозможно было избежать пристального взгляда этих холодных голубых глаз. Они, казалось, следили за моими мыслями, пока я искал новые отговорки.

В конце концов, это казалось неизбежным, и я согласился. Во мне росло чувство, будто эта встреча была предопределена, что каким-то образом мне было суждено посетить тайную комнату в замке Чилтон.

Мы допили наши напитки, и я поднялся к себе в номер за средствами от дождя. Когда я спустился, одетый соответствующим образом для грозы, тучный бармен храпел на своем табурете, несмотря на яростные раскаты грома, которые теперь стали почти непрерывными. Я завидовал ему, когда выходил из уютной комнаты вместе с Уильямом Кауэтом.

Как только мы оказались на улице, мой проводник сообщил мне, что нам придется идти к замку пешком. Он намеренно спустился в гостиницу таким образом, чтобы, как он объяснил, у него было время и уединение, - разобраться в том, что ему предстоит сделать.

Проливной дождь, сильный ветер и раскаты грома затрудняли беседу. Я двигался по-индейски позади управляющего который шел широкими шагами и, казалось, знал каждый дюйм пути, несмотря на темноту.

Мы прошли совсем немного по деревенской улице, затем свернули на боковую дорогу, очень скоро превратившуюся в пешеходную дорожку, ставшую скользкой и ненадежной из-за проливного дождя.

Внезапно тропинка начала подниматься; опора стала более ненадежной. Необходимо было немедленно сосредоточить все свое внимание на дороге. К счастью, вспышки молний были частыми.

Мне показалось, мы шли целый час, - на самом деле, полагаю, прошло всего несколько минут, - когда управляющий наконец остановился.

Я обнаружил, что стою рядом с ним на плоском каменистом плато. Он указал на возвышающийся перед нами склон.

- Замок Чилтон, - сказал он.

Какое-то мгновение я ничего не видел в непроглядной тьме. Затем сверкнула молния.

За высокими зубчатыми стенами, потрескавшимися от времени, я увидел огромный квадратный нормандский замок с четырьмя прямоугольными угловыми башнями, прорезанными узкими оконными проемами, похожими на злобные щелочки глаз. Огромное выветрившееся здание было наполовину покрыто плющом, который казался скорее черным, чем зеленым.

- Он выглядит невероятно старым! - прокомментировал я.

Уильям Кауэт кивнул.

- Строительство было начато в 1122 году Генрихом де Монтаржи.

Не сказав больше ни слова, он начал подниматься по склону.

Когда мы приблизились к стене замка, буря усилилась. Косой дождь и сильный ветер почти лишили нас возможности говорить. Мы наклонили головы и, пошатываясь, стали подниматься наверх.

Когда стена наконец показалась перед нами, я был поражен ее высотой и толщиной. Очевидно, замок был построен так, чтобы противостоять лучшим осадным орудиям и таранам, которые могли применить к нему его первые враги.

Когда мы проходили по массивному деревянному подъемному мосту, я заглянул в черную канаву, но не был уверен, есть ли в ней вода. Низкие арочные ворота вели сквозь стену во внутренний двор, вымощенный булыжником. Этот двор был совершенно пуст, если не считать ручейков бегущей воды.

Быстрыми шагами пересекая булыжную мостовую, управляющий привел меня к еще одним арочным воротам в другой стене. Внутри был второй двор, поменьше, а за ним простиралось заросшее плющом основание самой древней крепости.

Пройдя по темному коридору, вымощенному каменными плитами, мы оказались перед массивной дверью из почерневшего от времени дуба, укрепленной изъеденными железными полосами. Управляющий распахнул дверь, и перед нами предстал большой зал замка.

Почти по всей длине зала тянулись четыре длинных стола ручной работы с прилегающими к ним скамьями. Металлические кронштейны для факелов, покрытые пятнами от времени, были прикреплены к каменным колоннам, поддерживавшим крышу. Вдоль стен были развешаны доспехи, геральдические щиты, алебарды, пики и знамена - трофеи, накопленные за кровавые столетия, когда каждый замок был почти самостоятельным королевством. В мерцающем свете свечей, который, казалось, был единственным источником освещения, мрачное убранство выглядело устрашающе внушительно.

Уильям Кауэт махнул рукой.

- Владельцы Чилтона много веков жили мечом.

Пройдя по большому залу, он вошел в другой темный коридор. Я молча последовал за ним.

Пока мы шли, он говорил приглушенным голосом.

- Фредерик, молодой наследник, не отличается крепким здоровьем. Смерть его отца была тяжелым потрясением, и он боится сегодняшнего испытания, которое, как он знает, должно произойти.

Остановившись перед деревянной дверью, украшенной резными лилиями и металлическими завитушками, он бросил на меня загадочный взгляд и постучал.

Кто-то спросил, он ответил. Вскоре поднялся тяжелый засов, и дверь открылась.

Если в свое время Чилтон-Пейны были воинами, то в венах Фредерика, юного наследника, а ныне тринадцатого графа, кровь воинов, похоже, значительно разбавилась. Я увидел перед собой худощавого молодого человека с бледным лицом, в темных запавших глазах которого читались тревога и озлобленность. Его наряд был одновременно театральным и анахроничным: темно-зеленый бархатный пиджак и брюки, зеленый атласный пояс на талии, белые кружевные оборки на шее и запястьях.

Он пригласил нас внутрь, словно нехотя, и закрыл дверь. Стены маленькой комнаты были сплошь увешаны гобеленами с изображением охоты или средневековых батальных сцен. Сквозняк из окна или другого проема заставлял их постоянно колебаться; казалось, они живут своей собственной тревожной жизнью. В одном углу комнаты стояла старинная кровать с балдахином, в другом - большой письменный стол с агатовой лампой.

После краткого вступления, включавшего объяснение того, как я оказался их сопровождающим, управляющий поинтересовался, готов ли его светлость посетить комнату.

Несмотря на то, что граф Фредерик и так был бледен, с его лица окончательно сошли все краски. Однако он кивнул и направился к выходу.

Уильям Кауэт шел впереди, граф следовал за ним, я замыкал шествие.

В дальнем конце коридора управляющий открыл дверь затянутой паутиной кладовки. Здесь он достал свечи, стамески, кирку и кувалду. Сложив все это в кожаную сумку, которую перекинул через плечо, он взял факел из хвороста, лежавший на одной из полок в комнате. Он зажег его и подождал, пока он разгорится ровным пламенем. Удовлетворенный таким освещением, он закрыл комнату и жестом пригласил нас следовать за ним.

Неподалеку имелась спиральная каменная лестница, ведущая вниз. Подняв факел, управляющий начал спускаться. Мы молча следовали за ним.

В этой длинной нисходящей спирали было, наверное, пятьдесят ступенек. По мере того, как мы спускались, камни становились влажными и холодными; воздух тоже становился холоднее, но холод был не из тех, что освежают. Воздух был пропитан запахом плесени и сырости.

Спустившись по ступенькам, мы оказались перед туннелем, черным как смоль и безмолвным.

Управляющий поднял факел.

- Замок Чилтон - норманнский, но говорят, он был возведен на руинах сооружения саксов. Считается, что проходы в этих глубинах были построены саксами. - Он, нахмурившись, заглянул в туннель. - Или каким-то еще более древним народом.

Он немного помедлил, и мне показалось, он прислушивается. Затем, оглянувшись на нас, он двинулся дальше по коридору.

Я, дрожа, последовал за графом. Мертвый, ледяной воздух, казалось, пронизывал меня до костей. Камни под ногами были покрыты скользкой пленкой слизи. Мне хотелось, чтобы было больше света, но его не было, кроме того, что отбрасывал мерцающий факел управляющего.

На полпути вниз по коридору он остановился, и я снова почувствовал, что он прислушивается. Однако тишина казалась абсолютной, и мы пошли дальше.

В конце коридора мы увидели еще несколько ступеней, ведущих вниз. Мы спустились примерно на пятнадцать ступеней и вошли в другой туннель, который, казалось, был вырублен в цельной скале, на которой возвышался замок. Стены были покрыты белой коркой селитры. Сильно пахло плесенью. Ледяной воздух был пропитан каким-то другим запахом, показавшимся мне особенно отталкивающим, хотя я и не мог его ассоциировать.

Наконец управляющий остановился, поднял фонарь и снял с плеча кожаную сумку.

Я увидел, что мы стоим перед стеной, сложенной из какого-то строительного камня. Несмотря на сырость и пятна селитры, она, очевидно, была построена гораздо позже, чем все, что мы видели ранее.

Оглядев нас, Уильям Кауэт протянул мне факел.

- Держите его, пожалуйста, крепче. У меня есть свечи, но...

Не закончив фразу, он достал из сумки на ремне стамеску и начал штурмовать стену. Барьер был достаточно прочным, но после того, как он проделал в нем дыру, он взялся за кувалду, и дело пошло быстрее. Однажды я предложил ему поработать кувалдой, пока он будет держать факел, но он только покачал головой и продолжил свою работу по сносу.

За все это время молодой граф не произнес ни слова. Глядя на его напряженное белое лицо, я почувствовал жалость к нему, несмотря на растущую тревогу, охватившую меня самого.

Внезапно наступила тишина, и управляющий опустил кувалду. Я увидел, что от нижней стены осталось добрых два фута.

Уильям Кауэт наклонился, чтобы осмотреть его.

- Достаточно прочная, - загадочно прокомментировал он. - Я оставлю это на потом. Мы можем перешагнуть.

Целую минуту он стоял, молча вглядываясь в темноту за ним. Наконец, закинув сумку на плечо, он взял у меня из рук факел и перешагнул через неровное основание стены. Мы последовали его примеру.

Зловонный запах, который я почувствовал в коридоре, казалось, ошеломил нас. Он окатил нас тошнотворной волной, и мы все задохнулись.

Управляющий заговорил в перерывах между приступами кашля.

- Через минуту или две это утихнет. Встаньте поближе к отверстию.

Хотя вонь оставалась отвратительно сильной, мы, наконец, смогли дышать свободнее.

Уильям Кауэт поднял факел и вгляделся в черные глубины помещения. Я со страхом выглянул из-за его плеча.

Не было слышно ни звука, и сначала я не мог разглядеть ничего, кроме покрытых коркой селитры стен и мокрого каменного пола. Однако вскоре в дальнем углу, сразу за мерцающим ореолом хворостяного факела, я заметил два крошечных красных пятнышка. Я пытался убедить себя, что это два красных самоцвета, два рубина, сверкающие в свете факелов.

Но я сразу понял - почувствовал - что это такое. Это были два красных глаза, и они смотрели на нас свирепым, немигающим взглядом.

- Подождите здесь, - тихо произнес управляющий. - Подождите здесь.

Он направился к углу, остановился на полпути и вытянул руку с факелом. Мгновение он молчал. Наконец он испустил долгий прерывистый вздох.

Когда он заговорил снова, его голос изменился. Это был всего лишь замогильный шепот.

- Идите вперед, - сказал он нам своим странным глухим голосом.

Я последовал за эрлом Фредериком, пока мы не встали по обе стороны от управляющего.

Когда я увидел, что скорчилось на каменной скамье в дальнем углу, то был уверен, что упаду в обморок. Мое сердце буквально перестало биться на считаные секунды. Кровь отхлынула от моих конечностей, я пошатнулся от головокружения. Я мог бы закричать, но горло не слушалось.

Существо, покоившееся на каменной скамье, было похоже на нечто, выползшее из ада. Пронзительные злобные красные глаза говорили о том, что оно вело ужасную жизнь, и все же эта жизнь поддерживалась в черном, сморщенном, наполовину мумифицированном теле, напоминавшем извлеченный из могилы труп. Несколько заплесневелых тряпок прилипли к нему. Из-под жуткого серо-белого черепа торчали пряди седых волос. Сморщенную щель, служившую ртом, покрывало какое-то красное пятно.

Оно смотрело на нас со злобой, превосходящей все человеческое. Было невозможно смотреть в эти чудовищные красные глаза. Они были такими невыразимо злыми, что казалось, их пламя поглотит душу.

Взглянув в сторону, я увидел, что управляющий теперь поддерживает графа Фредерика. Юный наследник бессильно привалился к нему. Граф пристально смотрел на страшное видение остекленевшими от ужаса глазами. Несмотря на охвативший меня ужас, я пожалел его.

Управляющий снова вздохнул, а затем заговорил снова своим низким замогильным голосом.

- Вы видите перед собой, - сказал он нам, - леди Сьюзен Гленвилл. Ее внесли в эту комнату и приковали к стене в 1473 году.

Дрожь ужаса пробежала по моему телу; я почувствовал, что мы находимся в присутствии зловещих сил из самой Преисподней.

Мне это отвратительное создание показалось бесполым, но при звуке его имени жуткая насмешливая ухмылка исказила сморщенный, измазанный красным рот.

Только сейчас я заметил, что чудовище действительно было приковано к стене. Огромные двойные кандалы настолько почернели от времени, что раньше я их не замечал.

Управляющий продолжал, словно читая наизусть.

- Леди Гленвилл была предком Чилтон-Пейнов по материнской линии. Она вступила в сношения с дьяволом. Ее осудили как ведьму, но она избежала казни на костре. В конце концов ее собственный народ силой победил ее. Ее привезли сюда, приковали и оставили умирать.

Он на мгновение замолчал, а затем продолжил.

- Было слишком поздно. Она уже заключила договор с Силами Тьмы. Это было невыразимое зло, и оно обрекло ее потомство на жизнь, полную мучений и кошмаров, на жизнь, полную ужаса.

Он направил свой факел на почерневшее существо с красными глазами.

- Когда-то она была красавицей. Она ненавидела смерть. Она боялась смерти. И поэтому в конце концов обменяла свою бессмертную душу - и тела своих отпрысков - на вечную земную жизнь.

Я слышал его голос, как в кошмарном сне; казалось, он доносился откуда-то издалека.

Он продолжал.

- Последствия нарушения договора слишком ужасны, чтобы их можно было описать. Ни один из ее потомков никогда не осмеливался на это, после того как стало известно о неустойке. И вот так она жила здесь все эти почти пятьсот лет.

Я думал, он закончил, но он продолжил. Взглянув вверх, он поднял факел к потолку этой проклятой комнаты.

- Эта комната, - сказал он, - находится прямо под фамильными склепами. После смерти графа-мужчины тело якобы оставляют в склепе. Однако, когда скорбящие уходят, двойное дно склепа отодвигается в сторону, и тело графа опускают в эту комнату.

Подняв глаза, я увидел наверху квадратный прямоугольник люка.

Голос управляющего стал едва слышен.

- Каждое поколение леди Гленвилл питается трупом покойного графа. Таково условие этого ужасного договора, которое не может быть нарушено.

Теперь я понял, - с чувством неописуемого ужаса, - откуда взялось это красное пятно на отвратительной пасти существа перед нами.

Словно в подтверждение своих слов, управляющий опустил факел, пока его пламя не осветило пол у подножия каменной скамьи, на которой было приковано чудовище-вампир.

На полу были разбросаны кости и череп взрослого мужчины, красные от свежей крови. А на некотором расстоянии лежали другие человеческие кости, коричневые и крошащиеся от времени.

В этот момент молодой граф Фредерик начал кричать. Его пронзительные истерические вопли наполнили комнату. Хотя управляющий грубо тряс его, его ужасные вопли продолжались, полные ужаса и сотрясающие нервы.

Несколько мгновений похожее на труп существо на скамье смотрело на него своими ужасными красными глазами. Наконец оно издало звук, похожий на звериный визг, который мог бы сойти за смех.

Внезапно, без всякого предупреждения, оно соскользнуло со скамьи и бросилось на молодого графа. Почерневшие кандалы, которыми оно было приковано к стене, позволили ему продвинуться всего на ярд или два. Оно резко дернулось, но все равно бросалось снова и снова, визжа с каким-то дьявольским ликованием, от которого волосы у меня на голове зашевелились.

Уильям Кауэт направил свой факел на чудовище, но оно продолжало вырываться из своих оков. Комната кошмаров огласилась криками графа и ужасными раскатами звериного смеха существа. Я чувствовал, что мой собственный разум не выдержит, если я не выберусь из этого адского предбанника.

Впервые за все время испытания, которое заставило бы любого менее серьезного человека спасаться бегством, железный контроль управляющего, казалось, был поколеблен. Он посмотрел за спину дико метавшегося существа, на стену, к которой были прикреплены кандалы.

Я понял, что у него на уме. Выдержат ли эти кандалы после стольких веков ржавчины и сырости?

Внезапно решившись, он сунул руку во внутренний карман и вытащил что-то, блеснувшее в свете факела. Это было серебряное распятие. Шагнув вперед, он ткнул им в перекошенное лицо прыгающего чудовища, которое когда-то было восхитительной леди Сьюзен Глэнвилл.

Существо отшатнулось с мучительным криком, заглушившим крики графа. Оно съежилось на скамье, внезапно замолчав и став неподвижным, и только подергивание его сморщенного рта и огонь ненависти в красных глазах свидетельствовали о том, что оно все еще было живо.

