Тимуриды Люда и Игорь: другие произведения.

Как воспитать ниндзю

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
  • Аннотация:
    Альтернативная история Европы. Что происходит, когда в средневековую Англию, только-только становящуюся на путь промышленного развития с их королями, королевами и принцами, приезжает ниндзя? Правильно - кошмар. Особенно, если он юный, никто не знает кто он, и он близок к членам королевского семейства...

   

Люда и Игорь Тимуриды
КАК ВОСПИТАТЬ НИНДЗЮ
(философско-юмористическая рождественская сказка-боевик об образовании и воспитании)

   






Связь с авторами по timyr30@mail.ru

Что происходит, когда в средневековую Англию, только-только становящуюся на путь промышленного развития с их королями, королевами и принцами, приезжает ниндзя? Правильно – кошмар. Особенно, если он юный, никто не знает кто он, и он близок к членам королевского семейства...



Глава 1.


Внизу шел джентльмен. Все они в этом Лондоне джентльмены, хоть тут улицы узенькие и вонючие. Джентльмен был в гостях в нашем доме.
Я прицелилась и плюнула.
Я плюнула точно. Он такой юный, ходит, задрав нос!
Говорили, что должен был приехать принц, но меня слишком загрузили работой и даже не подпускали к тому залу, оттеснив меня в сторону от такого события! И заставив трудиться и драить все как чокнутую, отправив в самый дальний угол поместья.
Мне давно хотелось плюнуть, но внизу все никого не было.
Но сейчас мне было хорошо.
Я была довольна.
Я попала точно.
Точно в ту точку, от которой расходятся волосы на макушке, где они расходятся, потому плевок он почувствовал. Но он был истинный джентльмен – он сделал вид, что этого не заметил.
Джентльмен был молодой, юный, богатый и мой ровесник.
Мне пятнадцать лет, но он тоже на меня посмотрел.
Я ела чернику и поняла, что он просит показать меня язык, иначе, почему у него на голове так темно.
Он был в нашем доме еще вчера, я его заметила, когда занималась кухней для этого важного приема, потому что выросшая в других странах и часто переезжавшая с отцом, привыкла командовать мальчишками. Этот же прошел мимо меня вчера, как мимо пустого места. Двадцать семь раз.
В Англии джентльмены не играют со слугами.
Вот и сейчас настоящий английский джентльмен сделал вид, что его не касается поведение детей.
Я порадовалась благородству людей. Джентльмен спокоен во всех обстоятельствах.
Я плюю далеко, ведь я сейчас мою стекло. Я плюю далеко и точно – я выиграла на этом немало пари с мальчишками, покоряя их сердца и отбирая у них нужные мне сокровища, пока они строили из себя оскорбленных и недоверчивых гордых павлинов.
Я съела еще черники еще из вазочки. И плюнула еще раз на молодого франта, перед которым трепетали все наши слуги.
Я опять попала точно.
Оказалось, что он не джентльмен.

Я мыла и терла проклятое стекло с такой силой, будто хотела его изнасиловать. Юная английская девочка не должна знать таких слов как леди, и я их и не знала. Это во-первых, а во-вторых я не леди.
После того, как проклятый мальчишка разбил камнем громадное стекло в гостиной хозяйки прямо на глазах важной дамы и нашей экономки, меня, шипя, пообещали уволить. Я еще оказалась и виновата, от того что господская хрустальная ваза с черникой, стоявшая себе мирно на карнизе рядом со мной, случайно упала с третьего этажа точно на голову стоявшему внизу мальчишке, одевшись ему наподобие шапки на прилизанную головку черникой вниз. Точно компресс. Черный сок черники лечит, - подумала я, облизывая черные пальцы.
Ну и что, что упала, ваза то не разбилась! Я не понимала, почему их охватила истерика, главное – ведь дорогая ваза уцелела! Она ведь наделась черникой вниз, от удара черника лопнула и взорвалась соком, так что случилась мягкая посадка. Он даже остался целеньким. Черный сок омолаживает.
И чего они кричат так громко? Все случилось так хорошо, я же не виновата, что мне было так смешно, когда эта корзиночка оделась ему на голову.
Экономка пообещала меня уволить. И за что? Мне осталось еще два окна, причем оба маленькие. В отличие от того громадного витража, которое пришлось бы мыть минимум до вечера. И как мог этот мерзавец разбить это громадное и такое дорогое окно?
Большое ему спасибо!
Человек был не джентльмен. И я еще была и виновата. И кого они только приглашают?
Экономка пообещала вырвать мне косы. И это было плохо. Среди слуг уже давно ходили странные слухи, что должна прибыть какая-то страшная и безжалостная женщина по странному прозвищу "Королева", человек страшной воли и власти, перед которым трепещет граф. Ибо она распорядитель и эконом просто чудовищного состояния графа; которая обычно первые дни после покупки поместья, по слухам, присматривается к слугам изнутри, хоть и леди, а потом резко наводит свои безжалостные порядки. И никто не знает, кто она такая. Говорили, что она маскируется под кого угодно. И все ходят нервные. Говорили, что это просто чудовище. И все с надеждой ждали, что она уволит экономку. А экономка пыталась отделаться такой гнусной особой, как я. И скормить меня ей, как чудовище, из-за которого все плохо здесь, и если меня убрать, то станет лучше.
И она нашла крайнего. Крайней была моя коса до полу. И экономка решила разделаться со мной и косу выдрать. Полностью. Из живой. Что было особенно мерзко с ее стороны. С моей точки зрения. Вазочки с черникой падают сами, где захотят и как захотят, каждый падает, где захочет и как захочет. Я была ни в чем не виновата, а меня так гнусно обвинили. А ведь моей вины тут не было. Черника естественно лопается, когда падает с такой высоты.
И обливает человека.
А то, что негритенка никто не узнавал, то это произошло случайно. Я клялась, что чисто нечаянно. Я просто глянула вниз и в шоке дернулась. Ну и сказала двум громадным слугам-конюхам немцам, проходившим в комнате как раз мимо меня, что в сад забрался наглый черномазый и украл одежду у одного из гостей. Ведь я сама так испугалась! Я клянусь! Ну, ничего мне не оставалось делать, как попросить громадных грумов выставить вороватого негра пинками за ворота, так ведь я так радела за господское имущество.
Экономку трясло от ярости. Ну и что, что он кричал, так замолчал ведь после третьего пинка, когда пролетел три метра. И никто больше не слышал. Успокойтесь. Чего экономка дергается? Больше я ничего ему не сделала, бегает он слишком быстро. А мне еще столько окон мыть.
Тоска застилала мне глаза. А экономка ярилась внизу и грозила меня убить. И за что!?! Я чуть не взвыла. Заботишься, заботишься о господах, а тут черная неблагодарность. И самое главное, я ничего не сказала, я же не виновата, что немцы конюхи не понимают английского языка и выкинули и даму тоже. И придали ей ускорение древним как мир способом. Они не любят нищих, у которых черная грязь въелась в лицо так, что ее нельзя отмыть, как не трешь... И нечего размазывать ее перед ними, раньше надо было!
О, немцы-конюхи сразу поняли, что она надела самое лучшее свое старое платье для маскировки, чтоб негр вынес ей драгоценности, но их не обманула эта примитивная маскировка! Ведь их зоркий глаз мгновенно уловил черные пятна на одежде, которые эта старая замарашка не сумела даже отстирать... Они мгновенно "позаботились" о воровке, предварительно отобрав то господское имущество и драгоценности, которые она уже, по их мнению, украла. Ишь, бормотала что-то на своем варварском непонятном негритянском языке...
Хорошо, что я была высоко – отсюда экономке было меня не достать. Аж слушать страшно. Гнусная женщина эта экономка. Она обещала вырвать мой змеиный язык и очень шипела при этом. А ведь я пострадавшая! По всем меркам! Я предложила зашедшему в сад мальчишке соседа-молочника, с которым я уже познакомилась, помочь мне вымыть окно. С тоской пожаловавшись, что у меня еще столько работы, а у одного из гостей убежала обезьянка в одежде... И что я такая несчастная из-за этого. И если он мне поможет быстро домыть окна, то я побегу искать ее вместе с ним, ведь у нее интересная особенность – если в нее попасть тухлым яйцом, но обязательно тухлым, она кричит "Вау!". И что она такая умница! Хозяин научил даже говорить ее: "Я принц! Я принц!" И пообещал тому, кто приведет ее сюда домой на ошейнике, сто шиллингов... А наш хозяин еще добавит... Стооолько добавит!
Я думала, что он разделит мое горе и поможет мне мыть окно, а потом мы вместе ее найдем и вместе поиграем. Но он грустно пожаловался, так тяжело вздохнув, что отец загрузил его работой по горло, и он должен бежать... И тут же исчез за стенкой.
Грусть накатила мне на глаза. Человек все сделает, найдет обезьянку, и все будут благодарить только его, его одного, а обо мне, конечно, даже никто не заподозрит. Все лавры достанутся ему одному, ему одному. Он будет иметь дело с графом лично, один, а меня загонят в такую глушь и где меня и не найти... Я сама уйду и буду плакать одна. Я буду лишь наблюдать его триумф издалека...

Что-то случилось. Суета поднялась страшная.
Внизу все подозрительно бегали во все стороны – слуги, женщины, знатные господа. И на меня никто не обращал внимания. Была настоящая истерия, кого-то искали. На меня даже не поворачивали головы. Я никогда не видела, чтоб знатные люди так волновались. А еще говорят, что англичане славятся сдержанностью и спокойствием!
Крик, истерика, ничего не понять, ничего не слышно. Все бегают в разные стороны. Никто ничего не видел. Не могли найти даже экономку. Ведь она побежала в открытые двери за обезьянкой. Я сама видела, ведь она слышала мой разговор. Сто шиллингов на дороге не валяются!
Пробегавший мимо дворецкий, увидев меня на карнизе, в истерике мимоходом спросил, не видела ли я принца. Я с сожалением гордо ответила, что не видела, но обязательно посмотрю. Он выругался и побежал дальше.
Я с тоской подумала, что мне запретят глядеть на принца, а ведь я так мечтала взглянуть на него хоть мельком. Я надену красивое платье, перестану драться с соседскими мальчишками и плевать на спор и есть чернику, и стану золушкой. Он отберет у меня левый мокасин, который я у него забуду, когда в двенадцать часов придется дернуть домой, пока мама не вернулась и не отлупила за то, что еще не сплю, а гуляю с мальчишками...
Я, закрыв глаза, уже сладко представляла, как он будет мерить всем этот мокасин и как он окажется большим для наглой Мари... Потому что у меня нога, как у крокодила...
А потом он подходит ко мне, смотрит на мои ножки, и, видя только один оставшийся на мне мокасин, вынимает пару и говорит, внимательно осматривая мои ноги:
- О! Где-то я уже их видел!
А я, вытягивая вторую ножку и показывая на индейский рисунок второго мокасина, скажу ему:
- Вы что, не помните, где вы его нашли утром? Смотрите, рисунок тот же, и шнуровка точно такая же, попробуй снять! Хватит мне ходить до сих пор в одном мокасине все время, женись тут же, мне уже надоело ходить без пары!
Сказочные розовые мечтания были грубо прерваны чудовищной вспыхнувшей суетой у ворот.
Я грустно подумала, что вся жизнь проходит мимо, даже помечтать эти аристократы не дают.
Шум у ворот был страшный. Звали доктора, еще кого-то.
Но все перекрыл грубый мужской голос, нагло требовавший свои сто шиллингов и уверявший, что его не обманут.
- Гоните награду, как обещали! – вопил он. – Иначе я вам не отдам обезьянку! Я и так еле снял ее с дерева! Где она пряталась от толпы! Я столько с ней настрадался, пока сюда дотащил на аркане... - он давил на жалость, пытаясь добраться до совести хозяина. - Она царапалась, кусалась, цеплялась за камни и деревья, и к тому же она ужасно воняет! – наконец заявил он. – И я сам испачкал одежду, а пахнет плохо! Много, много, много хуже, чем на конюшне!
С этими животными вечно проблемы, - соглашаясь, подумала я как девочка образованная. Я помнила, как пахнет на конюшне.
Ему выдали награду, - завистливо подумала я. Потому что я расслышала удары. Я так и знала, что мальчишка молочника меня обманул.
– Я этого так не оставлю!!! – донесся даже сюда его визгливый голос сквозь шум.
Там раздался вой и крики.
- Постойте-ка... - услышала я вдруг спокойный и рассудительный голос графа, донесшийся даже сюда. – А кто вам сказал, что она удрала из этого дома?
- Девчонка горничная сказала... - недоуменно ответил тот, - окна мыла тут, из вашего дома... Ну знаете, что вечно дерется и с моим сыном, и мальчишками, верховодит ими, гоняет на конях без седла и спроса, как бешенная, и ходит в мокасинах... Мне сын сказал... пересказал, она все жалела, что не могла пойти на нее охотиться...
Тишина, которая наступила после этих слов, была какой-то зловещей, и я неловко заерзала.
- Вот вам ваши сто гиней, как договаривались... И убирайтесь быстро... - быстро сказал граф при всеобщем гробовом молчании. Я увидела раскрывшийся от удивления рот у обезьянки при этих словах, хоть она тяжело дышала.
– И держите рот за зубами... - проскрипел граф словившему ему редкое животное и оказавшему тем ему незабываемую услугу.
Я оценила предусмотрительность графа. Если б он хотел, чтобы об этом узнали ближайшие окрестности, хватило бы пяти гиней. Если б хотел, чтоб вся округа – пятидесяти. А вот ста человеку хватит обойти все кабачки Лондона. Молоток граф!
- За такие деньги я могу ходить за ней днем и ночью! – быстро сказал тот. – Она у вас такая непослушная! Я уже научил ее, пока довел, команде сидеть! – с гордостью сказал он. – И она уже по простой команде мигом садится на задницу с четверенек в любую грязь! Хотите, я останусь и научу ее другим командам?! Будет выполнять все мигом, более того, я научу ее службе, будет охранять, рычать выполнять команду "Фас!", она понятливая!
Он, кажется, с лаской посмотрел на обезьянку.
Даже сюда донесся ее вой.
- А вы действительно научили ее говорить! – с восторгом сказал молочник. – Девочка не обманула, она еще кроме той фразы и матюки знает! Я, знаете, увлекаюсь дрессировкой... Не могли бы вы научить говорить мою собачку? – забыв, перед кем он, воскликнул тот графу. – Моя колли такая умная, клянусь, она не глупей вашей обезьянки...
Судя по всему, его просто выкинули в ворота.
- Граф, ну хоть расскажите, как вы ее обучали говорить... - так жалобно чуть не плача от досады воскликнул молочник. – Я же понимаю, что это тайна, тайный метод, вы хотите заработать на ней большие деньги... Но, клянусь, я никому его не выдам!
Но граф был стоек и никому не выдал метод дрессировки обезьянки. Его можно было пытать, он молчал, как камень.
Я потом услышала визгливый голос экономки, что-то тараторящий ему, и настроение мое совсем испортилось.
Меня правда интересовало, у кого же из гостей была обезьянка, потому что я ее не помнила. И у гостей ее вчера не видела.


Глава 2.


Кстати, оказалось, что пока шум да дело, под шумок тихо уже нашелся принц. Слуги сказали. Мне стало так тоскливо. Потому что я уже успела намечтать, как я нахожу и спасаю его от врагов. А он на мне тут же женится в благодарность. И не надо даже терять мокасин.
Но он уже где-то нашелся сам. Наверное, заблудился в этом доме.
Я вздохнула.
Внизу собралась толпа.
Мне было дурно.
Не люблю высоту. Потому стараюсь не смотреть вниз, когда в прошлый вторник лазила без страховки по глетчерам Альп.
- Слазь! – коротко сказал граф.
- Я еще окна не домыла! – испытав громадное чувство сознательности, ответственности и скрупулезности в исполнении каждого дела, ответила я, испытывая прилив чудовищного трудолюбия. Я даже удивилась, что раньше не замечала, насколько я люблю тщательность и точность во всем, как люблю мыть окна, и как не в силах выносить малейшей халатности и любой пылинки.
- А еще что ты хочешь? – холодно спросил граф.
- Я еще хотела бы увидеть лицо принца... - тихо и робко заикнулась я, понимая, что хочу слишком много, и потому спотыкаясь на словах от смущения и застенчивости. Я такая скромная, такая застенчивая от природы. Хорошо, что граф не мог меня достать. Я так хотела увидеть принца, а меня отсылали на кухню. Но мне было стыдно за такую невинную просьбу.
Граф пообещал меня прибить.
Я обеспокоено посмотрела вниз и успокоилась. Убийство меня не радовало. Между нами было три этажа, а он плохо переносил высоту.
Скупая слеза потекла из моих глаз. Мне отказали в такой невинной детской просьбе! Так обидели чуткого, скромного, застенчивого хорошего человека! Будущую золушку, дай только я увижу принца...
Кончилось это плохо. Мне было поручено выдраить все окна в доме, причем проверять будет лично граф...
Я согласилась, и, кивнув, сказала, что это правильно, и он должен сам полазить даже на высоте четырех этажей и убедиться, а не доверять такую серьезную работу слугам, после чего получила еще один особняк в нагрузку. И полное запрещение вообще приближаться к кому-либо из аристократов.
День прошел насмарку. Они, судя по всему, бегали, веселились, отдыхали, пока я переживала очередной приступ трудолюбия.
Часа через четыре мне стало казаться, что они скотины.
Больше всего меня интересовало, где принц, потому что ко мне никто не подходил. И местные слуги шарахались от меня, как от зачумленной.
- Ведь в этом доме я всего четвертый день... - поняла я причину. – Они не успели со мной познакомиться.
Только верный и приехавший со мной китаец развевал мою тоску, фальцетом поя оперу Кармен. В переложении на родной язык.
Ему помогал индеец, который этого языка вообще не знал. Но военные кличи белых он очень любил, считал, что они хорошо запугивают зрителей, только зачем визжать в театре, а не на войне или возле костра не понимал. Хотя он считал, что там мало тамтамов... И одеты странно, когда танцуют – ни перьев в волосах, если ты лебедь, и все балерин лапают. Но набедренные повязки балерин одобряя.
Слуги китайца и индейца почему-то очень боялись. Хотя их не знали. Очень боялись, до дрожи, боялись даже самые сильные слуги. И никто не понимал, почему эти два чудовища при мне как телохранители. Веселая девочка крутится на кухне, весело моет посуду, напевает, драит, убирает, знакомится со всеми... Обычная вроде служанка, служащая господам с детства и приехавшая с ними, бегает по их поручениям, а эти истуканы-нехристи на каком-то непонятном положении при хозяевах, и появляются всегда почему-то где служаночка ненароком, случайно опрокидывая не вовремя зазевавшегося молодца... Вот и сейчас сидят внизу рядком, отпугивая своим дурным пением любопытных...
Очередной день в Англии прошел дурно. Здесь приняли меня плохо, ибо все три дня до этого я была занята – гуляла, скакала, купалась, бродила по окрестностям, валялась на солнышке. А эти люди были ужасны.
Особенно аристократы. Хуже всего, что они специально приходили, чтобы мрачно поглядеть на меня.
Это было так мерзко. Когда они смотрели, как я тру стекло, и глупо хихикали, я чувствовала себя никчемной. Мало того, что я чувствовала себя человеком второго сорта, так еще и вдобавок к моей работе обычной служанки привлекли внимание... Тоскливо и по-дурацки было ужасно по-настоящему. Вы даже не представляете, что я чувствовала. Я не была в Англии за всю короткую свою жизнь и полгода, и не знала, что мне будет так мерзко.
А в замке был роскошный обед.
Я с грустью глядела сквозь измученное моей страстью к работе стекло на роскошные экипажи и разъезжающуюся после приема знать. В Англии я только служанка. Стекло взвизгивало и жаловалось, но я была беспощадна. Я действительно умею работать. И это, может быть, мое единственное достоинство. Мама всегда говорила, что я всегда все делаю с абсолютным совершенством и сосредоточением, доводя любую работу почти до абсурда качества, и даже стекло сверкает, как моя лукавая лошадиная мордашка. Но мне, зато, поэтому никогда не бывает скучно. Когда ты абсолютно погружаешься в работу, время куда-то уходит вообще, остается работа и веселое насвистывание, и, самое главное – в сердце не тягостно это делать. Такое сосредоточение в чем-то напоминает молитву.
Мари всегда говорит, что вид моей работы отчего-то вызывает в ней возвышенные мысли, потому что я делаю абсолютно любую работу, действие, задание, дело с таким сосредоточением и любовью, будто молюсь так. И что я просветляюще и благообразно воздействую на слуг, что вообще странно, ведь я такая вертихвостка. Она вообще говорит обо мне комплименты, когда нет джентльменов, что вечно крутятся вокруг нее всегда. И постоянно, издеваясь, подсовывает мне изображение святого Франциска.
Особая утонченность этого издевательства в том, что я знаю, чем я занимаюсь, и она знает, чем я занимаюсь, и Мари тоже этим занимается. Наш отец – дипломат. Это официально. А неофициально, в переводе с английского на языки других стран, где он побывал и где его помнят, это звучит как "проклятый шпион", "дяденька уважаемая английская сволочь", "грязный разведчик", "вонючий агент", "подлый тайный убийца". Естественно, это самое лучшее, что можно писать не стесняясь, что говорят о его занятии. А вообще враги и политические противники часто говорят, что он занимается "бандитизмом", тем, чем занимаются сукины дети, ублюдочными делами, преступной деятельностью висельников и т.д. А его помощник в этом видном занятии – это я.
Наемный убийца, называется.
Мари это сестра. Я видела из окна, как она сейчас катается на лучшем моем коне в роскошной амазонке с каким-то разодетым толстяком, пока я мою стекло в грязной одежде служанки, плюя на нее. Сквозь стекло. И тут же невинно растирая его, ведь я его мою. Мама всегда удивляется, как я добиваюсь такого чудовищного качества, что всегда хочется потрогать, настоящее ли стекло, и есть ли оно вообще. И оставить на нем свои грязные пальцы, - как говорю я. Я выросла на Востоке, и безумное мастерство и трудолюбие, стремление во всем к совершенству и любовь к труду кажется мне естественной. Чего не понимает сестра, выросшая в Англии с матерью. Здесь труд – признак второго сорта.
Из окна мне отлично видно, как сестра, которой уже восемнадцать, одетая в одежду ценой минимум тысячу фунтов и драгоценности такой стоимости, что на них мог жить целый город целый год, беседует с джентльменами и герцогами. Я снова с силой плюю на нее. Мне пятнадцать. Она видит это и тайком показывает мне кулак. В ответ я невинно растираю плевок тряпкой по стеклу, а потом, когда она успокоилась, плюю еще раз сквозь зубы с циничным видом, как типичный мальчишка сорванец с трущоб. И с таким видом, чтоб она никак не могла ошибиться.
Сестра, у которой наблюдательность куда выше среднего англичанина, злится. Окружающие ее герцог и куча золотой молодежи никак не могут понять, чем они вызвали такую злость у юной леди. А та не может объяснить. Я просто служанка, мимо которой они проходят, как мимо тумбочки. Впрочем, сегодня они не проходили, а мерзко смотрели. Что унижало меня еще больше.
А экономка еще удивлялась, почему меня тут же не убили, не наказали и не уволили.
Мне ее жалко.
Мне ее очень жалко.
Я прямо плачу.
Ей придется терпеть меня. А она меня уже терпеть не может.
Связи между другими нашими поместьями здесь нет, этот большой мы купили недавно, и она понятия не имеет, кто здесь хозяйка. И кто распоряжается всем имуществом. И кто купил этот дом. Я верю, что когда она это узнает, это ей принесет удовольствие. Пока думать об этом приносит удовольствие мне.
Настроение сегодня у меня упало до нуля. Оно и так было мерзкое, а после всего случившегося стало вообще плохим. Может, поэтому мальчонка попал под тяжелую руку. Я была слугой, служанкой, пажом, официантом, официанткой на тысячах балов и пиров в тысяче разных стран, и даже давно забыла их количество... Вряд ли даже кто-нибудь в силах представить, на скольких приемах я побывала и почему... Так что работать служанкой мне не впервые, и делать я умею абсолютно все – я работала и швеей, и вышивальщицей, и художницей, и художником, и помощником кузнеца, и садовником, и еще тысячью разных профессий, которые нужны были, чтобы проникнуть в нужный дом... Ведь на слуг никто особого внимания не обращает, а они часто в курсе всего... Слуги все слышат и больше знают... Впрочем, обычно мне не нужно было это делать надолго... Да и моим нанимателям обычно больше ничего уже не было нужно в тот же день...
Оказалось, что я забыла за приключениями, что в Англии, ханжеской снобистской Англии, я только служанка. И, вернувшись "домой" с войны, после всех переживаний, я должна была занять свое место. Так солдаты, воевавшие с офицерами бок обок, вдруг с удивлением узнавали в Англии, что они только слуги и чернь перед графами, баронами и герцогами-офицерами.
И это дурно меня поразило. Неужели они думают, что их отношения и правила поведения в стране, которую я даже не помнила, меня устраивают?
Экономка приблизилась ко мне, чтобы, наверное, поговорить со мной наедине. Она была похожа на маленького дракона. И дышала пламенем очень долго. Во всяком случае, дух рома чувствовался.
За ней шел мажордом, дворецкий, несколько слуг.
Я не поднимала глаз.
- Ты, маленькая дрянь! – сказала она мне. – Я не знаю, по какой причине граф оставил тебя в живых, и какие у вас отношения, – с гнусным намеком сказала она, и в ней чувствовалась безнаказанность долгой власти, - но я выцарапаю тебе глаза и опозорю тебя так, что ты жить не захочешь!!!
Я медленно подняла глаза.
И взглянула ей в глаза.
И она наткнулась на мой холодный взгляд и увидела распрямлявшийся гордый разворот непокорной никому и никогда головы.
Это было для нее как удар боксера. Она отлетела. Она что-то заподозрила. А зря, надо было раньше, когда мой отец стоял внизу полчаса и что-то слезно меня упрашивал, одетый графом. И это после того, что я тут натворила.
Я становилась сама собой, хоть лицо осталось тем же. Может, изменились глаза?
Она в шоке дернулась, мгновенно замолкла и отшатнулась, будто ее оглушили по голове. Я еще ничего не сказала. По лицу ее растекалось бледность, она боялась поднять глаза, рот раскрылся, губы у нее дрожали. И она тщетно пыталась что-то сказать жалостливое, глаза растеряно метались и слезились, - она, очевидно, поняла, что сильно ошиблась. Она меня дико боялась.
Я заговорила, когда они странно дрожали и переживали свою фатальную ошибку.
- Выкиньте ее из поместья, - медленно и равнодушно сказала я телохранителям, сбрасывая, наконец, надоевшую до ужаса маску веселой служанки. – И если еще раз она появится здесь, убейте ее.
Мне не надо было ни повторять дважды, ни даже больше думать о ней – я знала, что приказание будет выполнено беспрекословно и абсолютно точно, и о ней можно забыть. Я еще заметила краем глаза, как она выглядит сейчас. Хоть это было сказано тихо, у той экономки, кажется, отнялись ноги. Она что-то бормотала, но я лишь брезгливо махнула рукой, тут же забывая о ней.
Она меня не трогала – я уже давно решила ее сменить, как только увидела, как она правит и каково здесь состояние дел. Я не была бы самой собой и никогда бы не достигла с нуля такого состояния, если б не разбиралась в людях. И если б не меняла бы везде и всюду все по своему, везде расставляя специально подготовленных и подходящих к этому делу людей. Люди решают все, они наш лучший капитал – внушал мне мой воспитатель-китаец.
- Королева... - отступая, прошептал дворецкий в священном ужасе. И кинулся со всех ног прочь. Он заорал остальным в ужасе. – Это и есть их главный управляющий!!!
Экономка только обречено пискнула.
Китаец и индеец мгновенно подхватили ее под руки. Мои личные телохранители, они давно привыкли подчиняться без слов и стерегли меня так, как тысячи псов охранять не могут. Я всегда удивлялась, как можно было не замечать, что они неотрывно находятся возле меня в любой обстановке. И что они цепко следят за тем, кто приближается ко мне, кто бы это ни был, и как бы это ни было глупо. И что от них дует смертью на любого даже безобидного слугу и служанку, даже подходящую ко мне десятки раз, как бы они не старались сдерживаться и успокоиться. Они прошли без малого десятки тысяч страшных боев как шпионы и бойцы, они были тренированы на Востоке как убийцы и телохранители одновременно, и они видели слишком много убийств и смертей, чтоб совсем не видеть в обычном похлопывании по спине вгоняемый нож или отравленную иголку. Слишком уж много они убивали так сами, чтобы не вздрагивать от тех же действий по отношению к родному ребенку.
Впрочем, если быть честным, был тренирован как убийца на Востоке лишь китаец, который считался лучшим императорским бойцом в гвардии самого императора. А индеец потом всему научился у него с удивительной ловкостью, когда прибился ко мне. Боец индеец был не менее страшный, орудовал томагавком и ножом он удивительно, крови на нем было даже больше, чем на китайце, ибо он всегда убивал белых. И впечатление они оба производили просто ужасающее, даже когда широко постоянно улыбались. Улыбки были добрые, индеец любил гладить по головке детей, но люди почему-то просто жались от них в стенки, даже не зная, кто они, хотя они оба были очень добрые.
От твоих ребят пахнет смертью – часто говорил мне отец, хоть на приемы их не таскай.
Индеец тот вообще не был у меня телохранителем – он сам взял на себя эти обязанности. Он был скорей моим индейским наставником и нянькой. Каждый знает, что у них слишком много достоинства, чтобы быть слугой, и они никогда не бывают слугами и рабами. Потому в Америку и стали завозить рабов. Он и не был у меня слугой. Он считал меня членом своего племени. Будучи однажды в Америке, я спасла его от расправы диких европейцев, почти полностью внезапно вырезавших его племя. Почти – потому что его, великого вождя племени, еще не успели добить. Я выходила его. Непонятно почему, узнав, что я сирота и подкидыш, он вдруг вообразил меня членом его собственного племени. Может оттого, что у него была когда-то связь с белой женщиной. И что такой умный ребенок не может быть белым. И что я послана ему Великим Духом. Мне было тогда пять лет.
Позднее он понял, что это было, скорее всего, не так, ибо белых брошенных детей было слишком много, но обычаи племени усыновлять детей сыграли свою роль – я была и его ребенком. Он привязался ко мне. И я знала абсолютно все, что знал и умел великий индейский вождь. Который, к тому же, из-за того случая был предан мне душой и телом, и считал своей священной обязанностью охранять и учить меня. И он учил меня метать томагавки, снимать скальпы, ориентироваться в любом лесу, скакать на коне без седла, лечить раны, медитировать и дисциплинировать дух, переносить любую боль, выживать в любой местности, брать любой след, как собака...
Когда я выросла, он стал считать меня чем-то вроде инкарнации одного из прародителей его племени и великим вождем, и охранял своего олененка как зеницу ока, куря свою трубку. Почему, расскажу после. Я всегда говорила ему, что он повредился умом в своей заботе. Но он только фыркал мне в лицо дымом и говорил, что я маленькая и глупая.
Отец не был против, хоть у меня тогда были еще живые три китайца телохранителя, хоть японец воспитатель уже погиб. Вот так все запутано. Об этом я тоже расскажу после. Впрочем, с появлением у меня китайца-воспитателя и трех его друзей из китайской императорской гвардии связана совсем другая история... В которой никто всех миллионов китайцев не вырезывал, чтоб Цень остался один, и которую я поэтому не люблю вспоминать. Ибо в ней я оказалась не на высоте, как наблюдатель и собиратель фактов... И в результате которой я получила на свою детскую возмущенную голову трех настырных учителей этикета, заодно владеющих любым оружием в любом состоянии днем и ночью... И мучивших меня иероглифами, правилами, канонами и стихами до последней капли детской крови...
И я по воспитанию скорей китаянка, буддистка и индианка, только выгляжу красиво, как служанка... Только один отец считает, что я – вылитая настоящая коренная хулиганка!
Подхваченная телохранителями экономка чуть не получила разрыв сердца и точно окочурилась бы, если б Мари не подскакала ко мне на коне и не спрыгнула прямо возле меня.
- Оп-па! – весело тряхнув головой, она оказалась возле меня. – Что ты делаешь, Лу?
- Хи-хи. Переворот, – смешливо ответила я.
- Я сразу хотела ее уволить... - согласно кивнула Мари. – Надо было самой сделать, все же лучше увольнять, чем убивать, как ты. Как она мне надоела! Но я ждала тебя, ты обычно все делаешь лучше. Мерзкая стерва!
Я подняла бровь.
- Это кому комплимент?
- Все комплименты тебе... - буркнула Мари. – И крикнула яростно китайцам: - Отставить!
Но я помахала лениво ладонью китайцам, совсем невидно, что не отменяю приказа, лишь на мгновение обернув голову к ним. Только для того, чтоб убедиться, что они ее не убили, а вовсе не для того, чтоб проверить, не послушались ли они Мари. – Не послушались! Мари обессилено опустилась на ступни, принимая поражение. Я выплюнула косточку на землю.
Мари приобняла меня.
Экономка с ужасом поняла окончательно, что это реальность.
- Королева, - каким-то обиженным детским голоском пискнула экономка от ворот, точно не могла себе поверить и осознать это до сих пор, увидев издалека такие наши отношения. Она как-то странно вдруг обессилено обмякла, как сломанный поникший ребенок. И вдруг выпрямилась и задергалась, обернувшись ко мне:
- Ваше Величество, простите! – отчаянно вскрикнула она. – Не узнала вас, клянусь, хоть столько раз видела на приемах, но ведь вы выглядели здесь не старо!
Она опять вдруг поняла, что говорит не то, и обмякла окончательно. Я даже не оглянулась. Хотя следовало дать бы ей.
- Все еще злишься?! – заглянула в мои глаза Мари. – Ты знаешь, меня бесит, что он считает тебя экономкой и служанкой, но я не могу сделать ничего с этим глупым упрямством. Но он здорово за это получил! – она вдруг неожиданно расхохоталась. – Я до сих пор смеюсь, как ты поступила с Джекки, с которым все бегали на цыпочках, проснусь и плачу! Жалко, что меня там не было вначале!
Она захихикала.
- Ты отплатила так, что он не знает, как будет оправдываться...
Мои губы неожиданно по-детски дрогнули и беззащитно искривились, как у ребенка. Мне захотелось плакать. Пойти и разреветься, как девочка. Для одного дня ударов и оскорблений было слишком. Мари напомнила мне то, что так болело. Сегодня утром в очередной раз отец отказался удочерить меня официально. Потому что он мне не отец.
Это больно ранило меня.
Потому что мама моя тоже не мама.
Вы уже поняли: я – бастард.
Только неизвестно чей.
Я - подарок к празднику.
На рождество.


Глава 3. Скучная глава.


Полностью же история моего появления выглядит запутаннейшим детективом и даже легендой, на основании которой можно было написать роман. В рассказах слуг уже не разберешь сейчас, что выдумки, что сочинено слугами, что отцом и мной, а что - правда. И сколько было действительно у нас в начале драгоценностей и денег, и правда ли, что я ребенком вытянула все хозяйство с абсолютного нуля.
Если б написать строгим канцелярским слогом, то, как я сумела восстановить историю своей жизни из уст самих очевидцев, дело было так.
Меня не нашли. Это я нашла и достала всех. Если история нормальных подкидышей начинается с того, как они находят на крыльце своего поместья непонятного младенца, то я нашла на крыльце своего собственного имения своего собственно папочку. Видите ли, я была уверена, что я хозяйка этого имения, а его я никогда не видела, и видеть его никогда не хотела.
Потому что после смерти своего отца, когда граф приехал в свое родовое поместье на давно прошедшие похороны, он обнаружил там меня. Свою собственную сестричку! Оказалось, что у старого дипломата появилась дочь, пока сынок где-то шастал. Доигрался, что называется. И старый граф меня очень баловал.
Мало того, старый граф подкупил адвокатов. Которые, хитрыми путями подтасовав документы, вытянули из архива семьи древнейший документ, по которому король разрешил в качестве исключения передавать наш титул женщине. Ну и передали его женщине. То есть мне.
А титул передается вместе с майоратом. Майорат – это жалкое беднейшее поместье.
Старый граф умудрился вообще не упомянуть сына в документах. Чего-то они там не поделили. Как я слышала, они не сошлись с сыном в вопросе о нравственности царственных особ. Предварительно уничтожив документы сына в своем архиве и у поверенного. Не оставив документов о бракосочетании с матерью этого сына, свидетельств его рождения и даже вообще упоминаний о нем. Старый дипломат был большой дока в подобных подтасовках и интригах. Не надо было его сорить. А то был сын, а потом исчез. Не сын, а такой себе самозванец. Никто и звать никак.
Правда дочь я была тоже фиговая. Папа есть, а мамы нету. Законной мамы, я имею в виду, естественно. Прямо чудо.
Естественно, я была неприятным подарком нынешнему графу к годовщине смерти старого графа. Тем более неприятным, что моя мама по всем признакам скончалась за лет двадцать до моего рождения (как жена графа и мать нынешнего). Так что присутствие дочери при отсутствии матери у старого строгого графа выглядело довольно странным.
Но это было еще полбеды. Худшей бедой была я сама!
Дело было в том, что старый граф был дипломатом, выполнявшим самые щекотливые и опасные поручения правительства. То есть постоянно в опасности, боях и прочая. Но разлучаться со мной он по какой-то причине не хотел. Он хотел быть в каждом часу моей юной жизни. Потому, естественно, моей нянькой стала не толстая добрая женщина, а слуга графа. А поскольку граф очень долго путешествовал и подолгу по долгу службы жил в разных странах, то слугой у него оказался японец. Подаренный ему японским императором. Как позже оказалось, это был обычный японский шпион-убийца. Синоду по-японски. Каждый называет их по-разному, но одинаково непечатно. Приставленный к виднейшему дипломату, знакомому с королевскими семьями, приставленный к известному графу, который был в курсе политической жизни стран и обладал самыми широкими знакомствами. Приставленный к виднейшему шпиону, знакомому с большинством тайных секретов и первичной информацией разных государств. Естественно, приставленный для того, чтоб японец информировал канцелярию японского императора о событиях в Европе. Ибо кто мог быть лучше информированным о них, чем знатный английский шпион, вечно крутящийся при дворах в вихре политики и сам выполняющий задания?
Мало кто понимает, насколько сложно было бы добывать данные в чужой стране простому японскому узкоглазому шпиону. Особенно попавшему в Европу впервые в жизни. Как европейцы относятся ко всем краснокожим, чернокожим, желтокожим вы понимаете. Так что у японца, ставшего слугой у английского графа-шпиона, появилось неплохое прикрытие для акклиматизации японского шпиона в Европе. Человек-тень, ниндзя, могущий незаметно сделать что угодно, просто аккуратно и с удовольствием читал все его бумаги, донесения и документы, пользуясь тем, что никто и не подозревал, что он владеет всеми языками, элементарно вскрывает любые замки и незаметно заходит по стене в комнату графа через форточку...
Так вот все перепутано и закручено было в моем печальном детстве. В самом начале.
Шпион у шпиона украл шпионские штучки.
И вот у меня появился свой ниндзя. Ибо меня отдали ему как няньке. Я имею ввиду он нянька, а я кукла. Ибо японец то и был тем слугой графа, который занимался мной. С японским уклоном. Естественно, с английским шпионом не было других слуг, кроме "не понимавшего" английского, французского, немецкого и всех других языков японца, и потому не могущего выдать шпионских тайн. И, естественно, граф не подозревал, какой он делает мне подарок на всю жизнь, вручая меня убийце, чтоб он научил меня всему, чему знал. Так понял его японец.
Чтобы понять все, что со мной произошло в дальнейшем, нужно понять всю скучную сложную предысторию моей жизни с японцем, которая доступна только сильному уму.
...В один прекрасный день японский наемный убийца и шпион, которых воспитывают с младенчества специальными тренировками, получил в свое полное распоряжение ребенка. Он даже не мечтал о таком. Он стал мамкой, нянчился со мной. Подвязывал меня за ногу покачаться над пропастью, чтоб я не плакала. Убийственный нянь.
Только мало кто знал, что под словом "воспитание" он и граф понимали совсем разное. У них разные приоритеты. Японец вполне естественно решил воспитать из меня убийцу и шпиона, передать, как говорится, свое мастерство. Дай ей, как говорится, самое лучшее воспитание! Ну и воспитывать, конечно, собирался киллера. Он намеревался передать ребенку самое лучшее, что умел...
Говорят, каждый синоду, японский тайный убийца, желает воспитать себе смену. Для этого он должен воспитывать младенца. И с младенчества. И для этого самих ниндзя специально обучают тоже. Как обучать и воспитывать детей. Здесь нужно еще учесть, что этого японца отправили в Европу фактически бессрочно...
В общем, не знаю, что там было, и чем он там руководствовался, но в свои приемники-шпионы, оторванный от родины и не имеющий рядом хоть одной родной души, с которой он мог бы общаться, японец выбрал меня. Мастер-убийца выбрал меня!
Говорят, японец просто сказал графу, что он умеет и знает, как обращаться с маленькими детьми. И тот ему поверил. Он слишком долго жил на Востоке, чтобы презрительно относится к Востоку, и знал, что в некоторых вещах Восток превосходит Европу и Англию.
Сейчас я подозреваю, что если б граф-отец действительно знал, чему японец меня учит, то он бы быстро закопал японца на одном из кладбищ. Если б сумел, конечно. Но, как бы то ни было, я всюду ездила за отцом, будучи под охраной человека, который искусство убивать возвел в культ.
Я была дочерью шпиона и воспитанницей шпиона у шпиона.
Не знаю, чему и как обучали младенца. И даже плохо помню, что было до гибели деда-отца. Помню только, что ко мне там относились с громадным уважением, японец называл меня по-японски не иначе, как королева... И еще помню, как умер дед.
Он умер в своем поместье.
Японца все боялись там до дрожи. Типа моего китайца здесь. И, потому, наверное, это и случилось со мной.
После гибели отца-деда никого из знатных взрослых в поместье не осталось. И японец, может специально, а может случайно, поставил меня в роль хозяйки бедного, разоренного поместья. Маленького младенца в роль хозяйки! Слуги и крестьяне боялись ему перечить, и, может в шутку, а может всерьез, обращались ко мне как хозяйке. Благодаря этому и благодаря японцу заговорила впервые я в шесть месяцев. И сразу на нескольких языках, то есть японском, английском, немного французском, ибо по очереди была с разными людьми, слушая разную речь, тренируемая настырным наставником Мастером.
Не знаю, как так случилось с младенцем, что он стал управлять. Вундеркинд. То ли ребенок понял, что это его ответственность, то ли так случайно получилось, но так же, как дети, даже не замечая, учат чужую речь, как нужно говорить, так я научилась управлять поместьем, считать, управлять, добывать деньги... Кинутая в управление, как маленький ребенок в речь. Мне кажется, что обостренный чудовищной нехваткой денег мой маленький ум просто попал в обстановку, где хозяйство стало для него родной речью, впитывавшейся и наблюдавшейся с детства. Все крестьяне и арендаторы ждали этого от ребенка, ждали, что я их спасу от голода и разорения, ждали, что я все организую, даже ждали, что я буду сама платить – и мое подсознание было направлено ими в эту сферу и стало овладевать ей так же, как овладевают дети языком, как овладевают совершенно бессознательно средой существования. Я вращалась в этой среде, жила и дышала, как дети "живут" в родном языке.
Не надо забывать, что я не была одна – со мной тогда был японский убийца, который первое время был мне примером и помогал все решать своим острым безжалостным умом.
Дело не в том, что я вскоре считала мгновенно и бездумно, автоматически оценивая потери и доходы, ведь, в конце концов, мгновенный счет элементарно воспитывается. Японец, к примеру, показывал мне фишки домино с разными точками и просил называть общее число точек, не считая, мгновенно, с одного взгляда. Очень быстро ты говорила число точек, не складывая их, не считая точки, а просто взглянув. Точно так же японец просил меня считать палочки одну за другой бесконечное число раз. Пока я не стала считать про себя, к примеру, бесконечные деревья при поездке в карете уже автоматически, не считая, а занимаясь другими делами. Просто выработался навык. То же произошло и при решении в уме сложения чисел – громадное бесконечное количество примеров привело к тому, что это происходило уже автоматически, помимо воли, внутри. Ведь никого не удивляет, что мы читаем автоматически, не думая о буквах. Просто ошибка изучающих счет в том, что они не довели это дело до навыка, когда оно как бы сворачивается, как бы оно уже внутри. Мы не замечаем это действие, как не замечаем, как говорим. И такие навыки особенно легко вырабатываются у детей – читать страницами, мгновенно считать, не просто считать, а решать задачи мгновенно, будто ты читаешь книгу, уже при чтении задачи зная ответ... В общем, обретая навык сознания, когда умение как бы становится мгновенным, без рассудка, и ты сразу осознаешь... Сознание должно работать само, в этом смысл навыка, ведь, видя Мари, ты не анализируешь тысячи ее отличий от других, а кричишь:
- Мари дура!
Но особенно много тренировал меня японец в наблюдательности... Все видеть, все слышать, все замечать, все анализировать...
Мало кто знает, что тренировка наблюдательности в буддистских и тибетских школах используется как средство для развития абсолютной памяти. Это известное средство – наблюдательность - на самом деле является тайным, ибо никто не подозревает, что непрерывная ежедневная многочасовая тренировка наблюдательности дает ребенку абсолютную память. Не в том тайна, что никто не знает средства, а в том, что никто не знает, что это простое средство дает непростые результаты. Все знают, что буддисты требуют почему-то абсолютно жестко развития наблюдательности, но мало кто знает тайну, что это простенькое средство является ключом к чудовищному могуществу мысли и абсолютной памяти. Эти известные разнообразные упражнения, когда ребенок в монастыре должен поглядеть на поднос, а потом сказать, отвернувшись, что на нем было, сколько, с какими особенностями – на самом деле одна из наиболее хранимых буддистских тайн.
Очень быстро я могла описать вещи, лежащие на блюде, когда с него на мгновение срывали платок, а потом накрывали снова. Потом хватало и одного взгляда на бегу, чтобы ухватить полностью расположение всех коридоров и ходов в помещении.
Никто и никогда не верит, что тренировка наблюдательности дает чудовищное развитие памяти.
Даже работая потом со взрослыми, я замечала, как они, начав упражнять наблюдательность, неожиданно отмечали, что они испытывали такие сдвиги, такое усиление памяти, что сама тренировка наблюдательности начинает доставлять им удовольствие.
Взрослым сотрудникам я всегда говорю, что не обязательно требовать сначала от себя с первого взгляда воспроизвести объект в уме. Достаточно начать с построения – когда ты смотришь на объект или картину, потом закрываешь глаза и строишь его за деталью деталь, последовательно. И так добавляем к образу по одной или несколько деталей, и снова воспроизводим объект сначала по линии, пока не сумеем воспроизводить его полностью снова и снова в воображении. Я, улыбаясь, говорю тем, кто утверждает, что они никогда этого не запомнят, чтоб они попробовали. Обычно, это "никогда" при осмысленном воспроизведении снова и снова с последовательным добавлением деталей, равно двадцати минутам.
Потом я говорю, что если ты не можешь воспроизвести картину с одного взгляда, то ты должен довести навык постепенного построения в уме до умения, чтоб ум стал делать это бессознательно. Чтоб процесс построения перестал замечаться, как не замечаете пользование выученной речью. Для этого надо сделать это воспроизведение картинок всего десять тысяч раз. Не пугаясь, что не получается. После десяти тысяч ты будешь ухватывать одним взглядом сотни деталей.
Потом я им говорю, когда они уже с одного взгляда ухватывают сотни отличий с блюда, а в лежащей книге – целую страницу: ну вот, то были цветочки, теперь то и начнется самое сложное.
Далее – больше – вы будете улавливать десятки признаков с одного взгляда, йоги доходят до тысяч, потом до абсолютной памяти. Наблюдательность – умение воспроизвести объект, - просто вскрывает уже существующую абсолютную память человека, и этот секрет хранится абсолютно и страшно в тайных школах. Все слышали о людях, которые и без тренировок помнят все; все знают, что в некоторые моменты они сами могут иногда вдруг вспомнить абсолютно ими забытое, значит, оно хранится где-то; все слышали о людях, которые в момент смертельной опасности переживали заново всю свою жизнь в одно мгновение до каждого ничтожного ее момента. Многие слышали о индейцах, которые все видят, все слышат, все запоминают; люди искусства слышали о композиторах, Моцарте, Россини, Верди, что с одного прослушивания запоминали десятки тысяч нот симфонии или оперы, и могли потом воспроизвести все десятки партий только что услышанной оперы, просто записав ее по памяти; все читали о Йогах, которые помнят все, всегда и везде, - но предположить, что их собственный организм уже фиксирует все, виденное нами, они не хотят. Они не хотят признать, что каждый человек уже обладает абсолютной памятью на внутреннем уровне и помнит абсолютно все, значит, дело не в том, чтоб создать "чудовищную память", а в том, чтобы просто вскрыть то, что есть у каждого, получить доступ к "хранилищу". То есть наша задача обратная европейской – не развить "память", не запомнить все, а научиться ей пользоваться. Просто подход у европейцев другой. Через задницу. А надо просто открыть дверь к тому, что уже есть.
По сравнению с "развитием абсолютной памяти", это уже проще, потому что ничего не надо такое "накачивать" и тренировать. Надо просто найти дверь.
А это – уже простое задание. К двери надо подобрать ключ.
И этот ключ – наблюдательность. И это есть секрет.
Дальше – еще больше – умение самостоятельно воспроизвести объект в уме, наблюдательность, означает возможность мыслить о нем. Это – первичная мысль и возможность мыслить. Ибо до тех пор, пока ты не сможешь воспроизводить объект в уме ты не сможешь самостоятельно мыслить о нем, охватить его мыслью.
Но это только начало – всегда говорю я. Наблюдательность, это не просто умение заметить сломанную ветку тут, странную ничего не говорящую форму следа там, крик вспугнутой сойки через минуту – и ни с того сказать, что это за зверь. Признаки – ничто, главное – приложение опыта. Признаки надо приложить к опыту и знанию, к образу зверя, его повадкам, без знания сломанная ветка ничего не говорит. Наблюдательность – это не только объединение разновременных и разноместных признаков в одно целое, но и приложение нашего опыта. Ведь разные признаки были на самом деле разделены временем и другими вещами и сами по себе ни о чем не говорили. И мелькнувшая черная тень, колышущиеся стебли ничего не скажут сами по себе без опыта. И кульминацией наблюдательности будет объединение всех признаков за все время существования и приложение всего нашего опыта в каждой мгновенной точке времени. Кульминация - охватывающая ВСЕ, охватывающая ВСЕМ, охватывающая ВСЕГДА. Это одномоментное мгновенное приложение всего знания и опыта ко всему, всем мельчайшим признакам и причинам, наблюденными в разных местах и в разное время, охваченное все одной мыслью.
Только тогда можно понять, жестокие слова дзен-буддистского наставника, что "наблюдательность это медитация в действии".
В отличие от пассивной "памяти", что механически повторяет чужие слова и книги, и не способствует мышлению; памяти, которую развивают западные наивные шпионы, мы, восточные убийцы и ниндзя, развиваем наблюдательность. Которая, фактически являясь тем же, что и их память, на самом деле является живой активной собственной и вечно постигающей мыслью, то есть противоположностью тому, что западники называют памятью. Память – пассивна, наблюдательность – активна, ибо она есть мысль. Человек не воспроизводит тупо для кого-то по чьему-то требованию, как студент, он замечает уже сейчас для себя. Вместо тупой пассивности мы имеем живую непрестанную активность мысли, вечную и постоянную МЫСЛЬ, охватывающие бесконечные объемы при опыте, охватывающую в конце концов ВСЕ.
Если западники развивают память, то восточники – наблюдательность, которая включает все – мысль, память, активность, ум в синтезе... Что развивает абсолютную память, могучую мысль, постоянное мышление. Странно, что наблюдательность, функция противоположная покорному воспроизведению, памяти, репродукции, развивает то же самое, "память", к которой они так стремятся.
Жестокая тренировка наблюдательности вскрывает даже у обычного человека доступ к его уже существующей абсолютной памяти, потому абсолютная "память" доступна абсолютно всем. Но дети – лучший материал для воспитания.
Так думал японец. И занимался младенцем. И поставил меня в положение хозяйки. Одновременно занимаясь мной по своим методам.
В результате этого я, чтобы вести дела, должна была ухватывать мельчайшие признаки громадного дела, и только потому я могла так жестоко преуспевать и держать в своих маленьких ручках дело.


Глава 4.Очень скучная глава.


Меня подвергли жесткой тренировке.
Как бы то ни было, но младенец вошел в управление громадным поместьем, ибо его поставили в это положение, как данность, и ему надо было просто адаптироваться... И, как бы то ни было, может это была случайность, а может и нет, но за полгода одиночества я справилась, такой вундеркинд. И очень быстро превратила поместье если и не в очень богатое, то уже не в нищее. В поместье без долгов. Управляя им с рук японца или сама ковыляя с ним по поместью... Острый детский ум находил лазейки и возможности, поняв общее направление, там, где местные и не подозревали. Моя непредубежденность сослужила мне хорошую службу.
По крайней мере, так гласит семейная легенда.
Сейчас я подозреваю, что японец специально поставил меня в такое положение, когда на меня легла вся тяжесть чужих жизней, чужой воли, других людей. Поставил, чтобы мой бессознательный ум, хокасин, как называют его на Востоке, начал работать в этом направлении...
Знаю только, что обнаружив теплицы для цветов из стекла, я построила в долг теплицы и засадила их помидорами и огурцами. И буквально за одну зиму я тепличными огурцами, помидорами и клубникой, доставляя их в города в зимнее время, почти полностью скинула громадные долги, доставшиеся нам в наследство от отца.
Знаю только, что шокированный этим поверенный моего отца лично приехал ко мне и долго тряс мою ручку. Наверно от шока, кто это – графиня Лу Кентеберийская, которой был завещан титул и которая ТАК правит поместьем.
Но, походив денек вместе со мной, поддерживая меня вместе с японцем за ручку, когда я забывалась, и, занятая делами, спотыкалась, он изменил свое мнение о том, что дед был чокнутым и отдал поместье неизвестному младенцу. Ибо он увидел, как я только своими подручными средствами без денежных средств наладила жизнь в поместье. Организовав все так, что все было сделано подручными средствами самими же арендаторами друг другу. Тот умел столярничать, тот умел ковать, тот имел дерево, та умела шить, тот умел еще что-то, другой гончарничать, а многих отправили на учебу к мастерам в город, пригрозив расправой, если они не научатся. И в результате даже при полном отсутствии средств, как-то незаметно поместье стало очень богатым средствами своих людей, коттеджи были укрыты стружкой, стали новыми, у людей появилась посуда, инструменты, куры, гуси, свиньи, коровы и блеск в глазах. И все это при отсутствии денег у них и у меня, которых вроде как не было так и не ожидалось, и для ожидания которых им бы тщетно пришлось ждать урожая, чтобы другие сделали им хоть что-то по дому.
И в результате этого ожидания, если денег нет – все нищие, все не работают.
Я же обернула все наоборот. Не забывайте, что то было послевоенное время всеобщей нищеты и кризиса. Денег не было ни у кого.
По дошедшей до меня легенде я ввела кредитные деньги. Нет, я не давала никому кредит, и не вводила пустые бумажки. На самом деле человек, выполнивший хорошо для другого труд (например, столяр чинил для меня без денег крыши соратникам, используя имевшийся у меня материал – лес и стружку), получал у меня некий кредит на труд других и результаты труда. И имел право на труд другого или на материалы, находящиеся в его распоряжении. И чем больше он сделал нечто для других, тем больше он имел прав на труд других и мог обмениваться этим кредитом, помогая другим, например, все время делая всем посуду из глины. Его кредит рос. И он получал право на труд столяра, который делал ему уже богатый дом, учитывая количество его собственного труда другим. Это сложно понять, но хронически безденежные арендаторы получили возможность обмена тем трудом, который каждый мог, но который не делался, ибо ни у кого не было на это денег. Таким образом, хотя деньги существовали только в моем уме, и они таким же образом были богачами, (в уме), но у людей появились хорошие крыши, ибо мастерские и люди работали непрерывно, хорошая мебель, хорошая посуда, потом хорошие дома, хорошие куры, хорошая скотина, хорошая одежда, хорошие ткани, телеги, повозки, даже кони... Ведь, поскольку я держала все в своем уме с их накоплениями, и поскольку я знала все, что у кого есть, что и сколько есть в моем поместье, какие материалы и т.д., то я смогла в счет этих трудовых накоплений осуществлять среди мастерских и мастеров минимальный обмен в моей собственной "валюте"...
Образно говоря, у Джона есть дерево, но ему нужен топор, у Джека есть глина, но ему нужно дерево, а Кервуду нужно дерево, но нет топора, но есть умение садовника... А в результате они все сидят без денег, и ничего не делают, ибо их никто не нанимает, ибо у людей нет денег, и нет даже выхода из патовой ситуации, ибо урожай их не даст, ибо денег у других все равно нет и не будет, и нечем покрыть крышу, хотя на соседнем дворе гниет древесина... Потому что взаимно купить они не могут, ибо ни у кого нет денег. И пропадает время мастеров... Хотя они могли бы все время работать и накапливать "заслуги", как я это называла, и общее богатство общины. Это говоря упрощенно.
Но, поскольку японец учил меня все замечать, все помнить, все держать в уме, и еще поскольку у меня было поместье, то есть первичные материалы, сырье, и мое сырье к тому же, то очень скоро я сумела организовать взаимный обмен труда и материалов среди тысяч людей через их счет труда в моем "банке" (голове). И организовать их жизнь так, что вокруг все кипело, бурлило жизнью и трудом, строилось, расширялось, росло... И "счета" их в моем банке, то есть голове, все росли... То есть, они работали непрерывно для других, производя то, что нужно другим, набирая свой кредит (а не кредит у других).
Возникло свыше ста мастерских и маленьких производств, продукцию которых "покупали" через меня через мои счета, и все хотели работать и работать, чтобы их "счет" рос. Ибо он давал право на "покупку" таких вещей, которые им были недоступны. Хотя их работу по отношению друг другу принимала я. Но это не помешало в их рвении. Мы приглашали новых и редких мастеров, бедствовавших в городе, на наших условиях, а японец, помешанный на совершенствовании, ввел буквально культ Мастерства и постоянного совершенствования.
Нет, мало того, что мы обеспечивали со своим "банком" все свои мыслимые и немыслимые потребности за счет своих мастерских, и их количество все росло. Правда, накопление настоящих денег происходило очень медленно, ибо разоренные войной крестьяне и даже помещики не могли покупать нашего товара за деньги. Конечно, важную роль тут сыграли, полагаю, и мои мозги, чутко ловившие каждую возможность и использующие, с поощрения наставника, каждую возможность совершенствования. Именно с моей помощью и поддержкой организовывались и поддерживались морально мастерские, люди проходили обучение, привыкали работать постоянно.
Я контролировала все, ибо они могли "покупать" лишь через меня. Конечно, все было не так просто. Весь этот механизм задвигался в немалой мере благодаря острой наблюдательности и ума чудо-ребенка (японца-ниндзя и шпиона, который видел и наблюдал множество стран, как я думаю теперь), его торговой хватки, банкирской изворотливости, создания особой атмосферы. И даже утверждения своих собственных обычаев и культуры внутри поместья, ибо культивировалось определенное мышление, состояние ума, и даже японский культ мастерства, совершенствования и красоты. Кроме того, владелец поместья для крестьян царь и бог, а у этого юного "бога" еще был хороший бич, ибо японец мог убить не моргнув глазом, потому кое-где и кое-что было сделано и элементарным страхом.
Но шло время, месяцы, у людей на "счетах" появлялись "деньги", они могли покупать товары через мой "банк", который не выдавал деньги на руки и действовал только через своих; размах мастерских все рос, в отличие от городов, где живых денег не было. Хотя приходили и живые деньги – кто-то со стороны все же наскребал и покупал товары у меня за деньги, я создала свои общие лавки в городе для всех мастерских... И на эти живые деньги, хоть их было очень мало для отдельного человека, отдельной мастерской, но уже было что-то при обобществлении, если их соединить во мне, я покупала сырье, древесину, уголь, железо – то есть то, чего не было у меня. А еще лучше – источники сырья для мастерских.
Получилось так, что я купила разорившуюся из-за отсутствия живых денег угольную шахту с долгами перед рабочими, и расплатилась с ними товарами. Потом купила добычу руды, чтоб не зависеть от поставщика и покупать руду за деньги, а добывать самой, а потом еще и еще другие источники сырья, мастерские, заводы, некоторые рудники... И везде начиналась лихорадочная деятельность, ибо люди видели, что их труд несет им богатство...
Последовал взрыв производительности без перепроизводства.
Как бы то ни было, я и ахнуть не успела, как мои собственные арендаторы за какие-то девять месяцев лихорадочного взаимного труда за моей спиной на моей же земле возвели вместо маленьких старых коттеджей для своих семей роскошные поместья даже побольше моего... Ибо так им было где трудиться и зарабатывать "заслуги"... Как они говорили... Особенно в случае успешных мастерских... Правда, доставшееся мне от деда поместье было просто большим каменным грубым домом, повторить который не составляло большого труда, учитывая, что у меня была забытая каменоломня. Которая заработала первой.
Удивительно, что арендаторы и мастера совершенно привыкли ко мне и совершенно не замечали, что говорят с младенцем; в доме постоянно клубились поверенные и адвокаты, прибывшие на взмыленных конях по делам издалека и ждавшие консультации или сообщавшие мне свои достижения. И, хотя я по требованию японца все равно абсолютно все держала в голове, но мне пришлось найти и воспитать себе помощников, создав наш "кредитный банк" людей, и они уже записывали и принимали труд в специальные книги. Самое интересное для меня, что, поскольку громадное дело росло фактически незаметно, я даже не заметила, как стала держать в голове просто чудовищное и громадное дело с сотнями тысяч сведений и деталей.
Позже, я поняла, что именно этого и добивался японец, не прекращавший меня тренировать ни на мгновение.
Младенец, я уверена в этом сейчас по себе, просто принимает ту обстановку, в которую он поставлен, и осваивает ее. Какой бы она страшной не была. Дети музыкантов осваивают мир музыки; дети торговцев, как Гаусс, осваивают мгновенный счет; ребенок, воспитанный зебрами, бегал со скоростью сорок миль; некоторые дети-математики не только решают мгновенно, но и, как описывали они в своих воспоминаниях, решали целые задачи мгновенно; общеизвестен пример, как один ребенок самостоятельно освоил всю математику мира, создав ее заново. Дети осваивают любые громадные объемы знаний, если это окружающий их мир, ведь даже язык, который они учат в младенчестве не замечая, взрослый силой уже освоить не может. Я часто читала воспоминания математиков, что они научились мгновенному счету в детстве, просто наблюдая бессловесным младенцем, как отец торговец складывает на бумаге цифры. Я слышала, как дети осваивали интуитивно музыку как свой мир и становились гениями, живущими в ней. Торговля, война и дело – это был просто мой окружающий мир. Я не осваивала ненужное дело уже из "обычного" мира, я просто родилась в мире торговли и военного искусства, если так можно было сказать. И инстинкт просто принял среду войны и хозяйствования как естественную среду обитания и заставил овладеть ею, как заставляет овладевать родной речью.
Я, по требованию японца, ничего не записывала и держала все в уме. Растущее дело. А в результате расширения дела, все получилось как в греческой легенде. Когда воин взял на плечи маленького теленка, и каждый день бегал с ним на плечах вокруг всего города. Теленок незаметно рос и воин бегал через два года с быком на плечах...
Как ни странно, мы расширялись. Ибо, живых денег как ни было мало (все расчеты в результате того, что я была владелицей всего шли через меня), но их постепенно накапливалось, чтоб покупать разоренные голодом, неурожаем и войной соседние поместья, свои леса, поля, закладывать сады, очищать, зарыбнять или выкапывать пруды, даже держать лучших художников, ювелиров и скульпторов.
И, что самое смешное - богатства моих людей все росли, дома их превращались в поместья, пусть не такие роскошные, как у короля, но порядочные по сравнению с лачугами, в которых они жили до этого, в них даже появлялись картины, скульптуры, даже украшения... Ибо нахальный младенец вместо того, чтоб закупать дорогие прииски, нанял за товары и дома для их семей геологов, и они мне открыли тайно около 27 месторождений, чьи земли мы осторожно выкупили... А там были и полудрагоценные камни.
Японец только кивал головой и жалел, что я только королева, а не император этой жалкой страны.
- Если б я мог! – говорил в сердцах он. – Я бы воспитал им императора для страны, который бы был им истинным благословением. Я сделал бы из этой страны благословенную Ниппон.
Поскольку скоро у меня в разных городах были юристы и собственность, я получила возможность по своему требованию получать от них постоянные сводки. Что нужно в данном конкретном регионе и даже городе и селе, чего нехватка, где в чем неурожай, то есть информацию, и быстро реагировать, поставляя туда свои товары в ответ на дефицит. Конечно, это был не настоящий постоянный заработок, а так, рвачество, но скоро и живые деньги потекли довольно сильным ручейком, ибо я получила возможность реализовывать свои собственные товары там, где была нужда, а не только за "свои" деньги. Хотя любые деньги на самом деле – труд, просто я почувствовала это первой и сделала эквивалент сама и в своем собственном уме, и потому никто не мог обвинить меня в фальшивомонетничестве.
Я направляла труд. Труд тысяч людей. Взрывной и постоянный. И он создавал не мифические, как деньги для остальных, а реальные богатства – школы, дома, конюшни, фабрики...
Сейчас даже трудно представить, какой взрыв производства это принесло в те бедные, нищие годы, когда все стояло.
Поскольку я заставила работать всех постоянно, может, где и силой, без простоя, непрерывно организовывая все новые мастерские и производства для обмена, произошел просто взрыв промышленности в пределах моего "организма".
У меня появились свои корабли, свои порты, плантации, поля, сады, целые районы... В доме круглый день толклись люди. И мне просто пришлось научиться делать много дел одновременно, слушать сразу многих, диктовать многим одновременно, решать задачи одновременно. Хотя японец постоянно тренировал во мне умение делать несколько дел одновременно: писать двумя руками разные тексты, играть одновременно на нескольких инструментах, делать разные движения разными руками... Он тренировал меня сотнями способов, хотя, хотя все больше и больше переводил упражнения с условных тренировок на обычную жизнь и обычные действия в реальной жизни, чтоб они впитывались инстинктом. Мне приходилось в жизни делать несколько дел. На самом деле, как я поняла позже, он только давал толчок развитию, а дальше уже помогал применять способности на жизни. И тренировать в жизни. В простой повседневной жизни.
И я уже не удивлялась, когда, спеша со мной от одного дома к другому, он показывал мне приемы и учил бить в этих крошечных промежутках свободного времени, когда голова заодно работала над несколькими делами одновременно. И время поездок, которых нельзя было избежать, было жестко наполненным тренировками: и на корабле, и когда приходилось ждать, и еще в тысячах мест, в которых люди теряют время. А я не теряла, а только росла.
Но, если можно было бы сказать честно, и раскрыть все, то он учил меня этой торговле, так сказать, в свободное от занятий боевыми искусствами время. На самом деле, я, также как в торговлю, точно так же была погружена в первую очередь в боевое искусство и тайную деятельность убийцы и шпиона, о которой никто не знал, и которую знали по ночам только я и японец. Две черные страшные тени, большая и маленькая, скользящие невидимо по ночам и живущие второй жизнью. Почему-то ни разбойников, ни бандитов, которыми так славна Англия, у нас нигде не было, и этим все страшно сказано. Как и не было каких-то даже ничтожных тайн от меня. Я точно также была беспощадно брошена в боевое искусство как в тот мой мир, где я родилась, и где инстинкт младенца должен был просто взять его как данность и усвоить его, как речь.
Я училась убивать и шпионить до того, как говорить.
Но, что было особенностью японца, это все, что все сразу переводил в реальную жизнь, а не условную учебу. Если надо было выучить географию, я разбиралась с картой, потому что туда ехала, а не потому что этому учил и требовал скучный учитель. Попутно я тщательно уже сама выясняла все особенности близких и далеких земель, их условия, их земли, их климат, их растительность и живность, их производства. Выясняла так, как это не делал никакой ученый, ибо я пыталась из всего извлечь пользу, именно пользу. И радовалась каждому озарению и новой мысли, которую наставник радостно поощрял. То же было и с математикой, и с книгами по экономике, которые я буквально выкапывала и выискивала в библиотеках... И с науками, которые были нужны для организации производств... И с новыми открытиями... И японец только невидимо направлял, словно натравливая меня на знания в реальной жизни, а не в условной учебе... А я просто жила.
Надо не забывать, что это был очень маленький человек, но который был словно силой взорван изнутри своим собственным расширяющимся делом, который так и не повзрослел внешне, а был маленьким ребенком и даже младенцем...
Богатства на моих землях росли лавинообразно, как и сами земли, устремляясь в прогрессии ввысь и в бесконечность. А проклятый японец требовал, чтобы я по-прежнему абсолютно все свое достояние держала в уме и помнила. И это было моей главной тренировкой на жизни – умение не только преодолевать препятствия, но и внутренне преодолевать себя, непрерывно развивая себя. Японец лишь давал мне средства, пути развития, возможности и толчок. И создавал обстановку дисциплины, чтоб напряжение жизни разрывало меня в направлении совершенствования. Конечно, чудовищно помогало в этом то, что он, как тренер, знал все мельчайшие подробности развития и строение ума, знал, как нужно развивать способности и возможности, владея знанием аппарата и условиями его развития. Именно его знание позволило так направить меня и жизнь, чтоб развивать себя, а не ломаться...
Тысячи людей прибывали непрерывно. Я учила языки не потому, что так было принято у знати, а потому, что мне надо было разговаривать и вести переговоры. А развитая японцем и непрерывными упражнением память позволяла очень быстро осваивать языки. И с каждым языком мне требовалось все меньше и меньше времени, чтоб выучить новый...
А японец все жал. Он не остановился на том, чтоб я читала целыми страницами книг, а не по словам, а дожал и заставил упражнять так, чтобы я сразу видела и осознавала газетный лист. Это было ужасно, я тишком плакала, но постепенно втянулась. Мне просто пришлось читать газеты листами со всего мира и всех городов, и на всех языках, каких только можно, приходивших к нам непрерывно, и я втянулась. И потом привыкла...
Так гласит семейная легенда. Ибо иначе трудно объяснить мои способности. Разве что тем, что еще в раннем младенчестве, когда младенец просто фиксирует родителей и их речь, чтоб самому заговорить, японец стал мне вместо мамы. И демонстрировал мне свою "речь" – все свои способности, приемы, удары, возможности, бои, прыжки в пропасть с младенцем, лазание по стенам и ходьбу по узкой веревке между крышами над бездной, чтобы младенец зафиксировал и начал воспроизводить именно этот "родной язык"... Чтоб я заговорила на этом "языке"... Японские глухонемые и разведчики говорят на языке жестов, почему мне было не заговорить на языке ударов? Отвечать людям на их же языке войны? Но об этом я ничего не помню – знаю только, что японец брал меня всюду с собой на дела ночью, даже когда я еще не могла ходить, привязывая на груди, чтоб я все видела. И, наоборот, в отличие от обычных людей, что считают младенца дураком и ничего ему не демонстрируют, демонстрировал младенцу абсолютно все свои умения. И брал его везде в искусственно созданные самые страшные обстоятельства, ходил со мной на руках по крыше, брал пики и горы, подымался по голой стене, бешено скакал на лошадях, укрощал у меня на глазах лошадь вместе со мной на груди... Может, потому я ничего не боюсь сейчас.
Так гласит легенда.
А то, что я помню хоть немного – это дело. И постоянное изучение все новых языков... Хуже всего, что этот изверг не останавливался. Не знаю, как тренировали черных убийц. Но от меня он требовал, чтобы я брала книги на незнакомом языке, и, пользуясь своей абсолютной памятью, развитым умом, охватывающим целые громадные листы, и моим знанием мира и людей, и тем, что люди везде похожи – короче пользуясь всем этим, на основании совершенно неизвестных книг и языка понять чужой язык интуитивно. Не надо забывать, что я еще была еще очень маленькой, совсем младенцем. А они на многое способны. Он требовал от меня такого абсолютно шпионского мастерства, чтобы, не зная языка, я, лишь просмотрев несколько десятков книг со своей абсолютной памятью, начинала понимать язык без его изучения. Причем сделать это традицией. То есть, чтоб такой анализ языка, пользуясь моим знанием многих языков, стал навыком. То есть привычка абсолютного шпиона – куда бы он ни попал, ему достаточно было просмотреть за несколько минут десятки книг, внимательно наблюдать, слушать и запоминать разговоры сотен людей вокруг, а потом просто заговорить на этом языке, попав туда впервые в жизни... Как ни невероятно, но в идеале я должна была бы брать и читать книги на незнакомом языке сразу, вернее, просмотрев, сразу понять их целыми, так и не увидев словарей. Ибо раньше никаких словарей и в помине не было.
Но тут я взбунтовалась. Надо сказать, что это уже не было средневековье или древность, когда каждое крошечное княжество и племя имело свой собственный язык, письменность и книги, потому языков были десятки тысяч по всему миру, и подобный навык был нужен для шпиона, как дыхание. Ибо от этого, от умения мгновенно мимикрировать, зависела жизнь шпиона и убийцы, а кончать свои дни сваренным в кипящем масле удовольствие малое. Не говоря уже о том, что словарей просто не существовало – и не существовало такого понятия, как словари. Я убеждала беспощадного наставника, что сейчас иное время и пятидесяти языков достаточно вот так... - я жалобно показывала на горло.
Но он не обращал на глупости пустоголового младенца внимания, и просто сказал раз и навсегда, что это традиция. А значит, я должна сделать это, как член его общины, и точка. И пришлось напрягать мозги так, что они вылазили... Мол, умение осваивать языки это украшение невидимого убийцы, а украшения носят не спрашивая.
Все росло. И моя деятельность и богатства людей. И я не знаю, может, я сошла бы с ума в детстве (Мари, кстати, все время делает характерные намеки). Или полностью поглотила бы страну за страной (шутка), выкинув королей, как кукушка птенцов из гнезда, и проглотив мир, а дальше заглатывая звезды, как в сказке, одну за другой, если б в один прекрасный день... Ну вот, наконец, решусь и скажу... Если б в один прекрасный паскудный день в поместье не приехал сын старого графа, с удивлением однажды случайно на задании в другой стране мимоходом узнавший, что он потерял отца, а значит, стал графом по непреложным английским законам.