Уильям Кауэт мрачно обратился к нему.

- Порождение ада! Если ты встанешь со скамьи до того, как мы покинем эту комнату, и снова опечатаем ее, клянусь, я обращу этот крест против тебя!

Красные глаза существа смотрели на управляющего с выражением безграничной ненависти, которое не могло передать никакое сочетание простых букв. Казалось, что они действительно пылают огнем. И все же я прочел в них кое-что еще - страх.

Внезапно я осознал, что в комнате проклятой воцарилась тишина. Это продолжалось всего несколько мгновений. Граф наконец перестал кричать, но теперь послышалось нечто похуже. Он начал смеяться.

Это был всего лишь тихий смешок, но он почему-то был хуже всех его криков. Это продолжалось и продолжалось, тихо, бездумно.

Управляющий повернулся и поманил меня к частично разрушенной стене. Я пересек комнату и выбрался наружу. За мной управляющий вел молодого графа, который, ковыляя, как старик, посмеивался.

Затем последовал, казалось, бесконечный промежуток времени, в течение которого управляющий принес мешок с раствором и бочонок с водой, которые предварительно оставил где-то в туннеле. Работая при свете факела, он приготовил цемент и приступил к замуровыванию камеры, используя те же камни, которые он сдвинул с места.

Пока управляющий трудился, молодой граф неподвижно сидел в туннеле, тихо смеясь.

Внутри царила тишина. Только один раз я услышал, как оковы твари звякнули о камень.

Наконец управляющий закончил и повел нас обратно по пропахшим смрадом коридорам и вверх по обледенелой лестнице. Граф едва мог подняться; управляющий с трудом поддерживал его, передвигая со ступеньки на ступеньку.

Вернувшись в свои обитые гобеленами покои, граф Фредерик уселся на кровать с балдахином и, уставившись в пол, тихо рассмеялся. Я заметил, что его черные волосы поседели. Уговорив его выпить стакан жидкости, в которой, как я не сомневался, содержалась большая доза успокоительного, управляющему удалось уложить его на кровать.

Затем Уильям Коуэт отвел меня в ближайшую спальню. Моим первым порывом было без промедления выбежать из этого адского места, но буря все еще бушевала, и я отнюдь не был уверен, что смогу найти дорогу обратно в деревню без проводника.

Управляющий печально покачал головой.

- Боюсь, его светлость обречен на скорую смерть. Он никогда не был сильным, а сегодняшние события, возможно, повредили его рассудок и ослабили его до такой степени, что надежды на выздоровление нет.

Я выразил свое сочувствие и ужас. Холодные голубые глаза управляющего встретились с моими.

- Возможно, - сказал он, - что в случае смерти молодого графа вы сами могли бы считаться... - Он заколебался. - Могли бы рассматриваться, - наконец заключил он, - как один из наследников.

Я не хотел больше ничего слышать. Я коротко пожелал ему спокойной ночи, запер за ним дверь на засов и попытался - довольно безуспешно - урвать несколько минут сна.

Но сон не приходил. У меня были лихорадочные видения того красноглазого существа в запертой камере, которое вырывается из своих оков, пробивает стену и ползет вверх по обледенелой, покрытой слизью лестнице.

Еще до рассвета я тихонько отодвинул засов у себя на двери и, дрожа от холода, как вор, прокрался по холодным коридорам и большому пустынному залу замка. Миновав мощеные дворы и черный ров, я спустился по склону к деревне.

Задолго до полудня я был уже на пути в Лондон. Удача была на моей стороне; на следующий день я стоял на палубе лайнера, отправлявшегося через Атлантику.

Я никогда не вернусь в Англию. Я намерен действовать так, чтобы замок Чилтон с его постоянным обитателем и меня разделял, как минимум, океан.

ПОЛУНОЧНЫЙ АВТОБУС

Старая миссис Твининг в третий раз за вечер рассказывала историю об импортном мармеладе, когда Марта взглянула на часы.

- Боже мой! - воскликнула она. - Мне действительно пора! Если я не потороплюсь, то опоздаю на последний автобус!

Заверив пожилую хозяйку в том, что вечер прошел на редкость приятно, она накинула пальто, юркнула в прихожую и вскоре уже спускалась по ступенькам веранды и шла по садовой дорожке.

Миссис Твининг была милой старушкой, но временами просто невыносимой, подумала Марта, распахивая калитку и ступая на тротуар. Боже мой! Была уже почти полночь, а миссис Твининг уже в третий раз рассказывала о мармеладе! Хорошо, что она посмотрела на часы.

Она выбежала из дома в такой спешке, что успела далеко уйти по дорожке, прежде чем заметила туман. Поднимавшийся от близлежащей реки, он сгущался на пустынных улицах. Огни казались тусклыми и далекими, в пригороде царила тишина.

Слегка дрожа, Марта дошла до автобусной остановки и села на холодную скамейку. Взглянув вдоль улицы, она увидела, что та совершенно пуста. Над рекой быстро сгущался туман, и теперь даже стволы деревьев казались размытыми и затененными.

Как жаль, подумала Марта, что люди стареют. Старики, одинокие и жаждущие общения. Они ведут такую скучную, лишенную событий жизнь, что даже мелочь, вроде импортного мармелада, приобретает огромное значение.

Она не навещала старую миссис Твининг больше года, и бедняжка продолжала бы болтать до утра, если бы Марта не ушла, чтобы успеть на полуночный автобус обратно в город.

Марта вздохнула и поплотнее закуталась в пальто. Ей очень хотелось, чтобы автобус ехал побыстрее. Скамейка казалась высеченной изо льда, а туман стал таким густым, что она с трудом могла разглядеть противоположную сторону улицы.

Ее часы показывали чуть больше двенадцати, когда она увидела слабый свет, мерцающий сквозь туман. Это был очень слабый свет, и он приближался с невыносимой неторопливостью. Казалось, он просто ползет, словно водитель автомобиля на ощупь пробирается по совершенно незнакомому маршруту.

Когда автобус остановился перед скамейкой, она увидела, что одна из его фар совсем погасла. Другая выглядела не очень яркой.

Заходя в автобус и опуская монету, она намеревалась сказать водителю об одной фаре. Но она этого не сделала. Водитель сунул ей билет, не поворачивая головы, и по какой-то причине, которую она в тот момент не поняла, ее желание заговорить исчезло.

Она вернулась в середину автобуса и села. Автобус снова покатил вперед. Выглянув наружу, она не увидела ничего, кроме тумана. Он белой стеной облеплял окна; казалось, он даже просачивался внутрь автобуса. Сиденье было таким же холодным, как спинка скамейки на обочине.

По какой-то причине она продолжала смотреть на водителя. Возможно, поскольку больше смотреть было не на что. Она могла видеть только его спину. Он сидел, откинувшись на сиденье, сгорбившись над рулем, не глядя ни влево, ни вправо; все его внимание было сосредоточено на размытой туманом полоске дороги прямо перед собой.

Марте очень хотелось, чтобы в автобусе были другие пассажиры. Водитель был занят своим делом, из-за густого тумана за окном все казалось таким заброшенным. Даже сам салон автобуса выглядел грязным, как будто его не подметали и не мыли несколько месяцев подряд.

Нахмурившись, Марта посмотрела в окно и поняла, что никогда не сможет определить, когда они подъедут к месту назначения, Барли-стрит. Туман превратился в непроницаемое одеяло, окутывавшее ее со всех сторон.

- Водитель, - окликнула Марта, - не могли бы вы остановиться на Барли-стрит?

Он не ответил, не обернулся, даже не кивнул головой. Он уставился вперед, в туман, и Марте показалось, он ее даже не услышал.

Но, конечно, он должен был услышать. Просто из-за тумана вести автобус было опасно, и все его внимание было сосредоточено на улице впереди.

Пытаясь подавить раздражение, Марта откинула голову на спинку сиденья и попыталась расслабиться. Но сиденье было жестким и холодным, и вскоре она снова выпрямилась.

Она вдруг поняла, что дрожит. Как холодно! Она, должно быть, простудилась! Но в автобусе действительно было очень холодно. Она с трудом сдерживала стук зубов.

И тут ее внимание привлекла новая неприятность. Несмотря на почти непроницаемую стену тумана, водитель автобуса неуклонно увеличивал скорость своего транспортного средства. Автобус подпрыгивал, кренился и раскачивался из стороны в сторону.

Марта почувствовала, как в груди у нее начинает сжиматься странный комочек страха и дурных предчувствий. Пару кварталов она крепко держалась за спинку сиденья, подавляя желание накричать на водителя, но в конце концов не выдержала.

- Водитель, - позвала она напряженным голосом, который совсем не походил на ее собственный, - вы едете слишком быстро! Не могли бы вы притормозить?

Словно в ответ на это, не обращая на нее никакого внимания, водитель увеличил скорость; она испугалась еще сильнее. Автобус с грохотом мчался вперед, пока туман, казалось, не прорезался белыми полосами света.

Сдерживая нарастающую истерику, Марта встала.

- Водитель! Пожалуйста! Мы разобьемся!

Водитель впервые обернулся. В тусклом свете его лицо под козырьком водительской фуражки казалось таким же размытым и белым, как туман за окном.

- Мы опаздываем! Мы не успеваем!

Он снова повернулся к рулю. Марта почувствовала, как ее охватывает смертельный страх. Мужчина был либо пьян, либо безумен, и она сразу поняла, что любые дальнейшие попытки урезонить его бесполезны.

Вцепившись в ручки сиденья, она, спотыкаясь, побрела в переднюю часть автобуса. По крайней мере, она будет рядом с дверью, решила она, когда - если - что-нибудь случится.

Однажды внезапный крен автобуса чуть не сбил ее с ног. Схватившись за спинку сиденья, она восстановила равновесие и, пошатываясь, двинулась вперед.

Она больше не могла сдерживать охватившую ее панику. Она чувствовала - знала - что ее жизни угрожает смертельная опасность.

И когда она, наконец, добралась до передней части автобуса и посмотрела вперед, в туман, у нее не осталось никаких сомнений в том, что ее положение смертельно опасно.

Единственная фара автомобиля погасла. Автобус мчался сквозь полуночный туман в полной темноте!

Вскрикнув, Марта повернулась к водителю. Он сидел с неподвижным взглядом, мрачно сосредоточенный, совершенно не обращая внимания ни на что, кроме белой стены тумана, маячившей прямо перед ним.

С криком на губах Марта повернулась к двери. Та открылась. Или, возможно, она была открыта. Она была слишком напугана, чтобы знать наверняка. Но в любом случае снаружи струился холодный белый туман.

Она на мгновение заколебалась. Требовалось мужество, чтобы броситься на эту стремительную белую стену, не зная точно, что находится за ней, под ней - внутри нее.

Но какой-то верный инстинкт подсказал ей, что выбора нет. Этот страшный, обледенелый автобус, мчащийся вперед в туманную темноту без каких-либо огней, ожидал только один конец.

С очередным диким воплем она нырнула в открытую дверь, в клубы тумана.

Секунду ее несло в пространство вслед за полуночным автобусом. Затем она ударилась о землю с глухим стуком, от которого, казалось, содрогнулась каждая косточка в ее теле, и покатилась по земле, подпрыгивая, как тряпичная кукла, отброшенная в сторону рассерженным ребенком.

Она прислонилась к изгороди и лежала неподвижно, ощущая во рту вкус влажной заплесневелой земли. Она все еще лежала, гадая, сколько костей у нее сломано, когда где-то впереди, в туманной темноте, раздался оглушительный треск. Она услышала звон падающих осколков стекла, а затем наступила тишина. Внезапная, пугающая тишина.

Тишина длилась долго, насыщенная и почему-то пугающая, и ей снова захотелось закричать, но рот был забит грязью, и кричать было трудно.

Вспыхнул свет, кто-то крикнул, и у нее вырвался стон.

Из тумана материализовалось лицо, доброе, встревоженное.

Мужчина склонился над ней. Какое-то время он что-то успокаивающе говорил, затем выпрямился и позвал в туман.

- Это девушка, Алика! Она ранена! Принеси одеяло! Быстрее!

Меньше чем через минуту появилась крепкая женщина. Они вдвоем, мужчина и женщина, подсунули под Марту одеяло и подняли ее.

В следующую минуту ее вынесли из тумана в уютный освещенный дом и бережно уложили на кушетку.

Пока мужчина звонил врачу, женщина по имени Алика спросила Марту, где у нее болит сильнее всего.

Марта не была уверена. У нее болело все тело, но не в каком-то особом месте.

Женщина принесла влажную салфетку, стакан и кувшин с водой. После того, как Марта прополоскала рот, женщина осторожно вымыла ей лицо.

В комнату вошел мужчина.

- Доктор сейчас придет! Не нужно волноваться!

Марта села и осторожно пошевелила ногами. Они были в синяках, но, несомненно, не сломаны. И она могла двигать руками, не испытывая сильной боли.

Мужчина кивнул.

- Хорошо! Судя по всему, кости не сломаны. Вам повезло, дитя. Вы ударились о дерн, а не о твердую брусчатку!

Женщина пристально посмотрела на нее.

- Что случилось, дорогая, расскажите нам, если можете.

Марта вдруг вспомнила тот треск, который последовал вскоре после ее безумного прыжка из мчащегося автобуса.

- О, этот бедняга! - воскликнула она. - Кто-нибудь пошел ему помочь?

Они оба посмотрели на нее.

- Кого вы имеете в виду, дорогая? - спросила женщина.

- Водителя автобуса, - сказала Марта. - Это была такая ужасная авария!

Они продолжали смотреть на нее, ничего не говоря. Ее охватило странное беспокойство.

- Разве вы ничего не слышали? - спросила она.

Мужчина покачал головой.

- Мы услышали ваш крик. Но мы не слышали никакого... удара.

- Но... он был, - нахмурившись, объяснила Марта. - У автобуса, из которого я выпрыгнула, не горели фары, он ехал на большой скорости, и... я услышала грохот!

Они как-то странно смотрели на нее. Как будто не верили ни единому ее слову. Как будто, подумала Марта, они терпеливо выслушивали выдуманную историю больного лихорадкой ребенка.

- Из какого автобуса вы выпрыгнули? - спросила женщина, положив прохладную ладонь Марте на лоб.

- Полуночного автобуса, - ответила Марта. - Я была в гостях у подруги на Ковертон-стрит. Я села на последний автобус - полуночный автобус - сразу после двенадцати.

Женщина мягко улыбнулась.

- Последний автобус на Ковертон-стрит отправляется в одиннадцать. Полуночный автобус перестал ходить год назад. Им почти никто не пользовался, а после аварии...

- Какой аварии? - перебила Марта с жутким чувством, что она знает, каким будет ответ.

- Год назад, - объяснила женщина, - водитель ночного автобуса на Ковертон-стрит съехал с дороги и врезался в стену. К счастью, в автобусе не было пассажиров. Это произошло недалеко отсюда. Свидетелей аварии не было, но кто-то позже утверждал, что видел, как автобус мчался по Ковертон-стрит в тумане без огней...

Внезапно женщина побледнела. Она уставилась на Марту.

- Вы говорили... ваш автобус... без огней...

Вспомнив холодный, мрачный салон автобуса, бледное лицо водителя и единственную слабую фару, которая в конце концов погасла, Марта почувствовала леденящий душу страх.

Она увидела свою сумку, лежащую на диване, и указала на нее.

- Мой автобусный билет, - сказала она женщине, - вот здесь.

Когда женщина достала автобусный билет и поднесла его к свету, казалось, с ее бледного лица отхлынула вся кровь.

Она уставилась на мужа, а затем на Марту круглыми от ужаса глазами.

- Я совсем забыла, - тихо сказала она. - Дата на вашем билете напомнила мне об этом. Этот несчастный случай произошел ночью ровно год назад!

ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ-ВАМПИР

Я был на Амазонке, собирал справочный материал для планируемой серии рассказов и статей о путешествиях и собирался присоединиться к правительственной исследовательской группе в небольшом поселении туземцев в двухстах милях к северу от Куябы.

Когда я прибыл в поселение, то был очень удивлен, увидев белого человека, сидевшего на веранде, скрытой сеткой, на некотором расстоянии от скопления хижин туземцев. Правительственная группа должна была прибыть только на следующий день, и я понятия не имел, что в этом поселении живет белый человек.

Он вышел мне навстречу и представился как Сесил Хабберс. Он сказал, что живет в поселении уже почти шесть месяцев и что он представляет южноамериканскую фармацевтическую фирму, пытающуюся создать постоянную базу в этом районе.

Это был человек средних лет, изможденный и поблекший, с выражением хронической усталости на бледном лице. Огромная соломенная шляпа с высокой тульей подчеркивала напряженные черты его осунувшегося лица. Он очевидно нервничал.

Он, конечно, представлял собой жалкую фигуру, и мне было жаль его, но он, казалось, искренне рад был меня видеть и оказался достаточно гостеприимен.