Глава 5.


Уже рассказывая мне взрослой, один человек (мама) по секрету мне открыл, как это было. Ибо я, естественно, помню легендарную встречу весьма смутно, ибо была слишком маленькая.
В общем, дело было так. Некий молодой человек, с полным правом всю жизнь считавший себя будущим графом, и бывший абсолютной копией своего отца, то есть не имевший ни малейших сомнений в своем происхождении, а имевший маму, документы и запись о рождении в церковной книге родного прихода, неожиданно узнает, что, судя по всему, он стал наследником. Как он думал.
И вот молодой граф решил приехать, чтобы разобраться, что происходит в родном поместье, с чего это вдруг юристы его не предупредили. И вступить во владение титулом и майоратом против всяких там самозванцев.
Оценивая реально сейчас все, я понимаю, что мои реальные успехи были не так уж велики, особенно в смысле личных, а не общественных накоплений и богатств, и я даже не вошла тогда в список крупнейших землевладельцев Англии. Поднявшись до крупных середняков максимум... То же касалось шахт, приисков, банков и рудников вне наших земель - мы с японцем не вошли на самом деле в пятьсот богатейших людей Англии...
И теперь вы можете представить, что пережил граф, мирно прибывший в свой майорат с самыми лучшими намерениями.
Надо сказать, что несколько лет назад до этого он там был – ведь он там родился! Он был там один раз, узнал какие на имении долги и почему-то больше не приезжал. Как жаловались мне кредиторы. Которые тщетно пытались отловить молодого и сильного парня. Как заявил мне один ростовщик, он все равно не сумел бы отработать всем, кто хотели, потому его пытались использовать просто по назначению – для разведения. То есть женить на дочке местного еврея.
Который исторически накапливал расписки графа и тихо ругался при этом.
Дочка была внешне похожа на маленького носорога и была идиоткой, потому ее папа был готов пойти на жертвы. Но, оказалось, - как мрачно заявил мне ростовщик, к тому времени ставший моим лучшим поверенным, - эта сволочь (молодой граф) уже успела жениться, и даже на дочке герцога. Но выбить из нее долги не оказалось никакой возможности, ибо она (граф-сволочь, конечно) была дипломатом и тайным агентом, и ее никогда не было в Англии, то есть она не боялась долговой тюрьмы.
Кстати, карьера дипломата, пол жизни проводящего вне Англии в неизвестных местах тайно, была наследственной. Это мне мрачно подтвердили еще несколько старичков. Шурша характерными бумажками с упражнениями в арифметике. Беру 20, верну 40 и все такое. И все равно нулю.
Так вот, молодой граф (еще, кстати, по вполне понятным причинам не вошедший в управление своим титулом и бывший просто сыном мертвого графа), решил приехать и посмотреть майорат. Майорат, это такая собственность, которая не подлежит отторжению. То есть ее нельзя забрать за долги.
А пробовали.
И из-за этого она приобретает редкое достоинство в глазах наследников.
Я хотела сказать, что ее хотели продать не только кредиторы.
Граф позже говорил, что он хотел полюбоваться фамильным гнездом и почувствовать дух предков.
Я так всегда и подозревала, что он хотел полюбоваться домом из соседнего лесочка, загримировавшись под случайного путника, а потом быстро слинять, пока его не заметили, вдохнув дух и величие древности и великую историю своего древнего рода. Честно сказать, она воняла ужасно, когда мы разгребали вековую пыль и в первый раз вымыли дом от грязи, зажив здесь с старым графом-отцом. У меня до сих пор истерические впечатления – хоть я была маленькой, но даже маленькой никак не могла вообразить, что слой пыли может достигать двадцати сантиметров и в нем ноги могут утопать, как в мягком ковре...
Здесь действительно не мыли и не бывали еще со времен Артура, и каждое поколение графов вдыхало запах величия и вдохновлялось от гордости и надменности все с большей и большей силой.
И вот, выполнить этот обряд, ощутить свою связь с предками и приехал новоявленный граф. Наивно полагая, что он наследник.
Естественно, ему никто популярно и в трех буквах не объяснил ошибку, потому что его вообще тут никогда не видели и знать не хотели. Даже если знали.
Никто такого, естественно не помнил.
О чем и говорили ему в глаза. Невинно глядя, даже когда он бил в грудь и уверял, что как не помнят, ведь у этого самого человека он просил лет семь назад в долг. И до сих пор не отдал – вот же письмо, по которому он обещал отдать долг через пол месяца семь лет назад!
Неладное граф почуял уже тогда, когда третий ростовщик заявил, что знать проходимца не знает.
Но по настоящему дурно ему стало, когда ростовщик Исайя, вместо того, чтоб вцепиться костлявой рукой в него и затащить в долговую тюрьму, как обещал, вместо того чтоб наброситься на него и тем самым подтвердить его личность перед мировым судьей, с приветливой улыбкой встретил его, широко улыбаясь как совершенно незнакомому человеку. И растеряно посмотрел на него:
- Я вас знаю?
- Но вы же хотели заключить меня в тюрьму... - растеряно сказал граф. – Скажите же это этому человеку!
Но Исайя недоуменно и растеряно заявил, что видит данную личность в первый раз... И никаких долгов и претензий к такому милому молодому человеку у него нет, молодой человек вы случайно не молочник с соседней улицы?
У графа стала мелко дрожать рука. Но он еще не знал, кто его ждет!
Мировой судья начал смотреть на него как на самозванца. Искоса. Если Исайя не знал этого человека, значит он явно не из знатной молодежи, потому что Исайя знал всех знатных молодых людей и очень хорошо... Настолько хорошо, что родители балдели. И желали скрыть и замять это знакомство. Но у них это никак не получалось.
В общем, пришлось графу сгонять в Лондон и привезти оттуда человека, которому он был должен восемь тысяч и который его от этого еще хорошо узнавал.
Говорят, подъезжая к родному поместью, граф размяк душой... Едет день, спрашивает – чьи это владения, сэр? - Ее величества Кентеберийских! – отвечают ему.
Едет второй день... Чьи это владения здесь? – Ее светлости Кентеберийских! – гордо отвечают ему.
Едет третий день... Всюду кипит работа, носятся люди, все строится, вокруг стада, роскошные повозки... Чьи это владения? – Ее сиятельной милости Кентеберийских! – отвечают ему с трепетом.
Правда графа там никто не ждал и не бросался ему на шею с поклонами. Мало того, я уже сказала, что арендаторы развернули бешеное строительство поместий вместо своих коттеджей. А я не препятствовала – земля то моя, чего мне, моя землица, все мне оставалось, если что. Но у них у всех был пунктик – когда их спрашивали, каким сделать поместье, они все показывали на бывшее господское поместье и просили такое же, прямо комплекс какой-то был у них... И потому у нас было немного неуютно тому, кто видел это в первый раз – повсюду виднелись новенькие графские майораты. Точка в точку, еще и один гад наловчился ваять их пачками, быстро, как пироги, заранее все заготавливая впрок и сговорившись со всеми мастерами... А потом складывая буквально за день... Так насобачился их ваять, так насобачился, что я иногда плевалась, не в силах найти даже свой собственный дом вечером среди абсолютно одинаковых копий...
Причем все мои попытки нововведений, чтобы как-то отличать свой дом, быстро копировались предприимчивыми мастерами, уверявшими своих клиентов, что теперь такая мода.
Потому, помнивший весьма смутно свое поместье граф зашел сначала к молочнику, который подумал, что тот решил жениться на его дочери, и благосклонно принял его, ибо хотел породниться со знатью. Но, узнав, в чем дело, и что молодой человек потребовал вина, лакея, обед, дал ему английскую овчарку. Вернее, дал команду английской пастушьей овчарке, спустив ее с поводка.
...После сорок седьмого раза граф уже ничего не требовал.
И ничего не хотел.
Правда, вид у него к этому времени стал такой, что на него спускали собаку еще до того, как лживый покусанный бродяга в лохмотьях заявлял, что он граф.
Что, к тому же было сомнительно, так как даже кредитор раскусил, что адвокаты не передали юноше титула официально.
Но они все же нашли Центр. Да и трудно было его не найти – туда и оттуда шло чудовищное движение.
Гнусный кредитор первым сообразил, что к чему, и что "графом" называться нельзя. Повеселев, он заставил графа заткнуться и всем говорил, обманывая, подлый такой, что везет госпоже подарок... Живой подарок... Гнусно хихикая при этом...
Правда не понимая, почему адвокаты, поглядев и пожав плечами на высокого красавца, хмыкнув, заявляли, что у нее уже такие есть и что она слишком маленькая для этого...
Граф, похоже, догадывался, для чего его везут. Он был такой же красавец, как и его отец, и к тому же удивительно похож на него; просто даже страшно было, что такое невероятное сходство может существовать. Еще при жизни даже очень близкие люди с трудом могли различить их...
Правда сейчас он был весь в грязи и крови, так что никто и не узнал бы его.
Как вы уже поняли, в поместье графа ждал весьма неприятный сюрприз!
К тому же сюрприз был обоюдный!
Как передает семейная легенда, историческая фраза, которой я его встретила, гласила:
- А что это за ...?
Впрочем, история не передает моей фразы, ибо ее так и не смогли записать, ибо, к сожалению, того слова, которым я охарактеризовала графа, нельзя найти ни в каком словаре. Потому она живет лишь в устном исполнении слуг, причем утверждается, что я еще добавила к этому "...такой длинный". Этот гнусный фольклор вечно нервирует графа. И он не любит народных сказок и народного творчества.
Впрочем, японец, лишь взглянув на испачканного, брезгливо и презрительно сморщил нос, будто перед ним был кусок дерьма, и отправил первым делом графа мыться и переодеваться... Приказав дать ему что-то из старых костюмов старого графа, узнав, что все его наряды разорваны в клочья.
Это то и сыграло с нами неожиданную трагическую свою роль, вдруг все изменив... Как признался старый адвокат, все же узнавший о том, кто приехал, ибо узнал его кредитора и самого графа, он мрачно и лихорадочно обдумывал данный вопрос.
Где взять киллера... И где закопать их... И почему собаки его до сих пор не дорвали, как он приказал, ведь это было таким решением всех проблем.
Японец, как он однажды признался мне, вовсе о таком не думал. Прирожденный убийца, он намеревался продемонстрировать мне новый удар, ибо я уже подросла и могла уже вогнать взрослому нож под подбородок, чтобы он вошел в мозг... Но его останавливало, что манекен мой брат и что он так похож на отца... правда сейчас этого из-за грязи и крови не было видно. Но, если б его "маленькой королеве" что-то угрожало, то человек тихо бы умер естественной смертью подальше от замка уже после завтра, и очень бы горевал от несчастного случая...
А я ничего не знала... Я даже не заподозрила, кто это, хотя отметила, как напряженно переглянулись близкие люди...
Напряжение повисло в воздухе.
Японец видел его уже раньше и только нахмурился. Он то узнал ужасное сходство. Молодой был полной копией старого.
По горло в переговорах я только кивнула на бродягу и отправила его мыться... Граф вполне мог захлебнуться водой... У меня таких были сотни, этих посетителей...
Я до сих помню это, и опять сжимается сердце... Мне ведь было всего год... И все сказки были для меня живы...
Занятая делами, я не обратила особого внимания на бродягу. Я не знала, что его отправили мыться, что из-за отсутствия слуги случайно ему дали старую сохранившуюся одежду старого графа-отца, что сын абсолютно похож на отца, я вообще ничего не знала в этой цепи совпадений, слишком занятая, маленькая, делами...
Я до сих пор вспоминаю это иногда и плачу ночами. Я ведь тогда потеряла отца, и подушка моя была все еще мокрая до сих пор.
И тогда он вошел.
Я тогда стояла возле зеркала.
И потому, когда я увидела в зеркале, кто вошел, горло мне перехватило от счастья, глаза заслезились, а колени подогнулись.
- Папа!!! – отчаянно закричала я. – Папа, папочка!!
Я плакала, смеялась, у меня была истерика, сердце сжималось. Запах одежды отца сыграл с маленьким шпионом дурную шутку.
Я целовала, теребила его, ревела и снова рассказывала, захлебываясь, как мы были без него, как я его ждала, как я не верила, что его нет. И снова ревела до умопомрачения, сходя с ума.
- Ты ведь был на задании, да? – шмыгая носом от счастья, заглядывая ему в глаза, спрашивала я.
Так продолжалось несколько часов, и я никому не давала ни ничего сказать, ни сама не понимала, а прервать меня никто не решился, пока я сама не успокоюсь – сказал мне потом уже граф. Мне был один год. Я была крошечной девочкой дюймовочкой. У меня начиналась нервная горячка. И граф, у которого у самого была дочь, решил, что даст мне успокоиться и уснуть, а потом все разберется с взрослыми наедине. Он уже все понял.
У меня то начинались припадки буйного истерического веселья и плача одновременно, я не могла никак отца наобнимать и зацеловать, маленькая, то вдруг становилась подозрительно тихой и молчаливой, замерев у него на руках.
- Папа, папочка... - тихо, тихо всхлипывая, прошептала ему я, не в силах ничего сказать больше. И тут граф пропал. Он понял, что никогда не сможет сказать мне правду – что он не папа. Что он не Джордж, а Леон. И что он уже страшно боится за меня, ибо у меня начиналась горячка, хотя я крепко, так крепко вцепилась в него, чтоб никогда не оторваться. Что поделаешь, ребенок. Хоть я была и особо тренированной, и даже закаленной японцем, и вроде умом в некоторых областях была сильнее взрослых, но я все же ждала и ждала отца и страшно переживала, когда он умер. И глупое крошечное сердечко все же ждало его безусловной любви и защиты, чтобы быть не только ответственной, но балованной ужасной девчонкой, так заливисто смеявшейся вместе с отцом на руках. Это внешне я стала жесткой, а внутри все же жил нормальный младенец, ребенок, девчонка. И еще Леон понял, что за эти часы я каким-то чудом заняла его сердце рядом с женой и его дочерью, и никакие силы мира не заставят его причинить мне вред или обидеть меня, кем бы ни была моя мать. Мало того, - он сам уже готов был рычать волком даже на моих слуг, чтобы защитить сестренку и дочь одновременно... Сестра-дочь... Он просто понял, что никогда не сможет со мной расстаться – проведенные ребенком у него на руках часы, когда он стал проявлением такой буйной радости и безумных, бешеных чувств, что-то включили в нем, какой-то природный родительский механизм.
Я счастливо улыбалась ему, когда в приступах начавшейся нервной горячки приходила в себя, твердя одно имя:
- Папа...


Глава 6.


Так граф остался в живых. Адвокат и японец не решились разлучить меня и причинить мне новый удар – я всегда очень сильно переживала, когда волновалась, врачи даже боялись. Граф, похоже, это подозревал, потому что особой любви к своему майорату у него так и не появилось. Как и к японцу.
Он сидел у моей постели и терпеливо выхаживал меня сам, когда я заболела нервной горячкой от переживаний, рассказывая мне бесконечные истории своих путешествий и держа мои горячие ладошки в своих руках. Он часами мог терпеливо уговаривать меня выпить лекарство, когда я впадала в горячку, наотрез отказывалась пить, и в бреду все звала и звала отца. Он был тут же, усталый и невыспавшийся, когда я просыпалась и приходила в себя, и звала его "папа", крепко сжимая слабенькой ладошкой его руку, чтоб он не исчез, плача, плача, плача... успокаивая меня и вытирая мои слезы и засопливленный нос.
Он гордился мной, когда я торжественно показывала ему хозяйство, накопленное мной после его смерти; правда, косо смотря на японца. Ему, он ведь дипломат и тайный агент, хватило ума понять, чья это заслуга.
Хотя все документы молодого графа были уничтожены, но все же оказалось, что не все. Предусмотрительный молодой шпион сделал юридически заверенные копии своих документов вследствие самой своей профессии, не сказав даже отцу, и хранил их закопанными в нескольких местах вдали от города в вольных лесах. Чтоб не остаться без документов в случае опасности, и чтоб можно было достать их нигде не светясь, если запечет. Таким же образом у него были повсюду тайники с деньгами и фальшивыми документами, что было очень удобно, когда тебя преследуют. Жизнь научила его быть очень запасливым, а перестраховка в десять раз всегда доводила маму до бешенства. В случае побега никто не мог даже знать, где документы и деньги. Ибо обнаружить эти тайники было невозможно, расположены они были в случайных местах. Где молодой шпион побывал в разное время и даже случайно, на мгновение остановив коня и запомнив местность, например, после карточного выигрыша. А значит, при таком расположении тайников, на него никак нельзя было поставить засаду в случае побега или ухода, и перехватить его, и ушедший в глухие леса травимый зверь остается джентльменом, а не загнанным зверем без денег, прав и документов. И отобрать их никто не мог, как и конфисковать.
Поскольку графу хватило ума даже косвенно не намекнуть японцу, обладавшему нюхом ищейки и наблюдательностью сверхчеловека, на места хранения важных документов, то, в конце концов, мои воспитатели, скрипя зубами, согласились признать его следующим графом. С определенными гарантиями, которые делали тогда невозможным присвоить что-либо, кроме майората. И главным образом из-за меня и из-за того, что он решил меня удочерить, привязавшись к маленькому ребенку. И оттого, что никто не решился сказать больному ребенку, что это не отец, опасаясь очередного приступа нервной горячки. И оттого, что японец решил, что наличие отца будет для ребенка лучше. Папá говорил, правда, что это он сам решил, а не японец, решил сурово, жестко, однозначно, без колебаний и сразу. Японец только хихикал... Мне никто не указал на мою ошибку, и все так и осталось.
Я решила все! Впрочем, и выбора у графа особого не было.
Видите ли, граф давно обнаружил, что его бумаги просматриваются и изучаются. Как он ни пытался усилить охрану и сделать это невозможным. А из общественных архивов вдруг исчезли или совершенно невинным образом пострадали документы, о том, что существовал такой сын графа. Вообще существовал!
То страницу съела мышь, то ее залили чернилами так, что разобрать абсолютно невозможно, то влага размыла полностью чернила, то свеча прожгла дыру, то документ самым наглым образом нахально исчез. Будто им закусила, запив вином и залив документ пятнами вина, совсем уж нахальная и самое главное, очень большая мышь. А то и вовсе – его фамилия исчезала из списка самым таинственным и наглым образом – граф так и не смог обнаружить, кто мог подделать документы с такой дьявольской точностью, но уже без его фамилии... Он тогда очень встревожился, ибо понял, что против него работает профессионал такого класса, которого он даже и представить не мог. А после того, как он обнаружил, что вшитые в одежду в кожаном мешочке последние документы, зашитые и тайно вделанные, с которыми он никогда не расставался, оказались дурно сделанными подделками; причем такими и почерком самого юного графа, чтобы при предъявлении их он просто залетел в тюрьму вместо торжества, ибо по "невинным" следам ни у кого бы ни осталось сомнения, что это он их подделал, а настоящие исчезли просто неведомо куда и как (да и это он обнаружил чисто случайно), он запаниковал.
Японец выполнил поручение старого графа буквально точно и даже раскопал и проследил три тайника, но два или три найти не смог бы при любых обстоятельствах.
Потому существование копий документов и одного настоящего документа явилось для адвоката неприятным сюрпризом.
Впрочем, будущему графу был приготовлен еще более неприятный сюрприз в отместку – история семьи Кентеберийских в расписках, которая составляла чудовищный томище, начиная прямо с основателя Англии с личными росписями каждого из графов и членов их семей, и которую я, заинтересовавшись историей своего рода, трудолюбиво и увлекшись, сделала сама для себя. Записывая у ростовщиков и кредиторов все легенды, предания и истории, связанные с этими расписками, рядом на листах. Которую я тут же с восторгом продемонстрировала графу, ибо я этим трудом очень гордилась – редко чей род мог проследить историю с такой точностью, и, самое главное, обладать такой документальностью и документами с личной подписью каждого из этого генеалогического древа.
Здесь были самые удивительные расписки и легенды. И, даже пачка посланий самого графа будущим поколениям, увидев которую – толщина сантиметров в пятнадцать с полной и приукрашенной историей, кому, с кем, как и чего, - граф просто почернел.
А я, высолопив язык, с восторгом показывала ему свои сокровища и гордилась подписью еще самого короля Артура, выступившего поручителем на одном документе и начертавшего своей личной рукой: Повесить, сволочь!
А жемчужиной моей коллекции, была разобранная и найденная мной запись самого великого Мерлина на обратной стороне одной из расписок, который в недобрую минуту сострадательно имел неосторожность поверить одному из моих предков сумму в тысячу золотых монет, о чем он и записал для памяти на обратной стороне вместе с ругательством, с меланхолической жалобной припиской для себя, что если граф все же не вернет денег, то придется сделать из гада жабу...
Но для графа жемчужиной коллекции, к сожалению, были лишь толстая пачка записок некого Леона, сына Джорджа, в руках маленькой девочки, предъяви она которую, и ему уже никто бы не поверил ни на каком суде. Общая и скрупулезно подсчитанная мной сумма была такова, что он чуть не получил инфаркт. Человек, владевший этой пачкой расписок, был бы, наверное, первым женихом, особенно если б они чего-то стоили. А я еще, показывая ему, жаловалась отцу, что этот мерзавец меня разорит и что приходится покрывать его долги постоянно, чтобы сохранить свое честное имя надежного делового партнера. Ведь тот, как человек с истинно широкими знакомствами и как истинный шпион, понимавший, что его скоро убьют, и знавший квоту своей нелегкой жизни (стандартно - пять лет на той должности в министерстве, которую он занимал, - больше никто не выживал), умудрился занять практически у каждого в Англии. Особенно в последний год, когда, по слухам, на него почему-то начали сыпаться от короля особенно безжалостные приказы, когда ему буквально то и дело приказывали затыкать грудью амбразуры. Озлобившийся дипломат, не понимавший столь тайной и неожиданной ненависти короля к своей персоне, он пустился во все тяжкие. Уверенный, что это все пустое, ложится лишь на него, и одним долгом меньше, другим больше – это чепуха, ибо он нищ, как сокол, а отдать те чудовищные долги, которые были даже до него, это абсолютно нереально. И сделал это с редким размахом и умением.
И теперь, глядя на маленького ребенка, он вдруг с ужасом догадался, что давали ему в долг вовсе не от милости... И те улыбки, которыми сопровождался этот жест, когда он обещал вернуть в полтора, а то и два раза больше, были вовсе не клинической глупостью. И ему было дурно, когда он понял масштаб этого.
- Ты знаешь, папа! – с возмущением и болью говорила ему я. – Если ты не приструнишь и не обуздаешь этого подонка, пользующегося тем, что мы богаты и пытающегося постоянно разорить и скомпрометировать меня, то я сама его посажу! Или прикажу японцу тайно удавить его, но так, чтоб сошло за несчастный случай! Или сделаю это сама! Мне все это время приходилось в одиночку и без тебя постоянно сражаться, особенно в самое последнее время, когда мы хоть чуть-чуть встали на ноги, чтоб нас не раздавили и не пустили нищими по миру, ведь он явно поставил целью уничтожить нас и разорить!
Граф сидел весь убитый и черный и в холодном поту, не глядя на меня. Но я этого не замечала, думая, что он переживает за сына.
- Вот, полюбуйся на художества этого ублюдка, – я кинула ему еще пачку на руки. - Ведь он разоряет, пользуясь моей добротой, не только мой бизнес, подставляя нас и компрометируя в глазах друзей, но еще и тысячи простых людей и арендаторов, которые от нас зависят!!! – с яростью и болью, дрожа, говорила я. – Что мы могли бы только сделать на эти деньги!
Я опомнилась, ибо никогда до этого не видела, чтобы человек был так убит...
- Мне приходилось тратить на оплату этих долгов чужие деньги и товары! – с гневом, болью и обвинением все же сказала я ему. – Я на самом деле все время балансировала на грани честности, перенаправляя чужие потоки и пользуясь тем, что оно все у меня в голове, иначе бы все рухнуло и тысячи и тысячи моих и доверившихся мне людей безнадежно пострадали бы!
Чуть не со слезами за боль, которую мне причинил его сынок в самое последнее время, вдруг поставив меня на край, пожаловалась отцу я. Найдя хоть кого-то, кому можно было излить душу. Которую прятала даже от близких, чтобы они ничего не заподозрили и не началась паника, и они не перестали мне доверять – все мрачные детали я держала в себе, даже японец всего этого не знал, ибо выкладывали расписки в переговорах лично передо мной. После того, как поверенный хладнокровно спустил собак на того, кто пытался предъявить ему какую-то расписку непонятного Леона и даже не стал смотреть.
Отец стал еще чернее и глуше.
Как оказалось, и как он сказал мне потом, он считал себя порядочным человеком.
Узнать же, что он все это время пытался разорить ребенка, который в это время отчаянно барахтался и пытался выжить из-за следствий его поступков, было для него шоком. А ты веселился. И что это тот же ребенок, который стал ему так дорог. В общем, как он мне сказал потом, он чуть не пустил себе в голову пулю, и только мысль обо мне же в основном и остановила его, и о жене с малым ребенком на руках и долгами на шее.
Увидев, какой он стал дохлый и черный, сразу прекратила и бросилась утешать отца:
- Успокойся папа, я не буду его убивать, как уже задумала! – быстро сказала я. – Но ты поговори с ним – невозможно терпеть это, особенно теперь, когда мы уже с таким трудом стали на ноги...
Граф просто обнял меня, прижав к себе, тяжело и тяжко вздохнув. Он только теперь понял, почему в самое последнее время ему вдруг стали давать в долг.
- Успокойся! – шепнул он мне. – Он больше никогда не будет так делать! Никто больше не причинит тебе вреда, никто и никогда!
- Но и ты тоже не должен убивать его! – встревожилась вдруг я.
- Не буду... - твердо пообещал он.
Он так тяжело вздохнул, что я встревожилась.
- И что можно сделать? – наконец тихо спросил он. – Ты полностью разорена? На сколько он разорил тебя?
- Он полностью разорил меня, но этого еще никто не знает. Я как банкир присвоила чужие товары и деньги, хоть это фактически и было только у меня в голове... Но мое дело еще движется, и я еще могла бы все вернуть и выплыть с трудом, хоть очень долгое время лично я ничего получать не буду с шахт, приисков и рудников... Я не преступница, ибо все на этих землях – мое, и ресурсы мои, но стоит нарушиться вере в мою честность, и никто не будет работать... И я банкрот, – я собралась с силами. - Если его сейчас убить, то мой "банк" выживет, ибо ресурсы еще есть, хоть будет тяжко. Но если он продолжит это чудовищное ограбление, ведь он фактически уже выжал чудовищную сумму, то запас прочности моего дела кончится, и я не смогу сводить концы с концами... То есть расплачиваться товарами, материалами и услугами друг с другом внутри нашего "дела", то есть начнется лавинообразная реакция... Я и то еле держалась изо всех сил, и то только потому, что они тратят не все свои накопленные деньги сразу, и не спешат тратить услуги, и мне пока удавалось внутри моей страны все перераспределить и устроить... Но последние дни я просто балансировала на грани и еле удерживалась...
Вдруг вошел японец, очевидно подслушавший, с почерневшим от злобы лицом, почему-то глядя на отца так, словно тут же собирался его убить, еще и извращенно. А не спокойно разрубить... А я так не хотела ему говорить...
Отодвинув меня, японец в упор мрачно зачем-то смотрел на графа.
- Я хотела спасти дело, ведь без него и моей головы все их заслуги ничего не стоят, - вдруг совсем по-детски внезапно неутешно заплакала я, - а пришлось поступиться честью! – Я ведь хотела после этого совершить харакири, если б не знала, что для них, доверившихся мне людей, это было бы... - покаянно чуть не выкрикнула я, - было бы... совсем хуже... Я ведь подумала, что ты пришел спасти меня, когда я тебя увидела... - я зашлась глупым детским ревом, отчаянным и безнадежным, покаянно даже не поднимая головы. – Я так боял-л-лась!
Отец твердо обошел японца и ласково прижал меня к себе.
- Успокойся, он больше не будет! – тихо сказал граф.
- Ты не должен его убивать! – тихо и отчаянно сказала я. – Ты меня потом на всю жизнь возненавидишь, если убьешь своего сына... И у него есть жена и дочь...
- Не буду! – твердо пообещал отец.
- Лучше послать японца, - тихо шмыгнула я.
Он хихикнул.
- Он больше не будет, - ласково сказал он, - и к тому же вернет больше половины, вряд ли он успел ее потратить так быстро... Это тебя хоть немного спасет?
- Не знаю! – по-детски растеряно сказала я, уже ничего не понимала и ни на что ни надеялась. – Ведь дело не в деньгах, а в том, что он разрушил дело, а восстановить скульптуру или человека это не значит вернуть выломанную часть обратно... - рыдая у него на груди, тихо прошептала я неуверенно. – Но я попытаюсь...
- Если б ты сказала мне раньше, он бы не представлял из себя проблемы... - укоризненно сказал японец.
- Он не будет больше представлять проблемы! – жестко сказал отец, сурово глядя на него. – Это была ошибка...
- Я так и не смогла его найти, – тихо сказала я.
Так я нашла отца.
- Я так хотела показать тебе, что я достигла, - еле слышно прошептала я, - а получилось... получилось... что я плохая...
Он о чем-то жестко переговорил с адвокатом, поругался с японцем, а потом отбыл в город и вернулся с половиной денег.
С помощью японца, отца и адвокатов это помогло нам выстоять. Хотя потребовало чудовищного напряжения. Отец обнаружил редкую серьезность и деловитость. Моя беда выявила в нем редкую до этого жилку ответственного и сурового человека. Он потом стал даже слишком бережливым и меркантильным.
И хоть это не могло помочь частично избежать катастрофы, но отец помог еще раз. Японец поговорил с ним по душам, а потом они что-то решили и ударили по рукам. И съездили в город, на праздник, который устраивала королевская пара. И на который была приглашена вся лучшая знать, что собиралась на карточные игры. Я не знаю, как туда отец провел японца, известного тем, что, перекинув колоду из рук в руки, он, со своей чудовищной наблюдательностью уже просто по незаметным отличиям рубашек отличал все карты; и, к тому же, со своей убийственной ловкостью рук и мгновенностью движений и дьявольским умом так тасовал карты, что выдавал именно те, которые должны были быть по комбинации, продуманной им до последнего хода и последней карты в голове с учетом характеров партнеров. Вряд ли дураки подозревали, что у него уже рассчитан и предположен каждый их ход. Наверное, отец провел японца, переодев его женщиной, выдав за одну из знакомых. Что для японского маленького тонкого лица без растительности было раз плюнуть. Также мне не рассказали, чем они занимались там за карточным столом, чтоб не подавать ребенку дурной пример, но отец собрал всех кредиторов в одну игру и взял банк. Сколько раз он садился с японцем за стол, я не знала, но он тихо наказал всех своих кредиторов так, что те чуть не плакали. Хотя, надо отдать ему должное, он взял от них только суммы процентов с расписок, взяв лишнее только с тех богатых людей, которые, обладая большими состояниями, все же подставили его дочь, ставя ее угрозами в критическое положение. На громадном балу в две тысячи человек они втянули в игру по очереди всех "заимщиков"...
Вернулись они с японцем усталые, но полностью покрыли мою недостачу в моем "головном банке" и долг был погашен. Хотя совесть моя осталась раненной, и я стала просто безумной в своей честности, стараясь искупить хоть немного свой тайный страшный грех и часто плача. Но мы сумели с этими деньгами не только устоять, но и даже обрели некую прибыль, ибо, спасаясь, я пошла на некоторые авантюры и они не выгорели.
Слезы мои были вытерты.
Когда мы победили вместе, я уже снова была без ума от отца, его искрометного юмора и ужасающего обаяния. К тому же он забрал меня с собой в очередную дипломатическую поездку, боясь, что кто-нибудь из слуг выдаст кто он. Но я в то время ничего не слышала и не хотела слушать – я слишком была счастлива, обретя отца. Правда, какие-то слухи потом дошли до меня через партнеров, что кто-то собрал все данные о выигрышах в тот день и связал с расписками и графом, ибо некоторым не понравилось, что он так "удачно" взял банк в разных комнатах сто сорок раз за вечер... Раздались даже несмелые слухи, даже не слухи, а так, это глупо конечно, что он не чист на руку... Но в тот вечер за ним следили с особой тщательностью, и знатоки скрипя зубами проглотили, что он играл честно... Тем более, что он в каждой партии брал то одну, то другую даму "в помощники", открывая ей карты, и даже прося ее сыграть... И они потом клялись, что он играл абсолютно честно... И, сжав сердце, люди признали, что у него редкая удачная рука.
О том, что удачная рука сидела рядом на другом конце стола и сдавала карты, отчаянно гнусно матерясь по-японски про себя всеми нехорошими словами мира, когда ее хватали под столом за накачанную гнусную железную конечность профессионального серийного убийцы, никто и не заподозрил.
Японец потом еще целый месяц шипел и плевался при виде карт и упоминании бала, так и оставив во мне твердое детское убеждение, что этим занимаются одни гнусные извращенные типы.
Отец только хихикал.
Так, чтоб японец не видел.
Но вообще, был очень благодарен ему. И считал, что тот молоток.
Я же была вне себя от счастья и буквально пела и летала, как на крыльях.
Отец был жив. Это было главное, а что случилось с его сыном, меня не волновало – молодой идиот меня больше не беспокоил.
Более того, в один из дней отец вдруг представил меня неожиданно своей жене, сказав ей – это твоя дочь. И все.
- Это твоя дочь.
Так я обрела свою маму...
Та похлопала глазами. Но я так растеряно, так испугано и с таким страхом глядела на нее, безумно боясь своим детским сердечишком, что она не признает меня (мне ведь никто не сказал, что это не моя настоящая мама, а я ничего и не заподозрила, ибо, оказалось, я слышала, что и она долго не видела мужа, а я никогда не видела матери), что она вдруг оттолкнула мужа и подхватила меня на руки, не давая мне разрыдаться. Ибо личико мое уже готовилось искривиться, а сердечишко ухнуло в пропасть, ибо она так долго на меня и странно смотрела и, видимо, не узнавала.
Так я обрела маму...
И сестру...
И прожила счастливую жизнь, потому что между нами не делали разницы. Вне Англии. И меня оба родителя любили даже больше, чем старшую сестру. По крайней мере, так я чуяла....


Глава 7.


И только лет в десять, я постепенно все-таки выяснила по крошечным кусочкам как разведчик, что я бастард...
И, хуже всего, что еще какой-то ненастоящий. Ибо в том, кто мой отец, были обоснованные сомнения. В нашей семье почему-то передавалось полное сходство из поколения в поколение, а я была ни на кого не похожа. Хоть бы я была настоящим бастардом, а то никто и не знал, откуда я появилась. И даже в том, что я бастард, у всех были основательные колебания. Гадкий подкидыш какой-то, и только. Все за моей спиной так и говорили, что я подкидыш от лесного народца. Маленькая, непропорциональная, некрасивая, и похожая к тому же на лошадь.
В общем, гнусное положение. Вы понимаете. Раньше то я не задумывалась, твердо считая себя дочерью. А сейчас очень даже задумалась.
К тому и отец и мать меня очень любили. И я не понимала, отчего меня не хотят признать дочерью официально, и было обидно и тяжело до слез.
В Англии ли, знаете, ужасный снобизм. И быть бастардом это значит... Это очень плохо значит. Это значит, что ты на уровне служанки, как бы к тебе не относились отец и мать, а служанки ведь тоже люди.
Я как-то не задумывалась в бесчисленных путешествиях с отцом, что в Англии своя структура взаимоотношений, и насколько тут важен титул. В своих бесконечных поездках по делам по всему миру, мы с отцом были, скорей, компаньонами и боевыми соратниками. Ведь и Джордж, и отец всегда видели во всех независимо от народности людей, и оценивали их также соответственно не по титулу. Не потому, что им был свойственен так называемый демократизм, как у аристократов, а потому что они даже не понимали, как можно иначе. В боях претензии на титул были смешными, и для отца китаец и индеец были такими же боевыми соратниками и людьми, даже братьями, как и он сам для них.
Но тут вдруг в Англии меня вдруг сунули в самое дерьмо не понарошку, я словно оказалась на какой-то незыблемой ступени социальной лестницы. Когда я в Индии играла даже парию, чтобы убить и выследить брамина-маньяка, мне не было обидно. Обидно, это когда это не в шутку, и даже ненадолго, а словно навсегда. Обидно – это когда дураки так живут, считая более низких по титулу навозом.
До этого мы никогда не были в Англии больше нескольких дней, ибо тут же уходили на новое задание или сами уезжали по миру, такие бродяги... И, если я была телохранителем отца или его пажом, или слушала разговоры гостей на приеме, поднося еду, как молоденькая горничная, то это была работа... Я одна выясняла для отца даже на родине в тысячи раз больше, чем родное министерство. И он сразу знал, что к чему. Ибо слуги в курсе...
Или же я занималась владениями семьи, которые за эти десять лет разрослись неприлично и в разных странах... Ибо, как мастер-виртуоз извлекает из инструмента такие вещи, которые кажутся фантастикой профану, тупо стоящему перед пианино, и при всем старании даже не могущим сыграть собачий вальс, так и я наловчилась подымать любое хозяйство даже абсолютно без денег... Даже опытные хозяйственники только ахали и кусали губы в отчаянии, увидев это...
Во всем нужно достигать совершенства, достигать мастерства – этот японский урок я выучила наизусть.
А после трагической гибели японца, спасшего меня в три года от преследования почти целой армии своей смертью, но давшей мне и отцу уйти, мной занимались китайцы.
История их появления проста – графа послали в Китай, и я, естественно, была вместе с отцом, который не хотел со мной расставаться. А поскольку японец погиб, настроение было просто депрессией. И юная убийца бродила сама по себе в отсутствие отца, почти полностью предоставленная сама себе, пока он был занят в Китае делами. В отличие от отца гуляя по всей стране, ибо отличить маленького ребенка от маленькой китаянки никто бы не смог. Отец не сообразил, да и, кажется, толком не знал, кто был японец на самом деле. И что раньше я была не сама, а с японцем. И что приставленная нянька даже и не пыталась удержать ту, которую воспитывал наемный шпион-убийца самого высшего класса – воспитатели и слуги, оставляемые со мной, меня просто боялись. Ведь я ими правила не юридически, а фактически, я же их и нанимала. А вот отцу сообразить не случилось, что раньше меня удерживал лишь высокий авторитет ночного убийцы, который был для меня наставником и членом клана (ведь я воспитывалась долгое время им именно как его ученик со всеми последствиями и секретами, чего отец и не подозревал).
Короче – я делала что хотела, и слуги относились к причудам своей хозяйки с трепетом.
И вот в один день я сумела, бродя, тоскуя и играя, забрести в настолько охраняемый сад, что и представить страшно. Но, будучи воспитанницей отличного человека и юной отличницей, я даже "не заметила" охрану, сделав это чисто автоматически, задумавшись... Ты делаешь все, в чем достигла навыка и мастерства, так же незаметно, как ходишь или говоришь...
Мне было три года, у меня был жестоко дисциплинированный ум, мастерство убийцы и шпиона – три года с японцем с рождения в жестокой дрессировке не прошли даром. На маленьких детей обычно не обращают внимания, маленькая бродяжка никого не удивляла, китайский за те долгие дни, пока мы были в Китае, я уже выучила в достаточном для понимания уровне, я была защищена умением убийцы и боевым искусством – я делала что хотела.
Это был замечательный сад! Всюду скульптуры, пагоды, золото, качели, горки, даже скамеечка была отделана изумрудами. Я даже чуть повеселела.
Я каталась на качелях, на лодочке, съезжала с горки, ела персики, смотрела на небо... Потом встретилась с мальчишкой, который смотрел на меня, как на чудо, упавшее с неба. Он был разодет, ему было скучно, одиноко и горько. И мы с ним здорово поиграли вместе до умопомрачения. К тому же он здорово дрался. Хотя, против меня он был слаб и старше. И считал меня феей, чудом из чудес. Я сделала ему книксен и показала язык для знакомства, чему он очень смеялся.
Как оказалось, он никогда ни с кем не играл. Он был просто счастлив. И отчаянно почему-то боялся, что меня увидят.
Его объяснения отличались путаностью. Маленькому мальчику сказали, что всех, кто его увидит, кто оторвет от земли лицо и не упадет ниц, убивают – с сожалением подумала я. И вот, его воспитывали в этом бреде. И ему казалось, что даже когда он идет мыться, все падают ниц и не смотрят. Я с жалостью смотрела на сверстника четырех лет, и с жалостью же отмечала, что мужчины не только удивительно слабы от рождения, как женщины, но еще и глупы. Трагедия человечества в том, что глупцов ровно половина... - печально размышляла я. – Но с ними весело играть... Наверное, оттого появляются маменьки, ходящие за мужьями всюду, как матери – напряженно размышляла я, с визгом то догоняя, то удирая от странного грустного китаеныша.
Мы познакомились и подружились. В детстве много не надо.
Я пыталась поговорить с ним, как ровесник с ровесником, рассказывая, что у них плохо организовано в поместье, как организовать и получить прибыль, но он не хотел слушать, и только растеряно смотрел на меня...
Потом его позвали, и он исчез.
Я же растянулась на маленьком островке, перепрыгнув к нему по камням, глядя на небо – отсюда меня не было видно со стороны...
Заложив руки за голову, я смотрела на облака и чуть уснула.
И только хмыкнула, увидев тень и фигуру взрослого пожилого китайца, похожего на юного китаеныша, с удивлением нагнувшегося надо мной издалека, заглядывая в беседку.
- Ты кто?! – удивленно спросил он.
- Наемная убийца... - неожиданно сказала я, почти проговорившись.
- И как же ты победишь меня с моей саблей и мечом? Неужели ты думаешь, что можешь меня победить? – хмыкнул он, с презрением разглядывая меня. – К тому же у тебя нет оружия!
Мгновение, и острый как лезвие бритвы японский нож убийцы лег ему на солнечную артерию, а он даже не шелохнулся и не понял этого; и что я уже не лежала на земле, а стояла рядом и смотрела ему в глаза. Он только слегка дрожал, боясь пошевелиться. Еще мгновение, и нож исчез, а я вытянулась на теплых камнях, зевнув.
- Почему же ты меня не убила? – удивился он. – И что же ты тут делаешь?!
- Играю... - неожиданно честно ответила я.
- С По... - вдруг рассмеялся он. – Мне доложили, что он как-то странно себя ведет, и впервые в жизни отдал дельные распоряжения, вдруг посерьезнев...
Я глупо хихикнула – соратник по боевым играм, оказывается, все мотал на ус, не показывая этого девчонке.
Болтать с этим старым человеком было куда интереснее, чем с ровесником. Я уже поняла, что это его родственник, и потому его не боялась... Надо, правда, сказать, что я никогда ничего не боялась...
Неожиданно мы разговорились и проболтали четыре часа. Я высказала ему свои замечания, про то, как тут ведут дела, и как бы я это улучшила. Потом разговор перекинулся на жизнь народа и что хорошо бы сделать в стране... По мне можно было организовать сельские общины со своими собственными чеками платежа, организованные вокруг духовных лидеров или наставников, объединенные в сеть между собой и связанные общей государственной валютой. Я еще высказала несколько тысяч точных продуманных советов, как, с какими странами и чем сейчас можно было бы торговать Китаю. И чем хорошо бы торговать с Англией. И чем можно поднять экономику и нравственность... Опираясь на местные условия. Рассказав ему о своих общинах и своем банке. Особо отметив, что с моей точки зрения "заслуг" у человека должно быть намного больше, чем ему нужно для удовлетворения его естественных потребностей – еды, питья, одежды... Тогда он способен покупать товары и начинается лавинообразный рост промышленности, ибо люди могут покупать другие товары, которые нужны не только для еды. Ведь человек не может съесть больше определенного количества в день, потому экономика "минимума" не развивается... Выше определенного минимума не перепрыгнешь... Но когда услуг у каждого накоплено выше простого минимума, начинаются развиваться ремесла... И там, где всеобщая нищета, промышленность обычно стоит и не движется... И что чем больше образование, культура, тем больше у него культурных потребностей, тем лавинообразнее развиваются ремесла, культура, и как я устроила школы для всех детей в своих поместьях, и как крестьяне теперь даже дерутся, чтобы дать детям лучшее образование, – со смехом рассказывала я, подчеркнув, что прежде всего уделила внимание развитию наблюдательности, ибо это на самом деле развивает память и цепкость ума... И что у буддистов в их горном Тибете почти поголовно абсолютная память и острейший ум, ибо их в первую очередь тренируют в наблюдательности. А это и есть память и мысль, ибо, ухватывая все особенности явления, все его отношения, взаимосвязи, корреляции, человек может потом воспроизвести его. И что учась воспроизводить в уме картинку до деталей, только поглядев на нее, я делаю из детей монстров, которые схватывают страницу только поглядев на нее.
Внимательно слушавший меня человек вдруг ни к селу ни городу начал говорить, как прекрасен юный принц, что ему подыскивают уже невесту, и вообще, как я отношусь к идее выйти замуж за китайского принца.
Я глупо хихикнула.
А он вдруг спохватился и спросил, сколько мне лет.
- Три года! – честно сказала я.
Он сквозь зубы выругался про себя.
И приказал подать нам конфет и сладостей. И спросил, люблю ли я играть в куклы.
Я сказала, что не люблю, когда меня закутывают и причесывают. У меня есть сестра, которая любит играть в куклы. И она старше меня на три года. И пожаловалась, что она не понимает, что мне скучно, когда меня закутывают и носят на руках, одевают в разные платья и баюкают, потому я ненавижу играть в куклы. И вообще считаю это гнусным издевательством над честью младших.
Он только хихикнул.
И сказал, что даст мне телохранителей, чтобы они меня защищали.
Я тоже хихикнула.
Он оставил тему кукол и поспешно сказал, что он не то имел в виду, куклы это игра, а вот у По зато будет громадное поместье, где можно будет, играя, применять свои знания.
С ним было так хорошо беседовать, он так жадно интересовался, и в нем чувствовался острый ум, что я похвасталась, что купила за свои карманные деньги громадное нищее имение к Северу от столицы и уже за неделю с чем-то привела его в относительный порядок, заставив все крутиться и вертеться. И даже похвалила трудолюбие китайцев, которые в отсутствие монет и малых цен на свой труд, вдруг развернулись вовсю и создали уже всего за неделю друг другу около тысячи мастерских... И что оно было удивительно нищее, а сейчас уже мне же предложили за него двойную цену, но я только смеялась, ибо там оказалась и руда, и старый золотой прииск, который с учетом новых технологий из Англии даст еще чудовищную прибыль, и чудесные места...
Китаец помрачнел, и, отойдя, тут же позвал слугу и куда-то послал.
Я удивилась.
А он продолжил расспрашивать... Когда вдруг подошел какой-то мужчина, и что-то ему подтвердил.
- Имение действительно продали две недели назад... - странно грустно улыбаясь, сказал китаец мне. – А я и не знал!
С ним было так интересно говорить, а мне после гибели японца было так грустно, и не с кем болтать, что тараторила с ним без умолку.
Внезапно мой взгляд остановился на одном из слуг. Хоть он был переодет, меня невозможно было обмануть.
Китаец спросил, что такое. И я, не подумав, привыкнув болтать с ним откровенно, брякнула, что видела его в тайном притоне для ночных убийц. И, хоть я быстро спохватилась, но было уже поздно – слово вырвалось, и его услышали.
И слуга тоже. Он понял, что он раскрыт, хотя и не понял как.
Резко развернувшись, он кинулся на китайца рядом со мной, выхватив откуда-то нож в мгновенном, почти невидимом прыжке. Он бы убил его с такой реакцией, если б принял в расчет меня, и обошел бы стороной...
Но я, оказавшаяся обойденной вниманием и оскорбленной, просто ударила его ножом под сердце, ибо он прыгнул прямо возле меня.
Китайца облило кровью обидевшего меня человека. Если б он убил китайца, то придавил бы и меня. Только самозащита.
А я долго смотрела на испорченное кимоно и вздохнула. Опять папá скажет, что я неряха...
А потом посмотрела на убитого и тяжело вздохнула.
- Теперь меня не пустят в притон убийц... - печально сказала я. – Новости все равно разнесутся...
- Никуда туда ты больше не пойдешь! – нервно сказал китаец, будто он уже был как минимум мой отец. – Никто тебе туда не разрешит ходить!!! Такой маленькой!
Я грустно поморщилась. Будто большой разрешат!
- Я еще так много способов не узнала... - уныло проговорила я. - И хоть повесься. Хоть бери, иди и вырезай всю малину... - я повесила нос.
Старик китаец чуть не рычал, а потом вдруг лицо его разгладилось.
- А хочешь, я тебе дам заказ вырезать всю малину? – спросил он.
- Я не работаю за деньги... - вздохнула я. – И потом, напасть на них после того, как они меня учили, было бы глупо... - я не сказала ему, что уже всю ее вырезала. Это тоже было бы глупо.
Я вышла на нее в своем собственном поместье в городке рядом совершенно случайно – случайно узнав знак, которому меня обучил японец.
Несколько дней я наблюдала так, что меня никто не заметил. Я засекла всех. Потом изучила ее изнутри, показав хозяину тот самый знак. И выяснила абсолютно всех, перенимая приемы. А потом выследила и вырезала всех бандитов вне притона так, чтоб никто не мог вычислить убийцу. И распознать трупы... И, казалось, что это случайность.
И вот – надо же, так проколоться! Этого человека я то и видела один раз, когда нашла малину, но больше выйти на него не смогла.
Более того – я чувствовала, что начальник стражи как-то подозрительно напряжен и подавлен.
- Но может, ты хоть намекнешь страже, где она находится? – спросил заискивающе китаец.
- Все равно твой начальник стражи Бо-Хо предупредит бандитов! – наугад брякнула я, привыкнув доверять своему инстинкту и сердцу.
Тот вдруг упал на колени и завопил, что это он выслеживал наемного убийцу, чтобы предотвратить нападение, и потому его там, наверное, видела эта гадкая девчонка...
- Так-так... - помрачнев, сказал китаец, подавая знак телохранителю.
Тот утащил начальника на допрос.
К китайцу подбежал напуганный управитель.
- Какие еще новые слуги появились в последнее время? – тихо спросил китаец.
В общем, все забегали, засуетились, потом двоих предъявили мне для опознания. Я узнала обоих – обоих видела в притоне, а про четвертого сказала, что его не видела, но, ручаюсь, что он убийца.
- У них такой же стеклянный рыбий взгляд... - заявила я.
Извернувшись со страшной ловкостью, человек вдруг хотел ускользнуть, но его мгновенно застрелил навскидку появившийся возле китайца боец с арбалетом.
- Может, ты все-таки примешь мой заказ? – льстиво сказал мне китаец. – Для такой малышки такой большой заказ будет таким большим признанием взрослости, все завидовать тебе станут! – безбожно льстил он.
Я хотела оскорбиться, а потом все же смилостивилась и потребовала задаток.
Он принес.
- Мои услуги так дешево оценивают? – не поверила я.
Тот вдруг смутился.
- Я никогда не заказывал наемного убийцу... - сказал он.
- У тебя есть для этого наемные телохранители! – догадалась я. – Я сама служу дополнительным телохранителем у отца, особенно после того, как погиб Ли Хэной... - опять безнадежно помрачнела я, и тоскливо взглянула на небо, где плыли облака. Он был там, оставив меня здесь. После того, как чуть не ушел туда отец, а потом вернулся, я все ждала, что и японец вернется. Но он не возвращался. И мне становилось все тяжелее, хоть я и знала, что он воплотится снова, как он меня учил...
- Он был твоим наставником? – вдруг догадался старый китаец.
Я мрачно кивнула, не говоря и пытаясь не смотреть, чтоб не разрыдаться, ибо сердце сжалось.
- Он спас меня своей жизнью, остановив своей смертью целую армию... - тихо, очень тихо твердо сказала я. – И мне его очень не хватает... Он так готов был все сделать для своей "маленькой королевы"! – я чуть не разрыдалась, и сдерживалась только потому, что крепко сжала зубы.
- Он был наемником?
Я покачала головой.
- Он был приставлен к моему отцу японским императором... - тихо ответила я, все так же глядя на небо. – Но наемником он не был... У него были какие-то сложные отношения с правящей семьей, которые я не поняла... Если это и был наемник, то платил он скорей долг чести между кланами, гири... - я спохватилась и прикусила язык, поняв, что сказала лишнее.
Но тот уже понял, кажется, из моих слов гораздо больше. И по-новому посмотрел на меня.
- А твой отец знал, кто он? – тихо спросил он.
Я пожала плечами.
- Я долгое время думала, что отец погиб, и японец сам заменял мне отца... - просто и незамысловато ответила я. – Потому я ужасно по нему скучаю...
Я вдруг расплакалась.
Китаец ласково утешал меня.
Подошел какой-то еще один молодой разодетый в золото китаец, и я примолкла, бросив взгляд на то золото, что он мне предложил.
- Извини, - еще раз сказал старый китаец, уловив вспыхнувший оскорблением и чуть иронией взгляд, - но я действительно не знал, сколько берут сейчас убийцы...
- Четыре тысячи за голову... - автоматически брякнул подошедший к нему этот франт, задумавшийся о чем-то своем. – А за императора столько гады заломили...
Я так и не поняла, почему мой старый китаец вдруг помрачнел и сделал знак телохранителю, а тот молодой вдруг откусил себе язык, будто выдал какую-то тайну.
Телохранители буквально унесли вопившего молодого на руках.
- Дядя, я раскаиваюсь, я всегда тебя любил и не пожалел даже таких денег... Это ведь тоже доказательство любви! – хватался за соломинку тот.
Я удивленно посмотрела на китайца.
Но тот не заметил моего взгляда, о чем-то усиленно размышляя.
- У меня не хватит денег, чтобы оплатить всех тех, кого ты видела в притоне... - тяжело сказал он. – Казна пуста...
Я подумала и смилостивилась над ним – приподнявшись на цыпочки, я сказала ему на ухо, что давно всех вырезала, но вне притона, так чтоб убийства никто не мог связать со мной и приписали бы их случайности. А этот случай открытого убийства ушедшего от меня подставил меня на роль возможного убийцы.
- Это правда? – недоверчиво спросил он.
Я пожала плечами.
- Видишь, троих упустила...
- Но почему?
- Они были на моей земле, - призналась я, - а мне вовсе не хотелось быть заказанным у своих собственных подданных каким-то обиженным китайцем... Я же сказала, что заменяю своему отцу телохранителя! – обиженно сказала я.
- Очень мудро... - похвалил китаец и повеселел.
- Но теперь мне придется плохо – как бы не связали расправу с моим именем, если я недосмотрела кого-то. Хоть вообще-то я следов не оставляю...
- А это поправимо! – хлопнул в ладоши китаец. – Я скажу, чтобы слугам сказали, что разоблачили заговор наемных убийц, и что среди них была даже девочка и ее убили...
- Так они мне и поверят... - хмыкнула я, хоть разговор о том, что девочку тоже убили, мне не понравился.
Тот перевел разговор.
- А как все-таки насчет брака с принцем? – все же спросил он. – Ему подыскивают невесту...
Я рассердилась.
- Я в трауре! – брякнула я. – И еще пятнадцать лет не могу жениться...
Тот снова хихикнул.
- Я хочу поговорить с твоим отцом... - сказал он. – Ты еще слишком маленькая...
Я встревожилась. И намеренно не услышала его намеки про отца. И даже приподнялась, оправляя кимоно.
Но хитрый китаец мигом перевел разговор на торговые пошлины, и я заинтересовалась.
- Что вы можете предложить? – спросила я, выставив перед ним список товаров.
Я так увлеклась, что заметила того самого отосланного с каким-то поручением в начале слугу, только когда он был уже в беседке. Вид у него был помятый, глаза широко раскрыты, у него были какие-то новости, так что он чуть не закричал, вместо того, чтоб тихо заговорить.
Китаец удивленно глянул и отошел к нему.
- ...В этом поместье происходит что-то странное!!! – запыхавшись, сообщил он, чуть не крикнув это китайцу на ухо... Видно было, что он ошарашен, так его это поразило... - Там какая-то чертовщина!!! Я же был в нем месяц назад – это было самое нищее место во всем округе, даже бродячие собаки оттуда убегали, ибо их ели! А теперь громадное поместье купил какой-то мульти-миллиардер иностранец через купца, ибо десяти наших сокровищниц не хватит, чтобы оплатить то, что там сделано за неделю!! Там ничего не узнать, тысячи мастерских, все мечутся, все кипит, все изменилось просто чудовищно... и самое ужасное, что правит там крошечная девочка-дьявол!!! – он буквально захлебывался от истерики.
Я поджала губы и намеренно не стала слушать, как он заявил, что той областью прокатилась лавина ужасных смертей, причем странным образом погибли только бандиты, воры, убийцы и прочее отребье криминального мира, которые и правили этим кусочком, но все боятся... Потому что никто саму смерть не видел, и лишь однажды заметили, что за убитым следил маленький ребенок...
Я выругалась сквозь зубы – вот так люди и прокалываются.
Расспросив его еще подробно, старик отослал его и вернулся ко мне.
- Я хочу поговорить с твоим отцом! – заявил он торжественно.
Я недовольно молча поджала губы.
- Все равно, я теперь знаю, где ты живешь! – чуть лукаво ухмыльнулся он на мой гнев.
Я только отвернулась.
- Маленькие китайцы должны уважать меня! – нахмуренно сказал он. – Из какой области Китая вы приехали?
Я хмыкнула.
- Ты не китаянка! – вдруг потрясенно догадался он, наконец, сопоставив слухи, что поместье купил иностранец. – Я даже не смог этого определить за день бесед с тобой!
Я снова хмыкнула и довольно ухмыльнулась.
- Плохим бы я была учеником, если б первый же старик меня распознал!
Тот только покачал головой.
- На скольких языках ты говоришь? – спросил он.
- На всех! – брякнула я. А потом спохватилась, что хвастаюсь, ведь каждый образованный китаец должен по традиции знать не менее восьми языков, и поправилась: - Из тех стран, где я была...
- Да... - протянул восхищенно старик и хлопнул в ладоши, – ты настоящая китаянка!
Это, наверное, был лучший комплимент, который он знал.
На хлопок прибежали слуги. С ними, кстати, подошли молодые люди, в которых я предположила секретаря. А один из подошедших был даже одет с претензией на европейское влияние.
Но, взглянув на меня, он побледнел как полотно.
Старик заметил это.
Он отвел его в сторону.
- ...Ты уверен? – услышала я шепот на неведомом мне диалекте китайского, ведь все знают, как язык разных провинций отличается настолько, что даже они сами не понимают друг друга, и только написав иероглифы, могут общаться, ибо письменность одна, а произношение разное...
- Я ручаюсь светлейший... Она точная копия, я даже подумал... Ужас берет... И так похожа на ту, что ужас...
Я нахмурилась.
Я не была похожа на маму ни капли.
- Ты англичанка? – вдруг спросил меня издалека старый китаец.
Я неохотно кивнула. Мне все это перестало нравиться. Особенно высыпавшая полукругом охрана. В Китае предрассудки против иностранцев, при плохом настроении тебя могут убить, если ты вне определенного района, меня то все принимали за китаянку, и я делала, что хотела, да и у какого шпиона не найдется документов, удостоверяющих, что он был китаец еще до своего рождения. Поместье было куплено нашим местным поверенным, которым стал разорившийся из-за своей честности местный купец, и которого я спасла от смерти. Все всегда удивлялись, как я могла вольно дышать там, где не было ни одной лазейки.
- У тебя есть братишка? – вдруг, подойдя, спросил китаец, странно рассматривая меня. – Когда ты родилась?
- Странно, ты уже десятый человек, который меня об этом спрашивает... - неохотно коротко уклонилась от ответа я. Мне все это перестало нравиться.
- Но все же?
- Не знаю... - я пожала плечами. – Может, за то время, когда мы путешествуем, и появился, - мрачно сказала я и сплюнула с тоской. – Я так долго не вижу маму, и мы почти не бываем в Англии. Мама даже не знала, когда я родилась! – похвасталась я.
- Я хочу поговорить с твоим отцом, кем бы ты ни была.
Я вызывающе поджала губы.
- Чего ты боишься? – все же заметив, что я встревожена и отступаю от стражи, ласково спросил он. – Не бойся, это моя охрана, ты спасла мне жизнь, китайцы не забывают друзей...
- Только они странно как-то любят их! – не подумав, брякнула я, вспомнив молодого человека.
Старик от неожиданности хихикнул.
И отошел что-то сказать охране.
Но я не стала ждать ее, и что из этого выйдет. Разговор, который я не поняла и который обеспокоил китайца, меня встревожил – дел на мне было всяких, и любовь ко мне со стороны всяких людей была огромная и всеобщая. Может, у него брат в банде был. Или тем подонком дипломатом, которого я устранила...
Потому я просто нырнула в воду прямо с островка, давно выяснив, что все каналы здесь соединяются. И что тонкий ручеек сбоку выходит за кусты, хоть и кажется, что отсюда выплыть и вылезти на берег незамеченным невозможно. Но для ребенка как раз – там можно было проползти по узкому каналу, ибо с той стороны било солнце, а я маленькая. Всегда намечаю путь ухода заранее и в десяти экземплярах.
Под водой я прошла почти сотню метров, а потом еще пробиралась по канальчику в бассейн.
Осторожно вылезши за кустами, ибо маленький ручеек делал за куст изгиб, я даже быстро выжала кимоно, прислушиваясь, как они все бегают и плещутся в воде там, встревоженные, что я не показываюсь. А я в упор проскользнула мимо часовых, потом преодолела решетку, собак, ловушки и кактусовую колючую посадку... Для маленькой было легче, ибо они психологически были настроены на взрослого, хоть их тут набежало как собак нерезаных.
Охраны явно стало больше после того, как я проникла. И лишь оказавшись далеко прочь от парка и убедившись, что погони нет наверняка, я облегченно вздохнула.
Но, оказавшись на большом холме вдали от раскинувшегося далеко вдали внизу поместья, где было видно даже старика, и как они суетятся и возят баграми в воде, а часть купается в довольно холодной водичке, а он стоит в одиночестве, сложив руки на груди, я смилостивилась.
И, встав на видном месте, ужасающе сильно свистнула... Мне давно отец говорил, что моим свистом можно мертвых поднимать.
Старик поднял голову, и я вызывающе нахально помахала ему рукой – пока! – еще раз свистнув.
Но он только понимающе улыбнулся мне...

Но кончилось это плохо.
Через неделю приехавший отец вернулся домой довольный, но явно рассерженный на меня и настроенный всыпать мне по первое.
- Ну-с... госпожа принцесса, - строго начал. – Выкладывай, что ты еще натворила!!!
Как настоящая леди я смиренно потупила глазки, переминалась с ноги на ногу и смущенно молчала.
- Я ни в чем не виновата! – буркнула, наконец, я. – Они сами полезли!
- О! – сказал отец. – Ты, оказывается, еще что-то выкинула! А ну рассказывай подробнее!!! – жестко потребовал он.
Я поняла, что где-то прокололась, и про последнюю драку с местными маленькими мальчишками количеством в сто двадцать человек, он еще не знает. Впрочем, я и там не виновата. Кто ж лезет с голыми руками на мирного человека с цепью? Но отец явно поминал старые грехи.
Я быстро их замолила.
- Я пошутила, я пошутила! – быстро воскликнула я.
- И очень здорово пошутила! – мрачно сказал отец. – Теперь сама будешь расхлебывать!
- А что все-таки произошло? – невинно, являя собой картину абсолютной невинности во плоти, невинно спросила я. Но поняла, что переиграла. Надо было признать мелкий грешок и покаяться.
- О! Я вырвала голубю хвост! – покаянно сказала я. – Но это произошло нечаянно, он сам нарвался, сам прыгнул в руку, сам вырывался и сам оторвался, ящерка мерзкая!
- Подумать только! – не слушая меня, ходил туда сюда отец по комнате, заложив руки за спину. – Я столько времени тщетно искал подходы к императору, но так ничего и не смог сделать!!! А тут он вчера сам приезжает ко мне и предлагает сотрудничество с Англией еще глубже и продуманней, чем даже я мог видеть в мечтах... А потом этот старикан, никогда не слышавший за свою жизнь возражений и даже представить себе не могущий, что ему будут противоречить, вдруг мягко намекает мне, а не породнится ли нам семьями?
Я открыла рот.
А отец слишком был занят своими мыслями, чтобы обращать на меня внимания.
- У него, видите ли, есть сын... - мрачно сказал он. – А у меня, видите ли, есть дочь Лу... И она ему очень понравилась... И как взрослые люди, почему бы нам не закрепить отношения между нашими странами цивилизованно?! Обручить наших детей для их же счастья? Она, оказывается, ему очень понравилась, у него была с ней встреча!
Рот у меня открылся еще шире.
Отец, наконец, посмотрел на меня.
- Ну что, доигралась!?! – строго спросил он. – Завтра обручение... Тебя официально примут в императорскую семью, и тебе будет присвоен титул принцессы как невесте, члену императорской семьи и спасителю. Император уже приставил к тебе трех своих лучших телохранителей, считающихся лучшими бойцами рукопашного боя и боевых искусств в Китае, в качестве личных телохранителей и воспитателей... И всего-то потребовал приданого за тобой провинцию Цюнь-Хунь...
- Это ее мы купили... - мрачно просветила его я. – Отстойник бандитов и трущобы, нам ее отдали даром всю такую громадную, потому что думали, что завтра мы ее сами отдадим бесплатно...
Он нахмурился.
Я нахмурилась.
- А теперь она оценивается приблизительно в миллион раз больше... По реальной цене...
Отец нахмурился и пробормотал, что император говорил о своей милости, а он встречал за свою жизнь и более мерзких грабителей...
- К тому же я ее сама объехала, ты же знаешь, я уже давно неплохой геолог, мама говорит, что я минералы и воду просто чувствую... - продолжила я. - Так я нашла около ста месторождений, из них двадцать – открытые, но тут не знали, что это есть руда, и что в мире из нее добывают редкие металлы... Я уже проинструктировала и все организовала... – я зевнула. – Они тут отстали, но это здорово... Я объеду страну и скуплю рудники и месторождения по цене земли...
- Приветствую вашу работу на благо великой китайской империи... - поклонился мне отец.
Я нахмурилась, ибо глазки мои слипались.
- Я тебя не оставлю... - вдруг спохватилась я. – Я не останусь здесь без тебя!!!
- Успокойся, для этого тебе и дают воспитателей... - сказал отец. – Мы поговорили со стариком, и он согласился, хоть и неохотно, что разлучать дочь с отцом неразумно... Ты поедешь со мной, но ты будешь периодически наезжать к своему жениху и управлять для удовольствия частью Китая с принцем, чтоб ему не было скучно одному...
Я опять зевнула.
- Завтра церемония помолвки, маленькая принцесса... - ехидно сказал отец, - не забудь и не проспи... - и неожиданно насмешливо добавил:
- Не надо было играть с этим мерзким По, отчаянная кокетка!
Я смиренно похлопала ресницами, потупившись в пол...


Глава 8.


В общем, так я получила своих телохранителей китайцев, что сейчас тащили экономку под белы ручки к воротам.
Мари вечно дразнила меня невестой, когда я задавалась и приезжала в Англию, и вечно подсыпала мне в постель горошин.
А людей всегда шокировало, что у меня были такие телохранители, будто у королевы. А у Мари не было. Это всегда ее тревожило. Ведь слушались они только меня! Хотя поступали по своему.
Но отсюда становится понятным мое воспитание, которое не лезет ни в какие ворота. Я владею всем, что знали они, начиная от меча, до кисти художника и поэта, зная наизусть тысячи стихотворений. Жене будущего императора не пристало быть неграмотной, потому я убиваю быка одним ударом кулака. Я должна знать всех поэтов эпохи Цинь, потому я владею абсолютно всеми видами оружия...
Единственное, в чем Мари хоть немного превзошла меня – это в стрельбе из огнестрельного оружия... И целуется она классно.
В общем, она тоже не вписывается в идеал английской леди. Но этого пока ее кавалеры не знают. В области дурить головы мужчинам, закатывать глазки и томно опускать глаза она действительно мастер, каких мало. Это видно по количеству жертв.
А вот у меня это никак не получается с блеском. Наверное, здесь нужен особый талант, - с тоской подумала такая неудачница, как я.
Дело в том, что в Англии никого не трогает, что я китайская принцесса. Как и то, что сидящий рядом индеец – Великий Вождь своего племени (меня).
И я, оказывается, служанка.
К тому же отец чего-то боится. Он прячет меня в Англии от кого-то из знатных. А лучший тайник здесь для человека – прислуга. Знать не замечает ее в упор. Я раз услышала разговор отца с матерью, и очень удивилась. Они говорили так, будто у меня были в Англии очень знатные враги.
- Если он вырастил ее специально вне Англии, чтоб ее не убили из-за сходства, и подготовил из нее властительницу и убийцу, то я не знаю, что с ней сделают, - тихо говорил он маме. - А если нет, и это случайное сходство, то ее могут убить, чтоб не было соблазна... - он так притишил голос, что даже мне не стало слышно окончание их разговора.
Я так и не поняла тогда, к чему это было сказано, но знала, что отец очень боится за меня.
И, как я только что сообразила, совершенно не хочет, чтобы меня видела знать... И это очень обидно.
Впрочем, мое положение странное – хуже некуда. Во-первых, По умер. А во-вторых, завещание графа то ли действительно, то ли нет. С одной стороны, завещание старого графа никто не оспаривал. А с другой стороны – если отец граф, то оно не действительно, и он владеет всем. А я никто, подкидыш на паперти. А если я графиня, то графа вообще не существует.
И отец и мать по настоящему любят меня – я просто чувствую это. И готовы глотку за меня перегрызть. Но их любовь какая-то эгоистическая – каждый норовит сохранить меня для себя. А для отца расстаться со мной еще и по службе – нож острый. Мои телохранители и мой ум помогли в тысячах дел, и вместе нас знают обоих под одной кличкой. Из нас получился превосходный шпионский отряд – отец дипломат и говорильщик, я – обеспечение, силовые акции, финансы, экономика, ум тандема и его шпионская сеть. А мои китайцы – индеец и китаец – общее прикрытие, ибо если мы Берсерк, то оба просто вурдалаки.
Я всегда с отцом. Мои телохранители и воспитатели принцессы-китаянки всегда со мной. Один выживший китаец. Мари же, как истинная и законная англичанка, всегда с матерью. Потому что любое из моих дел навсегда скомпрометировало бы меня как леди в глазах света. Я подозреваю, что именно этого отец и боится.
Еще я подозреваю, что отец ко всем прочим условиям не хочет меня удочерять и из-за того, что в случае его смерти сейчас все может достаться мне вместе с титулом. Тогда как при удочерении это почти невозможно. Ибо все документы все так же хранятся в сейфах. И никто тогда не сумеет наложить руку на громадное состояние, а желающие есть. И к тому же отец, в случае удочерения, становится опекуном состояния дочери... То есть он вроде бы наложит руку на то, что фактически мое, юридически и мое и его одновременно или попеременно, то есть он окажется такой меркантильный. Иногда, когда я злюсь, мне даже временами кажется, что он все ждет, что его убьют, чтобы восстановилась справедливость, и все вернулось ко мне... А еще надо понять, что мужчина в Англии становится полным хозяином и распорядителем имущества женщины, будь то жена, дочь или даже племянница опекуна. В Англии женщины не имеют никаких прав. И они даже не имеют права заниматься бизнесом без разрешения какого-либо мужчины – брата, мужа, дяди... Графиней я была свободнее...
Так что у отца может быть в голове самый чудовищный сумбур различных соображений, когда он не хотел меня удочерять. Не говоря уже о том, что он очень боится, что дочь ему не разрешат брать с собой на дело везде, как мама берет Мари, и оставят меня в Англии...
В общем, куда не глянь, везде кошмар.
А самое главное – что он неприятный.
И сбывшийся.
И реальный.
И леди Лу, с детства воспитывавшаяся как королева, графиня, даже принцесса и дочь, оказалась вдруг, повзрослев, обычной служанкой...
Не то, что меня это трогает, а то, что тут все считают, что это невозможно изменить...
А я не только служанка, но и бастард, да еще и подкидыш, в общем - никто и звать никак...
И прав на состояние, мной сделанное, естественно, никаких юридически – все это принадлежит моей семье, и в детстве даже и в голову не приходило в этом сомневаться, да вот только оказаться вместо дочери служанкой, так такой кошмар тогда и в жизни не приснился бы...
В общем, ни то, ни сё...
И находились люди, которые мне об этом напоминали, эти мерзкие дамы...
Вот так, таким было мое положение, когда в новом доме, где я родила обезьянку, только что уволенная экономка закричала от ворот, несомая моими телохранителями – вот тогда все это и началось.
- Будьте вы прокляты! – яростно закричала экономка. – Я ошиблась, да, не узнала Вас, но ведь вы сами наградили меня этим постом в поместье за верную службу, когда я шестнадцать лет назад помогла вам решить с Джорджем, а потом выходила вам Джекки, как вам не стыдно!!!