После того, как умылся и поел, я сел на его веранде, и он заговорил. Он сказал, что, если не считать местных жителей, он месяцами был один. Компания, в которой он работал, отправляла экспедиции в глубь страны, но они подолгу оставались в джунглях, собирая корни, травы и кору, которые использовались для приготовления ценных лекарств.

По его словам, несколько лет назад он приехал из Панамы с приличной суммой, но потерял свои деньги на горнодобывающем предприятии и с тех пор переходил с одной низкооплачиваемой работы на другую. Когда фармацевтическая компания предложила ему работу в поселении, у него не было ни гроша, и он согласился.

Его работа была достаточно простой. В его обязанности входило хранить и проверять припасы, составлять список и упаковывать исходное сырье, нанимать местных проводников и платить им. Но для меня было очевидно, что в этой работе или в этом месте присутствовало что-то, что он терпеть не мог.

После того, как он говорил почти час, я, наконец, узнал, что занимало его мысли. Он жил в постоянном страхе перед летучей мышью-вампиром, которая, по его словам, систематически высасывала из него кровь и жизнь. Я говорю "летучая мышь", а не "летучие мыши", потому что у него имелось странное убеждение, что во всем виновата одна-единственная летучая мышь.

Когда он впервые упомянул о летучей мыши, то попытался описать свое затруднительное положение беспристрастно и объективно, но у него это не получилось. Он разволновался. Его голос стал пронзительным, и я подумал, что он вот-вот вскочит со стула.

- Если я не выясню, как она проникает сюда, эта летучая мышь высосет всю мою кровь до капли! - воскликнул он. - Я уже потерял половину своей крови! Половину, говорю вам!

В какой-то момент он так разволновался, что я подумал, мне придется удерживать его от каких-то насильственных действий. Наконец он немного успокоился, и мне удалось сменить тему.

Он, конечно, выглядел вялым, но мне было трудно поверить, что он не преувеличивал насчет летучей мыши.

Вопреки распространенному суеверию, летучие мыши-вампиры - это не огромные летающие чудовища, которые за одну ночь выпивают у своих жертв целые кварты крови. Летучая мышь-вампир - маленькое существо, не более двух дюймов в длину. Ее способность, очевидно, определяется ее собственными размерами.

Это не значит, что вампира следует считать ужасным, но безвредным. Хотя возможности вампира ограничены, эта маленькая летучая мышь, ненавидящая свет, делает круговой надрез на теле своей спящей жертвы с такой точностью и изяществом, что спящий редко просыпается. После того, как вампир насытится и улетит, кровь обычно продолжает течь из раны. Именно этот непрекращающийся поток крови обычно пробуждает жертву. Однако к тому времени, когда жертва полностью придет в себя, она, возможно, потеряет гораздо больше крови, чем на самом деле поглотила сама летучая мышь.

Хотя я знал о достоверных случаях, когда и животные, и люди были серьезно ослаблены нападениями летучей мыши-вампира, я решил, что страх моего хозяина умереть от потери крови был в значительной степени беспочвенным. Я понял, что когда-то в прошлом на него действительно напала летучая мышь-вампир и что этот опыт оказался настолько отвратительным и даже ужасающим, что он испытал своего рода травматический шок. Теперь летучая мышь-вампир стала навязчивой идеей, которая не выходила у него из головы. Бессонница и нездоровый, ноющий страх превратили его в физическую и психическую развалину.

Я принял его приглашение установить мою раскладушку и противомоскитную сетку в его хижине в ту ночь. Прежде чем он погасил керосиновую лампу, я стал свидетелем продолжительного представления, одновременно нелепого и тревожащего. В течение двух часов мой хозяин осматривал полы, стены и потолок хижины. Дюйм за дюймом его глаза обшаривали каждую доску и каждую ширму. Очевидно, он уже много раз проделывал это раньше, и, хотя в конце осмотра не обнаружил ни единой трещины или отверстия, особого облегчения он, похоже, не испытал.

Конечно, если какие-то пути проникновения и существовали изначально, то они должны были быть давным-давно запечатаны. Я не представлял, как летучая мышь могла бы забраться внутрь.

Но когда мой хозяин наконец - по-моему, впервые - снял свою огромную соломенную шляпу, положил ее на полку и забрался под москитную сетку, он все еще был озабоченно хмур.

У меня был утомительный день, и вскоре после этого я заснул. Примерно через три часа меня разбудил душераздирающий крик. Я сел и огляделся в темноте. Мое сердце бешено колотилось. Я подумал, что в хижину забрался бушмастер или какая-нибудь другая смертельно опасная змея.

Сесил Хабберс застонал в темноте неподалеку.

- Вампир! - воскликнул он. - Он снова напал на меня! - И начал хныкать, как больной ребенок.

Я был уверен, что у него просто повторяющийся кошмар, но, тем не менее, встал и зажег керосиновую лампу. Когда я поднес ее к его койке, у меня перехватило дыхание. Он смотрел на крошечный круглый порез в верхней части стопы, из которого все еще текла кровь.

Вид крови, сочащейся из этого маленького отверстия, потряс меня больше, чем когда-либо при виде кровавых происшествий.

Я предложил нам обоим немедленно обыскать хижину. Если летучая мышь все еще внутри, мы найдем ее и убьем.

Он покачал головой и снова застонал.

- Это бесполезно. Она не выносит света. Как только вы зажгли лампу, она исчезла.

Наконец он встал, промыл и перевязал рану на ноге и снова опустился на койку. Он оставил фонарь зажженным и лежал с широко открытыми глазами. Он выглядел таким измученным и несчастным, что мне захотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, но, хоть убейте, не мог придумать ничего разумного.

Некоторое время я не мог заснуть, пытаясь понять, как сюда попала летучая мышь. За несколько часов до этого я наблюдал, как Хабберс дюйм за дюймом осматривал внутреннее убранство тщательно охраняемого здания, и не мог вспомнить ни одного уголка или щели, которые он мог бы пропустить. Наконец сон снова одолел меня.

Когда я проснулся на следующее утро, мой хозяин сидел на веранде. Он выглядел еще хуже, чем накануне вечером. Его лицо было мертвенно-бледным и осунувшимся, а глаза казались лихорадочными. Я и без расспросов знал, что он снова не спал после нападения вампира.

После завтрака я предложил ему попросить фармацевтическую компанию перевести его в какое-нибудь другое место.

- У меня не осталось сил, чтобы отправиться в джунгли с отрядами собирателей, - сказал он. - А другой работы нет.

Он больше ничего не сказал. Его напряженное возбуждение предыдущего дня, казалось, сменилось какой-то фаталистической апатией. Я серьезно беспокоился за него и хотел бы помочь, но не знал, что могу сделать.

Группа, которую я должен был сопровождать, прибыла к середине утра, и вскоре после этого я попрощался с Сесилом Хабберсом. Он пожелал мне удачи и небрежно пожал руку.

На краю джунглей я обернулся. Он сидел, развалившись в кресле на веранде. Все, что я мог разглядеть, - это его осунувшееся белое лицо под полями огромной конусообразной шляпы. Он даже не потрудился помахать мне.

Прошло почти два месяца, прежде чем я вернулся в поселение на обратном пути в Куябу. За несколько дней до этого я отделился от правительственной группы и прибыл сюда со своими собственными проводниками-индейцами.

Я сразу же направился к хижине Сесила Хабберса. На веранде его не было. Я поднялся по трем ступенькам и постучал в дверь, закрытую сеткой. Невысокий смуглый мужчина, похожий наполовину на индейца, наполовину на португальца, встал с раскладушки внутри и подошел к ширме. Я спросил мистера Хабберса.

- Он мертв, - сказал смуглый человек на хорошем английском.

Почему-то я ожидал этого, но все равно был поражен.

- Что случилось? - прямо спросил я.

Мужчина пожал широкими плечами, как будто объяснения были ему неприятны.

- Маленькая летучая мышь выпила слишком много крови, - сказал он. - Однажды утром его нашли мертвым в своей постели.

- Какой ужас! Мне очень жаль, - сказал я. И мне действительно было очень жаль.

Я хотел узнать еще кое-что.

- Было ли выяснено, как летучая мышь попадала внутрь? - спросил я.

Мужчина снова пожал плечами.

- Она не попадала внутрь, - сказал он. - Она была внутри - все это время. Она жила в его шляпе.

Я уставился на него, и, подозреваю, у меня отвисла челюсть.

Он кивнул.

- Днем летучая мышь пряталась в большой забавной шляпе мистера Хабберса. Он никогда не снимал свою шляпу, кроме как перед сном; внутри всегда было темно. Ночью вампир выходил и кормился им. После того, как он умер, мы нашли летучую мышь, спящую в его шляпе, на полке. Это была очень жирная летучая мышь, и мы ее убили.

Я стоял на крыльце, вспоминая огромную конусообразную соломенную шляпу Сесила Хабберса с высокой тульей - шляпу, которую он снимал с головы перед тем, как забраться ночью под москитную сетку.

Несмотря на влажное тепло, царившее на поляне, я почувствовал, как меня охватывает жуткий холод.

- Это... невероятно! - пробормотал я, обращаясь скорее к самому себе.

Темноволосый мужчина отвернулся от двери, пожав плечами.

- Он мертв! - проворчал он.

СЕДЬМОЕ ЗАКЛИНАНИЕ

"Этих черных молитв или заклинаний семь; три из них - для обычных заклинаний и помощников, и еще столько же - для нечестивого и полного уничтожения всех врагов. Но о седьмом я предупреждаю любопытных: пусть не произносится последнее заклинание, если только ты не желаешь увидеть самого ужасного демона. Хотя и говорят, что демон проявляет себя только тогда, когда слова произносятся у кровавого алтаря Древних, все же стоит быть осторожным. Ибо всем известно, что сарацинский колдун Мал Лазал хотел произнести страшные слова, и демон пришел - и, не найдя кровавого подношения, разгневался на волшебника и жестоко его избил. Лучше всего использовать кровь ребенка или целомудренной девушки, но считается, что достаточно и животного, быка или овцы. Но будьте осторожны, чтобы животное не было мертво, когда будет взята кровь, ибо тогда гнев демона будет страшен. Если подношение будет хорошим, демон даст нечестивую силу, так что слуга разбогатеет и превзойдет всех своих соседей".

В третий раз, с растущим волнением, Эммет Телквист перечитал выцветшие слова. Они содержались в крошащейся, любопытной и, вероятно, уникальной рукописной книге в переплете, которую он совершенно случайно обнаружил несколько дней назад, роясь в пыльных упаковочных ящиках, в которых хранилась библиотека его покойного дяди.

Книга называлась просто: "Истинная магия", а сам автор подписался "Теофилис Венн". Вполне возможно, это имя было псевдонимом; конечно, судя по содержанию, у опрометчивого автора должны были быть причины скрывать свою настоящую личность.

Эта книга оказалась настоящей энциклопедией знаний о дьяволах. Везде проявлялись подлинные и глубокие знания, посвященные широкому спектру эзотерических и запрещенных предметов. Здесь были подробные обсуждения чар и одержимости, параграфы о вампиризме и легендах о вурдалаках, страницы, посвященные демонологии, поклонению ведьмам и идолам, заметки о ритуалах холокоста, неописуемых заговорах и устрашающих жертвоприношениях в полнолуние силам первозданной тьмы.

Очевидно, автор был известным некромантом. Стиль в целом был произвольным и уверенным, выдающим эгоизм и немалую долю высокомерия. В нем не было и намека на юмор. Теофилис Венн, - или кто бы там ни был, кто скрывал свою истинную личность под этим именем, - писал вполне серьезно. В этом не могло быть никаких сомнений.

Эммет Телквист, деревенский изгой, горький человеконенавистник, отец которого пользовался дурной славой, а мать умерла безумной, рассматривал книгу как неожиданное сокровище, тайный кладезь знаний и власти, который позволит ему конкурировать с более успешными соседями.

Он всегда был отстающим, неудачником, объектом злопамятных местных сплетен и критики. Он всегда чувствовал себя в той или иной степени связанным с бесчеловечными законами.

Его дядя, единственный родственник, которого он когда-либо помнил, был угрюмым, задумчивым стариком, терпевшим его только из-за работы по дому и поручений, которые тот выполнял. У него никогда не было ни малейшего сомнения в том, что дядя окончательно отрекся бы от него, если бы он не был полезным работягой. Кровные узы не имели бы для старика никакого значения.

На самом деле, если бы не его внезапная и несколько загадочная смерть, негодяй, вероятно, позаботился бы о том, чтобы его племянник унаследовал только черные воспоминания. Но поскольку завещание не было найдено, Эммет Телквист вступил во владение ветхим фермерским домом своего дяди и тем скудным имуществом, которое в нем находилось.

Жадно вглядываясь в причудливый выцветший почерк некроманта Теофилиса Венна, Телквист начал верить, что рукописная книга была, безусловно, самым ценным предметом, который его злой родственник непреднамеренно передал ему в руки.

Более того, ряд вопросов, всегда озадачивавших его в прошлом, стали менее запутанными. Он часто удивлялся странному поведению своего дяди - его долгим отлучкам из дома, особенно по ночам, бормотанию, которое часто доносилось из его комнаты, его необъяснимым источникам дохода.

С чувством нарастающего напряжения и ожидания он перевернул страницы, на которых было начертано седьмое заклинание. Оно было написано необычными голубовато-серыми чернилами, которые, казалось, слегка фосфоресцировали. Он не осмелился прочесть слова; он просто взглянул на них, убедившись, что они представляют собой всего лишь набор бессмысленных гласных звуков, часто встречающихся в имени "Ньогта".

Лукаво усмехнувшись про себя, он перевернул страницы и перечитал абзац, который служил введением и объяснением заклинаний. Он прекрасно понимал, что имел в виду Теофилис Венн, когда говорил о "кровавом алтаре Древних"! Он, Эммет Телквист, уже видел такой алтарь.

Хотя это случилось много лет назад, когда болото еще не было таким непроходимым, каким стало с тех пор, он не сомневался, что сможет найти проклятый жертвенный кромлех. Он хорошо помнил, как полз по едва заметной тропинке, вьющейся по болоту! Внезапный, нежданный холм, темный, каким-то образом, даже в лучах полуденного солнца, круг из огромных монолитов, курган в центре, огромная плоская плита на его вершине, ржаво-красная, с невыразимым жутким пятном, которое не смогли стереть даже дожди и ветры столетий!

Он никогда никому не рассказывал о своем открытии. Болото было запретным местом - якобы из-за слухов о зыбучих песках и ядовитых змеях. Но он не раз видел, как старожилы деревни крестились при упоминании этого места. И говорили, что даже охотничьи собаки бросали погоню за дичью, которая скрывалась в его трясинах.

Уже предвкушая власть, которая в конечном счете достанется ему, Эммет Телквист начал разрабатывать планы. Он не хотел повторять ошибку несчастного сарацинского колдуна Мал Лазаля. Хотя он и не решился предпринять необходимые шаги, чтобы принести в жертву человека, "ребенка или целомудренную девушку", раздобыть овцу было относительно легко. Он мог украсть овцу ночью из любого из нескольких деревенских стад. Он знал все леса и тропинки и оказался бы в безопасности со своей добычей задолго до того, как пропажа была бы обнаружена.

В ночь перед наступлением полнолуния он проскользнул на близлежащее пастбище, где паслись овцы, и похитил прекрасную жирную овцу, перетащив ее через каменную стену, а затем увел окольными дорогами и заросшими травой проселками.

На следующий день он тайком посетил окрестности запретного болота, исследуя густой подлесок, пока не обнаружил начало едва заметной тропинки, по которой он пробирался много лет назад. Хотя она была частично скрыта зарослями осоки, виноградных лоз и сочной болотной травы, имелись признаки того, что олени иногда пользовались ею. Вероятно, потребуется крайняя осторожность, чтобы пробраться по ней, но, по крайней мере, тропа не должна быть непроходимой.

Тщательно отметив ее местоположение, он вернулся домой и завершил свои приготовления к вечеру.

Незадолго до одиннадцати часов он прокрался в сарай, где держал на привязи овцу, и вывел ее на лунный свет.

Местность была залита чарующим серебристым светом. Он без труда добрался до болота и после недолгих поисков нашел узкую тропинку.

Но когда он нырнул в траву высотой по плечо, веревка в его руке натянулась. Овца изо всех сил вцепилась в веревку, и в ее глазах внезапно появился дикий страх.

Выругавшись, он обошел овцу и жестоко пнул ее ногой. Она пробежала несколько ярдов и остановилась. Преисполненный мрачной решимости, он натянул поводок так, что тот прорезал шерсть овцы до самой шкуры.

Он очень осторожно продвигался вперед. Овцу приходилось тащить и подталкивать через равные промежутки времени. И по мере того, как он продвигался к центру болота, увеличивающаяся высота и густота подлеска затрудняли проход.