Я еще напряженно перебирала воспоминания, когда экономка выкрикнула свои проклятия после ее не менее оскорбительных слов, что я якобы уже была старовата раньше. Выбитая из колеи словами Мари про то, что отец продолжает считать меня просто экономкой и служанкой, я была слишком расстроена, чтоб соображать. Я с трудом вернулась в настоящее.
- Все еще злишься?! – заглянула в мои глаза Мари. – Я не могу понять причины его поведения! Отец ведет себя как взбесившийся буйвол, ничего не понимаю. Подозреваю, - тихо шепнула сестра, - что это дурацкая гордость...
- Против меня?! – яростно выкрикнула с мокрыми глазами я.
- Да нет, скорей против света... - вздохнула Мари. – Этих надменных аристократов. Ты же помнишь, что дед сделал все так, не упомянув его даже в документах, как своего сына, и все записав на тебя, что внебрачным сыном стали считать его, а не тебя. Очень хитро! Я подозреваю, что отец боится, что его посчитают самозванцем. Тут, в Англии, среди знати, все такие снобы. А ведь король стал плохо относиться к нему как раз после смерти деда – смекаешь? Может, он так намекал всем, что отец ненастоящий?
Я хихикнула, вспомнив абсолютное сходство отца с дедом.
- Я подозреваю, - шепнула Мари, - что он недавно узнал нечто такое, или услышал намек, что приводит его в бешенство... Я думаю... - она вздохнула, - он сам сомневается, что он законный граф и сын своих родителей, и потому ярится... - Мари в отчаянии аж повела головой в сторону, вдохнув сквозь зубы, - ты же знаешь, что после смерти деда на отца упала ярость короля...
- Не заметила, - зевнула я.
- Ты ничего не заметишь! – рассердилась Мари. – Тебе, чертенку, все подавай пожарче, огоньку, лишь живей делаешься, тебе все как дома! В аду! Холодно в Англии, черт!
Я прыснула.
- Ну а мама хорошо заметила! – сказала вызывающе Мари. – Ей не кажется, что когда тебе поджаривают пятки огнем, тебе делается теплее. Ну так вот, я все думаю, что, может быть, король знал нечто такое, что ставило под сомнение рождение Леона. И потому так на него ударил после смерти отца - они же с старым графом Джорджем когда-то были товарищами и даже ухаживали за одной женщиной... Вот король и заступился за товарища, когда его сын стал притеснять малютку...
- Малютку?! Меня?! И поэтому он направлял всю нашу семью со мной в ад?!
- Где тебе было теплее...
- Вредина!
- Но в чем же можно подозревать Леона, если он точная копия отца, даже я не могла разделить их!?
- Неужели ты не понимаешь, - взмолилась Мари, моляще вытягивая голову. Ей не хотелось говорить вслух.
- Не... - я покачала головой.
- Ну... - Мари было явно больно говорить. Но потом она с болью сказала. – Ну... Он может быть с тобой в одном положении, и мог появиться так же, как и ты... - она сглотнула слюну. – Само твое появление наводит на такие мысли. То, что сделано второй раз, могло быть сделано и в первый, и просто повторено, не изобретая и не тужась...
И, видя, что я не понимаю, она отчаянно выпалила:
- Для того, чтоб сделать ребенка, отцу вовсе не нужно законной матери! – с горестью выпалила она, возмущенная подлостью мужчин.
- Ты думаешь... - я замерла, пораженная внезапной догадкой. – Что и он, и я оба неза...
- Тихо... - зашипела Мари.
От двери донесся дикий крик экономки, в котором звучал настоящий ужас.
Я оглянулась.
Видимо, индеец или китаец, вполне озверевшие за эти четыре дня ее придирками, популярно объясняли ей, что с ней будет, если она вернется. Популярно и доходчиво, они ведь педагоги, а это значит не только рассказать, но и показать, и даже дать почувствовать материал всеми чувствами.
Я испугалась, что она попыталась вернуться, и ее убили. Но индеец, увидев, что я оглянулась, даже показал руки, чтобы доказать мне с ухмылкой, что они ее не трогают. Даже не прикасаются рукой. Они хорошие. Она сама визжит, закрыв лицо. Потом на мгновение откроет, поглядит, и снова визжит в удовольствие.
- Прекрати эту пытку! – рассердилась Мари.
- Да от рук индейца до нее около метра! – возмутилась я. – Вон он, с невинным видом специально демонстрирует тебе руки!
- Да, но у него в руках свеженький скальп! – рассерженно сказала Мари. – Который он только вчера добыл и носил у пояса... И вчера этот скальп только ходил по полю. И он демонстрирует руки не только тебе, но и ей... И он специально встряхивает его, гладя пальцами мягкие волосы...
Пока я смеялась, Мари кинулась к экономке, подхватила ее, и сама вывела ее за забор. Она всегда сострадает людям, первой бросается на помощь.
Надо сказать, что и индеец, и китаец были в нашей семье как братья, особенно нам с Мари. Вождь считал нас членами своего племени – у них было принято усыновлять членов других племен, если они попадали в плен или просто иногда даже просто вливались в племя. Иногда в семью принимали других людей. Для него это было естественно, мы же даже не думали, что может быть иначе... Потому и сейчас, хотя они выполняли только мои приказы, Мари могла с ними даже подраться, как с братьями, и мне было даже интересно, что из этого выйдет. В детстве, когда я приезжала в Англию, Мари училась вместе со мной... Убивать.
Но Мари не стала драться, а просто сама ее вывела. Она сострадательная, всем поможет выйти за ворота. С удивлением я увидела, как она сняла с пальца роскошный перстень с бриллиантом и подарила экономке. Она старается не делать врагов, она добрая. И потом, у старухи дети и внуки, это будет ей страховкой и она не умрет с голоду. На сумму, вырученную с его продажи, она будет есть сто лет. Мелочь, а приятно. Тем более что Мари это ничего не стоило. У нас собственные копи в Южной Америке и Южной Африке.
Индеец, перевалившись через забор, нечаянно показывал старухе скальп, невинно обмахиваясь им, но Мари закрыла ей глаза рукой и повела с закрытыми глазами.
- Закрой ей глаза, пока я буду рубать ей голову! – грубым голосом заорала я.
Старуха, оттолкнув Мари, завизжала, взяв старт. Пока Мари искала, кого убить, я быстро полезла мыть окна. Отец сказал. Надо сказать, что я люблю работать и всегда все делаю охотно и весело сама. За мной и слуги работают, как бешенные. И весело. Вряд ли кто может работать меньше хозяйки. А около тех, кто все-таки может, обычно начинают крутиться китайцы. Люди делают все возможное, чтобы они не приходили. Я называю их по привычке китайцы, там они учились убивать, но на самом деле они индейцы. Наполовину. Душа людей болит и радуется, когда они рядом. Вот и экономка бежала так, что Мари догнать ее не могла, несмотря на то, что у нее болячки.
- Вернитесь... - отчаянно кричала Мари. – Ничего вам за это не будет!
Весь дом, затаив дыхание, наблюдал за этим с редким восторгом. Эта стерва всех достала. Меня только интересует, если она их достала, то что же они будут думать обо мне?
Хотя, надо сказать, я и сейчас занимала в их глазах высокое положение и видное место. Четвертый этаж, подоконник.


Глава 9.


...Отчего у меня такой прилив трудолюбия? - Я люблю самозабвенно работать, ничего не замечая, особенно когда отец стоит внизу. И делает вид, что зовет меня.
Отчего у меня радость в глазах от мытья окон? – Он зовет меня долго.
Тогда меня несет прилив вдохновения.
Тогда я яростно работаю, не слыша и не видя ничего до умопомрачения. Я сконцентрирована на деле.
До умопомрачения отца....
Я люблю работать, потому отец уже несколько минут внизу ходил с мрачным видом туда-сюда, сжав руками голову, как лиса, уговаривающая друга ворона с сыром слезть. Он нервно ходил туда сюда!
Я на самом деле люблю работать.
Естественно, он попробовал поговорить со мной в окно, которое я мою. Но каждый раз почему-то ошибался этажом. А дом ребрышками – с этой стороны не видно, что на другой. Побегав так вверх-вниз, вверх-вниз полчаса, он стал покладистей. Я почему-то оказывалась на другом этаже и в другом месте. А я работала в глубоком сосредоточении. И он уже не пытался нарушить глубокое сосредоточение человека на мойке окон.
Дело в том, что у него появились проблемы с обезьянкой. Но я его не замечала – я была так занята работой, так занята... Когда работаю, ничего не вижу и не слышу... Я не виновата, что я его не заметила вообще еще. Он сам послал меня работать!
- Лу, перестань идиотничать и притворяться! – громко сказала лиса. – Слезь, дорогая, я хочу тебя с кем-то познакомить!
Дальше было не замечать его просто неприлично. Я случайно во время мойки, он же сам это советовал мыть, совсем случайно, взглянула вниз, и увидела отца. Он пришел уже полчаса назад, заявив, что во всем особняке не осталось ни одной гинеи и даже захудалого соверена, а сегодня воскресенье и праздник, чтобы идти в банк. К тому же бухгалтерские книги куда-то исчезли. А в замочную скважину сейфа какой-то ублюдок засунул кусок воска.
- О, папа! - сказала я с удивлением. – Ты давно пришел?
Папе явно хотелось удавить дочь.
- И что тебе надо?
Руки у отца нервно сжимались.
- Исчезли, говоришь? – серьезно задумалась я. – Проклятые гинеи! Убегают, да? – по-детски рассудительно заявила я.
У отца дрожали руки. И, хоть он носит всегда с собой два ножа и пистоль и короткий японский меч, и все в одежде, но не мог показывать этого перед такими невинными гостями. Потому я не волновалась.
- Ходют бедные? – я в недоумении развела руки, сев на подоконнике. И уважительно повернулась к нему, ведь я леди вежливая, а отец учил всегда поворачиваться в Англии лицом к собеседнику, болтая ногами.
Меня тоже удивляло, что денюжки встали и ушли от графа. Я приделывала им ноги упорно, но они так сами и не ходили никогда. И я об этом напряженно думала, - да, да, - специально так же держась за голову, как отец. Чтоб ему было видно почтение в моем взгляде и что я действительно думаю. Я делала так же само, как он, демонстрируя всю свою серьезность.
- Лу!!! – рявкнул отец. – Я хочу сделать принцу очень дорогой подарок, чтоб он был не в обиде!
- Ну так подари ему обезьянку! – вдруг озарило меня, так что я даже хлопнула в ладоши. – Ту, что ты купил за сто гиней...
Я захлопала в ладоши от восторга.
Отец заскрежетал зубами.
- Принц истерически не переносит обезьянок! – наконец сквозь зубы выдавил он. Намекая на то, что кто-то сидит на четвертом этаже.
- Пусть китаец снимет с обезьянки шкуру и подарит ему! – тут же нашлась я, широко открыв глаза.
Отец внизу замычал.
- Лу! Нужно что-то очень ценное! – наконец, рявкнул он.
Я задумалась, вспоминая, что же для отца самое ценное.
А потом захлопала в ладоши.
- Подари ему свою коллекцию оружия, над которой ты так трясешься! – радостно воскликнула я. – Ты сам говорил, как тебе эти ружья и мечи дороги!!!
Отец засипел.
- Скажи, что на память о нашем доме, чтоб он всегда его помнил! – добавила церемонно я. Давая ему дельный совет, отличающийся китайской утонченностью и тактичностью.
Я китаянка.
Отец заметался.
Я поняла, что чем выше положение, тем лучше.
И поднялась по социальной лестнице аж до самого верха. С башенками этот дом достигал сорока метров. Я китайская принцесса.
- Китайцы отличаются особой изысканностью... - сказала оттуда я. – У них есть, помимо тухлых яиц и жареных червей, еще один деликатес: они берут живую обезьянку, привязывают ее прямо на столе в харчевне, а потом клиент бьет ее молотком по голове, и кушает ее мозг... Подари ему обезьянку...
Отец начал что-то искать на дорожке, но зачем ему булыжник?
- И научи готовить... Раз он их ненавидит и у него мания ненависти к обезьянкам, ему понравится... Так подари ему обезьянку...
Отец все-таки кинул булыжник. Раздался характерный звон.
- Тебе нравится бить стекла? – хихикнула я. – Папа, у тебя нет опыта, я могу тебя научить, тебе понравится...
Отец прыгал внизу, на двух ногах от злости.
- Китайцы, – начала я лекцию, - специально кормят врага печенью разъяренного бешеного тигра, и тому плохо, ибо злость это яд, от нее умирают... Потому подари ему обезьянку...
Отец начал что-то искать на дорожке, но очень большое.
- Говорят...
Отец метнул снова. И опять попал.
- Я так и знала, что ты попадешь... - поощряюще довольно сказала я, стоя уже у нового окна.
Отец внизу зарычал.
Я заложила руки за спину.
- Подари ему...
Он начал шарить по земле...
Я встала и прошлась туда-сюда по узенькому карнизу на высоте минимум сорок метров. На узкой стене над каменным плацем. Домик был большой, потому я его и приобрела – он был интересным образчиком дворца, сделанным знаменитым...
И тут вдруг я заметила того самого несчастного, одевающего на свои головы вазочки с черникой вместо шляп с третьего этажа. Который в ужасе смотрел на меня, стоящую на узеньком карнизе на чудовищной высоте...
Я сделала ему книксен.
Лицо его стало белее мела.
Я же даже поклонилась в этом книксене вперед. Прямо на тоненьком, в пять сантиметров, карнизе, опоясывающем дом так, что стоять на нем было невозможно. Сорок метров.
Видите ли, меня хорошо воспитали.
Лицо его стало как у мертвеца – он застывшим взглядом что-то шептал, а по лицу у него катились капли холодного пота, видимые даже отсюда.
Невоспитанный он какой-то – в сердцах подумала я. Ибо было такое впечатление, что он боялся пошевелиться.
Я еще раз сделала ему книксен.
Он был на грани обморока, а губы белые и сжатые, глаза прикованы ко мне.
- О Боже! – поняла я. – Он же переживает за бедную обезьянку, боится, что его съедят! А я его пугаю, несчастного, и каждый раз он ждет, что его скоро схватят, привяжут к столу, и молотком по макушечке, молотком, и ложку в руку... И каждый раз я ему напоминаю о неизбежном... Переживает...
Судя по его лицу, он корчил мне гримасы.
- Бедняжечка... - вздохнула я, перешла еще выше, под шквальный появившийся ветер, а потом перевела взгляд на отца.
Он тоже был бледен и не хватался за камни. И его тоже корчило.
- Немедленно, немедленно уйди! – прошептал он, побелев. А потом прокричал, неотрывно глядя на меня и вздрагивая от моих движений. – Немедленно спускайся оттуда, обезьянка, ничего тебе не будет, гарантирую, я тебе подарок сделаю!
Я повернулась к обезьянке и посмотрела на нее, чтоб она не могла ошибиться, к кому это обращаются.
Лицо обезьянки стало совсем несчастным, он дергал руками и мычал. Он дернул рукой вниз.
И тут нога моя сорвалась. Вернее, камень не выдержал моего веса и рухнул вниз.
Внизу раздался отчаянный вскрик.
Я сорвалась...
Внизу кто-то кричал...
В последний момент я умудрилась повиснуть на руках на ступеньке карниза. Любой другой бы сорвался. Плохо, когда дети не ходят в школу. Не слушают наставника. Не выполняют домашние задания своего учителя. Который терпеливо учит их лазать по стенам, стрелять, убивать любым способом, подниматься по стене на одних руках...
Повиснуть, то я повисла, а вот камень паршивый. Я про себя выругалась...
Краем глаза я увидела, что молодой аристократ лег на землю и лежит, ибо человеку на все наплевать, он загорать хочет. А папа схватился за сердце и сквозь зубы отдает приказы телохранителям.
Но это было не нужно... Как я сюда вылезла, точно так же я осмотрелась и просто поднялась, благо благодаря японцу лазание для меня стало обычным, как ходьба... Китаец, и сам отличный альпинист, сквозь зубы обзывал меня даже паучихой... Железные пальцы, железные руки – я могла вылезти по вертикальной стене фактически на руках, вцепляясь железной ладонью в малейшие опоры... Они и представить себе не могут, что тренированная до безумия рука может так сжать крошечный выступ или повиснуть на такой щели, куда даже пальцы не войдут, но просто узкой кромки в полсантиметра уже достаточно, чтобы рука вцепилась железно, ибо пальцы не дрогнут... Но и тренировка рук чудовищна – мастер боевых искусств должен выжимать сок из ветки... По крайней мере китаец своей маленькой ручкой ломает косточки ладони при рукопожатии, при необходимости добиваясь смерти от мгновенного болевого шока... Больше ничего и не надо...
- Лу! - заорал в каком-то отчаянном страхе отец, причем это вырвалось у него совершенно бездумно, и он это просто брякнул. – Держись!!! Все перепишу на тебя, только не умирай!!!
Я даже с удивлением посмотрела вниз, сообразив, что он не понимает, что говорит. Родители всегда такие – сначала боится, потом брякает не думая, потом бьет по заду за свой страх, потом думает. Я рисковала сотни тысяч раз, причем половина из них была в сотни раз хуже, и меня туда посылали сознательно. Но, видимо, тут, в Англии, отец размяк, особенно после этих глупых отказов, и мой срыв был ударом по нервам – часто видные бойцы так и погибают: по глупости и расслабленности в мирное время. Потому что на войне они слишком напряжены и собраны, и слишком велика отдача сил. Ты работаешь на сочетании полного предела напряжения и доверия к интуиции, и в этих страшных ситуациях, подчиняясь интуиции, точно что-то хранит тебя невидимым щитом...
А в мирное время... Лин прошел со мной все схватки и погиб так по-глупому...
Я даже хотела, вися, тут же закрепить сделку, но мгновенно поняла, что если б я в этом положении над пропастью начала торговаться, то это мгновенно бы отрезвило отца.
- А гарантии? – хладнокровно спросила я, опять сорвавшись. Камень все же был паршивый... - Проклятье!
У отца там внизу началась истерика. Я поняла, что это оттого, что вырвавшийся камень чуть не прибил его.
- Будут тебе гарантии!!! – рявкнул снизу отец таким тоном, будто обещал выпороть.
Мне это не понравилось. И я ловко, как мышка, что лазит по каким угодно стенам, вдруг сосредоточилась, и, быстро-быстро, вжавшись и буквально ввинчиваясь в стену, поползла вверх, учитывая неожиданную хрупкость камня последнего этажа.
На этот раз я не стала ждать, а, тщательно страхуясь и загоняя нож в щели покрошенного ветром цемента, очень быстро скользнула по карнизу... Несколько мгновений, и я добралась до ближайшего окна, вышибла рукой форточку и была в доме, насвистывая...
Подойти с оформленной дарственной на подпись к отцу, я, естественно, не решилась, ибо интуиция говорила мне, что сейчас меня просто убьют и выпорют на месте вместо подписи. И даже не посмотрят, что этого сделать невозможно...
А вот то, что я теряю боевую хватку, и оказалась нечувствительной к опасности, меня насторожило. От сладкой жизни выпадают и портятся зубы, а фигура слабеет...


Глава 10.


Естественно, я шла так, чтоб появиться на глаза отцу, который был после моих приключений в хорошем настроении, потому обошла те места, где он мог мне встретиться за сто метров, молча, и так, чтоб меня никто не увидел...
То есть я шла к отцу через четыре комнаты четыре часа, через озеро, час купания, прогулку на коне и тренировку с китайцем, так спешила... Мне почему-то казалось, что чем раньше я приду, тем лучше... Но вот приступы трудолюбия, периодически овладевавшие мной, все вставали на пути...
За это время я сменила власть в замке... И начала отдавать приказания, как его изменить, что изменить, и как изменить... Что, кого нанять, что сделать...
Мама всегда говорила, что даже ее удивляет, как я крошечными изменениями могу превратить унылое в прекрасное, так что все словно освещается и дивно преображается... Клевета, конечно, но за долгие годы обустройств и переездов, развиваемая японцем и китайцем в чуткости к красоте, я действительно была, как говорила мама, гениальным дизайнером...
Я очень скромна.
Кое-какие комнаты я сейчас, пока полностью переделаю, обустраивала сама.
После двух комнат, мажордом, увидев результат, широко открыл глаза. И если до этого он сопротивлялся, то теперь стал повиноваться молча, быстро и без слов. И заставил бегать других, как-то странно смотря на меня.
- Вот это профессионализм... - про себя пробурчал он. – Дурацкое впечатление, что она все держит в голове, все видит, все помнит, все понимает и все направляет, доводя до результата... Как это было можно заставить даже старых слуг так шибко бегать?
Я промолчала, отправив его по поручению. За дни безделья я все продумала и спланировала, все подготовила и даже вызвала нужных людей в замок, и теперь тут просто все взорвалось работой... Каждый получил четкие и определенные задания в соответствии со своими способностями...
Мари всегда удивляло, почему слуги безоговорочно начинают подчиняться мне после того, как увидят первый-второй результат своей деятельности, и делать все так быстро, четко, даже заискивающе, что люди просто ахали... Хотя мама тысячу раз говорила ей, что это результат ощущения ими чудовищного профессионализма и участия в сотворении такого прекрасного дела...
- Хоть прошло пол дня, замок уже преобразился полностью, так светло дышать и смеяться, – услышала я за дверью сдавленный шепот. - Здесь уже хочется жить всегда и вечно... Просто не верится, как светло, по тонкому изысканно, точно ее сердечишко во всем горит, стало повсюду... И так всюду сердечно тепло, уютно и как-то нечеловечески красиво... - вздохнула служанка. – Точно на картинах этого Вермеера, которого она повесила в своей комнате. Даже у меня сердце сжимается и вздрагивает, и дух захватывает, так легко, а ведь я с детства здесь... Правда ли, что она челенджинг, подмена лесного народца, потому отец не хочет признавать ее?
Вздохнув, я вышла в зал, прикрыв дверь. Обидно было до слез. Кому нравится, когда даже слуги считают тебя нечистью и сволочью, эльфийской королевой?
Я увидела двоих отлынивающих слуг, но, на их горе, я прекрасно помнила, что они должны делать. Увидев меня, они вздрогнули. А я жестко отправила их точно туда, где они должны быть. Пообещав все сегодня же проверить.
Униженно кланяясь, хотя я их об этом не просила, и, наоборот, со слугами была на короткой ноге, они, жалобно глядя, бешено бросились работать...
- Ну кто же сказал, что это девочка? – жалобно выдавил один другому на бегу. Они быстро бегали.
Я вздохнула, что хоть аристократов нет. Слава Богу, как они мне надоели, когда пялились! И тут же поняла, что ошиблась.
В следующей комнате их стояло трое, и все трое напряженно смотрели на меня. Я поняла, что они видели, как я командую, но сделала вид, что горничная, чтобы пройти мимо. И еще я поняла, что они порядочно пьяны и набираются храбрости.
Судя по одежде, это были очень знатные молодые и слегка уже пожелтевшие люди.
Один из них, бородатый высокий мужчина, напряженно глядел на мое лицо с какой-то болью, резкостью и дерзостью, точно он набирался сил сказать мне что-нибудь нехорошее и явно нелицеприятное.
Они все мрачно смотрели на меня.
Я бросила на них косой взгляд – происходило нечто странное – неужели обезьянка отрыгнулась?
- Ваше величество! – вдруг шагнул один из них, и упал на колено. – Я люблю вас!
Я отпрянула. Все понятно, моя кличка стала им известна, и джентльмены хотят повеселиться. Их надо было быстрей выкинуть самой, пока этого не заметил китаец, он их просто убил бы или кастрировал, независимо от титула, наклонности и сана, а отцу неприятности ни к чему.
- Ваше величество, - хрипло сказал бородатый. – Вы не должны здесь быть! Вернитесь обратно, прошу вас, пока еще никто не узнал... Вы не можете позволить себе так себя вести... Я люблю вас...
Человек пьян окончательно – сделала вывод я. Сколько ж это надо было выпить? Они явно пили всю ночь, судя по виду и запаху, а сегодня еще и похмелялись... Недаром, они стоят возле бочки...
Он крепко держал меня за руку.
- Моя королева... - моляще прошептал он с болью.
- Я только горничная... - пролепетала я, смутившись, как Роза. Наша служанка. Я была такая нежная, такая смущенная, папа мог гордиться. – Вы в чем-то ошибаетесь...
Я хорошо лепетала!
Они обступили меня. Они чувствовали свою силу.
Я чувствовала нож, примотанный над мокасином.
- Служанка?! – пьяно удивился на коленях, странно растягивая гласные буквы. – А как насчет ночки с лордом? Покажи мне двери рая...
Он попытался потянуть меня на себя вниз.
- Не знаю, попадешь ли ты туда... - сквозь зубы процедила я, коротко рубанув его ладонью по шее и отправляя его в рай.
Его поведения мне стало достаточно с головой. Чтобы отец не думал и не говорил, но за такое убивают, и очень извращенно.
Я разорвала его в клочья.
Впрочем, не успела.
У этого бородатого, а это оказался молодой и очень высокий и очень сильный мужчина, оказалась очень страшная реакция.
Он, все еще держа мою руку в захвате, с силой дернул меня на себя, не дав добить первого в самый последний момент.
Я сквозь зубы тихо свистнула.
Реакция у него страшная, я в первый раз недооценила бойца, но он забыл, насколько я близко. И не смог уйти от мгновенного страшного удара коленом в пах, подбросившего его.
Это меня не спасло бы, ибо отключился он ненадолго, лишь на мгновение шока, но мне его шока хватило, чтобы, подпрыгнув, ударить коленом ему в солнечное сплетение, ибо положение согнувшегося громадного тела для меня было исключительно удобно, а мне еще можно было и держаться за него за его голову. А потом добавила локтем в висок в обернувшуюся на меня голову, отпустив ее.
Живучесть у гада поразительная – отпрянув, он даже удержался и не рухнул - мышечный каркас спас его от смерти... Он даже попытался захватить меня в клинч, плавая, чтобы оклематься, но получил удар по ушам обоими руками, ибо выпустил мою руку...
Он ошибся, если думал, что клинч спасет его и не даст нанести удары – я в эти игры с боксом не играю, я слишком маленькая, а он почти втрое тяжелее. Потому, не играя в благородство, я снова пять раз повторила согнувшемуся и пытающемуся прижаться ко мне в клинче мужчине удар коленом в солнечное сплетение, вне всяких правил. А потом нанесла ему еще один открытый удар ногой в пах, и той же ногой слабо в коленную чашечку...
Все произошло почти мгновенно – третий напавший еще не опомнился, как все произошло. И я встретила его коротким ударом кулака поверх спины согнутого безжизненного тела бородатого, когда он ринулся на меня. Спокойно, отвлекшись на немного от уже готового бородатого.
Короткий удар моего кулака убивал, но на этот раз я сдержала силу, потому третьего напавшего только остановило... Ну, я имею в виду, что он сложился кучкой на месте.
И я осталась одна с бойцом в клинче. Он все еще держался, а два его несчастных соперника валялись коровьими неожиданностями по полу в разных местах.
Увидел бы нас отец в таком положении, в обнимку с громадным красивым молодцем, не знаю бы, что он про нас подумал. Объятие сие меня не радовало.
Я уже давно могла убить Вооргота, как называл его товарищ, еще вторым ударом во время его шока, но хладнокровное убийство гостей в собственном доме почему-то немного претило мне. Но я стала бить его коленом в одну точку, пока он не обмяк. И слишком низко наклонился, чтоб я, маленькая, наконец, сбила его ударом локтей сверху вниз в спину на пол...
Слишком он был высок, тяжел и мощен – ни одного грамма жира в этой прекрасной фигуре...
Но он удержался на четвереньках и все еще цеплялся за меня в отключке.
Поскольку я опасалась его, а просто убить как всегда было бы неосторожно, не узнав, кто он, я ограничила свою месть тем, что нанесла ему за секунду не менее пяти страшных ударов ногой махом верхом стопы в пах, слившихся в один сплошной щелчок. Ибо моего удара обычно не было видно.
Я не садистка, но не люблю дураков, которые не доканчивают дело, а потом сетуют на то, что с ними делают ожившие враги сообща – крутанув согнутого, я ударила его головой о стенку... И перехватила ему руки и ноги веревкой за спиной, пока он еще приходил в себя...
И только сейчас поняла, что бить надо было не его, а того первого, ибо это первый на меня напал. А у этого, бородатого, было нечто в глазах хорошее, он просто за компанию, но он не виноват, что он был тут самый сильный... И его следовало уничтожать в первую очередь... Бедняжка. Но это было от ума, а так мне было мерзко, и после боя не очень соображала. Слишком я ненавидела эту пакость, насильников, хоть они мне еще никогда ничего не сделали до того, как умирали. Один черт, хочешь или нет, если ты участвовал, просто смотрел и не предотвратил. За компанию бьют отчаянно.
Скрутила я его крепко, не вырваться, а потом с ходу сунула его голову в бочку с водой...
- Учись вежливости... - сквозь зубы зло сказала я, тыкая его в воду снова и снова, чтоб он захлебнулся, - сынок... Может это тебя научит вести себя, сволочь подлая и гадкая...
Меня передергивало от отвращения, ненависти и гадливости... Они мне ничего не сделали, но все равно. Я заступалась за всех женщин. Трое на одну. Нет, я просто никогда не научусь воспринимать человеком того, что не является рыцарем к женщине... Именно здесь выявляется подлец...
В углу хохотал валявшийся третий...
Связать остальных и выволочь в сад, было делом мгновения... Я просто выкинула их в окно на кучу листьев... Без жалости, как кучи... Они хрястнули, но это личное дело каждого. А потом вытащила, тяжело пыхтя, всех троих за ворота... Я прекрасно понимала, что даже если я убила первого, если его найдут за воротами, никаких проблем у меня не будет, ибо тогда им придется признать, что они делали, и в какой ситуации он был убит. А главное, что их победила девчонка... Да и вообще это скандал... Будут молчать как рыбы...
Бородатый – я уже видела, что он еще молод, в самом расцвете сил, просто недавно приехал и не брился, очнувшись, смотрел на меня виновато, почему-то искательно ища мои глаза и с какой-то смертной тоской вздрагивая от моего гадливого, брезгливого, невидящего взгляда...
Мне кажется, что он хотел бы сказать, что вовсе не хотел этого, это был другой, а он наоборот, защищал, но не решался. Боясь, что я не поверю и взгляну еще хуже... По-моему, мое поведение ввергло его в какой-то шок, точно мать, ударившая ребенка... Который понимает то ужасное, но никак не может объяснить, что он оказался в этой ситуации случайно, и все было не так... Иногда он с тоской смотрел на того первого, и лицо его сжималось от ярости, что его так подставили... И очень как-то смертно тосковал, и ему было очень больно за мой гнев – словно он принимал на себя из-за своей вины...
Не знаю, почему я так остро его понимала.
Но когда я вытащила их на улицу, мне не повезло – пристав как раз гнал кандальников. А в Англии законы строгие – преступников вешают на месте преступления, а если ты своровал больше шиллинга, то человека отправляют туда, где зимой жарко даже в трусах.
Так что мальчикам не повезло.
- Присоединяйте... - бросила приставу я.
- Что они сделали?
- Они на меня напали в моем собственном доме... - лихорадочно, все еще дрожа от ненависти и нервной лихорадки, честно ответила я, пытаясь незаметно поправить разорванную одежду.
- Я граф! – завопил пришедший в себя от этого связанный.
- Я герцог!
- Я...
Я мимоходом оправила на груди блузку, из-под которой блеснул мой громадный алмаз, который я очень любила, который я сама нашла в Африке, сама же с отцом разведывая месторождения. За долгую жизнь у меня выработались не просто знания и опыт, но и нюх, когда я просто чувствовала, что тут должно быть... Мама всегда меня посылала разведывать воду – еще японец научил это делать...
Алмаз был очень большой...
Лица "графов" стали белыми...
Пристав этого не заметил.
- Да они пьяные... - извиняюще сказал он. – Может вызвать вашего отца, чтобы они исправили все к вашей обоюдной выгоде и чести, леди?
И внимательно присмотрелся к ним.
- О! Это граф Люксембургский... Это герцог Джордж... А это... О! Это Вооргот!!! А вы хотите... - он хмуро начал оборачиваться ко мне. И тут его взгляд упал на мое лицо... - ...Казнить их? – быстро заискивающе предложил он, продолжив предложение и побледнев как полотно. Отчего-то лицо его вытянулось в ужасе... И он встал во фронт. Он взмолился: - Но они просто пьяные, ваше...
- Ну так пусть протрезвятся на галерах! - безжалостно оборвала его я.
Он со всех ног бросился исполнять приказ, кажется, боясь, чтоб я не передумала и не придумала чего-нибудь хуже. Я поморщилась. Я сама не любила себя в эти минуты той жесткой безжалостной степени властности, когда люди бросались исполнять приказание, не думая... Мама всегда говорила, что в такие минуты ей на меня смотреть страшно и хочется склониться до земли. Но это было необходимо ребенку, если она хотела управлять отрядом взрослых мужчин в бою или громадными поместьями...
Я проследила ледяным взглядом за посиневшими теперь, после бледности, лицами аристократов, и тяжело вздохнула. Что-то было странное в поведении их и пристава, чего я не понимала...
Но, понадеялась, что раньше чем через восемь лет они домой не вернутся... Незачем отцу неприятности... Надеюсь, когда они вернутся, им будет не до того, чтоб портить нам жизнь... После галер вряд ли их будут принимать всюду...
По дороге домой мне попался жабеныш, и я его грустно рассматривала – такой же грустный и одинокий, как я. А потом положила в карман – я сестре должна была кое-что и еще не расплатилась... Я так люблю, когда человек кричит от восторга, обнаружив у себя в одежде, как под рождество, неожиданный подарок...


Глава 11.