Лунный свет зловеще струился между деревьями, предательские лужи поблескивали серебристо-черным в густой темноте со всех сторон. Иногда из глубины на него смотрели невидимые наблюдатели, и огромные жабы часто выскакивали на тропинку и рассматривали его своими янтарными глазами. Они, казалось, были совершенно лишены страха, как будто считали болото своей особой территорией и считали, что он не способен причинить им вред. Ему начало казаться, что в них есть что-то смутно зловещее. Он никогда раньше не видел их такими большими и в таком количестве. Но, вероятно, это было просто потому, что их никто не беспокоил на болоте, где они могли размножаться и развиваться, не сталкиваясь с искусственными препятствиями, которые неизбежно возникли бы в любой более доступной местности.

Когда он углубился в самое сердце болота, сгущающаяся тишина стала гнетущей. Обычные ночные звуки совсем смолкли, и только его собственное напряженное дыхание нарушало тишину. Овца стала упрямее, чем прежде; ему требовались все его силы, чтобы тащить ее за собой. Ему казалось, она предчувствует судьбу, которая ее ожидает.

Внезапно, так внезапно, что он чуть не вскрикнул от изумления, подлесок закончился, и он оказался у подножия того самого холма.

Все было именно таким, каким он его запомнил, - огромные менгиры, стоящие неровным кругом вокруг центрального кургана, на котором лежала большая плоская плита темного оттенка, не соответствовавшего цвету окружающих монолитов. Казалось, на все вокруг упала тень, и все же, взглянув вверх, он увидел прямо над головой полную луну.

Стряхнув с себя охвативший его страх, он начал подниматься по заросшему лишайником склону. Но тут овца припала на передние ноги, и ему пришлось дюйм за дюймом подтаскивать ее к кругу мегалитов. Однако он скорее приветствовал это усилие, поскольку оно освобождало его разум от безымянного страха, который вызывал в нем кромлех.

К тому времени, как он протащил овцу вдоль кольца из валунов, он почти выбился из сил, но не осмеливался остановиться на отдых, так как знал, что промедление приведет его к гибели. У него уже возникло дикое желание оставить овцу и умчаться обратно через кишащее жабами болото к знакомому внешнему миру.

Быстро сняв с овцы поводок, он крепко связал ей ноги и с невероятным усилием опустил ее на жертвенную плиту цвета ржавчины.

Подавив почти неконтролируемый порыв убежать, он вытащил из ножен охотничий нож, который носил с собой, и достал из кармана странную рукописную книгу в переплете "Истинная магия" Теофилиса Венна.

Ему не составило труда определить местонахождение странно зловещего седьмого заклинания, потому что в ярком лунном свете необычные голубовато-серые чернила, которыми были написаны буквы, казались светящимися.

Держа книгу в одной руке и нож наготове в другой, он начал читать неразборчивые слова.

Когда он читал, слоги, казалось, оказывали на него какое-то неземное воздействие, так что его голос превратился в дикий вой, пронзительный нечеловеческий вопль, проникавший в самые дальние глубины болота. Время от времени его голос понижался до низких гортанных звуков или тонкого шипения.

Затем, при последнем произнесении часто повторяемого слова "Ньогта", до его слуха издалека донесся звук, похожий на порыв могучего ветра, хотя на окружающих деревьях не шелохнулся даже лист.

Книга в его руке внезапно потемнела, и он увидел, что на страницу упала тень.

Он поднял взгляд - и безумие охватило его.

На краю плиты сидела на корточках фигура, жившая в ночных кошмарах, существо с чешуйчатыми когтями, похожее на чудовищную горгулью или уродливую жабу, смотревшее на него вопрошающими красными глазами.

Он застыл от ужаса, и в глазах существа вспыхнула внезапная ярость. Оно вытянуло шею, и из его пестрого клюва раздалось сердитое шипение.

Эммет Телквист был готов к действию. Он знал, чего хочет это существо - живой крови.

Подняв нож, он двинулся вперед и уже собирался вонзить его в овцу, когда его охватил новый ужас.

Овца уже была мертва. Неописуемое существо, присевшее на корточки рядом с ней, уже забрало ее жизнь. Она умерла от страха. Ее глаза остекленели, и не было никаких признаков того, что она еще дышит.

Вспомнив предупреждение Теофилиса Венна: "Берегись, как бы зверь не умер", Эммет Телквист застыл как каменная статуя, все еще держа нож в поднятой руке.

Он бросил его и побежал.

Проскочив между двумя менгирами, он спустился с холма и помчался к болотной тропе.

Подняв чешуйчатую шею, существо на плите посмотрело ему вслед, а затем, яростно зашипев, соскочило с камня и бросилось вдогонку.

Раздался ужасный вопль, и вскоре существо запрыгнуло обратно на плиту, держа в окровавленном клюве безжизненное тело, подходящую жертву.

КОТ-УБИЙЦА

Это пришло ему в голову совершенно внезапно, и он действовал импульсивно, не дав себе времени на раздумья.

Он развернул бумажку и высыпал порошок барбитала в стакан, когда эта идея впервые пришла ему в голову. С полминуты он просто стоял, чувствуя, как учащается сердцебиение. Затем высыпал еще три порции порошка и направился в спальню, где тихо постанывала его тетя Марта. Она проглотила лекарство, даже не открыв глаз, и через час умерла. Все было очень просто.

Доктор Майерброн заверил его, что у нее не выдержало сердце, не выказал удивления и даже намекнул, что ожидал ее смерти задолго до этого.

Деннис Стоунгейт не был жестоким убийцей. Это далеко не так. После похорон, когда наконец навсегда переехал в дом своей тети, он окончательно уверился в этом.

Он говорил себе, что действовал из милосердия. Его тетя страдала; доктор Майерброн не раз молчаливо признавал, что она не поправится; и, конечно, несколько недель или даже месяцев мало что могли изменить для больной, находящейся в полубессознательном состоянии. Лучше избавить ее от страданий, чем позволить ей медленно умирать и, возможно, подвергнуться еще худшим пыткам позже, когда ее последние силы к сопротивлению иссякнут.

Он повторял это себе так часто, что в конце концов поверил в это. Но втайне знал обратное. Какая-то маленькая, но настойчивая ячейка его мозга продолжала нашептывать правду. Правда заключалась в том, что он устал ждать.

Поначалу все, казалось, шло хорошо. Теперь, освобожденный от определенной доли ответственности, он начал наслаждаться жизнью. Конечно, какое-то время ему приходилось сохранять печальный вид, когда он выходил из дома по утрам. В некоторых случаях ему приходилось вести себя сдержанно. Но это было достаточно просто. Он даже немного гордился своими актерскими способностями. Иногда он играл роль настолько хорошо, что чувствовал, как его охватывает меланхолия. И тогда он смеялся, пораженный иронией ситуации. Тетя Марта никогда не значила для него слишком много. Она была просто препятствием, от которого нужно было избавиться.

В первый раз, когда кот разозлил его, он не стал особенно задумываться. Крупный черный перс с шелковистым плюмажем на хвосте и светящимися желтыми глазами много лет был любимым домашним животным его тети.

Однажды вечером, после того как размял в пюре несколько сардин, он разозлился, когда вместо того, чтобы подбежать к нему и поесть, животное отпрянуло и зашипело на него. Но он только пожал плечами и вернулся к чтению газеты.

На следующий день оно снова отказалось есть. Он лениво порассуждал, предположил, что у него какое-то расстройство, или чумка, или что там еще бывает с котами, и забыл об этом.

Однако примерно через неделю поведение кота начало его раздражать. Он вспомнил, что после смерти его тети, кот почти ничего не ел из того, что он ему предлагал.

Даже тогда это не слишком его беспокоило. Это был просто какой-то внутренний раздражитель.

Тем не менее, некоторое время спустя с ним произошел случай, который определенно расстроил его. Конечно, в этом не было ничего необычного, и временами он чувствовал себя немного глупо, когда осознавал, что позволил этому случаю завладеть его мыслями.

Он поздно лег спать, и ему приснился смутный, но неприятный сон. Ему казалось, будто он лежит где-то в темноте, не в силах пошевелиться, придавленный смертельным параличом, давящим грузом. Он внезапно проснулся весь в поту и увидел два желтых глаза, смотрящих прямо на него. Какое-то мгновение он был готов закричать, но потом вспомнил о коте и почувствовал одновременно облегчение и некоторую злость. Зверь лежал у него на груди и не шевелился, пока он не взмахнул руками и грубо не сбросил его на пол. Кот бросился к двери, остановился, посмотрел на него, выскочил и помчался по коридору.

На следующее утро он посмеялся над собой. Кот часто спал на кровати его тети и, случалось, забирался к нему в поисках уютного местечка для ночлега.

Однако ему стало не по себе, когда он вспомнил, каким был кот, когда он открыл глаза.

Больше недели не происходило ничего, что могло бы его расстроить. Кот почти все время не попадался ему на глаза.

Затем с ним произошел случай, сильно его напугавший, и он решил избавиться от старого питомца своей тети.

Ему снова приснился сон. Он снова был в темноте. И на этот раз его душили. Он был неподвижен, не мог пошевелиться, пытался дышать, но воздуха не хватало. Он проснулся, как и в прошлый раз, внезапно, весь в холодном поту, и почувствовал, как по спине пробежали мурашки, когда понял, что к его лицу прижимается что-то мягкое. Он резко сел и стал лихорадочно искать выключатель. Что-то шлепнулось на пол как раз в тот момент, когда комнату залил свет, а затем кот, как и прежде, остановился у двери, посмотрел на него своими желтыми глазами и исчез.

Несколько минут он сидел неподвижно, пока у него не закружилась голова. Он был напуган и потрясен тем, в чем не осмеливался признаться самому себе, и теперь им овладела ярость.

Следующий день не поколебал его решимости. Он размышлял о коте и специально спланировал свою работу так, чтобы уйти пораньше.

Он тихо вошел в дом, прошел на кухню и взял железную кочергу, а затем начал тихо спускаться по лестнице в подвал. Именно здесь обычно прятался кот, когда чувствовал его приближение.

Нажав на выключатель внизу, он быстро подошел к ящикам с углем. Он оставил несколько деревянных ящиков, сложив их рядом с окном, и теперь, при свете, увидел, как за нижними планками блестят желтые кошачьи глаза.

Подскочив к ящикам, он яростно замахнулся кочергой. Нижний ящик рухнул с треском ломающегося дерева, а затем рухнула, потеряв равновесие, вся куча. Когда он отступил назад, чтобы ящики не посыпались на него, кот пронесся мимо.

Выругавшись, он бросился за котом, зацепился ногой за ящик и растянулся на полу. Вскочил, побелев от ярости, и бросился в открытый погреб. Из угольного ящика поднялась пыль, и он не мог разглядеть кота. Он отступил назад, оглядывая подвал и ожидая, пока осядет пыль. Он почувствовал тепло, взглянул вниз и был потрясен, увидев, что его ботинок пропитан кровью. Должно быть, гвоздь вонзился ему в лодыжку и пронзил вену. Окончательно растерявшись, он бросил кочергу и поспешил наверх.

Он промыл ногу, перевязал ее и наконец откинулся на спинку кресла, ослабевший от нервного истощения. Но теперь он был полон решимости, как никогда. День еще не закончится, когда он убьет кота.

Несмотря на то, что у него разболелась нога, рана оказалась несерьезной, и на следующий день он, как обычно, вышел на работу. Однако им овладело мрачное настроение, и в конце концов он обнаружил, что не может сосредоточиться на различных деталях, требующих его внимания. Он чувствовал, что до тех пор, пока кот не будет уничтожен, его душевный покой не восстановится.

Ближе к полудню он пожаловался на сильную головную боль, извинился и поспешил домой.

Убедившись, что все окна закрыты, а двери заперты, он приступил к медленному и систематическому обыску дома. Он начал с чердака и спусткался вниз.

К тому времени, как он спустился в подвал, прошло полчаса, и его терпение почти иссякло. Он порылся в угольных ящиках, мысленно проклиная неуловимого зверя, а затем разбил каждый ящик по очереди, чтобы уничтожить все возможные укрытия.

Когда он во второй раз поднялся на чердак, часть его гнева уступила место слабому, но неотступному страху. Он был уверен, что кота накануне запер.

Он снова принялся за поиски, роясь во всех мыслимых уголках, переворачивая корзины, обшаривая шкафы, и даже засунул кочергу между одеждой своей тети, развешанной в пыльной кладовой в холле.

Прошел еще час, прежде чем он сдался. Он рухнул в кресло, усталый и охваченный необъяснимым страхом, и попытался собраться с мыслями. Он говорил себе, что он суеверный дурак, но уже в следующий момент представил кота воплощением продуманного зла и коварства. Он слышал истории о том, как мертвые вселялись в тела животных, чтобы осуществить свою месть. Истории об оборотнях и вампирах преследовали человечество с незапамятных времен. Почему не о котах? особенно о тех, которые были так тесно связаны с мертвецами? том, который, возможно, с той странной проницательностью, которой иногда обладают высшие животные, читал его мысли?

Он вскочил, проклиная себя за детскую глупость, и решил выбросить все это из головы. Он приготовил теплую ванну, некоторое время полежал в ней, подкрепился коктейлем с виски и сел читать газету.

К вечеру его настроение улучшилось. Он съел легкий, но тщательно подобранный ужин, - после смерти своей тети он больше не отказывал себе в дорогих продуктах, - оставил записку женщине, которая должна была прийти утром убирать, и устроился вечером отдохнуть за книгами.

Однако, читая, он снова поймал себя на том, что его мысли блуждают. Несколько раз он резко поднимал глаза, уверенный, что заметил движение тени на стене. Однажды он услышал или ему показалось, что он услышал, крик прямо за окном. Это было похоже на кошачий вой, но в нем слышалась какая-то неземная нотка, от которой волосы у него на затылке встали дыбом. Он сидел неподвижно, обливаясь потом, и ждал, что крик повторится, но тишина ничем не нарушалась, и наконец он откинулся на спинку кресла, ослабев от напряжения ожидания. Он сказал себе, что нервы у него на пределе; конечно, не было причин расстраиваться из-за того, что на улице бродит кот. Коты бродят, особенно по ночам. Каким же глупцом он стал!

Он поднялся с кресла, налил себе виски и снова взялся за книгу, сосредотачиваясь на каждой странице. Он поздравлял себя с успехом, когда случайно поднял глаза, чтобы дать им передышку, и с ужасом увидел темный силуэт, быстро метнувшийся прочь от окна.

На секунду он застыл в своем кресле, затем отшвырнул книгу, бросился к двери и буквально вылетел наружу.

Длинная лужайка перед домом была залита мягким лунным светом, и даже ветер не шелестел листьями клена. Лужайка, вымощенная камнем дорожка и сад перед домом были совершенно пусты. Ни одна тень не выделялась на общем фоне.

Он долго стоял, размышляя, прислушиваясь, вглядываясь в туманную завесу лунного света. Однажды на свет вылетел мотылек, вызвав у него сильный испуг. Наконец он закрыл дверь.

Он снова уверил себя, что нервы у него на пределе, что он чувствует себя не очень хорошо. Ему начало мерещиться. На самом деле бояться было нечего - уж точно не простой кошки! Возможно, ему нужен отпуск, поездка в горы, смена обстановки.

Он продолжал рассуждать сам с собой, одновременно занимаясь различными делами по дому. Наконец, после тщательного осмотра каждого темного угла, он вернулся в свою комнату, запер дверь на засов, заглянул под кровать и тщательно осмотрел сетку на окне. Она казалась довольно прочной - ни один кот, конечно, не смог бы проникнуть через нее.

Успокоенный усталостью и тщательными предосторожностями, он наконец скользнул в постель и выключил свет.

Он заснул через полчаса и некоторое время спал крепко. Затем ему начали сниться сны. Казалось, он где-то прятался, когда внезапно на сцене появилась призрачная фигура зла, не поддающееся определению проявление всепоглощающей ненависти, и немедленно отыскала его укрытие, уставившись на него сверху вниз зловещими желтыми глазами. Он проснулся с криком, сел в постели, полуобернулся к окну - и обнаружил, что смотрит прямо в светящиеся желтые глаза кота.

Зверь даже не пошевелился. Он присел на корточки на подоконнике и пристально уставился на него. Долгое мгновение он сидел, парализованный ужасом. Зверь ненавидел его; он ждал, пока он уснет, беспомощный, и только проволочная сетка не позволяла ему проникнуть в комнату. Он содрогнулся, представив, что могло произойти.

Наконец ему удалось включить свет, но кот не сдвинулся ни на дюйм. Он неподвижно сидел на подоконнике снаружи, наблюдая за ним с холодной ненавистью в карих глазах.

Он начал медленно одеваться, не спуская глаз с кота. Спать дальше было невозможно.

Когда он оделся, накинул теплую куртку и полностью овладел собой, его мужество начало заявлять о себе. Он обыскал комнату в поисках оружия и, наконец, выбрал узловатую трость из лаврового дерева.

Кот оставался на подоконнике, наблюдая за каждым его движением.