Вернувшись домой, я внимательно присмотрелась к лицу... Оно не было ни милым, ни красивым... Уродка! – вздохнула печально я. - Но почему-то в последние годы, когда я вытянулась, на меня стали обращать странное внимание... Даже сказать скандальное...
Пока я себя рассматривала в лицо и корчила зеркалу гримасы, поворачиваясь перед ним то туда, то сюда, мимо меня прошел юный джентльмен, которого я так неосмотрительно приняла за обезьянку...
Я посмотрела на него, сделав как леди книксен, но джентльмен, настоящий джентльмен, ни на что не реагирующий, меня не заметил. Он прошел мимо, как мимо стенки. Он шел в комнату Мари, и холодно не видел окружающих стенок.
Понятно, настоящие джентльмены не обращают на служанок никакого внимания.
Я с удивлением и с шоком поглядела на него, когда он поправил галстук, прежде чем постучаться. В модной полумаске денди, он был куда больше хвостатым, тем более что из заднего кармана торчал хвостик.
- Подумать только, до чего дошла дрессировка! – пожав плечами, ляпнула я.
Обезьянка стояла уже лицом к двери, и плечи ее дрогнули. Кусок кожи, видимый мне, стал медленно наливаться красным.
Но он был так похож в своей черной полумаске на обезьянку, что я против воли хихикнула. Клянусь!
- Говорить то ее научили, а вот правилам вежливости – увы... - печально констатировала я.
Обезьянка держалась изо всех сил, но тонкий лоск дрессировки уже слезал, и в ней начал проглядывать зверь. Сколько зверя ни корми... - вздохнула я. Она уже скалила зубы.
И тут я увидела блюдо с экзотичными фруктами, поднос, предусмотрительно захваченный с кухни.
- Банан хочешь? – ласково, чтобы не спугнуть, осторожно предложила я ей, осторожно взяв банан в руки и поднося к ее лицу.
Она оскалила зубы.
- Ну-ну, макакочка, это же фруктик... - ласково просюсюкала я. – А если сядешь на задницу, как тебя учили, получишь еще...
Видно я ошиблась в своих прогнозах. Зарычав и оскалив зубы, она кинулась на меня, явно норовя укусить, и еще махая кулаками.
- Тебя еще и боксу выдрессировали... - умилилась я, нырнув от его чудовищного удара, направленного мне в челюсть. – Да тебе цены нет, хочь в цирк устрою?
Я говорила только для того единственно, чтобы ее успокоить, ибо понимала, что слов она не понимает – рычит, брызгает слюной, пытается достать кулаками...
Наконец, это мне надоело. И я, связав и перекрутив приемом его руки, когда он в очередной раз вложил в удар всю силу и пролетел мимо, просто заломала и уложила, раскрутив его через давление на локоть и простой перехват руки у основания, обезьянку на пол лицом вниз...
Она стонала, ибо брякнула я ее безжалостно...
- Ты не переживай... - бормотала себе под нос я, успокаивающе и посыпая ее волосы пеплом... - Я же понимаю, что ты животное, а не человек, и потому не обижаюсь, что ты напало на леди... Глупо обижаться на осла, правда?
С этими словами я терпеливо выжимала ему фрукты на лицо и шевелюру, посыпая пеплом и мукой...
Чтобы обезьянка не гневалась, я ей совала ей в рот дольку апельсина, но она только пыталась укусить дающую руку, что-то угрожая с полным ртом и пытаясь плеваться.
- Ах, ты же насекомыми питаешься... - озарило меня.
С этими словами я поймала громадного паука, в страхе спрятавшегося от швабр под шкафом, которого заметила в углу снизу, сидя на обезьянке...
Увидев, как я взяла паука двумя пальцами сверху, обезьянка побелела и даже трепыхаться прекратила.
- Не волнуйся, не волнуйся, я тебе его дам... - успокоила я ее, - ты ее обязательно получишь, я не отберу такую вкуснятину. Я так и поняла, что ты этим питаешься... - ласково уговаривала я ее, стараясь успокоить дрожь аппетита, которая пробила обезьянку.
Лечить животных мне было не впервой, и даже обезьян, и я, ловко ударив ее по затылку, мгновенно сунула паука ей в рот. Каждый опытный африканский знахарь знает, как сделать так, чтобы скотина проглотила лекарство. Тут надо просто стукнуть вот тут.
- Вот так! – довольно сказала я, заметив, что та странно задергалась. – Вкуусно, миленькая?
Обезьяна что-то стонала, рычала, дергалась от дрожи...
- Я!
- Я!
- Еще хочешь? – догадалась я. И вдруг вспомнила про жабеныша.
Секунда, и он перекочевал ему в рот.
- Французский деликатес! – с удовольствием пояснила ему я. Тут главное знать, как ударить, чтоб несчастное животное проглотило пилюлю. А я ветеринар хороший...
Он лишь немного подержал его во рту, и мгновенно проглотил живого, прыгавшего во рту жабеныша...
- Надо же прожевать было, куда ты давишься... - укоризненно сказала я. – Вот, заешь веточкой, я же знаю, вы едите молодые побеги...
Тут я вспомнила, что обезьянка все-таки стукнула в дверь, потому что ее открыли изнутри. И, мгновенно вскочив, с криком, - леди Мари, к вам гость, - втолкнула упирающуюся заломанную обезьянку в дверь, закрыв ее за ней, чтоб она не удрала... А то, что она была разрисована липкими разноцветными фруктами и овощами, и даже посыпана пеплом и мукой, и перьями из маленькой подушечки, так это ж я любя, чтоб животный запах перебить, ибо от нее все еще немного пахло тухлыми яйцами...
Краем глаза я заметила, что в комнате не только Мари, но и целая куча изысканных леди...
Оттуда раздался дикий вой.
Я им сюрприз сделала – довольно подумала я. В мою обязанность входило развлекать гостей.
Кого-то рвало...
- Жабенышем отравился... - сострадательно покачала головой я, слушая, как кто-то кричал, дрался и ругался всеми матерными словами мира в присутствии дам. Они ж отрава, ведьмы кушают для транса.
- Забавно, - подумала я, слушая издалека и уходя окружными путями наверх, и продолжая там командовать, как ни в чем не бывало, ибо только что вышла. - Но наш попугай все-таки лучше...
Никто и не заметил моего отсутствия, мама была слишком поглощена развешиванием картин, остальные еще не знают, что я бываю в разных точках дома очень быстро и неожиданно. Мгновенно здесь, а уже там, ровно через три секунды – это хорошая тренировка. И позволяет держать слуг в состоянии работы, ибо никто никогда не знает, где ты, и когда появишься, и просто привыкают всегда работать. Постоянный контроль – великое дело. Я однажды приказала ректору одного из своих университетов ежедневно всегда приходить хотя бы на одну лекцию своих преподавателей, но так, чтоб никто не знал, к кому и когда он придет. Обязательно выслушивание одной из лекций в день, и ему это полезно. Сидеть, записывать замечания, думать, как улучшить, изучать литературу и опыт преподавания. Ибо мне не понравилось, как преподаватели там относятся к подготовке лекций, и как их читают. Через пол года там все было в ажуре. Ректор методично приходил на лекции по своему выбору, всего на одну, слушал, оценивал, делал замечания. Никто не знал, к кому и когда он придет, потому все готовились постоянно, и качество лекций возросло. Отлынивать стало просто невозможно.
Никто и никогда не знал, где я появлюсь, и что я буду делать, потому в моих поместьях всегда был полный порядок – никто не мог быть уверенным, что я не появляюсь там инкогнито и незаметно, прикинувшись кем-то и так же неслышно и незаметно скрывшись. Управляющие это слишком хорошо знали, когда я, хохоча, появлялась перед ними, как и то, что я пользуюсь дополнительными источниками, присылавшими мне информацию о моих делах. Всегда все контролируй, отдав приказ, жестко проконтролируй исполнение каждого приказа и сама прослеживай за его исполнением – учил меня японец...
На то, чтоб сделать такие добрые дела, когда я помогла найти дорогу аристократам, накормила обезьянку, много времени не ушло. Все произошло почти мгновенно.
Впрочем, занятая благоустройством и изменением комнат, я быстро выкинула жабеныша из головы. Ну, сделала людям сюрприз, доброе дело, так чего с этим лезть и гордиться? Добро должно быть бескорыстным! Пусть правая рука не знает, что делает левая... Тем более, что все были уверены, что я никуда не уходила...
Даже мама, которая до моего ухода рассматривала уже сделанные мной комнаты...
Я сама занялась другой комнатой, отдавая приказы дворецкому, который суетился тут же, помогая мне с двумя другими сам...
Занятая изменением, я и не заметила, как мама обхватила меня сзади, прижав к себе.
Я радостно замурлыкала, откидываясь ей на руки. И потерлась лицом о ее руки.
- Никогда не могла представить, как несколькими штрихами можно так изменить комнату, чтобы она словно засветилась и стала древним шедевром... - обнимая меня, вздохнув, прижала меня к себе, сзади мама, с шумом вдыхая мой запах волос. – И сколько раз это вижу, Лу, всегда что-то внутри дрогнет, и ужасно завидую... А твои волосы так хорошо пахнут...
- Матиола, мам... - счастливо мурлыкая, улыбаясь, сказала я.
- Будут еще требования, мэм? – низко поклонившись, спросил меня дворецкий.
- Да... - я дала указания, не вылазя из объятий мамы и нежась в них. Поскольку я почти все время была с отцом, мне так мало доставалось маминой нежности, и это было несправедливо.
- Вы уже познакомились с моей Лу, Джексон? – гордо спросила мама, явно восхищаясь мной и тем, что я ее дочь.
- Да, ваша светлость... - дворецкий поклонился. – Прошу прощения, что не сумел сразу распознать, кто она, - с досадой сказал он, - хотя уж я мог это понять, заметив у нее телохранителей и поведение с Мари. Она всем закрутила голову, вертясь всюду, как юла, и добившись, чтобы ее все слуги полюбили. А ведь я видел и то, что ей почти сразу начали повиноваться горничные и младшие слуги непонятно почему и как. И так, как они никогда для меня не бегали, хоть это было просто невозможно для такой юной горничной и вертихвостки... - он тяжело вздохнул. – Никогда и представить не мог такого точного, мгновенного и профессионального решения проблем...
Он явно завидовал моему опыту. Я сказала что-то, и он побежал выполнять мое пожелание.
И тут снизу раздался дикий крик какой-то дамы:
- Спасите! Джекки отравился! Его рвет, бедняга почернел и весь побелел, кровь проступила сквозь сюртук и она желтая! И он к тому же свихнулся, почернел весь, называет меня сволочью!!!
- Клизму, клизму поставьте! – уже на бегу закричала мама.
- Да ставим, а он отбивается! – донесся снизу жалобный голос нескольких дам.
- К черту сентиментальность, жизнь дороже... - на ходу жестко прокричала мама, привыкшая лечить нас от ран. – Держите его вместе, бог с ним, втыкайте!
Снизу раздался дикий вой, потрясший джунгли.
Я поежилась. Дрожь до кожи пробирает. Я даже пошла выше. Хоть мое алиби засвидетельствовано мамой и дворецким, и я на всякий случай, вталкивая в дверь, шепнула обезьяне, что если он проговорится, что его девчонка в боксе побила и наставила ему фингалов, так его же куры засмеют в Итоне, я постараюсь, но, все равно, на душе было неспокойно. Как там жабеныш? В желудке? Темно ему бедненькому и живому? Такой маленький?
Но тут крик внизу прекратился, зато настала мертвая тишина.
А потом кто-то сбежал вверх по ступеням, отчего я заработала еще увлечённее, да еще и насвистывая, ибо не чувствовала за собой вины – алиби крепкое...
Дверь открылась и в нее вбежала разъяренная Мари с подносом в руках, но котором лежал французский деликатес, но уже какой-то увялый.
- Что это такое!?! – свистящим шепотом спросила сестра меня, медленно по маленькому шажку приближаясь ко мне и зачем-то показывая жабеныша, лежащего в тесную обнимку с почти таким же по размеру крохотным паучком, лежащим в таком же неаппетитном окружении. И сквозь зубы выдохнула:
– Скажи мне, что это!?!!
- Бээээ... - ответила, вырвав, я.
Но сестра была беспощадна.
- Отвечай!!! – рявкнула она.
- Ой, он такой маленький и такой милый! – радостно ответила я, разглядев жабеныша внимательно.
- Бэээ... - сказала сестра.
- Только у меня такое впечатление, что его уже ели... - продолжала разглядывать и рассуждать я.
- Бээээээ... - сестру трясло, и она тщетно пыталась сдержаться, держа рукой горло, отставив поднос к черту.
- Ой, это французский деликатес! – наконец догадалась я, что она хотела от меня услышать, поднимая за ножку платочком жабеныша прямо ей под нос...
- Бэээээээээээээ!!!!! – сестра кинулась прочь к туалету, не в силах сдержать рвоту и не вырвать прямо тут.
- Ты хочешь, чтоб я приготовила тебе его еще раз? – вслед ей встревожено кричала ей я, бежа за ней и жалобно пытаясь выяснить. – Вместе с паучком? А это желтенькое добавлять?
Мари забаррикадировалась в туалете и издавала непрерывные странные звуки рвоты, непрерывно блевая и освобождая полностью свой желудок от роскошного обеда, на котором меня, к сожалению не было. Как я не говорила ей, что бояться нечего, что они свеженькие, еще шевелятся, и она может, конечно, съесть их еще раз вместе с желтым холодцом, оно еще тепленькое...
Наконец, за дверью началась истерика, кто-то начал бить все зеркала, и истерически кидать всем в дверь где я стояла, сквозь истерические слезы грозя меня убить, если дотянется.
Я недоуменно и обиженно пожала плечами и пошла прочь. Не ценят в этом доме мою доброту и заботу. Ну не ценят! Я выкинула жабеныша на волю, выпустив его из окна... Четвертого этажа... Вместе с содержимым подноса. Я добренькая и заботливая...
Снизу раздался крик.
Я в ужасе глянула. И в ужасе закрыла глаза. Я опять попала. И той же обезьянке и опять на лысину. О Боже, мне теперь никто не поверит, что это случайно... - в шоке подумала я.
От вида жабеныша с дружком паучком, который был, правда, чуть больше по размеру, с тем, внизу, случилась истерика.
Он бегал, прыгал, выл, кричал, а потом стал исполнять боевой танец племени чумбукту, как я поняла. Не точно, но очень близко, недаром они так похожи с обезьянами. А потом, воя, начал вышибать камнями все окна в громадном дворце одно за другим, грязно ругаясь при этом, ибо не мог найти, наверно, нужное, ибо оно было уже закрыто.
Обстоятельный мальчик! – с уважением подумала я, слыша очередной звон стекла, звучавший с удивительной методичностью. Я стояла себе, крепко прижавшись к стеночке с другой стороны, чтоб меня видно не было, и плакала... От горя, естественно... Чокнулся парнишка, зато какой тщательный мальчик... С каждым очередным звоном меня скручивало... От горя, от горя...
Дворецкий бегал перед домом туда и сюда, не соображая, что ему делать и как прекратить эти разрушения. В окнах суетились слуги. А дворецкий сходил с ума, бегая, от отчаянья уговаривая мальчика кидать не по окнам, а в него, так веселей будет... Ведь окна не могут уворачиваться, это неинтересно...
- Окошки, окошечки неподвижны ведь, дружок! – кричал он жалобно. – Я толстенький, живенький, интересный. Кидай в меня, мальчик!
Слуги все прильнули к окнам и не пропускали ни слова из такого зрелища.
- Вяжите, вяжите ребеночка, он сошел с ума, не допустите самоубийства! – истерически кричала с окна третьего этажа мама. – Он не в себе, возомнил себя журавленочком, и ходит и клюет клювиком всяких тараканов и жабок! Не подозревая даже, что они обладают галлюциногенным свойством, как паучки и кожа жабочек...
- А может он участвовал в колдовстве и сам их съел, ведь эта мразь это ест на шабашах! – мрачно цедил появившийся в окне отец, наблюдая за разрушением его дворца... - Нажрался, нанюхался, а теперь балдеть приехал... Вы только посмотрите на него, он же явно участвовал в шабаше...
Внизу выли и пытались его попасть.
Потом, увидев громадных слуг, джентльмен, все еще храня черный ужасающий вид, кинулся к пруду.
- Держите, держите его! – вдруг закричала мама, поняв, что он услышал там кваканье. – Не давайте ему больше есть жаб!
Два дворника крепко схватили его за руки, хотя он корчился, плакал и ругался. Вид его, в перьях, черных, белый и красный, и корчившийся на вытянутых руках, являл собой удивительное зрелище...
- Да вы что, сдурели, меня ими накормили! – завопил он.
- Кто дал ему жаб? - в полной тишине сурово спросила мама. – Кто поднес ему это блюдо?
Слуги молчали.
- Французский повар может? – неуверенно сказал кто-то. – Он мог подумать, что это деликатес...
- А потом начать размазывать фрукты по себе, ибо перестал соображать... - согласилась мама, ибо последующее поведение мальца, вывалянного в перьях и липком соке, было подозрительным.
- Но все равно, как вы осмелились явиться в мой дом в таком виде?! – строго спросила мама, наконец, обратив внимание на его вид.
- Да тот, кто меня накормил, тот и привел меня в такой вид!!! – в ярости завопил лживый мальчик.
Все замерли.
- На вас напали разбойники? – встревожился отец. – Здесь рядом тюрьма...
- Бандиты! – рявкнул этот Джекки. – Они меня пытали! – и он заплакал от унижения.
- Мы немедленно пошлем телохранителей и за приставом!
- Где вы их видели? – встревожился отец.
Грязный мальчик разводил руками.
- Где они были? – жестко спросил он, вынимая пистолет.
- Там! – ужасная ябеда обезьяны ткнула в направлении дома.
Все замолчали.
- Вы можете их узнать? – строго сказала мама. Она уже начала подумывать, что он специально сюда приехал в таком виде, чтобы поставить их в неловкое положение, ведь я никуда не уходила...
- На меня нап-пали перед дверью Мари!
- Вы можете их узнать? – повторила, встревожившись, мама. (Я бы тоже встревожилась – а вдруг действительно узнает!) – Здесь они есть?
Я на мгновение вызывающе появилась в окне, деловито написав пальцем на пыльном стекле слюной "Итон".
- Н-не... - человек замолчал, потрусив головой.
Поскольку в моей невиновности мама была уверена, то совершенно не была уверена в невиновности слуг. Зная, что меня по настоящему любят, она подозревала, что если тот меня чем-то обидел, то слуги сами могли пошутить с ним, невзирая на лица... Такое уже бывало в других поместьях. И там все окружающие и приезжие относились ко мне весьма внимательно...
Я благоразумно ушла прочь...
Но все равно слышала невнятное бормотание обезьянки и обрывки разговора.
- ...Может, это был китаец? – пыталась выяснить мама. – Сильный, мощный мужчина?
- Ммм...
- Индеец?
- Ммм...
- Почему же вы не сопротивлялись, не бились, не кричали, не пустили в ход свою шпагу и кулаки? – удивленно спрашивала мама, у которой обе дочери пускали в ход и то и другое иногда весьма охотно.
- Ммммммм!
Мы много путешествовали, мама и Мари часто приезжали к нам с отцом в другие страны, потому им вовсе не хотелось быть невинными жертвами, если нападут разбойники. Что было очень вероятно при нашем образе жизни. Потому Мари всегда тренировалась вместе со мной у китайца с самого детства, когда приезжала к нам... Не то, чтобы она была настоящим бойцом, но для драки с ее характером хватало... Все-таки я - заразная вещь!
Я пока украшала и изменяла комнаты, напевая... И слушая в открытое окно обрывки... Юноша сопротивлялся как мог. Но из него все-таки вытянули, что напавший был: "громадным", "чудовищным", "с громадной бородой и усами", ибо кто-то вспомнил, что видел бородатого и похожего на бандита в доме, и все решили, что это он. И невоспитанный мальчик против воли кивнул, подправив еще портрет, чтоб можно было узнать в нем недавно сбежавшего из психушки заросшего преступника, из рук которого он вырвался... Тот дрался, ругался, владел боксом и приемами, как узнали у обезьянки – в общем, был настоящий мужчина...
Я еще напевала, когда в мою комнату вошел отец.
Вначале он посмотрел мне в глаза.
- Святая невинность... - с тоской сказал он. – Если б не борода, я б сказал, что это он твой портрет нарисовал...
- А в зеркало смотрели? – деликатно осведомилась я.
- Они разбиты... - буркнул тот. – В общем, подымайся, и, пока мы будем с Джекки мыться в бане, обыщи дом и поместье и всю округу, а бородатого, этого маньяка, мне найди... Делай что хочешь, но чтоб обидчик Джекки, бородатый, был наказан.
- И что с ним делать? – меланхолично размышляла, примеривая в воображении к своему лицу бороду и размышляя, не мазохистка ли я.
- Можешь на свое усмотрение... Но чтоб его тут не было... Меня этот псих тревожит – он побил и зеркала! Может, он хотел отомстить прежнему владельцу? Или уволенные слуги подослали?
Я согласно и мудро кивала. Умная речь!
- В общем, умри, но гада найди!
- Вам важны сроки, граф? – церемонно спросила я. Отец замахнулся на меня рукой. Я отскочила и ввизгнула.
- Главное поймай... - махнул рукой граф. – Лишь бы Джекки успокоился... Пол часа туда, пол часа сюда роли не играют...
- Слушаюсь! – отрапортовала я. Смиренно важно думая, что ни отцу, ни приставу сроки не важны, и пол часа туда, пол часа сюда, когда я сдала бородатого приставу, роли не играют... Вряд ли он даже вспомнит время потом... А отец сам будет расхлебывать – по крайней мере, предлог у меня есть...
- Отправляйся париться и ни о чем не беспокойся! – сладко сказала я. – Главное, чтоб ты не мельтешил под ногами... Когда выйдешь, клянусь, задание будет выполнено, а бородатый – наказан! – абсолютно честно и с абсолютно чистой совестью пообещала я.
- Ну, смотри... - сказал отец и успокоился. Он знал, что я никогда не даю обещаний, которые не выполняю, предпочитая отделываться словом возможно, но если сказала – всегда делала.
Он, правда, не знал, что совесть у меня девственно чиста, ибо я уже сделала.


Глава 12.


В общем, они пошли мыть обезьянку, а я целый час с китайцами веселилась, обыскивая дом... Самое смешное, что мы нашли тайную комнату с дорогими картинами, среди которых был спорный Рафаэль и малоизвестный Караваджо, отличавшийся удивительной плодовитостью... Очевидно, владелец сделал себе маленький музей и прятал их тут, в комнате, куда нельзя было попасть ворам, считая "Леду с лебедем", раннюю копию Джоконды, сделанную скорей всего кем-то из учеников и кусок картона Микеланджело "Битвы при Ангиари" настоящими... Но жемчужиной собрания были четыре картины Боттичелли с его известной утонченной моделью, из которых я узнала один подлинник и три авторских же варианта известных картин с его Афродитой из пены, сидящих после близости и прочих... Это была рука автора, хоть три из них явно копии со своих же картин с небольшими разночтениями той же обнаженной или полуобнаженной модели... Также здесь была скульптура под Праксителя и много листов рукописей того же Леонардо, которые (листы) скорей всего были подлинными... Все-таки после смерти Леонардо их осталось около двадцати тысяч листов... Причем, как я сообразила, многие картины других мастеров были ворованными, ибо я знала, что или они есть в коллекциях других, или их украли...
Но менее знаменитые художники, хоть и не менее прекрасные, были подлинные...
Хоть количество нарисованных голых баб поражало – мне кажется, именно в этом и состояла особенность данного гм... собрания... Я очень веселилась, пока китайцы соображали, что к чему и не выперли меня оттуда. Обнаженная натура великих художников здесь была представлена в чудовищном количестве, хоть и не все были подлинники... Часто это были, как я видела, а я могла по своей наблюдательности считаться профессионалом, авторские копии...
То есть это была коллекция утонченных женских обликов и обнаженных женских тел...
Удивительно мерзкие бабы, эти Венеры, Данаи, Юдифи, Афродиты и бесчисленные просто бесстыдные голые бабы... Я по сравнению с ними никто. Впрочем, как писал один из русских, "всюду девки голые, но, поскольку для красоты писаны, то смотреть не совестно..." Если женщины и не голые, то тут были в основном прекрасные женские лица... Что для девочки с лицом лошади, некрасивой и уродливой, то есть меня, вы понимаете, было противно и обидно...
Я еще не сказала, что большинство картин было совершенно неприличными. Особенно неизвестные художники по углам.
Очевидно, хозяин умер, не сообщив об этом наследникам... А может, не хотел смущать их... Еще бы, такое увлечение... Уважая волю покойного, я тоже не стала им об этом сообщать...
Пока... Дальше видно будет – все зависит, подлинники ли это... Надо сказать, я очень ценю живопись и красоту, японец и китаец вбили в меня эту чуткость наравне с реакцией...
Одна из особенностей эстета, - это умение воспроизвести картину в уме... Только когда она у тебя со всеми красками перед закрытыми глазами, причем навсегда, только тогда ты можешь ощутить подлинное наслаждение красками... Я до сих пор помню, какое ощущение покоя и чистоты вызвало у меня однажды в полусне видение очаровательной вазы из прозрачного мягко желто-салатового фарфора... Мало кто понимает, что эти краски, когда они у тебя в уме, в воображении, вызывают неизвестные тебе самому ранее чувства и ощущения откуда-то из глубины... Симфония чувств... На самом деле – твоя внутренняя галерея картин в воображении – удивительное собрание оттенков чувств, которые ты очувствуешь, начиная словно переживать сердцем эти краски... Впрочем, первое правило эстета – картина живет чувствами и начинает звучать чувствами только тогда, когда ты можешь перенести ее в воображение и видеть со всеми нюансами вне ее... Это мало кто знает, как и то, что удовольствие от такого "поедания" картин для меня не отвлеченность, и не эстетизм, а реальное трепетное наслаждение, наслаждение каждым переходом оттенков красок, наслаждение такое же прекрасное и реальное, какое дает иногда музыка...
Обнаружить тайный зал можно было, лишь сосчитав окна внутри и снаружи, и пометив каждое окно... Мы с китайцами обнаружили эту комнату только потому, что собаку на этих тайных восточных комнатах съели... Нас бы давно бы уже убили, если б я с первого раза не вычленяла эти тайники, ибо ведь именно их содержимое мне чаще всего было поручено найти и изъять...
Я приказала своим китайцам молчать и искать не придурка бородатого, а другие залы... Я чувствовала, что в таком дворце должны еще быть тайные комнаты...
А сама пошла на улицу, приказав китайцу и индейцу появляться в окнах по очереди, отмахивая мне, какая это комната... Так можно было легко вычислить лишнее окно...
Я все думала, кто же оставил эту гнусную похабень в той комнате. Там были куда худшие картинки, чем Рафаэль. Отца хватил бы удар, если б он это увидел в своем доме, а мама, наверно, меняла бы цвета каждую секунду и метала молнии.
Пока я себе стояла и глазела, считая окна и отмашку китайца и индейца, благо я уже все комнаты обошла и запомнила, и держала в голове все расположение и количество окон, из бани вдруг вышла обезьянка. Роскошно одетая, чистая, причесанная – ее отмывали спиртом...
Чтобы не вызывать у нее недобрых мыслей, я стала на бревне, пересекавшем заросший неглубокий пруд, который может когда-то и был бассейном с каменным дном, но сейчас являл собой настоящее болото жидкой грязи, превращенное слугами в свалку и отстойник. Грязь была густая, будто в лечебницах или топях...
Став посередине на бревне, я меланхолично наблюдала за китайцем и индейцем, отмечавшим последовательно каждое окно, по которым я отмечала комнаты и соединяла внешние окна с внутренним планом, который я сделала изнутри. И, словно нехотя, сравнивала в уме размеры комнат и расположение окон с их внешним расположением, чтобы найти темные глухие комнатки без окон... Их очень любили делать в старых замках, ибо, заблокировав их изнутри, в этих тайных комнатах можно было отсидеться даже при захвате замка врагами, или при необходимости скрываться от закона или короля...
Они были во многих домах.
Как эта тайная часовня коллекционера с настоящими сокровищами, о которой не знали даже слуги... Ибо вход туда вел из закрывающихся покоев и дважды перекрытого личного кабинета бывшего графа, куда никто вообще без спроса проникнуть не мог, так же как и заподозрить, что он не работает, а куда-то ушел...
Краем глаза я наблюдала, как обезьяна приближается ко мне ленивой походкой вперевалочку... Я же обезьян в упор не замечаю... Шовинистка такая...
Обезьяна стояла и смотрела...
Я же ее и в упор не видела, занятая делом... Смотрела сквозь нее, будто это пустое место...
Она начала чувствовать себя неуютно.
- Эй! – она стала делать какие-то гримасы и знаки, пытаясь привлечь мое внимание и выцыганить бананы, как я сообразила.
- Кыш, плешивая! – презрительно сказала я, на мгновение бросив равнодушный взгляд на животное, которое прошло как-то мимо меня не поклонившись и не поздоровавшись. – Брысь, макака!
Я лениво бросила в нее огрызок, чтобы прогнать прочь привязчивую шавку, и попала точно ей в рот, который открылся от удивления и такого обращения...
- Ррррр... - зарычал аристократ.
- Пошла вон! Уходи! – пыталась я вспомнить команды для собак, автоматически отмахиваясь, занятая в уме замком. – Фу!
Нет, не надо было мне дразнить мирное животное. Взяв в руки деревянный сук, оно, замахнувшись, хищно приближалось к дереву над этим прудом.
Инстинкты взяли верх над дрессурой. Бешеная обезьяна подбиралась ко мне по стволу дереву.
- Под тобой настоящая топь! – отступая, нервно предупредила я. – Упадешь – уже никто не спасет! Затягивает только так, не вытянуть... Единственное спасение – удержаться на поверхности... А затянет ноги, - будет как в колодце, даже конем не вытащишь – уже двадцать семь человек утонуло... И вообще сюда не идти...
Но обезьяна неуклонно шла, занося для удара сук...
Она не понимала человеческих слов.
Заходи, заходи на середину болота...
Я отступала, пробуя уговорить ее... Она уже достигла середины, а я все отступала, испуганно пятясь, заикаясь и робко подымая руки в тщетном жесте защиты.
Обезьяна злорадно оскалилась. Она тешилась моим страхом.
Когда она дошла до середины, а я уже на другой конец, я просто, нагнувшись, вдруг резко качнула бревно, поворачивая его.
Лицо обезьянки исказилось от ужаса.
Бедняжка уже давно из джунглей, забыла все – сострадательно подумала я, видя, как она пытается тщетно удержаться на подвижном бревне. Лицо ее было белым.
Я крутанула бревно кругом. А может, и выросла в городе то – подумала я. Ведь она не удержалась, бедняжечка, когда зашатался этот некрепкий столб... И рухнула в грязь, ударившись еще о бревно, соскользнув с него...
- Помогите, помогите! – закричала обезьянка, яростно бья руками и ногами по жидкой грязи, пытаясь удержаться на ее поверхности. – Помогите, помогиииите!!!!
В голосе животного чувствовался настоящий ужас.
Постояв минуту, я все же подошла на середину бревна, глядя, как силы несчастной изнемогают.
- Помоги! – хрипела она и смотрела так по собачьему. – Все отдам! Женюсь!
Из окон высовывались люди, не в силах понять, что случилось. И смотрели потом в потрясении, не в силах сообразить, что происходит.
- Спаси! Клянусь, одарю, женюсь, принцессой станешь, слово принца... - затравлено булькал он.
Я села на корточки прямо над ним, и, поправив платье, тихо плакала от горя. Глубина всего бассейна до каменного выложенного дна была ровно пол метра. Проверено.
В окне трясся китаец, а рядом рыдал индеец, вместо того, чтоб заниматься делом.
Я уловила отчаянный последний взгляд умирающей обезьянки.
- А ногой задеть дно не пробовал? – с любопытством спросила я.
Она застонала от ужаса и пошла на дно. Но, поскольку это расстояние было всего пятьдесят сантиметров, то быстро достигла его ногой и достала рукой.
И в удивлении поднялась. Грязь доставала ей до колен. Минуту она стояла, глядя на стонущую от смеха меня и рыдающих людей в окнах.
А потом зло плюнула в мою сторону, развернувшись, в изнеможении побрела к берегу, разгоняя грязь, которая так и не достигла ей выше колена, прочь из пруда.
Закрыв лицо, я тряслась на бревнышке, и рыдала громадными слезами...
- Ну и грязнуля... - сквозь слезы хихикнула ей вслед я. – Только выпустили, сразу грязь нашла...
- Что Джекки там делал!? – подбежала ко мне в шоке мама.
- Грязевые ванны принимал... - равнодушно ответила я. – Я ему сказала, что они лечат от всего, у нас тут грязь берут...
- Но ведь это свалка и помойка! – истерически воскликнула мама.
- Но он то этого не знает! – резонно заметила я.
Мама бросилась вслед ему в баню, куда обезьяна быстро направилась снова, но, по счастью, быстро уразумела, что сейчас и в мужской бане это не лучший вариант успокоений и извинений...
Мари тихо рыдала в окне на первом этаже...

Дворецкий хмуро глядел на меня. Я спокойно поглядела на него. Он не мог понять моего спокойствия. А оно коренилось внутри от достоинства духа. Я могла играть кого угодно, но на самом деле внутри была, как титановый рельс, который ничем и никогда не согнуть – абсолютно незыблема в своем абсолютном бескорыстии, чистоте, абсолютной чести и честности, в которой я жила и о которой думала. Для меня было просто немыслимо совершить что-то бесчестное или бессовестное, ибо честь и совесть и была я сама, основа моего я, всей моей жизни. Если я жертвовала собой и жила на войне, так только для блага всех и Родины в первую очередь. Правда, в понятие Родина входил и Китай, и Япония, и Америка, и даже Россия, где мы прожили так долго... И вообще весь мир, которому бы не мешало стать немного лучше... И я не могла бы сражаться и выжить, не имея этого ведущего стержня, который, на самом деле, ощущался окружающими, как бы я ни дурачилась иногда. Честь, честь, честь, из чести рождалась чистота и абсолютная честность... Хотя война и размыла некоторые границы допустимого, но и приучила меня к абсолютной целесообразности и пониманию чести и честности по внутреннему смыслу явления.
Постоянная война, бесчисленные военные конфликты мира, в которые бросало нас с отцом, научили оценивать нас людей не по титулам или богатству, а по величию, накоплениям или потенциалу духа, мощи и красоте индивидуальности, по ее умениям, высоте и мастерству... Точно так же она научила помогать людям по существу, а не так, как обычно делают "добрые" люди, давая деньги на выпивку. Быть добрым по настоящему, хоть это иногда и жестоко для них, любить людей по настоящему, хоть для этого их приходится ударить... Когда приходится оценивать интересы всех и находить наиболее оптимальный вариант без сантиментов к плесени, злу, просто потерявшим человеческий облик людям, которые из цинизма или душевной слабости начинают творить зло...
Настоящий воин не может быть циником – он должен сражаться для чего-то, иначе он погибнет при первых же чудовищных испытаниях. Представление сильных людей без внутреннего стержня чести – это обычно обман недобросовестных, или, хуже всего, аморальных и бесчестных писателей – в реальной ситуации бесчестные обычно предают или сдают напарников в самый критический момент, убегая с поля боя, ломаясь, просто предавая и оставляя их, и все. Бандиты редко по настоящему хорошие воины. Ибо, даже не
смотря на хорошую подготовку, - куда выше, чем у обывателей, - у них нет внутренней опоры, чтобы побеждать, а страх или корысть или даже кураж слишком хрупкая опора среди безумия и тяжести настоящих боев... По крайней мере, на моем опыте все такие люди заканчивали предательством подчиненных или соратников, если их ставили в действительно трудное положение, когда и надо проявить всю выдержку и находчивость, когда небо без надежды и нет ничего, на что можно было бы опереться, когда якобы враг превозмогает и побеждает без всякой надежды, ибо настоящий бой предполагает прежде самопожертвование для других. Я столько раз видела, как в начале войны при внезапном нападении и в минуты растерянности и полного разгрома, они сдавали армии и сдавались сами, чтоб хоть ничтожно им доверять, а ведь их страны потом собирались с силами, останавливали, казалось, безнадежного врага и побеждали... Но те уже предали, оправдываясь тем, что думали, что все равно враг победит, и было только разумно сдаться.
Китаец столько раз говорил мне, что они себя считают самыми умными, ибо они будто бы опираются на обстоятельства. Но у них нет самого главного – опоры внутри себя, чтобы повернуть обстоятельства или опираться только на себя, когда все внешние обстоятельства безнадежны и там не на что опереться. И есть только единственная опора внутри тебя, ты сам, чтобы начать опираться на себя и поворачивать эти обстоятельства. А вот этой внутренней опоры, которая позволяет побеждать всегда, лишь временно отступая, чтобы победить, у них и нет...
Впрочем, философские раздумья, пока китаец все еще мелькал в этажах, были прерваны появлением папá из бани. Который хмуро приближался ко мне. А за его спиной в самой бане все еще маячила обезьяна, закутанная в простыню.
- Ну? – мрачно спросил отец. – Нашли?
Ну, сейчас ты получишь по полной программе, - злорадно подумала я.
- Как продвигается выполнение поручения? – строго, напустив суровый командирский вид, спрашивал отец, являя пример безжалостного домашнего тирана. - Нашли этого бородатого маньяка? Наш гость требует, чтобы его нашли и наказали!
Из-за его спины я уловила злорадный взгляд обезьянки, и поняла, что он то прекрасно знает, что никакого бородатого не было и радуется, сволочь, тому, что загнал меня хоть в такую ловушку! Он надеялся, что мне попадет, ибо кого-то подставил, кого не было.
Ну, получай! – подумала я.
- Нашли? – удивленно переспросил отец.
- Так точно! – дурачась, отрапортовала я.
И увидела, как злорадство начало уходить из лица животного, сменяясь странным выражением.
– Еле взяли! – вздохнула я.
Лицо того изменилось на зеленое.
- Сопротивлялся! – добавила я. И стала описывать ему бородатого воина-аристократа, с удивлением глядя, как с каждым словом, с каждой чертой описания лица, лицо у обезьянки вытягивается и белеет. Неужели он думал, что мы его не поймаем? Или он знаком с тем, кого подставил?
- Такая сволочь! – посетовала я. – Боец экстра класса! Пришлось намучиться, пока его "убила" и взяла двух его товарищей...
Обезьянка в ужасе раскрыла рот и закрыла лицо рукой. И губы, и руки у нее дрожали.
- Это же мой бр... - в ужасе начала бормотать она.
Она явно была знакома с мерзавцем.
- И что ты с ними сделала? – меланхолично спросил папá, не видя, что происходит сзади, и уже успокаиваясь. Поручение выполнено.
- Сдала приставу, он гнал мимо кандальников на галеры... - равнодушно ответила я, увидев, как вытянулись глаза замершей в простыне обезьянки. – Надеюсь, что их уже казнили, хоть я и отправила их просто на галеры... Все от вашего имени... Хоть схваченный все бормотал какую-то чушь, мол я Вооргот, я Вооргот...
Обезьянка с диким криком, оборвавшимся на ноте Вооргот, сорвалась с места, и, в чем была, то есть ни в чем, рванула на улицу.
С ошарашенным видом, не только я, но и слуги наблюдали, как он пытается словить и остановить кэб, повиснув на лошади и потеряв простыню, а потом вступил голым в драку с кучером...
- Ну и что ты на этот раз наделала!?! – с шипящим присвистом тихо спросил граф.
- Не знаю... - буркнула я. – Надо сказать, мне самой интересно, можно ли голым и без денег нанять кучера...
Вокруг меня собрались слуги.
- Ну и хоть ты мне хоть объяснишь, что он делает?
- Вскочил голым на коня и поехал на ... ! – совершенно точно описала я то, что наблюдала, ибо действительно не знала, куда он поскакал, под безумное ржание слуг, телохранителей и Мари, и тщетно пытаясь увернуться от тяжелой руки отца.
- И куда он отправился?! – сквозь зубы выплюнул разъяренный граф.
- К дьяволу! – совершенно искренне сплюнула я, отлично понимая, что бородатого вряд ли отправят в рай, а принц отправился за ним...


Глава 13.


Пока отец бегал повсюду, будто молодой конь, я тихонько смылась. Если обезьяна его подставила, то я не виновата.
Только Мари странно смотрела на меня.
- Тебе не кажется, что ты слишком уж напала на одного мальчишку? – мечтательно спросила она. – Я тебя не узнаю! Обычно одного раза тебе хватает, а это уже седьмой!
- На что ты намекаешь! – вскинулась я.
- Ни на что! – тут же невинно отвернулась сестра. – Просто мальчишки дергают девчонок за косичку, когда хотят привлечь внимание, а ты...
- Да ни за что я его не дергала! – обиженно сказала я.
Мари как-то странно быстро изменилась в лице, ибо сестра была старше на три года, и уже считала себя взрослой, ибо собиралась скоро отправиться на балы и даже в результате этого выходить замуж.
Она быстро перевела разговор на другое.
- Ты действительно поймала бородатого? Где?
- Я когда-то нарушала свое слово?
- А что делают китайцы в доме? – подозрительно спросила Мари. – И чем вы занимаетесь!
- Считаем убытки от разбитых окон и сами разбитые окна – пожав плечами, сказала я. – Такая неблагодарная и скучная работа, одни убытки, может, ты займешься? – спросила с надеждой я.
- Нет-нет! – быстро сказала Мари. – Я занята! Занимайся всем сама и даже не приставай ко мне!
- Но... - растеряно протянула я, - вдруг что-нибудь встретиться такое, что требует твоего или маминого участия и присутствия? ...
- Что бы ты там не обнаружила, хоть сокровища Алладина, - рявкнула разозленная моими мелочными желаниями нагрузить ее работой Мари, - можешь взять себе, только не трогай меня, маму и папу! Как поступить, что делать, выкинуть или повесить – решай сама! Я ничего больше видеть не хочу и не захочу никогда!!!
Я с удивлением посмотрела на нее. Я смиренно подумала, что действительно, я сказала Мари, а она приказала мне поступать как хочешь, отдав все мне на мое рассмотрение, и скромный приказ я ее всегда могу повторить дословно, если захочет потом что-то возразить... Вообще-то я была довольна – четкий и незамысловатый приказ довольно точно гласил, что я могу делать, что хочу.
Но, вообще то, она была чем-то расстроена и встревожена. Это я чувствовала. Хотя этот маленький пони с лошадиной мордой явно не стоил тех тревог, которые он вызывал – мало ли мальчишек я била... Обычно следствием этого было, что они приходили еще раз, потом еще, а потом вечно надоедали маме, спрашивая, когда я приеду...
Потому расстраиваться по поводу мальчишки, который, к тому же, после оказанного приема здесь вряд ли еще когда-либо появится!?
Может, она думала, что я плохо себя веду?
На самом деле не стоит считать, что Мари относится ко мне как к служанке. На самом деле двух таких неразлей-водой и ветер-в-голове сестер и в мире нет. Мари, не задумываясь, отдала бы за меня голову. Мы сражались с детства плечо к плечу, мы прошли такое, что буквально чувствуем друг друга. К тому же в детстве вообще не знали, что не родные. И никто никогда бы не смог нас разлучить. Просто уже четыре дня ей восемнадцать лет, значит можно выходить замуж, и она будет выезжать на балы в Лондоне, а, значит, она считает себя взрослой и обязанной заботиться о младшей сестре. И половина ее заботы, что ее тревожит сейчас, - о мне!
- Ты не волнуйся... - сказала я Мари.
- Я не волнуюсь, не волнуюсь, я не волнуюсь... - ответила сестра.
– Если ты из-за этого мальчишки, то волноваться вообще нечего...
Мари хмыкнула и посмотрела на меня, мол, что ты вообще знаешь.
- Выкинь его из головы... - посоветовала ей я. – К тому же он вообще сюда больше не придет...
- Маловероятно... - тяжело вздохнула сестра. – После того, как ты с ним обошлась, можно ждать чего угодно...
- Да успокойся ты! – не выдержала я. – Он вообще клялся на мне жениться, а со своими ухажерами я разберусь сама...
Лицо у Мари почему-то при этих словах зачем-то медленно побледнело и медленно вытянулось. И она, резко развернувшись, побежала к дому, зовя маму. А она на третьем этаже... С удивлением я глядела вслед Мари, а потом пожала плечами. Странная какая-то – подумала я. Все они сегодня странные.
Думая, что сегодня все сошли с ума, я, тяжело вздохнув, пошла прочь. Здесь стоять было нельзя, хоть мы с китайцами еще не все просканировали и сопоставили. Потому что в окне вместо китайца появилась мама, странно напряженно и мрачно не сводя с меня взгляда, пока Мари ей что-то тараторила, а потом быстро скрылась на поиски отца.
Я вовремя сообразила, что сделала что-то не то, и лучше сделать ноги, пока мне не приделали очередное обвинение. Причем у меня совершенно в голове не было понятия, что же я сегодня сделала такое плохое, что всех поставила на ушки.
А раз не знаешь, за что тебя будут бить – сматывайся. Этот закон за свою детскую жизнь я усвоила твердо.
В общем, как говорится, подождем пока тебя забудут.
Пока же я тщетно вспоминала про обезьянку - где я могла видеть эту малявку с лошадиным лицом? Маленького, некрасивого, похожего на лошадь? Но для агента с таким стажем, как у меня, вспомнила удивительно мало. И я качалась на заборе совершенно механически – туда-сюда, занятая важным делом. А потом плюнула. И опять попала. Данная особь бесстыдно пробиралась под забором совсем голая в направлении нашего замка.
- Эй, бесстыдная скотина, проход закрыт! – яростно выкрикнула я по злобе. – Мне и так за тебя попало, а ты еще и голым передо мной разгуливаешь! – вопила я.
Выражения, которыми она ответила мне, прикрывшись одиноким лопушком, были совсем непередаваемы. Самым ласковым из них было обещание удушить меня железной рукой...
- Послушай, а почему б тебя не сдать приставу в таком голом виде?! – вдруг озарило меня. - Меня он уже знает, кандальников опять гонят, а в голом виде тебя и не узнать, и отец никогда об этом и не прослышит... - я оживилась. - Поплаваешь на галерах... А язык я тебе просто отрежу... Вместе еще с чем-то... - заманчиво пообещала я. – Вместе с тем гнусным, что я не должна видеть... И, поскольку его у тебя не будет, я останусь невинной порядочной леди, ибо его у тебя и не было...
Оживившись, я спрыгнула с забора, с кривым и очень острым японским ножом в руках.
Но человек так громко ругался и кричал, что это привлекло нежелательных свидетелей. И под шумок этот трус, боящийся боли, исчез – ведь я не хотела бы, чтоб меня застали в обществе голого юноши.
- Да, с каждым разом его одежда становится все оригинальнее при визите в наш дом... - констатировала я. – Надеюсь, отца она поразит настолько, что он забудет обо мне...
Надежда умирает последней, но в данном случае это было слишком быстро. Потому что минуту спустя от дома я услышала голоса – меня звали.
- Лу!!!
Я, конечно, могла сделать вид, что я не слышала. Но, этому никто из моих бы не поверил. Поскольку выработанный тренировками и вечной настороженностью мой боевой слух позволял слышать даже мельчайшие разговоры шепотом в ста шагах, а этот рев голоса отца я бы услышала с десяти километров. А так далеко я бы не могла уехать, за короткое время с моего ухода.
Я, конечно, могла бы уйти, но среди других голосов я слышала радостный голос Мари:
- Лу, у меня для тебя хороший сюрприз!!! – заманчиво звала меня она.
И это заставило меня посомневаться. Хорошие сюрпризы – это хорошо. Подарки я люблю, особенно побольше. Хорошие подарки.
Потому, потерев руки, я, колеблясь, отправилась домой, не в силах справиться с любопытством и притяжением сюрприза, как мышь лезет в мышеловку.
Хорошо бы это было мороженное...
На всякий случай я вышла осторожно, готовая каждую минуту смыться, если сюрприз действительно будет для меня сюрпризом, внешне же смущенно потупившись, как робкая девушка моих пятнадцати лет.
Вполне понятное состояние человека, который чувствует за собою крошечную вину. Ну не слишком там, но крошечную с этой обезьяной.
Впрочем, возвращаться было уже поздновато – увидев Мари, я поняла, что сюрприз будет, но вряд ли он мне понравится. У сестры сложновато с юмором, а по их настроению, по тому, как они бросают взгляды на друг друга и меня, было ясно, что они с мамой что-то решили и уже во всем сговорились, потому что мама напряженно глядела на меня, напряженно ожидая.
- Иди сюда, Лу! – напряженно сказала она. – Я хочу тебя с кое с кем познакомить!
Мне не было видно, с кем она меня хотела познакомить, но она волновалась. Похоже, меня ждал приятный сюрприз в виде очередного из родственников.
Но его не было видно отсюда – он явно был в боковом углублении коридора под прямым углом ко мне, и не видел меня.
- Я хочу представить тебя принцу... - напряженно глядя на меня, сказала мама.
Все радужные мечты мгновенно ожили.
- Он здесь? – ахнула я, и даже выругала себя, что я не заметила, как он приехал.
Я даже засуетилась.
- Платье... Мое платье... - лихорадочно оправляя платье и прическу, выдавила я. Руки у меня дрожали. – Мне минуту, и я сейчас вылечу в новом... - бормотала я.
Китаец, который все и всегда мог, и часто все предвидел наперед, протянул мне из окна платье, когда я проходила мимо стены по направлению к маме, и я на мгновение исчезла в кустах. А, когда вышла буквально через несколько секунд, словно и не прекращала движение, то была уже в другом платье – я б не выжила, если б не умела почти мгновенно и четко переодеваться, будто перезаряжала оружие – часто от этой мгновенности зависело спасение моей жизни, когда из преследователей просто никто физически вообразить не мог, что я это я. Переодевание тоже можно отработать до мгновенности и слепой автоматичности. Особенно с моей реакцией...
Оправив платье, я тщательно отругала себя внутри – ну как я могла проворонить принца, разведчица хренова!?
Я на ходу заправляла прическу. Мари только фыркнула – она до сих пор не могла привыкнуть к моим фокусам, а слуги и подавно.
Мама, невидяще, но с одобрением оглядев мою прическу, взяла меня за руку и начала оборачивать в совершенно другую сторону, в которой совершенно никого не было из принцев:
- Кажется, Вы не встретились уже случайно с моей младшей дочерью Лу, Джекки? – ласково сказала она кому-то сзади. – Так позвольте официально представить вашей светлости мою дочь и воспитанницу Луну, принц!
Я обернулась – в угол забилась маленькая обезьянка, затравлено глядевшая на меня злобным взглядом под моим ясным и чистым взором...

Минуту где-то длилось молчание. Я тщетно искала принца – красавца, громадного, сильного, прекрасного...
Но потом мне пришлось убедиться, что кроме знакомого и выдрессированного никого нет.
А потом я внимательно посмотрела на маму и папу, выглядевших слишком напряженно, и всё поняла:
- Если вы думаете, что из-за этого его дурацкого обещания, и того, что он был со мной наедине голым... - сквозь зубы презрительно и яростно, жестоко сказала я звонким от напряжения и злости голосом, не замечая, как побледнело лицо отца, - я на ней (я имела в виду обезьянке) женюсь, то вы жестоко ошибаетесь!!!
Я замерла, тяжело дыша и собираясь с силами от такого коварного удара родителей. Даже слезы выступили от такого хука.
- Он "хи", а не "ши"! – строго сказал мне отец.
- Да хоть "ху ши", он дерьмо в любом случае! – огрызнулась я.
Принц обратился к отцу, начисто игнорируя меня.
- Как человек чести я готов исправить положение к обоюдной выгоде! – нахально имел наглость сказать он.
- А сколько вам лет, мальчик? – вдруг подобрела я. – Вы, конечно уже взрослый, ведь вам уже скоро будет десять... - я была сама любезность в свои взрослые пятнадцать лет и полностью вежлива. – А то, что бороды нет, так всего через каких-то лет двадцать будут и усы, да?
- Мне пятнадцать! – выкрикнул он.
Я гнусно хихикнула. Он попался в элементарную ловушку.
- Ой, так вам всего пять лет ждать, пока можно будет жениться, да? Я так ошиблась на вас, так ошиблась... - искренне тревожилась и причитала я.
Тот скрипел зубами.
- Дайте ему денег, и пусть заткнется... - сказала я отцу. – Никто и не будет знать, что его скомпрометировали...
Тот кинулся на меня с кулаками. Очевидно, поняв, что если ему заплатят деньги, то люди будут думать вовсе не о том, что он кого-то скомпрометировал... А зададутся вопросом, что же это с мальчиком делали, что ему заплатили такие деньги за молчание об инциденте... Он, похоже, сам влип в свою же ловушку...
- Это же просто мальчишка, что вы себе напридумывали, кто на это обратит внимание и что может быть дурного в играх ребенка! – накинулась я на родителей, лишь слегка толкнув "джентльмена" обратно. – Вы бы еще соседских детей обвинили в том, что они меня компрометировали, когда я их выпорола!!!
Когда надо, я была настолько взрослой, что старики ежились, а командиры отрядов подчинялись беспрекословно. А ведь часто они состояли из одних бандитов-оторвиголов...
Одного толчка принцу хватило, чтоб он больше попыток пока не повторял, а стоял в углу. Глаза его испугано вытрещились вдруг на такую добрую и хорошую девочку, как я.
- Я слышал, что у вас есть вторая дочь-воспитанница... - выдавил он. – Бастард... - сказал он злорадно, надменно рассматривая меня. - Какой у нее титул?
Он явно искал хоть какое-то преимущество, чтоб ущемить и задеть меня.
- Это она?
- Я думаю, что вы подружитесь с принцессой... - облегченно вздохнула, наоборот, обрадовавшись, мама. – Заметили ли вы ее телохранителей, принц? – мама широко улыбнулась. Заметив, как лицо принца вытянулось. – Дело в том, что в три года китайский император вместе с моим мужем фактически поженили детей, даже не спросив меня, - она виновато смутилась, – вроде бы обручив Лу с четырехлетним принцем По. Хотя, конечно, настоящий брак должен был состояться после взросления... Я плохо разбираюсь в этих китайских церемониях и документах, но Лу вроде удочерили, и они и император сделал своей волей ее членом своей семьи и принцессой... - мама снова виновато улыбнулась.
Принц бормотал что-то, а мама снова обняла меня.
- Она у меня принцесса, в отличие от Мари... - ласково сказала мама, целуя меня. – Это раннее обручение в детстве с иностранным принцем привело к тому, что ее с детства учили управлять государством...
- Наверно потому Мари опять насыпала мне в постель горошин... - наябедничала, хихикнув, я.
Лицо у принца побледнело.
- Видишь, принц, я чужая "жена"... - хихикнула я. – Так что твои инсинуации насчет чести...
- По погиб! – оборвал меня отец. – И если его дядя, ставший императором, и пишет, что посылает соболезнования своей невестке, то ты прекрасно знаешь, что ничего кроме обручения у вас с По не было... И решать твою судьбу и выдавать тебя за какого-то китайского чиновника, как он хочет, ему я не позволю...
- Значит я в трауре!
- Ты сама знаешь, что он погиб почти десять лет назад... - оборвал меня отец. А потом обратился к принцу:
- Лу воспитывали как будущую королеву, вы простите ее... Сейчас положение ее действительно двойственно – вроде она осталась без жениха... Но дядя жениха – теперешний император – до сих пор шлет ей собственноручные письма, я могу показать... - сказал отец. – Юридически судить законы разных стран сложно, но титул принцессы действительно остался за ней...
Принц фыркнул.
- Это в Китае, а в Англии она подкидыш...
Отец тяжело вздохнул, будто тот был идиотом...
- Мы никому не говорили это, принц, но вам скажем – мой отец завещал мой титул и майорат не мне, а Лу, и, поскольку мы с ней не судились, то до сих пор есть эти бумаги – отец воспользовался данной когда-то нашей семье привилегией передавать титул наследнику любого пола... Он официально признал ее дочерью... То, что я сейчас граф – это результат полюбовного соглашения с адвокатами и ею самой, ибо я стал для Лу отцом...
- А то, что у Лу нет документов рождения... - вмешалась мама, - так вы должны вспомнить принц, что ее отец был шпионом и дипломатом... Он мог жениться в другой стране, по другому обряду, под другим именем (а во многих странах такая женитьба у священника и нотариуса все равно считается действительной, как бы муж не назвался, но мужем будет именно он), наконец, брак мог быть тайным, и жена не могла без угрозы жизни признать, что она в родстве с английским шпионом... Наконец, документы могли просто погибнуть в бесчисленных боях, нападениях, арестах, побегах...
- У меня самого, кстати, остались только копии своих документов и то лишь некоторых пергаментов... - буркнул отец. – Остальные были уничтожены моими врагами, хотя я сделал минимум двадцать копий... Я тоже дипломат... Вы не понимаете, что это такое...
- Конечно, понимаю... - буркнул принц. – Это значит, что меня оплевали, обругали, измазали, накормили, избили, топили, обозвали мальчиком, а в результате я вижу, что именно я тщетно упрашиваю выйти за меня замуж вашу приемную безродную дочь, что яростно отказывается...
Я захихикала.
- Молоток! – похлопала я по его плечу. - Только ты мне сто лет нужен, малявка!
- Лу! – крикнул яростно отец.
А потом строго и безжалостно обернулся к принцу:
- А вас, принц, я бы просил больше никогда не приходить в наш дом и никогда больше не приближаться к нашим поместьям и нашим дочерям... Настоящие джентльмены, прежде всего, спрашивают у родителей, можно ли им ухаживать за девушкой, а вы не только обещали ей взять ее в жены, но и показались перед ней в голом виде, воспользовавшись тем, что она бесприданница и подкидыш, что вообще недостойно джентльмена... Чем бы это мне не грозило, я не желаю вас видеть никогда!!! – безжалостно сказал отец, отчего-то разъяренный таким нашим поведением, выслушав параллельный тихий отчет китайца, который хладнокровно наябедничал ему про то, что принц был голый, ибо не выпускал меня из поля зрения.
Отец явно взбесился.
- Дядя Леон!!! – вскричал почему-то принц. – Я все исправлю! Я не знаю, как так получилось, и понимаю, что заявления о том, что меня, тренированного специально с детства воина, избила какая-то девчонка, выглядят глупо и подозрительно, и я сейчас же поскачу за разрешением на брак, и буду просить мою матерь согласиться... - буквально взмолился он. Я почуяла, что он за что-то уважает моего отца и сильно о нем наслышан.
Принц быстро, захлебываясь, стал пересказывать ему случившееся с ним, будто отцу... Я отвернулась, чтоб не слышать этой гнусной клеветы. Отец мрачнел.
- Единственное, в чем я виноват, что я не поклонился и, как честный человек, не замечал ее, хотя, клянусь, мне было это очень нелегко делать!
- Успокойтесь, принц, я сам услал ее в другой угол дома и приказал играть горничную, когда начался прием, чтоб услать подальше от аристократов и знати... - сказал, вздохнув, отец. – Я как раз и боялся подобных ситуаций: она, расцветая и взрослея, стала привлекать внимание... Кто ж знал, что она примет вас за мальчишку...
- Я понимаю, что моя история внушает вам недоверие... - выдавил убитый этим принц. – Кто же поверит, что девчонка лениво и презрительно скрутила и избила взбешенного боксера, издевалась над ним, плевала на него!
- Успокойтесь, принц, насчет этого нет никаких сомнений в вашей честности, - сжав губы, сказал отец, мрачно смотря на меня, - у вас не было даже ничтожных шансов...
Отец наклонился к уху принца, так чтоб никто не слышал.
- В виду чрезвычайных обстоятельств и грозящего скандала с вами, я скажу вам то, что вы просили, и познакомлю с тем страшным человеком, которого считают оборотнем и сеющим ужас Берсерком, тем безжалостным умом, в одиночку управляющим нашей финансовой империей... Надеюсь, вы понимаете, что разглашение этой тайны, на которую даже Рихтер отказался Вам намекнуть, разглашение даже случайно приведет к чудовищным последствиям и вы уже достаточно взрослый для этого... Я просто не вижу иного способа замять это дело, как лично познакомить вас с легендарным убийцей...
Отец, вздохнул, наконец выпрямился, и уже громко продолжил суровым, надменным и безжалостным тоном:
- А теперь, ваша светлость позвольте мне официально представить вам... - отец холодно выпрямился, оборачиваясь ко мне, - мою дочь и воспитанницу, принцессу Лу!
Он строго взглянул на меня, пытаясь призвать меня к порядку, ибо я хладнокровно стояла и нагло разглядывала принца в упор, перекидывая травинку в зубах из стороны в сторону кончиков губ.
И лишь повинуясь взгляду отца, сделала робкий книксен, смущенно потупив голову и став совсем робкой и маленькой девочкой, подрывая веру в жестокие слова отца, ведь еще Мари говорила, что моя игра настолько гипнотизирует, что люди верят последнему впечатлению.
- Успокойтесь, ваша светлость, мы вам абсолютно верим... - очень ласково сказала мама, успокаивая принца. И очень тихо добавила:
- Потому что если бы вы что-нибудь попытались сделать с ней плохое, то вы были бы уже абсолютно, безнадежно мертвы...


Глава 14.


Человек, которого папа ошибочно назвал принцем, очень долго молчал. То ли ему понравилось, то ли говорить не научили. Но мои мысли были заняты совершенно другим – услышав рассказ принца, отец странно меня разглядывал. Он поверил не дочери, а гнусной клевете! Мол, я эту обезьяну еще и била! И теперь я явно продумывала способ смыться отсюда, ибо мне не нравился сердитый и разъяренный отцовский взгляд.
Он явно не ожидал от меня такого! А чего ты ожидал, назначая меня служанкой?!
- Успокойся, папá... - успокоила я его. – Ты сам приказал мне вести себя как служанка! А именно так себя они и ведут! И еще даже гнуснее!
Отец заскрипел зубами.
- Я тебе сказал побыть служанкой, а не вести себя как она! Убирать как служанка, вести себя с мужчинами как леди! – тихо внутри взбесился он. Он явно был загнан. Перенести, чтоб вдруг повзрослевшая дочь вела себя как служанка, вызывало у него ярость. А он хорошо понял, что его выдумка проваливается, ибо у служанок довольно вольный кодекс поведения. – Теперь ты будешь с мамой и только с мамой! Ты леди, была, есть и будешь!
Похоже, папá спохватился, что служанки и крестьянки не только моют полы – догадалась я. Хотя в моих поместьях благодаря мне и моей жесткой восточной строгости в вопросах чести и брака распущенности и легкомыслия не было – люди подражали своим Властителям. А и я, и Мари, а главное мама – подавали всем хороший пример чистоты и чести, а мама еще и верности отцу, которую от слуг не скроешь. Развратных и бесчестных я не переносила – они обычно бесчестны и в делах, и в жизни. Ибо честность родится из чести. Я слишком много видела, как обманывали и в делах те, кто не имеют чести в своей личной жизни. Смешно ждать чести от человека, который ее не имеет – они внутренне смеются над верностью слову и всегда готовы воровать тайно от тебя. Еще и гордиться будут, как обманули. Или же просто не выдержат соблазна, когда все окружающие будут воровать. Люди часто удивляются вдруг чудовищной вспышке воровства, продажности, беспринципности и убийств, когда к власти приходят аморальные люди, но чего они ждали от людей, убеждающих всех в том, что мораль чепуха и ее не существует, а слово честь – в чем-то ложь и в чем-то лесть?
Знание жизни научило меня, что зло, криминал, преступления, обман в большинстве случаев рождаются или имеют начало из моральной нечистоплотности в личной жизни. Я слишком часто видела, как, казалось бы "безобидное" развратное и слишком вольное поведение приводит к настоящему злу в обществе, чтобы считать это совпадением. И долго жила на мусульманском востоке, с их десятками жен и наложниц, чтобы не заметить, что культуры, где нет Чести в личных отношениях и святости отношения Начал, Любви, семьи и брака, отличаются, как мусульманские страны, удивительным коварством, отсутствием верности слову, обманом, убийством и жестокостью... В этих халифатах дичайшая лесть, чудовищное низкопоклонство, коварство, измена, предательские и изысканные убийства конкурентов и противников являются повседневной жизнью, а полное отсутствие людского достоинства – скорее правилом. То же и в криминальном мире... И в бандитских трущобах – везде разврат был основой... Во всяком случае, изъятие разврата подрывало преступность... Можно жить бедно, но счастливо, с честью, в чистоте, любви и счастье, нисколько не печалясь отсутствию богатства... Ужасной нищету делает именно разврат – собственно он превращает жизнь бедных классов в нечто демоническое и ужасное, именно в нищету, адскую жизнь повальной проституции, полного игнорирования личности, царства эгоизма, гнусных страстей, грубой силы и низких желаний, поругания человеческой личности и унижения человеческого достоинства, опускания людей до скотства...
А сколько раз я видела людей Чести, которые были гораздо беднее нищих, а их чистая и небогатая, но богатая изнутри силой духа, любовью, чистотой жизнь была даже Красива, а не просто счастлива!
Честь, честность и мужество не только были стержнем моей души, не давшем мне сломаться в той грязи, которую я видела в мире, но и тем монолитным рельсом духа, который давал мне силу преображать этот мир; они были не только убеждением, но и состоянием моего духа. Без духовного роста невозможно удержать свою мораль в грязном мире, где уже даже не соблазн, а именно способ жить – грязь. Растущий дух не столько убежден в необходимости чести, сколько непоколебимая честь является его отдельным внутренним духовным состоянием, рождающимся просветлением.
Как бы там ни было, я как воин и властитель слишком жестко знаю, что невозможно настоящее чувство собственного достоинства, которое дает власть, без Чести. Они просто не выдерживают твой взгляд. Я бы не смогла командовать и противостоять мерзавцам, не имея Чести. Обычно люди без чести, с их гнусной уверенностью, что все такие меленькие, грязненькие и подленькие, не выдерживают твоего взгляда, и лишь так можно их побеждать... Иначе они давно сломали бы простую девчонку. Никакая власть не дает внутреннего достоинства, оно рождается из накоплений и высоты духа, реального духовного роста. Механизмы духовной мощи и власти остаются за семью печатями для людей; а половина вообще не подозревает, какое страшное ощущение непобедимого достоинства и право повелевать дает пробужденный дух, реальное ощущение духа в своей душе, где можно переждать бури страсти, голод, победить все на свете, как рычагом. Если сказать, что я побеждаю препятствия, страсти, смятения, голод и боль, усталость тренировок и нежелание учиться не отвлеченной волей, а своим собственным духом, то многие даже не поймут, о чем речь...
- Отныне ты будешь все время с мамой и Мари! – жестко сказал отец. – Хватит этой глупости, ты моя дочь, я сделал ошибку! Никаких служанок, и Мари должна присматривать за тобой! И привить тебе, наконец, правила поведения...
Я нахально зевнула.
Взгляд отца снова упал на принца, и его мысли от меня перекинулись на него, и я почувствовала, как он опять стал очень мрачным. И от наказания меня спасало только присутствие этого самого юного принца. Ибо отец вспомнил, что я с принцем делала, и мои юные хулиганские выходки не должны были остаться без вознаграждения. И хоть отец был безумно рад, что хулиганством все и ограничилось, но оставлять это так не был намерен.
Я очень посочувствовала папе. Я даже сострадала! Трудно быть человеком, чья дочь выросла невоспитанной хулиганкой. Набила морду вашей светлости, накормила жуками, совала его мордой в грязь и дважды плюнула сверху на лысину. Я про себя молилась, чтобы мне не попалось такое ужасное чудовище. Если будет дочка.
Отец был разъярен и его взгляд ничего хорошего мне не обещал.
- Может, ты покажешь наш дом принцу, Лу? – спросил папá дрожащим от ярости голосом, и я поняла по голосу, что мне еще покажут! Где раки зимуют, почем чичивашки и где Москва. Отцовский гнев был благороден, но мне совсем не желалось расширять свое образование в этой области. Мама тоже злилась.
- Я тебе еще всыплю! – проинформировал папá меня очень тихо и одними губами, так чтоб принц не видел. И громко сказал. – Покажи ему, как ты перестроила дом, достопримечательности этого дома... В отместку за свое поведение, ты должна его поразить!
- Конечно, конечно... - засуетилась я. Мы пошли по дому. – Хотите, принц, я вам покажу папину коллекцию картин? – заискивающе спросила я, ведя принца по дому.
Отец был слишком занят своими черными мыслями в отношении меня, чтобы услышать эту наглую ложь. Но, по счастью, он не заметил того, что я сказала.
Я была сама вежливость, любезность и заискивание, аж мама удивилась. Я так хотела услужить!
- Я вам папину коллекцию, папину, вы увидите, какой он хороший человек, какие картины собирает, какое высокое искусство любит... - отчаянно льстила я, став вообще самой мягкостью, послушностью и любовью, отчаянно дрожа и молясь внутри при этом, чтоб не сорвалось. Боже, помоги, чтоб он ничего не понял, пока мы не войдем в эту комнату – молилась внутри я, вся изнывая, чтоб никакая случайность не помешала и отец не очнулся.
- Я так рада, что именно отец попросил меня провести вас по его сокровищам... - быстро-быстро тараторила я принцу, забалтывая им всем мозги... - И показать его сокровища, которые он выискивает во всем мире, чтобы оценить его великую честь, чистоту, безумный вкус...
Родители шли за мной, с удивлением прислушиваясь к этой бесстыдной лести и удивляясь (мама) что на меня нашло.
- И вы идите с нами... - сказала я родителям и Мари, ласково улыбаясь изо всех сил и будучи самой патокой. – Расскажите принцу о своих самых любимых картинах, как вся семья, кроме меня, их собирает... Покажите ему самые ваши любимые, пусть Мари покажет вам свою любимую, с солдатиками... - произнесла я, отчаянно молясь, чтоб та гнусная похабень никуда не исчезла до того, как я туда дойду...
Я заливалась соловьем, вся дрожа внутри, чтоб такое дело не дай Бог не сорвалось... Я рассказывала, о том, какие они хорошие, как они учат меня понимать живопись и искусства, а я такая плохая, не могу понять и даже отрицаю, пуританка такая, как терпеливо разъясняет мне картинки и учит себя хорошо вести... Как вся семья любит живопись, искусство, как папá сидит часами, закрывшись, в нашей галерее, как они с мамой часами вдохновляются там вместе, закрывшись, чтоб никто не мешал вдохновению и медитации, и молитве, как отец дрожит над искусством, и как он мечтал показать свою коллекцию принцу и королю – мол, они оценят, в отличие от меня, Высокое Искусство... Я так безбожно льстила, такие закатывала гиперболы их интеллигентности, образованности, тонкому вкусу, по ходу показывая созданные мной комнаты, что мама, кажется, что-то заподозрила...
- Какие картины? – подозрительно спросила она. – Ты хотела сказать мечи? Ты хочешь показать отцовскую коллекцию мечей?
- "Женщина – меч, разрубающий сердце воина"... - невпопад и невсклад уклонилась от разговора я, изысканно процитировав явно не к месту восточную пословицу.
И продолжила горы лести, все время нажимая на красоту папиной, папиной коллекции, как они с мамой делают из меня леди, как воспитывает меня Мари, уча жизни по искусству. Я возносила их, заискивала и одновременно самоунижалась, ибо я человек скромный, все время повторяя, что в этом английском барском искусстве ничего не понимаю, девки там голые...
Мари заволновалась... Она что-то почуяла... Но, лихорадочно оглядываясь, никак не могла выявить, где пакость, ибо я вела их через обычные действительно красивые комнаты, сделанные мной в легком стиле старины и той светлой легкости Вермеера...
Так шаг за шагом я привела к тайной двери в кабинете.
Здесь лесть моя достигла невиданного крещендо... Я чуть не кланялась до земли, готова была им вытирать ноги от восторга, и вообще так восхищалась ими и самоунижалась с восторгом перед коллекцией, что даже мама ничего не заподозрила...
- Проходите, проходите в следующую комнату... Вы первый принц... - я успела тайно открыть тайную дверь, так что они даже не поняли, что это тайный ход в камине... - И ты мама, и ты Мари, и ты папá, прошу, прошу вперед...
Я пропустила их в открытую мною с китайцами галерею, и лишь тогда отдернула шторы на окнах, чтобы впечатление было полным и сильным...
Лучики солнышка заиграли на голых фигурках очаровательных красоток, прикрытых и нет.
Я увидела, как лица у них вытягиваются у всех.
Наверно минут пять длилось полное шокированное молчание.
- Полюбуйтесь любимой коллекцией отца, принц! – жизнерадостно льстиво сказала я. – Спрашивайте маму, она вам расскажет про картинки, ведь я еще не все выучила про них... Папа так любит живопись, так любит...
Признаюсь, эстетическое удовлетворение я долго получала не от картин, но от лиц своих папы, мамы и Мари.