Крепко ухватив трость, он отодвинул засов и вышел в коридор. Ему вовсе не казалось фантастичным одеться посреди ночи, вооружиться и прокрасться на улицу, чтобы уничтожить кота.

Он отпер заднюю дверь, быстро выскользнул на улицу и бросился к окну своей спальни.

Кот спрыгнул с подоконника за мгновение до его появления, увернулся от удара тростью и побежал к открытому полю за домом.

Он выругался, восстановил равновесие и бросился за ним.

Над лугом стелился низкий туман, в лунном свете он казался завесой серо-белых теней. На мгновение он потерял зверя из виду, затем снова увидел его, медленно пробиравшегося на брюхе по мокрой траве. Он полз, странно волоча задние лапы, как будто был ранен, и часто оглядывался назад.

Он крепче сжал трость и бросился вперед с чувством ликования. Должно быть, его первый удар тростью все-таки попал в цель! Сейчас он его догонит! Он будет рядом с ним в одно мгновение! Подлый, кровожадный черный дьявол - он сотрет его в порошок! Ага, вот он!

Он изо всех сил замахнулся тяжелой тростью. Кот проворно отскочил в сторону, пробежал несколько ярдов, затем остановился и повернул голову, устремив на него свои жуткие желтые глаза.

Взмах руки заставил его потерять равновесие, и теперь, когда он снова бросился в погоню, его ноги скользнули в сторону по траве, и он рухнул на землю.

Он мгновенно вскочил, ругаясь, обезумев от ярости, и бросился к неподвижному коту.

Животное подождало, пока он почти настигнет его, затем быстро увернулось и побежало в другом направлении.

Он уже запыхался, но ему и в голову не пришло прекратить погоню. Он бросился вдогонку за ненавистным черным зверем, который все время опережал его в клубящемся тумане, то едва держась на ногах, то ускользая от него с внезапностью удара хлыста, то останавливаясь и поворачивая голову, чтобы убедиться, что он следует за ним по пятам.

Он прыгнул вперед, как сумасшедший, яростно размахивая тростью, опускаясь на четвереньки - дикая, обезумевшая фигура в лунном свете. Им овладела одна мысль; он потерял всякое чувство меры, направления; он даже не знал, в какую часть луга забрел.

Внезапно кот совершил длинный прыжок. Он тяжело приземлился и, казалось, обмяк. Он оглянулся, но не двинулся с места, когда человек бросился вперед.

Внезапно земля исчезла у него из-под ног, и он камнем полетел вниз. Еще падая, он понял, в какую ловушку его заманили. С дьявольской хитростью кот заставила его приблизиться к шахте глубокого заброшенного колодца, который находился в дальней неиспользуемой части луга.

Он вскрикнул, прежде чем черная вода сомкнулась над его головой, отправив его прямиком в омут ледяной тьмы. Он брыкался и царапался и наконец вынырнул на поверхность, но ледяная вода уже парализовала его.

Он посмотрел вверх и снова закричал, но отвесные стены колодца заглушили его крик; это был всего лишь слабый стон, донесшийся до поверхности земли.

Пока его судорожно цепляющиеся пальцы тщетно скребли по гладким, покрытым мхом стенкам колодца, он с последней отчаянной надеждой посмотрел вверх и увидел над собой силуэт безжалостного зверя, который, словно исчадие ада, пристально смотрел вниз, и в его желтых глазах светилось торжество.

Он снова начал кричать, но его пальцы ослабили хрупкую хватку на замшелых камнях, и он скрылся из виду под поверхностью зеленой пены.

СВАЛКА

Отодвинув грязную кухонную занавеску, она выглянула наружу.

- Это начинается снова, - напряженно произнесла она.

К северу, в какой-нибудь миле от дома, к небу поднимался огромный жирный столб черного дыма. Чайки с визгом носились над огромными кучами тлеющего мусора. Хотя она не могла видеть их из окна, женщина знала, что зловонный пустырь буквально кишел армией прожорливых крыс.

Каким-то образом всеведущее, всеобъемлющее государство проглядело свалку. В своем стремлении обеспечить всех граждан готовыми домами, пищевыми капсулами и тщательно отредактированными новостными лентами, государство, возможно, временно обошло свалку стороной.

Однако ходили слухи, что пустошь была намеренно сохранена как своего рода чудовищная музейная зона для туристов, чтобы "посмотреть, как все было раньше".

В любом случае, в самом центре чудес эффективности, аккуратности и неиссякаемой энергии это место так и осталось кислым, кишащим крысами, которого тщательно избегает среднестатистический гражданин штата.

Если на самой свалке или даже в непосредственной близости от нее еще оставались люди, то, по общему мнению, это была их собственная вина. Государство всегда было готово предоставить жилье и накормить неимущих.

Когда мужчина поднялся с койки, скрипнули сломанные пружины. Он покачал головой.

- Я бы хотел, чтобы ты расслабилась, Люси. Немного дыма тебе не повредит.

Она обернулась, глаза ее горели гневом.

- Немного дыма! - повторила она. - Дым, который проникает в дом прямо сквозь черепицу! Дым, который проникает в легкие, в волосы, в еду, в одежду и даже в кожу! Говорю тебе, с меня хватит дыма, и золы, и крыс, и чаек! Чайки! Ха! Эти грязные птицы все время кричат, словно голодные кошки. Это чайки-мусорщики. Чайки-мусорщики! С каким бы удовольствием я свернула их грязные шеи!

Надев поношенную куртку, мужчина направился к кухонной двери.

- Ты, конечно, волнуешься по пустякам. Чайки должны жить, как и все остальные.

Голос женщины повысился от ярости.

- Я полагаю, ты бы сказал, что крысы тоже должны жить! Ты готов защищать даже крыс!

Мужчина остановился, положив руку на дверную ручку. Он выглядел обиженным.

- Это несправедливо, Люси. Мы боремся с крысами. Ты это знаешь.

- Мы боремся с ними! - передразнила она. - Что ж, позволь мне сказать тебе кое-что! Ты проигрываешь битву! Крысы побеждают! Они захватывают власть! Их там, должно быть, миллион!

Мужчина задумчиво потер подбородок. Он выглядел задумчивым.

- Они, конечно, многочисленны. Но все под контролем. Мы уничтожаем пару сотен почти каждую ночь. - Он открыл кухонную дверь.

Когда он вышел, ярость женщины, казалось, внезапно испарилась. Ее голос больше не был пронзительным, он звучал ровно и вяло.

- Когда ты вернешься, Ральф?

Он пожал плечами.

- Не могу сказать точно. Мы можем отправиться на охоту на крыс. Это займет пару часов. Может быть, мы поищем что-нибудь до темноты. Может быть, просто поболтаем за стаканчиком. - Он закрыл дверь.

Из окна она видела, как он пересек замусоренный задний двор и исчез в зарослях рогоза.

Время ужина пришло и ушло, а он так и не вернулся. Она выпила чашку чая с печеньем, а затем села и попыталась читать, но обнаружила, что не может сосредоточиться. Наконец, она подошла к кухонному окну.

Стемнело, но Враг все еще был виден, его можно было разглядеть в зловещем мерцающем свете горящих мусорных баков. Ночью свалка казалась еще более неприступной. Никогда не знаешь, что может таить в себе эта пронизанная пламенем тьма.

Стоя у окна, она представила, что подступы к самому Аду, возможно, напоминают открывшуюся перед ней картину, - огни, кружащие в ночи, а за ними, в еще более глубокой тьме, - ужасы, не поддающиеся описанию.

Наконец, утомленная, она разделась и легла в постель. Но спокойный сон ей не приснился. В этот вечер кошмар повторился. Были вариации, но основная идея почти всегда оставалась одной и той же.

Из внешней темноты, сверху, снизу и со всех сторон, доносились приглушенные, но зловещие звуки - скрежет, царапанье, писк, топот ног. А затем дом начал оседать, буквально тонуть, как корабль в море. Деловитые крысы разъели его фундамент, и теперь его захлестывали огромные волны мусора. Свалка надвигалась на него, как чудовищный нарост. Скоро он скроется из виду в скользкой темноте. Когда она погрузилась в кислую землю, крысы прорвались наружу. Они врывались в окна, двери, в дымоход - огромные, волосатые существа с красными глазами и сверкающими желтыми клыками. Они прыгнули на кровать и вцепились ей в горло.

Когда она наконец проснулась, то сидела на кровати, крича, обливаясь потом.

Ральф еще не вернулся. Она встала, выпила чаю и вернулась в постель, чтобы поспать несколько минут урывками за час или два до рассвета.

Когда Ральф вернулся, она сидела на кухне. Сквозь заросли рогоза просачивался серый свет. Вдалеке закричала чайка.

Ральф зевнул, потянулся и сел.

- Ну и ночка выдалась. Мы, должно быть, прикончили сотню крыс. А может, и больше. Джима Тейви укусили, но не сильно. Когда мы вернулись, женщина Фреда Моржи принесла ведро самого вкусного напитка, какой я когда-либо пробовал. Острого и пряного! Боже, это было вкусно!

Она посмотрела на него.

- Эта грязная женщина! Живет на свалке! Ужасно, жить рядом с ней.

Он развел руками.

- Ну, Люси, это не так уж плохо. Моржи построил хижину с настоящей жестяной крышей. Шейла Моржи - самая счастливая женщина, какую я когда-либо видел.

Она стукнула кулаком по столу.

- Что ж, пусть живет, где хочет! А с меня хватит! Жить здесь, на самом краю, становится так же плохо, как и внутри. Гарь, дым, запахи, морские чайки - и крысы, крысы, крысы! - Ее голос сорвался на истерику.

- Что мы можем сделать, Люси? - успокаивающе произнес он. - Двадцать лет назад мы заплатили за это место десять тысяч. Теперь штат не дал бы нам больше трех. Что дальше? Примерно через год мы оказались бы под опекой штата.

- Что в этом плохого? - парировала она. - У нас было бы две комнаты в пластиковом сборном доме. Продукты питания. Мебель. Теперь даже предлагают на выбор вечнозеленый можжевеловый куст или имитацию клена для газона.

Он фыркнул.

- Газон! Искусственная трава, которую ты опрыскиваешь весной зеленым, а осенью коричневым!

Она снова повысила голос.

- Это лучше, чем целый день смотреть на эти грязные заросли рогоза, наблюдая, как они трясутся, а крысы плавают вокруг корней!

Он помолчал.

Она продолжила усталым, но решительным голосом.

- С меня хватит, Ральф. Я больше не могу выносить эти кошмары. Если ты не продашь это штату, я подам в суд на свою долю и все равно уйду. Я больше не собираюсь так жить.

Он покачал головой, нахмурившись.

- Я не буду тебя останавливать, Люси, если ты действительно хочешь уехать. Ты можешь оставить себе то, что даст тебе штат. Но я говорю тебе, это ошибка. У нас здесь немного денег, но, по крайней мере, мы ни от кого не зависим.

В ее голосе звучала горечь.

- С меня хватит. Я продам свою долю. Если ты не хочешь уйти со мной, оставайся и живи с крысами на свалке!

Он пошел спать. Он знал, что дальнейшие споры бесполезны. Через несколько недель приехал представитель штата. Ральф уже подписал бумаги, отказываясь от своей доли в доходах от продажи дома. Штат согласился выплатить две тысячи семьсот долларов.

Усевшись в единственное устойчивое кресло, оставшееся в гостиной, представитель штата - мистер Феквит - открыл свой портфель с документами.

- Все, что вам остается, - объяснил он миссис Лисон, - это подписать эти бумаги.

Он передал их ей.

Пока она читала, на ее измученном заботами лице появилось выражение ужаса.

- Что это значит? Неужели я не получу две тысячи семьсот долларов?

Мистер Феквит вежливо кашлянул.

- Видите ли, миссис Лисон, прежде чем вы сможете стать опекаемой штатом и получить право на сборный дом, а также мебель и продукты питания, вы должны передать все имущество штату. В противном случае вы не считаетесь, э-э-э, опекаемой.

Она заколебалась.

- Но у меня... у меня не будет ни пенни!

Мистер Феквит ободряюще улыбнулся. Его круглолицее лицо просияло.

- Вам не потребуется ни пенни, миссис Лисон! Мы позаботимся обо всех ваших потребностях. Жилье, еда, одежда, лекарства. И у вас будет все необходимое - развлекательный канал, ежедневная передача новостей, ежемесячная экскурсия. Только подумайте об этом!

Она подумала об этом. Она думала об этом, пока за окнами плыла черная копоть, кричали чайки и полыхали пожары на свалке. Она подумала об этом и подписала.

Три дня спустя власти штата прислали за ней машину. Она была рада, что Ральфа не было дома. Это упростило ситуацию.

Когда машина тронулась с места, она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на свалку. Над районом висело огромное облако густого дыма. Над кучами мусора с хриплыми криками кружили неутомимые чайки. Вздохнув с облегчением, она отвернулась, сосредоточившись на сверкающем салоне машины. Через несколько секунд свалка осталась далеко позади.

Ее новая жизнь была похожа на мечту. У нее были две отдельные комнаты в пластиковом сборном доме. Еду, в основном в виде капсул, доставляли ежедневно. На недавно опрысканном газоне из искусственной травы рос искусственный клен высотой более восьми футов.

Если бы она почувствовала себя плохо, все, что ей нужно было сделать, это нажать на кнопку с надписью "скорая помощь". Врач штата приедет через три минуты.

Сидя в мягком кресле перед экраном, она наслаждалась своей новой роскошью. В эти комнаты не проникал дым от свалки. За окнами не было сажи. Когда она выглянула в окно, то вместо грязных зарослей рогоза увидела ярко-зеленый искусственный клен и сверкающий газон с травой. Крысы больше не шныряли по заднему двору. Над головой не кружили шумные чайки.

Ей стало жаль Ральфа. Он, вероятно, умрет на свалке. Он закончит свои дни в какой-нибудь грязной лачуге. Он умрет в одиночестве, какой-нибудь мрачной ночью, когда на свалках будут мерцать огни, а грязные крысы будут визжать и шнырять в темноте.

После первой недели она познакомилась с некоторыми из своих новых соседей. В ее квартале было еще двадцать девять домов, каждый со своим газоном с искусственной травой. Некоторые, как и у нее, могли похвастаться имитацией клена. Она подарила один из вечнозеленых кустов можжевельника. Ее тепло встретили. Все были очень дружелюбны, все были очень вежливы. Она ни разу не упомянула о свалке. Они говорили о прошлом так, словно это была жизнь на другой планете. Они рассказывали о своих любимых программах, о том, куда они ездили на ежемесячных экскурсиях, спонсируемых штатом. Они говорили о своих болезнях.

И все же, как показалось Люси Лисон, на самом деле они говорили не так уж много. Возможно, это требовало слишком больших усилий. В основном они просто сидели перед экранами и смотрели. Большую часть своей еды они могли проглатывать в виде капсул, даже не вставая со своих кресел из пенопласта.

Недели шли за неделями, и, наконец, однажды утром появился человек и равномерно опрыскал газон с искусственной травой коричневым. Примерно через неделю он вернулся, привел в действие механизм у основания имитированного клена, ярко-зеленые листья плотно свернулись и стали незаметны на ветвях. Наступила осень.

Мужчина сказал ей, что они пытались оставлять все зеленым круглый год, но, в конечном счете, люди этого не одобряли. В одно прекрасное весеннее утро они любили выглянуть в окно и увидеть, как газон с травой и клены неожиданно снова зазеленели. Рабочие приходили незадолго до рассвета, чтобы опрыскать газоны и распустить кленовые листья.

Это было настоящее чудо ландшафтного дизайна. Траву не приходилось подстригать, и Люси знала, что искусственный клен никогда не достигнет более восьми футов в высоту. Никакой обрезки, никаких проблем с корнями, никаких опадающих листьев, которые нужно сгребать.

Единственное, к чему она отнеслась критически, птицы, казалось, избегали как лужайки, так и деревьев. Она с тоской посмотрела в окно, надеясь увидеть птицу. Но ей редко удавалось их увидеть. Она с тоской вспомнила краснокрылых дроздов, каждую весну садившихся на заросли рогоза, окаймлявшие свалку. Это были такие яркие, игривые, дерзкие создания! Но они никогда не пролетали над газонами с искусственной травой.

Через некоторое время Люси перестала навещать своих соседей. По какой-то причине, которую она не могла назвать, они угнетали ее. Они были старыми, вялыми и часто болели, но дело было не только в этом.

Наконец она поняла причину. Они были мертвы, это были трупы, ожидающие погребения. Их перевезли в пластиковые контейнеры, без единого протестующего стона. Они просто ждали смерти, день за днем. Сознательно - они глотали капсулы, читали ежедневные выпуски новостей и сидели, не отрывая глаз от экранов. Но подсознательно они перестали жить. Подсознательно они жаждали смерти, которая освободила бы их от пут государственной безопасности, государственного промывания мозгов, мягкой и вечной ауры государственной уверенности.

Ей стало казаться, что она задыхается в пластиковом контейнере. Она возненавидела пищевые капсулы. Бесконечные развлекательные программы в конце концов нагоняли на нее скуку. Новостные ленты были некоторым развлечением, но она терпеть их не могла, потому что чувствовала, что все новости были слишком тщательно просеяны и подобраны.

Она смотрела на кроткое дерево без листьев и ненавидела его. Иногда она садилась на пол, потому что ей надоедал пенопластовый стул. Однажды она нажала на кнопку "диспансеризация", просто чтобы посмотреть, что произойдет, но больше никогда не пыталась это сделать, поскольку ее подвергли утомительному двухчасовому осмотру, который оставил ее измученной и раздраженной. Осмотр был тщательным, но настолько безличным, что она почувствовала себя неодушевленным предметом.

Ей больше не снились кошмары о крысах со свалки, но теперь ее преследовал новый, еще более страшный сон. Ей снилось, что штат, не в состоянии обеспечить сборные дома достаточно быстро, чтобы удовлетворить тысячи новых заявителей, тайно наполнил некоторые пищевые капсулы снотворным порошком. Спящих жертв, выбранных случайным образом, вынесли из их комнат, уложили в государственные гробы из пластика и тихо похоронили. В ее сне пластиковый каркас превратился в пластиковый гроб. Усыпленная порошком, она была похоронена заживо. Ночь за ночью она просыпалась с криком и размахивала руками, пытаясь вырваться.

В конце концов она начала проводить большую часть ночи в сидячем положении; днем она часто засыпала в мягком кресле. Эта рутина фактически положила конец мечте о том, что ее похоронят заживо, но она по-прежнему боялась этих ночей.

Она могла часами сидеть и думать о свалке - о криках чаек, о пылающем мусоре, о саже, летящей мимо окон, и, наконец, о Ральфе, врывающемся в дом со своими безумными историями о крысах, или о богатстве, которое кто-то нашел в выброшенной банке из-под фруктов.

Она и раньше ненавидела все это, но теперь не была уверена, что ненавидит так уж сильно. Может быть, она вообще перестала это ненавидеть. Что там сказал Ральф? Ах да, "у нас здесь не так уж много всего, но, по крайней мере, мы живы".

Эти слова эхом отдавались в ее голове. Она думала о них по сто раз на дню.

Решиться ее заставила мелочь. Однажды утром она стояла у окна и смотрела на лужайку, заросшую травой, когда к дому подъехала машина скорой медицинской помощи штата. Двое работников больницы вошли в дом напротив. Через несколько минут они вышли, неся старую мисс Квинсонби в пластиковом пакете.

Люси Лисон почувствовала себя больной. Хотя она прекрасно понимала, что мисс Квинсонби болела уже несколько месяцев, воспоминания о пережитом кошмаре вернулись и стали мучить ее. Возможно ли, что штат действительно "избавлялся" от очень старых и немощных, чтобы освободить место для новых претендентов на опеку? Мысль была фантастической, и все же государственные служащие были такими смертоносно безлично эффективными во многих отношениях....

В тот же день она записалась на очередную ежемесячную экскурсию. Ей оставалось ждать почти две недели, и она считала дни. Однажды днем, когда она спала в кресле-качалке, ей приснился новый кошмар. Ей приснилось, что она заболела и нажала кнопку вызова диспансера. Через положенные три минуты появились двое сотрудников государственной больницы. Один из них подмигнул другому, и они оба лукаво улыбнулись ей. Затем она заметила, что тот, кто подмигнул, что-то держит за спиной. Это был большой пластиковый пакет. Она проснулась с криком.

Утром, собираясь на экскурсию, она собрала кое-какие личные вещи в небольшую сумку и вышла на улицу, чтобы подождать. Предполагалось, что водитель остановится и нажмет на кнопку звонка, но она решила не рисковать. Она прождала почти час, опасаясь, что машина может прийти раньше. Когда она наконец показалась в конце улицы, она поспешила к пандусу.

После того, как машина забрала свой груз с государственным имуществом и покинула территорию, где располагались сборные дома, водитель начал рассказывать о путешествиях, описывая новые здания и достопримечательности, пока машина проносилась мимо. Она едва слышала его монотонную речь, доносившуюся из динамиков.

У нее были определенные планы. Когда машина остановится в Ньюбридже, она выйдет под каким-нибудь предлогом и просто подождет. Она знала, что экскурсии проводятся по жесткому расписанию. Водитель не стал бы ее долго ждать.

Заверив его, что вернется через пять минут, она вышла в Ньюбридже и растворилась в толпе. Как только они скрылись из виду, она подозвала круизное такси.

Пока такси плавно двигалось в городском потоке по направлению к шоссе, огибавшему свалку, ее одолевали ужасные сомнения. А что, если Ральф уехал? А если все они уехали? Что бы она стала делать? Куда бы она могла пойти? Дом принадлежал штату. У нее не было денег. Ей придется вернуться к сборному дому, к лужайке, заросшей травой, к искусственному клену, вернуться к Смерти. Однажды произнеся это мысленно, она продолжала повторять это. Смерть, смерть, смерть. Ей пришлось бы вернуться к смерти. Ей пришлось бы вернуться к смерти.

Это стало рефреном, звучащим в ее голове. Резкий голос водителя, донесшийся из-за перегородки, напугал ее.

- Это зона сбора мусора, леди. Куда бы вы хотели поехать?

Ее сердце бешено заколотилось. Она выглянула в окно, высматривая ориентиры.

- Еще около мили. Там есть старый пустой склад, а за ним несколько деревьев катальпы. Сразу после них.

Через минуту или две такси плавно остановилось. Она расплатилась с водителем и вышла. Ее сердце колотилось так сильно, что она едва могла дышать.

- Вы хотите, чтобы я подождал, леди? - Водитель вопросительно посмотрел на нее.

Она покачала головой.

- Нет-нет, спасибо. У меня здесь кое-какая встреча.

Водитель взглянул на дымную завесу свалки и пожал плечами. Через несколько секунд такси уже исчезало на шоссе.

Она прошла мимо рощицы катальп, растущей вдоль шоссе. Там были кусты, а чуть в стороне - дом. Она остановилась, не двигаясь, и уставилась на него. Дома больше не было. Власти штата снесли его и засыпали подвал.

Когда она посмотрела через замусоренный задний двор на заросли рогоза, то испытала странное чувство нереальности происходящего. Над головой кричали морские чайки, а солнце пробивалось сквозь пелену дыма, но знакомая картина казалась пугающе незнакомой.

Нахмурившись, она на мгновение закрыла глаза и постаралась подавить охватившую ее панику. Дом исчез, и из-за этого все казалось таким странным, таким нереальным. Сейчас она пойдет по узкой тропинке, которая вела через задний двор в заросли рогоза. Она найдет Ральфа и остальных. Конечно, они где-то здесь. У них должно быть убежище, по крайней мере, что-то, что заменило дом. Она вела себя как дура. Ей следовало ожидать, что дома больше не будет; даже если бы это было не так, он больше не принадлежал ей. Она не имела бы права входить в него, если бы он все еще стоял.

Пересекая двор, она в нерешительности остановилась у края зарослей рогоза. Ей показалось, она слышит, как где-то впереди, в зарослях, пищат крысы. Наконец она подобрала тяжелую палку, глубоко вздохнула и ступила на узкую тропинку, которая вилась через заросли рогоза.

Она думала, что болото занимает лишь небольшую площадь, но теперь была потрясена его размерами. Тропинка извивалась все дальше и дальше, словно какой-то лабиринт, созданный для того, чтобы запутать неосторожных. Через каждые несколько ярдов ее ноги промокали. Наконец ей пришлось остановиться и присесть. Вокруг нее раздавались писк и чириканье. Над головой хлопали крыльями вечные морские чайки. К небу медленно поднимался дым. Она встала и пошла дальше.

Полдень застал ее сидящей у подножия огромной кучи пепла и мусора. Чайки по-прежнему кричали, солнце светило вовсю. Далеко простиралось заросшее рогозом болото. Она была уставшей, растерянной и напуганной. Территория свалки казалась огромной, и она не встретила ни одного человека. Раньше она считала, что свалка представляет собой в основном ровное плато; теперь, к своему ужасу, она обнаружила, что на самом деле оно состоит из множества холмов, оврагов, гребней и ям. Если она не взбиралась на вершину холма, то не могла видеть очень далеко. И даже тогда она не могла заглянуть вниз, в отдаленные ямы и впадины.

Она кричала до тех пор, пока у нее не сорвался голос. Теперь она сидела молча. В поле зрения метнулась огромная серо-коричневая крыса. Ее рука крепче сжала палку, которую она держала в руках. Крыса притворилась, что грызет клочок бумаги, но она знала, что крыса наблюдает за ней. Она не убежала.

Внезапно ее посетила ужасная мысль о приближающейся ночи, о крысах, дюжинах, сотнях, наблюдающих за ней, выжидающих...

Она встала так резко, что крыса испугалась и исчезла. Ей нужно выбраться отсюда, сказала она себе. Она вернется к болоту, пройдет по узкой тропинке и вернется к шоссе. Оказавшись там, она будет в относительной безопасности.

Но вскоре она обнаружила, что безнадежно заблудилась. Заросшее рогозом болото исчезло. Она брела вперед с растущим беспокойством, натыкаясь на все большие холмы и глубокие овраги. Казалось, палящее солнце отражается от каждого дюйма выжженной кислой земли. У нее начала болеть голова, ее мучила жажда.

Крысы настороженно наблюдали за ней. Однажды морская чайка опустилась на землю, окинула ее взглядом своих жестоких глаз и, хлопая крыльями, бесшумно улетела.

В конце концов у нее просто подкосились ноги. Она упала, рыдая. Ральф ушел, они все ушли. Теперь она была уверена, что осталась на свалке одна. Наверняка к этому времени кто-нибудь уже должен был ее увидеть, услышать. Они все уехали; возможно, их выгнал штат.

К тому времени, как она встала, на овраги начали ложиться тени. Глаза у нее были сухими, но ноги болели, в глазах щипало, а в горле пересохло так, что она едва могла глотать. Когда она попыталась позвать, ее голос превратился в тихий шепот. Ее первый страх прошел. Теперь она чувствовала что-то вроде тихого отчаяния.

Обогнув огромную кучу окаменевших отходов, она остановилась как вкопанная. Она пришла к выводу, что у нее был жар, и, возможно, она умирала, потому что всего в нескольких ярдах от нее была группа людей и что-то вроде хижины на расчищенной площадке, которая была похожа на маленький островок порядка в океане застывшего хаоса. Она смотрела, не веря своим глазам.

Кто-то, увидев ее, вскрикнул, и вся группа обернулась, чтобы посмотреть на нее.

- Люси!

Это был Ральф. Он отделился от группы и бросился к ней.

- Люси! Люси! Как ты... Что, черт возьми...

Она была в его объятиях; он смеялся, а она плакала. Она была слишком измучена и хотела пить, чтобы говорить. Она просто упала в его объятия, и он понес ее к хижине. Остальные столпились вокруг, сочувственно перешептываясь.

Ральф усадил ее в большое раздолбанное кресло под жестяной крышей. Кто-то еще протянул ей ковш с прохладной водой, самой сладкой водой, которую она когда-либо пробовала в своей жизни. Появилась миссис Моржи с мокрой тряпкой и начала протирать ей лоб и лицо. Кто-то снял с нее туфли.

Через несколько минут она почувствовала себя намного лучше, села и огляделась по сторонам. Ральф стоял рядом с ней, глупо улыбаясь. Остальные только улыбались ей, понимая, что она пока не хочет отвечать на вопросы.

Когда стемнело, кто-то развел костер. Через несколько минут воздух наполнился ароматом тушеного мяса. У Люси потекли слюнки; теперь она поняла, что ужасно проголодалась.

После того, как она съела огромную миску тушеного мяса, она едва могла держать глаза открытыми. Миссис Моржи отвела ее в дом к раскладушке, помогла раздеться и уложила в постель. Ральф остался снаружи с остальными, у костра. Объяснения могли подождать до утра.

У нее появилось ощущение, будто она без усилий погружается в глубокий сон без сновидений. Она приняла решение. Она никогда не вернется к пластиковому сборному домику, лужайке из искусственной травы, искусственному клену и пищевым капсулам. Однажды утром ее не унесут оттуда совсем одну, в пластиковом пакете.

Она так и не привыкла к крысам, ей не нравился дым и чайки, но теперь она знала, что есть вещи и похуже.

По крайней мере, она чувствовала себя живой.

ЖИЛЬЦЫ

В январе того года мы с Мэдж отчаянно нуждались в жилье. За два дня до того, как нас должны были выселить, - из-за другого жильца, - мы услышали о доме в пригороде Кларисвилля.

Мы приехали туда так быстро, как только смогли, навели справки и нашли женщину, которой принадлежал дом, некую миссис Даллис, которая согласилась показать нам недвижимость.

Дом представлял собой обычное двухэтажное строение с белым каркасом, расположенное в дальнем конце малонаселенной улицы. Его нужно было покрасить, переклеить обои и вставить несколько новых оконных стекол. Ступеньки крыльца имели опасные трещины, и вся территория вокруг дома нуждалась в тщательном ремонте. Кроме того, нам пришлось бы подписать договор аренды на два года.

Но, конечно, мы согласились. Это было намного лучше, чем палатка на чьем-то заднем дворе.

Когда мы упомянули о грозящем нам выселении, миссис Даллис разрешила нам переехать немедленно. Поэтому получилось так, что наша мебель уже была в доме до того, как мы подписали договор аренды.

Несколько дней спустя мы поехали к миссис Даллис в Кларисвилль-центр, чтобы поставить свои подписи. Она пригласила нас войти и была очень любезна, но после нескольких предварительных любезностей наступила небольшая пауза, и миссис Даллис сказала: "Есть только одна вещь..."

Наши сердца замерли. Все это время, радуясь нашей удаче, мы оба задавались вопросом, не окажется ли в этом деле какой-то скрытый "подвох".

Упомянув об "одной вещи", миссис Даллис сидела, нервно перебирая пальцами. Для нас с Мэдж, которые и так были на взводе, это выглядело совсем не обнадеживающе.

Наконец-то наша новая хозяйка обрела дар речи.

- Что ж, - сказала она, - ничего не буду скрывать. Несколько лет назад в доме, который вы сняли, жила некая миссис Моллеман. Она была, э-э-э, эксцентричной. О ней говорили разное. Некоторые - что она была просто безобидной пожилой дамой, которая в одиночестве стала немного странной. Другие представляли ее мстительной, даже жестокой женщиной. Например, она держала в качестве домашних животных более дюжины самых разных кошек и собак. Ходили слухи, что она плохо с ними обращалась. Насколько я знаю, эти слухи были основаны на других слухах.

Миссис Даллис внимательно осмотрела нас, чтобы понять, какой эффект произвели ее откровения, и продолжила.

- Однажды ночью соседи, живущие на другом конце улицы, услышали ужасный шум, доносившийся из дома миссис Моллеман. Собаки яростно лаяли и выли, кошки визжали. Соседи хотели было разобраться, что к чему, но в конце концов шум утих, и они отправились спать.

Однако два дня спустя, когда из дома больше не доносилось ни звука, полиция ворвалась внутрь и обнаружила ужасное зрелище. Около дюжины кошек и собак с перерезанными глотками были найдены мертвыми в лужах собственной крови. В каждой комнате дома было по крайней мере по одному такому трупу. Саму миссис Моллеман нашли повешенной на чердаке. Весь дом был в руинах. Похоже, что оставшиеся кошки и собаки обезумели от запаха крови после того, как миссис Моллеман перерезала горло одной или двум из них. Очевидно, ей пришлось гоняться за ними по всему дому. Кровь была разбрызгана повсюду.

Миссис Даллис глубоко вздохнула.

- Говорили, миссис Моллеман покончила с собой, когда узнала, что у нее неизлечимая болезнь в последней стадии. Некоторые соседи считали, что она уничтожала своих питомцев из мстительности и злого сердца, но более милосердная точка зрения заключается в том, что она покончила с ними, чтобы они не страдали от жестокого обращения и пренебрежения после ее ухода.

Очевидно, закончив свои ужасные откровения, миссис Даллис откинулась на спинку стула и оглядела нас.

Мэдж, как ни странно, заговорила первой.

- Это, конечно, ужасная история, - призналась она, нахмурившись, - но я не совсем понимаю, какое отношение это имеет к подписанию договора аренды. Ни Джим, ни я не суеверны.

Миссис Даллис кивнула.

- Хорошо, - сказала она. - Я тоже. Но, тем не менее, к договору аренды это имеет самое прямое отношение. Есть убедительные доказательства того, что двадцатого октября каждого года - в годовщину той ужасной ночи - наблюдались определенные, э-э-э, проявления. Поэтому в договоре аренды, который вы подпишете, указано, что с шести вечера до шести утра каждого двадцатого октября вы будете покидать помещение и надежно запирать дом.

Мы с Мэдж переглянулись. Это, конечно, было странное требование, но, думаю, мы оба почувствовали облегчение, узнав подробности. На самом деле, отсутствие дома на одну ночь в году не было большим неудобством.

Мы согласились подчиниться этому странному пункту и сразу же подписали договор аренды. Мы отнеслись к этому легкомысленно. Мы пришли к выводу, что "проявления" существовали только в воображении миссис Даллис. До октября было еще далеко, а у нас был дом.

Тот год был беспокойным, хотя благополучным и счастливым, и месяцы пролетели незаметно. Мы с Мэдж были слишком заняты, чтобы беспокоиться о призраках пожилых леди. Мы никогда не сталкивались с таким в доме, и, хотя иногда вспоминали о дате двадцатое октября и шутили по этому поводу, мы были так заняты другими делами, что почти забыли о ней, когда она, наконец, наступила. Миссис Даллис, однако, предвидела такую возможность и предусмотрела это. В пять часов пополудни двадцатого октября она позвонила, чтобы убедиться, что мы планируем освободить дом к шести. Мы заверили ее, что выйдем через час.

На самом деле, мы только что пришли. Мы забыли собрать дорожную сумку до последней минуты, и, как всегда, пришлось поискать несколько мелких, но необходимых вещей. После того, как проверили замки на задней двери и все окна, мы вышли на переднее крыльцо. По-моему, было примерно за полминуты до шести вечера, когда я повернул ключ в замке входной двери, и мы спустились по ступенькам крыльца.

Мы развеселились из-за этого происшествия. Мы поужинали в прекрасном ресторане, сходили на спектакль, выпили коктейлей и, наконец, легли спать в номере отеля, который сняли специально для этого случая.

На следующее утро Мэдж сонным голосом заверила меня, у нее нет никаких предубеждений относительно того, чтобы вернуться домой, и что она сочтет меня занудой, если я буду настаивать на том, чтобы уйти пораньше и заглянуть туда перед уходом на работу.

Я сказал ей, что прямо из отеля отправлюсь на работу и оставлю ее разбираться с любыми старыми призраками, каким посчастливилось пережить похмелье в нашем доме.

Мэдж рано поутру всегда плохо ориентируется во времени, и я вышел из отеля раньше, чем это было необходимо. Я поехал в офис, думая, что смогу разобраться с накопившимися бумагами. Но какой-то непонятный импульс заставил меня развернуть машину в сторону пригорода. Я чувствовал себя немного глупо, но не мог не заставить себя остановиться у нашего дома для быстрого осмотра. Я всегда был благодарен судьбе за то, что прислушался к смутному побуждению, заставившему меня изменить направление движения в то утро.

Когда я отпер дверь и вошел в дом, все, казалось, было в порядке. Окна и задняя дверь по-прежнему были надежно заперты, и все было в порядке. Я обыскал дом от подвала до чердака и не обнаружил никаких нарушений.

Наконец, чувствуя себя довольно неловко в этот момент, я присел в одно из кресел в гостиной, чтобы немного отдохнуть перед поездкой на работу.

Сидя там, я заметил какой-то маленький предмет, торчащий из-за дивана на противоположной стороне комнаты. Я не мог разобрать, что это было; легкое любопытство побудило меня встать и заглянуть за диван.

Когда я наклонился, то замер. Прижавшись к спинке дивана, в луже крови лежал жалкий комочек шерсти - наш кот Джинко с перерезанным горлом. Я видел кончик его хвоста.

Накануне вечером, торопясь уйти, мы совсем забыли о нем. Мы не заметили его в доме, и, думаю, оба подсознательно предположили, что он был снаружи, когда мы запирали дверь.

Я вытер кровь, закопал маленькое создание в углу заднего двора, налил себе чего-то крепкого и отправился на работу. Несколько раз в течение дня я звонил, чтобы убедиться, что с Мэдж все в порядке. Она назвала меня дурачком и сказала, что не смогла отыскать в доме даже старый саван.

Конечно, через день или около того она что-то заподозрила, когда Джинко не появился. Но он и раньше исчезал на несколько дней, и в конце концов я убедил ее, что он, должно быть, заблудился или стал жертвой несчастного случая.

Следующим летом я сэкономил часть своего отпуска; мы с Мэдж провели всю неделю, начиная с двадцатого октября, в штате Мэн. В декабре я внес первый взнос за новый дом. Мы переехали в него как раз перед праздниками, и одним из рождественских подарков Мэдж был маленький персидский котенок.

Она несколько месяцев уговаривала меня купить его, но у меня, до этого момента, все как-то не доходили руки.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ БОЯЛСЯ МАСОК

Мистер Апондиэ приходил в ужас от масок и фальшивых лиц любого вида. Хэллоуин для него был праздником идиотов, полным ужасов. Он скорее отправился бы в логово тигра, чем на бал-маскарад. Если он видел фальшивое лицо, безвредно болтающееся в витрине магазина новинок, то вздрагивал и отворачивался. Воспоминание об этом преследовало его весь вечер, вторгалось в его сны и мучило до тех пор, пока он не просыпался, охваченный паникой из-за ночных кошмаров.

Подробные обстоятельства, связанные с возникновением страха перед маской у мистера Апондиэ, были несколько туманны, поскольку в то время ему едва исполнилось три года. Но отдельные моменты ужаса он помнил отчетливо, как будто они происходили в его недавней взрослой жизни.

Он сидел в огромном цирковом шатре со своим отцом. Это был его первый визит в цирк; он был чрезвычайно взволнован, напряжен, немного напуган. Он крепко держался за руку отца. Внезапно погас свет. Послышались крики, вопли ужаса, завывания и чудовищный рев. Люди начали толкаться, пытаясь пробиться ко входу в темную, как смоль, палатку.

В поднявшейся суматохе он выпустил руку отца. Его унесло топочущим и проклинающим потоком вспотевших людей. Он с криком упал между сиденьями, и вдруг из темноты возникло кошмарное лицо, светящееся зелено-серебристым блеском, с огромным носом, прорезанным большими белыми резиновыми губами, которые кривились в безумном веселье. Над ним склонилось лицо с крошечными блестящими глазками, страшным розовым ртом и жирным блеском.

Его крики, которые он издавал несколько мгновений назад, превратились в безумные вопли крайнего ужаса. Больше он ничего не помнил.

В конце концов, конечно, свет снова зажегся, и цирковой клоун в маске вернул кричащего и бьющегося в истерике ребенка его отцу.

Он кричал до выхода из циркового шатра, кричал всю дорогу домой, плакал и рыдал полночи, пока усталость не погрузила его в гипнотический сон.

Расстроенные родители в конце концов забыли о неприятном инциденте, но ребенок не забыл. В тайниках его памяти всегда маячила гротескная и отвратительная маска, которую он не мог разглядеть, ожидая своего шанса вынырнуть из темноты, внезапного момента, когда она выскочит и повергнет его в ужас.

Ужас мог выскочить из витрины магазина игрушек и броситься на него. Его могла охватить острая паника, когда он видел рекламный щит передвижного цирка. Однажды он чуть не упал в обморок на улице, когда прямо перед ним из-за угла вышел "Человек с Марса" в странной маске, рекламировавший фильм.

Страх оставался с ним на протяжении всего детства, отрочества и до полной зрелости. Казалось, он не поддавался рациональному объяснению в зрелые годы. От него невозможно было избавиться. Его корни пронизывали психическую суть его существа и сопротивлялись всем его попыткам вырвать их.

Навязчивый страх преследовал его до такой степени, что в конце концов он обратился к авторитетному психиатру.

Психиатр терпеливо выслушал его, а затем тщательно объяснил простым для обывателя языком, что пережитое в раннем детстве оказало влияние на его впечатлительный, слишком ранимый юный разум, несоизмеримое с его реальной значимостью. Он отметил, что страх перед маской был гораздо большим, чем просто физический страх. Действительно, цирковая толпа ударила ребенка, он был зажат между сиденьями, ему было больно, и, возможно, он получил серьезные ушибы. Но страх был гораздо сильнее. Когда в цирковом шатре погас свет, ребенок крепко держался за руку своего отца. Отец олицетворял безопасность, комфорт, защиту, домашний очаг. Внезапно ребенка швырнуло в клубящуюся темноту, а затем из темноты появилось отвратительное ухмыляющееся лицо, которое устремилось к нему с явным злым умыслом. Таким образом, объяснил психиатр, в подсознании мистера Апондиэ маска - любая - стала символизировать потерю уверенности, стабильности и защищенности. Она символизировала все унаследованные и приобретенные страхи, таившиеся в глубинах души самого мистера Апондиэ.

Мистер Апондиэ слушал, и это произвело на него впечатление. Он почувствовал себя лучше. Он полагал, что теперь полностью понял происхождение ужаса, а в понимании, по его мнению, заключался экзорцизм.

Но это было правдой лишь отчасти. Хотя это объяснение, как правило, помогало мистеру Апондиэ избавиться от страха перед маской, оно ни в коем случае не избавляло его от навязчивой идеи. Страх остался, глубоко запрятанный в психическом существе мистера Апондиэ, и, хотя он больше не вспыхивал яростью при малейшей провокации, он все равно продолжал тлеть.

Когда мистеру Апондиэ было чуть за тридцать, он женился, и если в его браке и случались "взлеты и падения", то, вероятно, он был не лучше и не хуже, чем в среднем. В целом, его можно было бы назвать относительно успешным.

Вероятно, мистер Апондиэ считал его успешным гораздо больше, чем его супруга. Миссис Апондиэ часто бывала раздражена отсутствием предприимчивости у своего мужа, его робостью и склонностью принимать свою судьбу, а не менять ее.

Но по прошествии первых нескольких лет она редко жаловалась. Это ни к чему хорошему не привело, а мистер Апондиэ в любом случае обладал множеством похвальных качеств. Хотя его работа была скромной, он упорно трудился. Он не пил, не гулял по ночам и не ворчал по поводу еды.

Сам мистер Апондиэ был вполне доволен своим положением. У него была верная жена, небольшая, но опрятная квартира и работа, которая, вероятно, удовлетворяла его на столько, на сколько он хотел, при условии, что он был готов отказаться от каких-либо перспектив повышения зарплаты в обозримом будущем. В целом, он чувствовал себя в определенной степени защищенным.

Он никогда не говорил жене о своем страхе перед маской. У него было неприятное чувство, что она сочтет это глупым, что она может даже высмеять его. В конце концов, это было неудобно объяснять кому бы то ни было, и мистер Апондиэ не видел смысла поднимать этот вопрос.

Если бы миссис Апондиэ знала об этом, то, скорее всего, вечеринка-сюрприз по случаю дня рождения мистера Апондиэ была бы организована в гораздо менее вычурной манере.

На самом деле, идея масок возникла не сразу.

Однажды октябрьским вечером пять семейных пар и миссис Апондиэ собрались в тесной квартирке Апондиэ. На столе в гостиной стоял большой праздничный торт, покрытый розовой глазурью и украшенный свечами. У мистера Апондиэ был день рождения, и они собирались устроить ему сюрприз, когда он вернется домой с работы в половине шестого.

Внезапно у молодой миссис Тайлер появилась идея. По ее словам, в конце месяца она устраивала маскарад на Хэллоуин, и в тот же день после обеда отправилась за масками. Сейчас они были у нее с собой. Почему бы каждому из них не надеть маску до того, как войдет мистер Апондиэ? Это было бы очень забавно; в течение минуты он не знал бы, кто из них кто, и это добавило бы элемент неожиданности.

Все они, включая миссис Апондиэ, с энтузиазмом согласились. Затем появился еще один жутковатый штрих, когда благодушный мистер Фентонби предложил им погасить весь свет в квартире, кроме прихожей, опустить шторы и поднести зажженные праздничные свечи к своим лицам в масках. Когда мистер Апондиэ войдет, они будут хранить молчание, и перед ним не будет ничего, кроме множества странных светящихся масок, парящих, так сказать, в воздухе.

Предложение мистера Фентонби было принято с криками восторга. В пять пятнадцать они нацепили свои гротескные фальшивые маски, выключили весь свет и приготовили маленькие свечи. Десять минут спустя они задернули шторы, зажгли свечи и стали ждать, затаив дыхание, как озорные дети.

Минуты тянулись медленно, но вскоре они услышали щелчок лифта в конце коридора. А затем послышались легкие, но уверенные шаги мистера Апондиэ.

На самом деле он немного опаздывал. В офисе накопилось много работы, и он устал больше обычного.

Открыв дверь в крошечную прихожую своей квартиры, он вздохнул с удовлетворением и облегчением. Повесив шляпу и пальто, он прошел в гостиную.

Из этого невероятно темного помещения на него внезапно выплыли одиннадцать светящихся кошмарных масок. Они сияли и мерцали своим собственным неземным светом. Маски были разные, но все они были отвратительными, все были злобными. У одних были огромные обвислые носы; у других - большие белые, как резина, губы, ухмыляющиеся в безумном веселье; у третьих - крошечные сверкающие глазки и пугающие розовые рты.

На одно ужасное мгновение мистер Апондиэ застыл, потеряв дар речи. Затем он начал кричать. Он кричал и продолжал кричать, и крики "Сюрприз!", исторгшиеся из одиннадцати глоток, внезапно смолкли.

Кто-то уронил свечи и маски, но было уже слишком поздно. Мистер Апондиэ, как безумный, метался по темной комнате. Он направился к единственному источнику естественного света, который был виден, - к окну.

Он бросился сквозь него, вместе с тенью и всем прочим, и все еще кричал, когда ударился о цементную дорожку семью этажами ниже.

ПОСЕТИТЕЛЬ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Ньюлинг ненавидел подземелье. Ненавидел его тени, тишину, холодный спертый воздух.

Но этим утром выхода не было. Книги Престона Хейвера были отсортированы и классифицированы, и мистер Твейс, главный библиотекарь, распорядился, чтобы некоторые из наиболее ценных из них хранились в закрытом хранилище в подвале.

Проведя рукой по редеющим волосам, Ньюлинг затолкал тележку с книгами в служебный лифт. Миссис Джой, дежурная по кабинету, наблюдала за ним с отсутствующим выражением лица. Больше никого не было видно. Мистер Твейс сидел в своем личном кабинете и читал утреннюю почту.

Лифт плавно остановился, и Ньюлинг выкатил тележку. Сгорая от раздражения, он направился по длинному, тускло освещенному коридору, который вел к запертому хранилищу.

Престон Хейвер всегда был обузой. Вечно рылся в библиотеке в поисках какой-нибудь диковинной книги, о которой никто никогда не слышал. Он не раз пугал Ньюлинга, когда внезапно появлялся из-за книжной полки, ухмыляясь и кивая, как гном-переросток.

За несколько недель до этого он передал в дар библиотеке всю свою частную коллекцию книг. Мистер Твейс был в восторге, но Ньюлинг посчитал это дело хлопотным.

Дойдя до дальнего конца коридора, он остановился перед массивной запертой дверью хранилища, покрутил блестящие циферблаты, пока не услышал знакомый слабый щелчок, а затем приоткрыл тяжелую металлическую дверь.

Нахмурившись, он закатил тележку внутрь. Атмосфера в хранилище этим утром казалась еще более гнетущей, чем обычно. Казалось, там было намного холоднее, чем обычно. Ньюлинг поежился, останавливая тележку и осматривая полки в поисках подходящего места для книг.

Большинство из них были инкунабулами в пергаментных переплетах, написанными на латыни и украшенными архаичными рисунками. Вспомнив желтозубую улыбку Престона Хейвера и его костлявые руки, Ньюлинг с отвращением взял книги.

Он начал расставлять их по полкам так быстро, как только мог, время от времени оглядываясь назад, в более глубокие тени хранилища. Освещение было недостаточным, и, хотя мистер Твейс обещал, что что-нибудь будет сделано, почему-то так ничего и не было сделано.

Ньюлинг заполнил одну полку и приступил к другой. Ему было холодно, несмотря на его торопливые движения. Он бросил взгляд на дверь хранилища, чтобы убедиться, она все еще открыта. Не раз ему снились кошмары о том, что он заперт в хранилище.

Тележка с книгами была почти пуста, и он уже начал чувствовать некоторое облегчение, как вдруг замер с протянутой к полке рукой.

Он ничего не слышал и не видел, но еще до того, как повернулся, понял, что в хранилище он больше не один.

Его сердце бешено колотилось, он почувствовал, как на лбу выступил холодный пот. Собрав последние остатки воли, он заставил себя обернуться.

Обессиленный, он прислонился спиной к книжным полкам. Престон Хейвер стоял в дверях хранилища, наполовину скрытый тенью. Он выглядел еще более желтым и костлявым, чем обычно, а его жесткая, безрадостная улыбка казалась еще более гротескной.

Кивнув и продолжая ухмыляться, он побрел вперед.

- Я вижу, вы расставляете мои книги по полкам! - Его голос был надтреснутым и тонким. Ньюлингу показалось, что он доносится из дальнего конца коридора.

- У вас, у вас прекрасная коллекция, мистер Хейвер. Мы поместим самые лучшие из них сюда - в хранилище, - сказал Ньюлинг.

Жуткая ухмылка Престона Хейвера стала шире. Его длинные желтые зубы были похожи на клыки, подумал Ньюлинг.

Он уставился на библиотекаря своими красноватыми глазами.

- Есть одна, - его взгляд блуждал по полкам, - которую я отправил по ошибке. Я хочу ее вернуть.

Ньюлинг кивнул.

- Конечно. Не могли бы вы... э-э-э... описать ее, сэр?

Посетитель уставился на него с загадочной ухмылкой.

- Небольшая книга в мягкой обложке. Я уверен, что она где-то здесь. Это редкость, о, очень редкая вещь!

Он запрокинул голову и расхохотался, а Ньюлинг слушал с ужасом и восхищением. Он никогда раньше не слышал, как Престон Хавер смеется. И надеялся, что больше никогда этого не услышит.

Немного придя в себя, Ньюлинг повернулся к полкам и начал их систематическое изучение. Он чувствовал, что продрог насквозь, продрог до мозга костей. Конечно, это было плодом воображения, но присутствие Престона Хейвера, казалось, неизмеримо усиливало гнетущую, сырую атмосферу хранилища.

Ньюлинг вздохнул с облегчением, когда увидел книгу.

Незваный гость буквально выхватил ее у него из рук, и в его сияющих глазах мелькнул торжествующий огонек. Он радостно захихикал. Ньюлинг отшатнулся от его злобной ухмылки.

Престон Хейвер смотрел на него с уверенностью, показавшейся Ньюлингу совершенно отталкивающей.

- Эта обложка, - сказал он, нежно поглаживая ее своей костлявой рукой. - Человеческая кожа!

Ньюлинг в ужасе уставился на нее. Она была бледной, серо-желтой, испещренной пятнами.

- Человеческая кожа! - снова прошипел его посетитель.

Ньюлинг вытер пот с лица. Он почувствовал слабость и вдруг понял, что дрожит.

- Я уверен, что это... настоящее сокровище, - выдавил он из себя.

Престон Хейвер кивнул.

- Настоящее сокровище! Видите ли, - продолжал он с той странной уверенностью, которая показалась Ньюлингу отвратительной, - я отправляюсь в путешествие - долгое путешествие - и я не мог уехать без этой книги!

Голос Ньюлинга был едва слышен.

- Я рад, что вы, то есть мы, нашли ее.

Его посетитель направился к двери хранилища. Не доходя до нее, он обернулся, и его красные глаза отыскали взгляд библиотекаря. Его лицо исказилось в последней злобной усмешке, а затем он исчез.

Ньюлинг целых пять минут стоял, прислонившись к полкам, прежде чем собрался с силами и закончил выгружать книги из тележки.

Все еще дрожа, он выкатил тележку из хранилища, захлопнул огромную дверь, машинально покрутил ручки и пошел обратно по коридору.

Он замерз и ослабел. У него едва хватило сил, чтобы открыть двери лифта.

Он вышел из лифта в большой зал библиотеки с открытыми полками с чувством неописуемого облегчения. У него было такое чувство, словно он восстал из могилы.

Мистер Твайс, главный библиотекарь, шел по проходу. Поравнявшись с Ньюлингом, он остановился. Он хотел что-то сказать, но при виде лица Ньюлинга у него отвисла челюсть.

- В чем дело, приятель? - воскликнул он. - Вы выглядите совершенно потрясенным!

- О... ничего, - прошептал Ньюлинг. - Со мной все будет в порядке. Просто... воздух - в подвале. Кажется, я почувствовал легкую слабость.

Мистер Твейс казался удовлетворенным. Он кивнул.

- Вам лучше пойти в гостиную и отдохнуть несколько минут. Да, кстати, вы слышали новость?

Ньюлинг покачал головой.

Выражение лица мистера Твейса стало по-настоящему серьезным.

- Престон Хейвер, наш щедрый благодетель, скончался этой ночью.

В САМИХ КАМНЯХ

"Для меня непостижимо, - писал мой друг - экстрасенс-исследователь Люциус Леффинг, - что любой человек, обладающий разумным восприятием и чувствительностью, может провести длительный период своей жизни в определенном месте обитания, не оставив ничего от себя, так сказать, в самих камнях, дереве и известковом растворе этого места".

Как живо я вспомнил это высказывание позже! Но позвольте мне рассказать все с самого начала.

Я много лет не был в Нью-Хейвене и вернулся оттуда в довольно подавленном настроении, погруженный в воспоминания и сожаления. У меня было слабое здоровье. Ревматизм, перенесенный в детстве, в конце концов повредил мое сердце. Кроме того, у меня были проблемы со зрением. Зрительные нервы были необъяснимо воспалены; яркий свет причинял мне боль. Однако при тусклом или приглушенном освещении я мог видеть на удивление хорошо, настолько хорошо, что начал чувствовать, мое зрение становится ненормальным.

Сняв комнату в одном из немногих сохранившихся жилых районов города, который не был охвачен распространяющейся заразой человеческого и социального вырождения, я начал совершать долгие бессвязные прогулки по городу. Обычно я ждал дня, когда солнце скроется; когда небо заволакивают тучи и свет становится серым, а не золотистым, резь в глазах исчезает, и я могу прогуливаться, не испытывая дискомфорта.

Город заметно изменился. Временами я с трудом понимал, где нахожусь. Целые акры знакомых зданий были сметены с лица земли. Улицы, которые я помнил, исчезли. Со всех сторон возвышались новые здания, эффективные, но уродливые. Во всех направлениях петляли новые шоссе. В замешательстве я часто направлялся к еще не застроенному центральному пустырю, или, как его еще называют, Зеленому полю. (Однако я понимал, что даже это последнее укрытие находится в осаде; различные заинтересованные стороны агитировали покрыть траву цементом, чтобы создать гигантскую платную парковку.)

Однажды в конце октября, когда в воздухе повисла угроза дождя, я отправился на прогулку. Отсутствие солнца дало отдых моим глазам, а прохладный воздух каким-то образом успокоил меня. Около часа я бесцельно бродил по городу. Повинуясь внезапной прихоти, я решил посетить район города, которым до сих пор пренебрегал. Я жил в этом районе совсем маленьким ребенком - более сорока лет назад. Хотя мне было едва ли больше трех лет, когда семья переехала, у меня сохранились яркие воспоминания об этом районе и о самом доме.

Дом был двухэтажным, из красного кирпича, добротной постройки, по адресу Стейт-стрит, 1248. Когда я там жил, перед домом рос большой вяз. Позади дома на большом пустыре, простиравшемся до соседней улицы, Сидар-Хилл-авеню, была устроена идеальная игровая площадка. Впоследствии вяз срубили, участок был почти полностью застроен дешевыми многоквартирными домами, и весь район пришел в упадок.

Когда я приблизился к старому району, то был потрясен увиденным. Некоторые дома были снесены, другие стояли пустыми, демонстрируя разбитые окна, сломанные двери и обвалившиеся веранды. В одном квартале все дома были пусты и частично разрушены. Я был поражен и обескуражен. Такого запустения я не видел со времен войны.

Под серым октябрьским небом, окутанная легким туманом, это была самая мрачная картина, какую только можно себе представить. Я был подавлен, и по мере того, как продолжал идти по этим странно пустынным улицам, мое уныние только усиливалось.

Наконец я встретил прохожего, уже закутанного в зимнее пальто. Он подозрительно покосился на меня, когда я спросил его, почему так много домов стоят разбитыми и пустыми.

- Шоссе 91, - пробормотал он, поспешно удаляясь.

Хотя я узнал, что разрушениям есть рациональное объяснение, легче мне не стало. Я был твердо убежден, что при незначительном изменении чертежей, новая дорога могла бы пройти через пустые болотистые равнины, всего в нескольких милях от нас. Затраты были бы лишь малой частью тех денег, которые были истрачены на длительные процедуры согласования.

Я вполне ожидал, что кирпичный дом моего раннего детства уже лежит в руинах, и испытал некоторое ликование, обнаружив, что он все еще стоит. Я говорю "некоторое", поскольку, конечно, знал, что он обречен. Окна в нем уже были разбиты, дверь просела, а часть живой изгороди перед домом была снесена грузовиком или бульдозером.

Пока я стоял и смотрел на него, отчетливо вспоминая события более чем сорокалетней давности, то размышлял о том, что среднестатистический житель города лишен корней. По собственному выбору или, что более вероятно, по необходимости, он переезжает из одного дома в другой. У него нет опоры, нет ничего, что связывало бы его с прошлым. Когда он приезжает в свой старый район, то может обнаружить, что его бывший дом исчез. На его месте может быть построен поддерживаемый городом "проект" по оказанию помощи нуждающимся, или гараж из шлакоблоков, или пустая автостоянка. Дом, деревья, задний двор, даже бордюрные камни и тротуары могут исчезнуть.

Вернувшийся будет испытывать навязчивое чувство потери, замешательства, хаоса. В конце концов, он может начать чувствовать, что теряет даже свою собственную идентичность, и что, по сути, у него нет идентичности. Он будет чувствовать себя потерянным во времени, без будущего и прошлого. Не будет ничего, к чему он мог бы вернуться, и ничего постоянного, что он мог бы предвидеть в неопределенном будущем.

Изолированный, непостоянный, по сути, бродяга, он будет испытывать душевное одиночество, которое ничто не сможет утолить. Тысячи таких, как он, населяют современный город, терзаемые чувством собственной оторванности от корней, тщетно мечтающие о доме, жилище, в котором чувствуется вкус времени, о неизменном и любимом уголке земли, который связывает их собственное прошлое с каким-то обнадеживающим будущим.

С этими гнетущими мыслями я стоял перед заброшенным домом из красного кирпича, в котором прошло мое детство. У меня возникло желание войти, но я подумал, что это небезопасно и, скорее всего, запрещено.

Сгущались сумерки, туман сгущался, а я все еще оставался в том районе. Удаляясь от обреченного дома, который знал, я бродил по пустынным улицам, заглядывая в разбитые окна, в покосившиеся двери, которые больше никогда не откроются дружеской рукой.

В некоторых окнах трепетали на холодном октябрьском ветру потертые, почерневшие занавески, оставленные висеть в беспорядке после насильственного снятия. Повсюду были разбросаны обломки мебели, посуда и украшения. В некоторых из этих домов прошли целые жизни; теперь они стояли пустыми панцирями, ожидая полного и окончательного разрушения.

Весь район казался пустынным, тихим, лишенным всякой жизни. Даже обычные городские звуки были странно приглушенными и отдаленными.

Я беспокойно бродил, ошеломленный окружавшим меня запустением, но все же не хотел уходить. Туман сгустился, наступила полная темнота, а я остался.

Несмотря на темноту, я мог видеть на удивление хорошо. Я связал эту ненормальную способность с необычной чувствительностью моих глаз к яркому свету; я чувствовал, что оба состояния вызваны воспалением зрительных нервов, о котором уже упоминал.

Я миновал переулок, странно поблескивающий осколками разбитого оконного стекла, и остановился, разглядывая соседний дом, сильно накренившийся, с обвалившейся крышей. Это был небольшой белый каркасный дом, дешевой постройки, и все же я видел, что когда-то за ним тщательно ухаживали. Краска была яркой, маленький почтовый ящик выглядел так, словно его тщательно вычистили, а вокруг располагались вытоптанные остатки некогда ухоженного сада.

Размышляя, я смотрел на этот разрушенный дом сквозь сгущающийся туман и увидел лицо в одном из двух окон первого этажа. Это было лицо старика, бледное, скорбное, исполненное невыразимого отчаяния.

Я в изумлении уставился на него. Моей первой мыслью было, что пожилой бродяга забрался в развалины белого дома, чтобы скоротать ночь. Вероятно, от сырости у него разболелись старые кости.

Лицо продолжало смотреть на меня; я отошел с некоторым беспокойством и поежился, списав это на холодный туман.

Я прошел меньше половины квартала, когда увидел женщину. Невероятно толстая, она сидела в плетеном кресле на полуразрушенной веранде двухэтажного дома. На ней были очки с очень толстыми линзами, которые, казалось, отражали свет от какого-то скрытого источника. Луны, конечно, не было, и я не увидел поблизости искусственного освещения.

Я был поражен, но предположил, что несколько человек, должно быть, все еще незаконно живут в старых домах в этом районе, ожидая окончательных договоренностей о заселении в новое жилье.

Какой-то импульс заставлял меня поспешно пройти мимо, идти прямо, не оглядываясь по сторонам. Однако, вопреки собственному здравому смыслу, я остановился, прочистил горло и заговорил.

- Добрый вечер, - сказал я.

Толстая женщина не ответила; казалось, она меня не слышала. Возможно, подумал я, у нее не только слабое зрение, но и слабый слух.

Я сделал несколько шагов по дорожке перед входом и кивнул.

- Добрый вечер, - громко повторил я.

Затем я изумленно заморгал. Плетеное кресло было пусто! Я остановился как вкопанный и уставился на него. На мгновение я опустил взгляд на дорожку, чтобы убедиться, что не споткнусь о мусор; за эти короткие секунды толстая женщина, должно быть, освободила свое кресло и проскользнула внутрь.

Я был поражен. Для своей комплекции она двигалась с удивительной ловкостью. Повернувшись, я вернулся на тротуар и двинулся дальше. Я предположил, что женщина стеснялась своего дальнейшего пребывания в заброшенном доме и зашла внутрь, чтобы избежать необходимости обсуждать это с незнакомцем.

Уходя, я оглянулся. Я снова увидел, как на стеклах очков с толстыми линзами блеснул свет; толстая женщина вернулась в свое плетеное кресло.

Что-то большее, чем клубящийся туман, заставило меня вздрогнуть. Нахмурившись, я поспешил дальше. Уже поздно, сказал я себе, и мне лучше покинуть эти разрушенные, окутанные туманом улицы и отправиться домой, чтобы выпить чашку хорошего горячего чая.

Я шел быстро, но не мог удержаться, чтобы не взглянуть на пустые дома, мимо которых проходил.

Внезапно я остановился. Мое сердце бешено заколотилось. От ледяного приступа страха у меня защипало в затылке. Широко раскрыв глаза, разинув рот, я смотрел сквозь эту тонкую стену тумана и чувствовал, что рассудок покидает меня.

Почти половина этих разрушенных и покинутых домов оказалась заселена. Я увидел бледные печальные лица, выглядывающие из дюжины разных окон. На крыльце некоторых сидели неясные фигуры, окутанные туманом. Старик, скрюченный артритом, вяло возился в крошечном палисаднике перед домом. Женщина средних лет, бледная как смерть, но с выражением безнадежной ярости на лице, стояла, свирепо глядя на него, возле сломанных ворот.

Хуже всего было другое зрелище. Я увидел качалку, которая раскачивалась взад-вперед на крыльце, хотя в ней никого не было. Я увидел похожую на клешню руку, сужающуюся к расплывчатому рукаву, который, в свою очередь, исчезал в никуда. В саду на заднем дворе полуразрушенного дома я мельком увидел нечто, похожее на голову женщины в большой соломенной шляпе, которая медленно плыла над зарослями запущенного цветника.

Я почувствовал, что на меня накатывает безумие. У меня больше не было ни малейшего желания задерживаться и смотреть. Моей единственной целью стало бегство, немедленное и настоятельное.

Я бешено мчался по этим заброшенным, но все же не покинутым улицам, а страх, как гончая, гнался за мной по пятам. Я бежал, пока сердце не заколотилось, а голова не закружилась. Наконец, оказавшись вдали от этого проклятого места, где на меня пялились белые лица, царства липкого тумана и странной напряженной тишины, я рухнул в дверном проеме.

Спустя несколько часов я добрался до дома и упал в постель. Я болел несколько дней. У меня снова начались проблемы с сердцем, и вдобавок появились симптомы плеврита. Лежа в постели, я размышлял о своем странном приключении на той улице с молчаливыми домами. Я сказал себе, что мои воспаленные и сверхчувствительные глаза сыграли со мной злую шутку, что во всем виноват туман и мое собственное воображение.

Но несколько недель спустя, когда я рассказывал о своем приключении своему другу - экстрасенсу-исследователю Люциусу Леффингу, он покачал головой в ответ на мои объяснения.

- Я твердо убежден, - сказал он мне, - что ни ваши воспаленные глаза, ни ваше воображение не вызвали тех призраков, которые вы описываете.

Как я недавно писал вам, для меня непостижимо, как любой человек с разумным восприятием и чувствительностью может провести длительный период своей жизни в определенном месте обитания, не оставив чего-то от себя, так сказать, в самих камнях, дереве и известковом растворе этого места.

То, что вы видели, было останками бедных исчезнувших душ, которые в совокупности провели сотни лет в этих заброшенных домах. Их остатки все еще цеплялись за единственные оставшиеся земные опоры, и, как вы рассказали, некоторые из них уже истощились и превратились в отдельные фрагменты.

Он покачал головой.

- Бедные души!