Родители еще долго тяжело дышали. Папа постепенно бурел, мама затравленно оглядывалась, Мари широко раскрыла глаза.
- Вам понравилось, принц? – удивительно ласково сказала я, видя странное лицо удивительного цвета. Странно, но мне казалось, что у него оно другое, а не такие большие глаза и не такая окраска индейца.
- Ч-ч-что это!?! – выдавил, наконец, отец.
- То, что поразило принца! – отрапортовала я. – Ваше приказание выполнено, я послушная девочка!
Приказание поразить принца и заставить его забыть обо всем, было выполнено мной с честью, и я могла гордиться. И я гордилась собой. Я всегда выполняю волю предков.
Воля предков читалась в ставших черными и ужасными глазах папы.
- Папа просто мечтал подарить вам эту картинку с тетеньками, он хотел, чтоб вы все забыли... - озвучила я волю папы, прочитанную в глазах, принцу, ткнув наугад самую гнусную и самую дешевую порнографию, от которой принц стал просто розовым.
Папа глотал воздух.
Глаза его метали молнии.
- Папе тут так нра-авится! – бойко заверещала я.
Красный отзвук родительских щек стал сменяться черным. Но они еще были слишком парализованными и убитыми, чтобы говорить, а не то что двигаться. Я знала, как нападает такой шок. И рукой пошевелить не можешь. И даже не веришь, что попал в такой кошмар. Что именно с тобой это случилось – руки отнимаются и не подымаются. Случившийся кошмар кажется дурным сном, и ты не веришь, что это все-таки произошло с тобой...
- Ах, вы знаете, принц, старшая сестра меня воспитывает! – захлебываясь от восторга, верещала я. – Но знаете, как ей трудно сделать из меня человека аристократичного, эстетичного, утонченного... Ну не понимаю я, почему Мари может целые дни глядеть на картины... И что в них такого ценного... - жалобно сказала я. – Служанкой я была, служанкой и осталась... - я пустила слезы, всхлипывая от жалости и своей необразованности. – А мне всегда эту тетеньку жалко...
Я ткнула первую попавшуюся картину.
- Обобрали бедняжечку, по миру пустили... - продолжала плакать я. – Голенькая осталась на лужайке...
Я всхлипывала от горя и сострадания.
- А можно мне вот эту... - принц указал на Боттичелли. – Или эту... - на этот раз его палец попал в Леонардо.
- Совсем охамел! – мгновенно пришла в себя я, забыв, что я не разбираюсь. – Это же Боттичелли... А это копия считавшейся утерянной картины Леонардо, сделанная, если я не ошибаюсь, как это не невероятно, самим Рафаэлем... Или кем-то из его мастерской, сказать трудно, ибо часто он дописывал картины учеников или они дописывали его наброски...
- Что вы в этом понимаете! – презрительно сказал принц. – Это Леонардо и я хочу его...
- Это копия ученика Рафаэля, - оскорблено и презрительно сказала я, уязвленная, что в моих способностях сомневаются, - я узнаю этот состав красок, он совершенно другой, чем у Леонардо, но абсолютно тот же, как у Рафаэля, и узнаю некоторые особенности письма и прикосновения кисти, которые видела на некоторых подлинниках Рафаэля... Я не была бы шпионом, если б не могла отличить эти тысячи особенностей. Тут около полтысячи деталей, которые я бы могла назвать со ссылками на оригиналы, которые я видела в коллекциях, которые указывают, что картина вышла из мастерской Рафаэля... Не говоря уже о холсте, в котором профессионал исследователь по тысяче невидных нюансов и особенностей ткани мгновенно узнает ту мастерскую, которой пользовался Рафаэль... - я глумливо повернула к нему холст, показывая отличия, так ясно видные мной.
Он так странно пристально посмотрел на меня, что я поняла, что где-то допустила, возмутившись сомнением в некомпетентности, выпадение из образа.
- Если Лу говорит, что это так, значит, так оно и есть... - вдруг подала холодный голос Мари. – Она профессионал антиквар такого класса, который в Англии даже не снился... Ее с детства тренировали в наблюдательности, и она с одного взгляда ухватывает иногда несколько тысяч особенностей, причем ее особенность в том, что она никогда ничего не забывает... Более того, это редкая способность, но она словно видит все, что когда-либо видела, одновременно, в одно мгновение, словно волны безбрежного моря, которые она охватывает сверху взглядом... Даже я, которую тоже тренировали с детства, не могу себе представить, сколько и что она видит и как делает выводы. Ибо то, на что у нее уходит несколько мгновений, требует просто на описание ее выводов и аналогий несколько месяцев... Лу занимается еще и торговлей предметами искусства, и нашла не одну тысячу оригиналов в самых неожиданных местах... Видели бы вы ее личную коллекцию - она не меньше, чем в Эрмитаже, но только лучше подобрана и не стоила ей так дорого... Она собирает лишь жемчужины и подбирает их так, что у людей захватывает дух... Лу, ты уверена, что это не оригинал Винчи?
- Его не могли записать, поскольку копия слишком близка по времени, если ты это имеешь в виду... - я пожала плечами. – Вероятность того, что картина могла быть тогда повреждена, и ее реставрировал современник еще и из мастерской Рафаэля? Я не смотрела, что там под слоями, потому что лишь сегодня китайцы ее обнаружили, потому точно сказать не могу... Может, владельца так и обманули, что Рафаэль убирал повреждения после пожара или чего-нибудь...
- Я беру ее и Боттичелли... И еще Джорджоне... - выкрикнул принц. Он быстро оглядывался по сторонам. – И это, и это, и это... Тициана, Рембрандта с девкой на коленях и Караваджо... Вообще я беру всю коллекцию! – выкрикивал он. – Мне нравится, вы хотели ее подарить, я благодарю за подарок...
Он не договорил. Отец, наконец, пришел в себя. И огляделся, и вздрогнул от картинок... И побурел...
И просто выставил принца из комнаты, спустив с лестницы на одном месте... А потом съехали по ступенькам на мягком месте мы с Мари тут же вслед, буквально выкинутые из комнаты, чтоб мы этого "смрада" не видели...
Отец наверху бушевал, пылал и плевался пламенем, выл, голосил, ревел, причитал, что-то там падало и звенело, горланил, горлопанил, надрывался, надсаживался и хрипел, орал как резанный и топал ногами, и что-то топтал, исходил криком, что он не позволит держать такую мерзость в поместье, и он непременно дознается, кто в этом виноват и отрежет похабнику голову собственноручно, а потом сверху съехала по ступеням на том же месте, подпрыгивая, мама...
Я спряталась в углу и закрыла уши руками, ибо никогда не представляла такого гнева и ярости – это было словно ураган. Мари сжалась в комочек рядом, принц дрожал и не высовывался...
- Да... попал-ло... - дрожащим голосом констатировала я. – Но кто же мог знать, что он так среагирует на невинные картинки... Я надеюсь, что он бьет не дорогие оригиналы итальянцев, а копии?
Мама, забившаяся в угол рядом, пришла постепенно в себя, и начала оправлять одежду, мрачно нависнув над нами.
- А ну признавайтесь, кто это устроил из вас? – угрожающим тоном тихо проговорила она как раз так, когда кого-то казнила.
Я ошарашено посмотрела на нее. Я была растеряно и шокирована – глаза широко раскрыты, удивление, глупое непонимание невинного ребенка, шок.
- Но, мама... Ты же сама две недели назад вешала очередную картинку... - я никак не могла сообразить, что к чему, и принц это отчетливо читал у меня на лице. Я даже повернулась, чтоб ему было виднее. – Ведь целые месяцы вы сидели здесь, охраняя любимую коллекцию... Как же... - я запнулась, а потом догадалась. – А, папа злится, что что-то пропало? – воскликнула в озарении я. – И из-за того, что я перевесила картинки, когда вытирала от пыли, повесив не так, как вы с папой тут развешивали в порядке поступления!?
Мама побелела.
- Аааа! – радостно догадалась я. – Я поняла, чего отец так злится! Исчезла его самая любимая картина-панорама на всю стену с тысячами голеньких дяденек и тетенек, которые целуются лежа и им так неудобно! – вскричала я, увидев появившееся лицо отца, больше напоминающее тигра. – Ну, так китаец сказал, что она в другом зале там наверху, на всю стену, я еще ее даже не видела, он не захотел меня пускать!!!
Лицо мамы стало теперь как у пантеры перед атакой.
- Ну так это ничего, принц, я сейчас вам ее покажу, покажу, - верещала я, - покажу жемчужину коллекции, и папá не будет на меня гневаться, что вы ее не увидели... Идемте же быстрей, и он сразу успокоится... - я потянула его за руку от отца. – Это рядом! Я совсем забыла! – верещала самозабвенно и захвачено я. – Меня туда не пустили телохранители, но вы то посмотрите, и отец тут же упокоится!!! Быстрей, быстрей, он не успеет добежать, а вы уже посмотрите, и он успокоится тут же, на месте!!!
Отец разъяренно медленно спускался, не сводя с меня глаз, больше похожий на людоеда-тигра.
- О, я вспомнила!!! – под его взором закричала я. – Там же есть третий зал, куда меня даже близко телохранители и к двери не подпустили, вышибив и ругаясь! Я, наверное, должна была показать его вам, а я такая глупая, полезла сюда!
Отец почернел. Лихорадочно ища оружие. Но мне повезло, что в комнату он вошел невооруженный – я, перед тем, как впустить его в комнату, украла его оружие для того, чтоб человек не стал делать глупости и стрелять в родную дочь...
- Вы, конечно, понимаете, принц, что мы и понятия не имели, что тут находится... - быстро говорила, пытаясь достучаться до принца, мама. – Я и понятия не имела, что за "картинки" хотела показать вам дочь...
Я растеряно и жалко поглядела на нее. А потом закрыла глаза. Я поняла, что сделала что-то не то, что мама и папа не хотели бы показывать эту свою коллекцию принцу, и мой глупый энтузиазм попал не по назначению, и эта растерянность была видна на моем лице, как я не хотела бы это скрыть. Да, я хотела скрыть от принца, что я не поняла, что мама и папа хотели бы скрыть коллекцию и самим любоваться ею, а я их так подвела. Но я честно и самоотверженно решила исправить положение, и, чтоб ну никак, аж никак он не заподозрил, что это папина коллекция, взять всю вину на себя. Я такая самоотверженная, спасаю родителей, раз привела туда, что отец хотел бы скрыть.
- Нет-нет, я сама собирала листочки, - взвыла я, ощутив приступ благородства, - вы не думайте плохо о родителях, принц, я люблю, чтобы тетеньки голенькие были! – поспешно взяла на себя вину я, стараясь говорить со всей искренностью.
Отец был бледнолицым, вышедшим на тропу войны. И медленно приближался к нам.
– А что до других залов, что в конце этого коридора и на другом конце здания, в углу в камине на третьем этаже под четвертым поворотом с тремя окнами, и дверца железная, так их не было и нет, я пошутила, и папа никогда не приказывал мне туда не ходить! – честно глядя в глаза принцу, поспешно заявила я.
Отец погнался за мной.
- Ой, папа, я же сказала, что все неправда... Я сама их нарисовала!!!! – завопила отчаянно я, уворачиваясь от Мари и отца и мамы, атаковавших меня. – Я клянусь, что никогда не слышала, как индеец вылетел из той комнаты бурый и ругаясь про какие-то фигурки, это только слухи и клевета, моя собственная гнусная выдумка, я плохая и никогда не слышала, как он плевался в китайца, говоря, что там не только фигурки, но и статуэтки!!!
Мари очень гибкая и умеет драться. Тем более, что знает – сестра ее убивать не будет.
- Мама, атакуй ее сбоку, я ее захвачу! – кричала она. Легкие, стремительные, мгновенные удары ногами были очень красивы. Если б я не видела, что ее можно было убить за это время сто десять раз. И не блокировала их так легко, что она хваталась за руки. Мне было очень трудно уворачиваться! Потому что мне надо было не причинить сестре даже малейшего вреда, что, несомненно бы произошло, если б я поступила так, как меня учили. Мало кто знает, что первоначальный вариант джиу-джитсу был отвергнут императором оттого, что те пять тысяч приемов, показанные основателем, были чудовищно жестоки и оканчивались смертью. Лишь позже были выбраны триста самых безопасных. Но меня то им не учили! Конечно, я многого нахваталась то тут, то там, и многому еще научилась за пятнадцать лет. Но в основе то моего боя, поставленного с самого младенчества японцем, лежали, с одной стороны, сочетание чудовищной убойной ударной техники наемного убийцы, доведенной до безумной чудовищности и нечеловеческой скорости и мощи, ломающей камни, а с другой стороны - безжалостная техника приемов, доведенная до бессознательного применения в любой обстановке, в том числе и в бою с полуотключенным ударами и ранами сознанием. Я видела – я убивала – мне не нужно было думать. Это вспыхивало само собой, достаточно было нападающему попасть в мое поле зрения, и он уже ложился на прием. Точно так же, как мы не думаем, когда говорим и не выбираем слова. Потому мне приходилось скорей сдерживать глупые инстинкты, которые так и рвались в бой, а не наоборот.
Мама тоже атаковала вдруг – она много набралась от своих дочерей.
Я мягко отстранила ее.
- Ну, хоть бы поддаться не могла! – обижено сказала она.
Я не выдержала и захохотала, и мы с сестрой хохоча покатились по полу.
- А теперь отвечай честно – где ты взяла эту дрянь? – мрачно сказала мама из дальнего угла, чтоб дочери не сломали ей ноги.
- Ой, мама... - удивленно обиделась я. – Ты что, забыла, что ты сама делаешь из меня вместе с Мари леди?
Тут, на несчастье, вошли мои телохранители, и, увидев графа характерного цвета с каким-то обрывком в руке, китаец сходу спросил:
- О, граф, вы тоже нашли эту дрянь?! – сочувственно спросил он. – А две других уже видели? Мы с индейцем прямо не знаем, что делать с остальными залами, мы просто вышибли оттуда Лу, не дав ей приблизиться даже к дверям. Вы даже не представляете, какая там мерзость, а ведь для Лу нет ни замков, ни ограничений... Я очень волнуюсь и чувствую вину даже оттого, что Лу увидела даже картины, а ведь они просто невинные детские рисунки по сравнению другими залами...
Принц и моя семья пронзительно уставились на меня, пытаясь задавить меня глазами.
- Этот маленький койот подставил вас? – догадался индеец, глядя на меня. – Ну, не бойтесь, это еще не самое худшее. Худшее было бы, если б она провела вас в соседнюю комнату, сказав, что вы там учите девочек.
Лицо мамы стала как красная луковица...


Глава 15.


- Вы не представляете даже, что за гадость там в другой комнате... - брезгливо продолжил индеец. – Эти картинки просто апофеоз чистоты и нравственности. Зато в его спальне, что наверху, в той двери, что за открывающейся стенкой, так вообще... А скульптуры!
Я застыла, внимательно слушая. Мари тоже застыла, и, вместе со мной, на карачках потихоньку поползли к другой двери второй залы под шумок. Сестра явно себе не простила бы, если б не посмотрела.
Граф мгновенно заметил это.
- Сжечь! Сжечь весь этот гадючник с его мерзостью к черту и быстро! – прошипел страшно он приказ. – Я еще найду виновного, кто это оставил, зная, что у меня две любопытные юные дочери, растлитель мерзкий!
Мы наперегонки кинулись к той двери, чтобы хоть поглядеть краем глаза на запретное.
- Остановите дочерей и принца! – проревел он телохранителям.
Коварный индеец упал на меня сверху, чего я совсем не ожидала такого предательства от своего верного телохранителя, и потому визжала и ругалась, а китаец удерживал Мари и принца.
- Мы и так там все время крутились, как на иголках, чтоб не пустить туда Лу... - проворчал индеец. – А ведь этот змееныш может проникнуть куда угодно и как угодно, и ты даже не уследишь... Мы просто дрожали...
- Надо было просто сразу уничтожить, не допустив любопытную Варвару! – безжалостно сказал отец. – На вас же возложено ее воспитание! – укоризненно добавил он.
- Немедленно отпусти! – сказала я индейцу, пытаясь лягнуть.
- Тебе не надо это видеть! – ласково сказал он. – Это загрязнит мышление, ты не сможешь сражаться, я знаю...
- Это надо уничтожить быстро! – жестко сказал отец. – Пока кто-нибудь не узнал!
Он был нервен.
- Постойте! – закричала я. – Ведь это надо передать, наверное, наследникам! Они могут отдать нас под суд, за уничтожение собственности.
Отец зарычал.
- Я их... Я их... Я их... - он так и не сказал, что с ними будет делать. – Я их под суд отдам за растление моих дочерей и оставление такой мерзости в доме!!!
- К тому же они продали дом со всем содержимым... - холодно констатировала мама. – Я еще разберусь, кто был этот мерзавец!
- Ладно, пустите меня... - вздохнув, сказала я. – Честное слово, не буду глядеть, мне хватило с головой и первой комнаты... - я поежилась. – Не хочу больше... Я просто шутила... Мы нашли этот бордель, когда охотились на бородатого...
Принц опять побледнел.
- Тут еще куча тайников, но не было времени разведать, что в них, и найти входы... Я, кстати, вычленила уже в голове тайные комнаты и ходы! – гордо сказала я.
- Мне сразу, дуре, следовало догадаться, что происходит что-то не то... - вздохнула Мари. – Когда я увидела тебя глазеющей снизу на окна, а китаец с индейцем махали тебе платочком... Ты ведь замурованные комнаты выискивала, да? А когда ты так по дурацки поставила вопрос о том, что делать с тем, что найдешь в замке, и вытянула из меня ответ, что все – твое, только такая дура, как я, не догадалась бы, что ты нашла что-то и что происходит... - она закусила губы.
- Вот мы и посмотрим другие комнаты... - потерла руки я.
- Ничего подобного! – рявкнул отец. – Если я кого-то увижу в этих комнатах, или еще раз эту дрянь, я просто убью на месте!!! Мы будем пускать человека впереди, а только тогда войдут дочери!
- Кстати, а может там предметы искусства... - обиженно сказала Мари.
- Боттичелли, Джорджоне, Караваджо, рука Рафаэля на копии... - все это довольно дорого стоит... - обиженно сказала я. – И они довольно безобидны, как для девочек, тем более там большая часть – просто женские лица...
Я перечислила каждого художника с тысячами указаний, как я это определила, и указанием приблизительного года написания, объяснила, где копии, где картина приписана другому художнику, где авторские копии, какая ценность каждого художника...
- Мне оно не нравится... - честно сказала я насчет собрания картин. – Так ложка дегтя портит бочку меда... Эти гнусные дешевые картинки англичан... Меня просто рвет на самом деле... И слишком много голой натуры – это как нечто слишком сладкое... - сказала я. – Но если уничтожить или продать копии, развесить оригиналы среди наших настоящих галерей, то эти прекрасные женщины будут довольно хорошим приобретением для нашей коллекции, хотя меня всегда будет воротить от них, когда вспомню их окружение... Эта мерзкая аура тошноты будет присутствовать...
- Я уничтожил худшее... - поежившись, сказал отец. – Остальное используем в шпионской работе, нам нужны поражающие дары для мерзавцев, даже королям нравятся такие подарки, если это известное мировое имя... Только это им и дарить...
- Я бы оставила себе самых знаменитых художников... - сказала мама, в которой проснулся инстинкт коллекционера. – Наша коллекция станет знаменитой! Ведь люди приходят именно из-за таких штук! – решила она, ткнув в голую попочку тетеньки валявшейся на полу картины, упавшей вниз после разгрома.
- Так вы подарите мне Боттичелли? И Джорджоне? И я все-таки уверен, что это Винчи с лебедем, вы все ошибаетесь! – сказал принц.
- Принц повесит живопись в своей спальне... - сказала я серьезным тоном гувернантки, укоризненно качая головой. – ...А король потом нас убьет!
В это время вошел довольный дворецкий.
Козел отпущения – сразу поняла я. Не то, чтобы он виноват, но принц здесь, и он получит свое.
Козел резко остановился под взглядом отца – даже дураку было видно, что граф хочет свежей крови.
- Как вы могли не сказать мне... - тихо стал наступать на него отец, говоря голосом доброго тигра, - что хранится в этом доме! Ведь у меня две юные любопытные дочери!!!
Дворецкий в настоящем ужасе затравлено отступал назад – отец привык убивать врагов, и это всегда как-то чувствовалось, что он не шутит.
- Ваша светлость! – вдруг закричал он. – Вы нашли мерзкие картинки? Да мы слышали легенды от слуг предыдущего хозяина, что их предыдущий хозяин имел мерзкие сокровища, - он заикался, - но так ничего и не смогли найти, как не желали, ибо он был убит внезапно...
- Так ему и надо! – успокаиваясь, сказал отец.
- Там слишком высокий слой пыли... - заметил принц. – Если вы думаете, дядя Леон, что я поверил вашей дочери, то вы ошибаетесь... Туда не входили лет двадцать до сегодня... Но не могли бы вы отдать мне всю эту коллекцию?
- Мальчик будет королем... - ошарашено сказала я. – У него запросы монарха!
- Монарха? – с сомнением переспросила мама. – А мне казалось, что у него другие задатки... У него впереди великий путь. Он выйдет на большую дорогу!
- Нууу... - сказал принц, идя на попятную. – Можно подарить одного Винчи, Джорджоне и Боттичелли... И я все забуду... - пообещал он.
- Да, если чтоб он забыл свои глупые клятвы и обещания жениться, надо приплатить, то заплати ему... - облегченно сказала я отцу. – Пусть выкинет эту дрянную идейку из головы, не жалей ничего на это... Можешь отдать ему второго Джорджоне и третьего Тициана... - сказала я, благоразумно умолчав, что это подделки.
- Я еще не совсем дурак, леди Лу, - воскликнул принц, - и я все прекрасно слышал, что вы говорили... И я хорошо помню, что мне надо сначала взять разрешение...
Я побледнела.
- Вы... вы... скажите быстро, что пошутили!
Кажется, я начала заикаться. В первый раз! Совсем чокнутой в Англии станешь!
- Он имел в виду, что ему надо спросить маму, разрешит ли она привезти в дом эти картины... - быстро пришел мне на помощь отец, успокаивая меня. – Правда, принц? – с нажимом, призванным раз и навсегда отбить подобные мысли, спросил он.
- Ничего подобного!!! – возмущенно заявил принц. – Коллекция картин будет приятным скромным дополнением к приданому... вместе с вашей коллекцией мечей и этим скромным маленьким домом... Дополнением к тем миллионам фунтов, которые вы дадите за дочерью... - уточнил он.
Я начала бледнеть.
- Ну и штук двадцать поместий на миллион акров, чтоб наши дети могли ездить отдыхать летом из душного Лондона... - отмахнулся он от желавшего что-то сказать ему графа. – Ах, я такой скромный, много не требую...
У меня дрожали губы.
И руки дрожали.
Так хотелось ему врезать прямым хуком по личику.
Люблю бить скромных людей... Таких скромных...
- Вы... вы... вы забыли, совсем немного... кажется, спросить невесту... - сумела сказать я.
- Невеста согласна... - отмахнулся принц.
- Вы женитесь на Мари? – только удивленно сумела выговорить я, зардевшись краской. Никогда я еще не попадала в такое дурное положение. А я то размечталась, думала все, что это я. И уже готова была бить его. Стыдно и неловко было ужасно...
Я подняла глаза на Мари и попросила сестру прощения.
- Почему же ты мне не сказала? – укоризненно спросила я. – Признаю свою исключительную тупость, но я приняла все угрозы на свой счет... Надеюсь, я не нарушила твое счастье, прости сестренка?!
Мари широко поглядела на меня.
- Я не виновата, сестренка, надо было сразу сказать! – покраснела как рак, разозлившись, я. – Я никогда не попадала в такое глупое положение! – оправдывалась, ужасно себя чувствуя, я. Мне никогда не было так плохо. – Я бы сразу повела хорошо с твоим женихом! Не волнуйся, я дам за тобой не только папину любимую коллекцию, но и столько миллионов денег и земли, сколько нужно!!!
- Как мило... - только и пробормотал папá.
Я была ужасно расстроена и чувствовала себя ужасно глупой, непонятливой, и красной, и толстой. Мне хотелось пропасть отсюда.
Что я и сделала.
- Куда моя невеста испарилась? – услышала я далеко сзади голос. – Я же так на нее смотрел!!! Я же не сводил с Лу глаз, а она все же как-то пропала! – в голосе у принца был явный шок.
- Когда выбираешь в жены убийцу, принц, - меланхолично сказала Мари, - приходится смириться с ее недостатками!
Мари хихикнула, а китаец серьезно ответил:
- Лу так тренирована, что она уже не анализирует поля зрения людей и мертвые зоны их восприятия, а просто автоматически отмечает их сразу для всех людей в поле ее видения... Для нее словно уже видим невидимый другим проход – она действительно его видит, одновременно сознавая вероятности ее обнаружения в каждой зоне каждого и выбирая наиболее приемлемые варианты... Будто дорогу обычный человек, что лишь случайно глядит под ноги... Трудно объяснить, но она осознает все особенности путей, но в одно мгновение, а не путем рассуждений; к тому же предугадывая поведение людей, что они сделают в следующую секунду, своим безумным опытом наблюдательности по совершенно ничтожным признакам... К тому же она все слышит, все видит, и эти зоны ей видимы... Просто это оттренировано до мастерства, когда на это уже не тратится внимания и ресурсов сознания, позволяя заниматься и думать о другом... Ей не раз проходилось проходить набитые бальные залы или приемы с кучами охранников полностью невидимой никем тенью, хоть она даже не пряталась...
Я вернулась в комнату с гнусной улыбкой.
- Я все выяснила! – широко улыбаясь, как крокодил, сказала принцу я. – Невеста не согласна!
- А кто ее спрашивает? – удивился принц.
Мне стало грустно.
- Как гнусно, как гнусно... - печально сказала я, покачивая головой, в лицо принцу. – Я такая тоскливая!
- Ничего страшного, мне с тобой всегда весело за двоих! – успокоил папу с мамой принц. Потому что те двое, так сказать, принимали вид гнусный и нехороший, как рожи у овчарок.
- Принц, а вам кто-то разрешил ухаживать за моей дочерью? – прорычал отец.
- А я за ней и не ухаживаю! – пожал плечами принц. – Просить руки не значит, что я еще и гнусностями и пустяками буду заниматься!!!
Я покашляла пару раз.
- Так, давайте объяснимся, кто за кого выходит замуж?! – обратилась я к Мари.
- Вы за меня... - пожал плечами принц.
- Хи-хи... А я это знаю?
- Некоторые знания, - строго сказал принц, - девушки должны получать только после свадьбы!
Я потрясла головой.
- Я понимаю, что это пережиток... - жалобно сказала я. – Но мне казалось, что любая девушка может послать своего жениха на ... - мама резко перебила меня толчком.
- К дьяволу... - закончила вежливо я. – Родной мой, желательно спросить невесту...
- Не понимай... – надменно сказал принц. – Разве я не самый лучший в мире?
- Ко всем своим достоинствам, жених, оказывается, еще и скромен... - обрадовалась я.
Мари захихикала.
- Мама, ты посмотри, а они с Джекки так похожи! – развеселилась она. – И лицом прямо близнецы!
Отца это почему-то взбесило! Я так и не поняла, чем я ему досадила, ведь сегодня я была с ним хорошей и отцу ничем не досаждала. Но отец взорвался:
- Вы немедленно уйдете отсюда, принц, и никогда больше даже не бросите взгляда на Лу! – яростно и жестко сказал он. – Я отказываю вам. И категорически запрещаю не то что ухаживать, а даже приближаться к Лу!!!
- Может, лучше спросить вашу дочь?
- Я добрая дочь и всегда разделяю волю отца... - я робко и послушно склонила голову. – Как я могу пойти против воли отца? – жалобно сказала я.
Принц приободрился.
Я ухмыльнулась.
– Ведь я и без этого не хотела вас никогда видеть, мальчик! – закончила я.
Принц нахмурился.
- Но, может, вы разрешите мне хоть ухаживать за ней, тетя Дженни? – совсем по-детски взмолился принц.
Пока мама молча думала, я сказала Мари.
- Мари, я ничего не понимаю! Я понимаю, я поступила плохо! Ты была помолвлена с этим молодым человеком, он хотел на тебе жениться, а я случайно отбила его! Я все поняла! – воскликнула я. – Он хотел на тебе жениться, а я тут, такая неловкая дура, вмешалась, и он поступил как джентльмен. А я, такая дура, не поняла, приняла на свой счет, ну и ему стыдно отказаться... Ну так вот, я отдаю его тебе с потрохами, как сестра сестре, можешь тут же жениться на нем!!!
Я немного забылась, поскольку, как человек исключительно честный, взяла Джекки за шкирку и вручила его сестре.
Та мрачно посмотрела на этот подарок.
- Не обижайся на него, он тебя любит! – ласково сказала я сестре.
- А что он еще делает?
- Команды знает! – не подумав, ляпнула я и тут же спохватилась. – Он очень хороший принц! Гордый, независимый, неукротимый... - я честно перечислила все качества. – Ну, берешь ты, или нет, а то мне трудно держать его так!? Ты же с ним играла и встречалась, как леди, не я!
Мари радостно заулыбалась.
- Я так рада... я так рада... я надеюсь, я не огорчу вас, если скажу, что мне надо время подумать? – как настоящая английская женщина она говорила, не замечая странного положения джентльмена.
- Нисколько, - вежливо сказал принц, - вот только убью вашу сестру, чтоб душа не болела...
- Только через мой труп! – сказала сестра.
- Ну что ж, значит, будет на два трупа больше... - меланхолично ответил принц.
- Умрем вместе! – с пафосом воскликнула сестра.
- Я могу помочь! – тут же заискивающе и подобострастно предложила свои услуги я. – Убью обоих по-родственному, бесплатно, качественно...
- Я-я-я... вам не родственник... - быстро сказал принц, заикаясь.
- Сестра всегда может надеяться на мою помощь! – гордо сказала я.
Руки юного принца задрожали. Но он стал мне не интересен. Слишком юный. У него был старший брат, который и станет королем.
Мари явно мялась, напряженно соображая, хочет ли принц на ней жениться.
- А жениться на мне хочешь? – наконец спросила она, и быстро прикусила язычок.
Мама посмотрела на принца взглядом пантеры.
- Мне кажется, принц, вы должны были сначала спросить у меня?
- Тетя Дженни, можно мне ухаживать за вашими дочерьми? – вежливо спросил принц.
Я тихо ахнула и закрыла лицо от сдавленного хохота. За дочерьми!
Мари посмотрела на принца взглядом пантеры.
- Ноги чтоб вашей в этом доме не было! – прошептала она как истинная дочь Евы шипящим звуком.
До отца тоже дошел незамысловатый смысл такой вежливой просьбы принца.
Лицо его стало темным.
- Принц, если вы тут еще появитесь, клянусь, мы будем иметь проблемы с вашей королевской семьей! – выдохнул он. - Они нам этого никогда не простят!
- Но, дядя Леон, я хочу все исправить!
Лицо Мари облегченно вытянулось. Она успокоено взглянула на него. Она знала, что она ему нравится. И знала, что она красавица.
- На Лу! – добавил принц.
Лицо сестры стало просто бешенным. Не знаю, что хотел исправлять на Лу, но в этой семье, как я поняла по виду Мари, он больше не друг.
- Мой юный друг! Вам всего пятнадцать лет! Моей дочери тоже! – ласково прорычал отец голосами нежных животных. Тигров, львов, пантер, как бы они могли говорить во время любви. К заиньке. – Я вам отказываю, ибо оттого, что вы побегали у нас голеньким, нам всем только было хорошо и весело. Потому если вы еще раз сюда покажетесь, вам будет очень грустно. И нам будет грустно. Потому чтоб ноги вашей не было ни в моем доме, и ни на шаг возле моих дочерей никогда! Вам всего пятнадцать лет, вы несовершеннолетний, вам никто не разрешит жениться, ибо еще никто в этом возрасте не женился, потому ваше поведение гнусно!!! И чем быстрей вы покинете мой дом, тем более светлая память останется о вас в наших сердцах!!!
- Я буду носить ваш портрет здесь! – я торжественно хлопнула себя по сердцу.
Принц задержал свой взгляд – на моей груди неведомо каким образом уже непонятно болталась в петле маленькая игрушечная обезьянка.
Мари хихикнула.
- Я никогда не забуду вас! – я снова хлопнула себя по сердцу.
Отец внимательно поглядел на меня, но там уже ничего не было. Игрушка нэцкэ была поставлена на свое место.
Мари откровенно хихикала.
- Я, как старшая сестра, должна защищать младшую от разлагающего вашего влияния, принц. Потому вы здесь больше не появитесь и никогда не увидите Лу!
- Не надо волноваться, принц, вас ждут тысячи улыбающихся принцесс! – ласково и мечтательно рассказывала ему мама сказку, чтоб успокоился, сынок. – И они будут вам делать книксены, дарить цветы и посылать портреты... И улыбаться вам... А то, что вам отказали, вы будете вспоминать лишь с широкой улыбкой на мужественном лице мужчины с усами и бородой, которые обязательно у вас вырастут до колен...
Я насмешливо смотрела на "жениха". Правда представление о браке у меня было самое смутное – по опыту с По я знала, что муж и жена играют вместе всю жизнь. Я уже много знала про любовь – во всех книжках про рыцарей это описывалось. Я сама влюбилась семь лет в одного английского воина, увиденного во время одной из операций по освобождению заложников. Мы обеспечивали разведку, потому я видела этого бойца лишь несколько раз. И очень тосковала, когда он не гладил меня по головке, беря у отца с рук. Потому любовь для меня дело прошлое. Я прекрасно знаю, что это такое. Но только ждала от мужчин самого скверного. Еще я знала, что супруги спят в одной постели, но это было выше моего понимания – глупо и неудобно. Попробовав представить себя в одной постели с Джекки, я окончательно почувствовала себя идиоткой.
Говорят, естественно возникают сильные желания. Мари намекала. Я поняла, что она имела в виду. Мне естественно захотелось дать ему пинка. Желание было непреодолимым. Понятно стало сразу, почему супруги друг друга не выносят – желание было таким сильным, что даже ноги свербели. Я прямо так и чувствовала, как ляжет удар ему под зад, и он взлетит на пятнадцать метров. Правильно говорят, что у влюбленных разыгрывается воображение. Розовые мечты!
Я поняла, что я безнадежно влюблена. Так ноги чесались. Окованный носок. Вот так дела, - ошеломлено подумала я, - так оказывается в этих книгах в зашифрованных выражениях описывалось вот что! И я, оказывается, развратная, как говорил принц, ибо уже столько тысяч раз "влюблялась", ибо даже вспомнить не могла, сколько тысяч раз я уже раздавала пинки мальчишкам.
Тут я поглядела на папá и мама, соображая. Если это любовь, то я поняла, почему мужчины так не любят жениться. Наверное, папá уловил какие-то бродящие в моей голове мысли, потому что я быстро опустила глаза, чтоб он не увидел картин, царящих в моем мозгу. Я уже видела, как мама размахивается, и прекрасно поняла, чего то она вдруг краснела, когда речь переходила о их отношениях. Еще бы – так издеваться над людьми! Я еще раскрыла одну тайну – почему мужья изменяют старым каргам с молоденькими – еще бы, врезать под жопу так, чтоб он летел, может только молоденькая и крепкая, ведь женщины и так слабы. Правда, мне хотелось бы, чтоб они делали это открыто – мужикам бы это не повредило – стали слишком мерзкими и самодовольными от этого. Им нравится. Я даже представила, как разнообразные леди, молодые и старые, пинают и посылают ухажеров, и даже вздохнула, что они стыдятся делать "это" с ними открыто.
И тут меня озарило. Я испытала настоящее прозрение и вдохновение. Я вдруг поняла, почему женщины, наоборот, стремятся выйти замуж. И почему, чего я всегда не понимала, самые красивые стремятся выйти за самых мерзких козлов! Ведь гнусного козла так и хочется изо всей силы ногой! Прямо основной инстинкт! Напрягаться не надо!
Понятно теперь, почему они так смотрят на ножки и так много говорят о них. Извращенцы! И все скрывали!
Сегодняшнее открытие и разоблачение гнусной природы мужчин глубоко потрясло меня. Оно перевернуло мое мировоззрение. Отец подозрительно смотрел на меня, словно чувствуя мое отношение к мужскому полу. Надо же – всего несколько пинков, три метра полета, и принц захотел на мне жениться. Уверенный, что он меня скомпрометировал.
Гнусное положение. Я же не знала, что они так извращаются.
Но я поняла, что чего-то не понимаю, ибо никак не могла сообразить, как вылезут дети.
Мои мысли вернул к реальности голос отца, половину беседы с принцем которого я пропустила мимо ушей из-за своих напряженных мыслей:
- ...Я запрещаю вам ухаживать за Лу... - нервно говорил отец, бросая на мой мечтательный облик напряженные и опасливые взгляды и нечто подозревая о бродивших в голове нескромных мыслях. – И я не хочу вас никогда видеть в моем родном доме, вы же чуткий человек, ваша светлость... Чем дальше вы будете, тем счастливей нам... А если я вообще вас не буду видеть, то почувствую себя блаженным человеком...
- Я попрошу маму, и она обеспечит вам счастье на всю жизнь... - сказал принц. – Сибирь...
Я подняла палец вверх и поучающе сказала:
- Смысл счастья гораздо глубже!
- Я сделаю вас счастливыми, – сказал принц.
- Немедленно прекратите ухаживать за моей дочерью!!! – как-то нелепо и чуть фальшиво, но все равно взорвался отец. – Я вам отказываю навсегда, малыш! Можете не приходить, я не переменю решения!
- Я посмотрю, как вы откажите моему старшему брату, наследному принцу и самому уважаемому человеку! – злорадно сказал принц. – Когда он попросит разрешения за меня! Особенно, когда я расскажу ему про ваши картинки!!! Так его трудно было бы заманить сюда, а так он явится уже завтра сам!!!
Принц развернулся и гордо рванул прочь.
Он бегал хорошо.


Глава 16.


Я стояла и грустно смотрела.
У меня был соблазн.
Отец увидел это в моих глазах и насторожился.
У меня был соблазн догнать принца, поймать и сделать ему приятное. На пятнадцать метров. Десять раз.
Это любовь! – поняла я. Ноги чесались, особенно носок.
Человек любит полет. Почему бы ему не помочь? Когда он скроется с глаз родителей.
Я видела, что ноги у Мари тоже чесались. Соперница. Но я не гордая. Я ей тоже дам. Пусть бьет на здоровье, лишь бы мальчику было у нас в доме хорошо.
Отец что-то заподозрил.
Он что-то очень заподозрил и заволновался.
Дочери переглядывались, а это мерзко. Это приводило ко всяким недостаткам.
- Лу! – вдруг тихо сказал он. – Поклянись, что не станешь убивать принца!
Я смущенно отвернулась. Стояла на цыпочках, отворачивалась, не знала куда прятать глаза. Робкая такая. Не могу лгать папе в глаза.
Я вообще никому и никогда не лгала. Смешно, но это правда. Все мои знают мою абсолютную честность и честь. Ведь не лжет же актриса людям, когда играет на сцене. Так и шпион их не обманывала.
А может и лгала. Но ложь для сердца была болезненна, а когда я играла служанку, пажа, солдата этого мерзкого ощущения лжи на физиологическом уровне вроде бы как и не было... А может, и было... Не знаю, может это зависит от побуждений – я никогда не обманывала для личных целей, ради корысти, для себя... Война есть война... Был какой-то зазор, допуск, что ли, возможного... А если б я даже там начала обманывать ради личной корысти, ради денег, я погубила бы себя... Я бы не осталась прежней и сильной, я бы не смогла играть по настоящему, чтоб люди не чувствовали фальши... Наоборот – я от игры получала даже некоторый экстаз, но никак не от обмана. Я была актрисой... Я немного поняла... Без духа я никудышняя актриса... Мои действия были в духе...
И поэтому требовали абсолютной чести и чистоты цели...
Впрочем, это вряд ли поймет тот, кто никогда не был актером – ложь это нечто, отделенное от сердца, неискреннее, отделенное от правды, это нечто отделенное от собственной индивидуальности, духа, верит ли человек в свою ложь или нет, но ее всегда опытный шпион может почувствовать... А у актрисы все по другому – чем ближе к сердцу, тем сильнее воздействие... Просто у людей ошибка... Театр не ложь по определению, ибо это не обман физиологически... И я не обманывала, не была неискренней, не сердечной, лицемерной, ибо роль была в моем сердце... Так шпионов некоторых высоконравственных стран было просто невозможно выявить – разве только по их высокой чести... Ибо они жили с высшим законом честности и даже чести, из высокой нравственности, а не наоборот.
И – более того – у них не было своей собственной личности, как это свойственно людям, с ее маленькими слабостями и привычками – как актеры они вторглись в ту сферу, где уже научились менять и творить личности, а значит, и убирать их волей и мгновенно. Это были мощные индивидуальности как совокупность высоких целей, мощного сознания, знаний, умений и бесчисленного количества личин. Ибо эти люди стали свободными, хозяевами себя, а не рабами, связанными мелкими привычками и глупыми недостатками характера, которые люди считают качествами характера. Они могли быть любыми, какими захотят... И я знала, как и почему это происходило, и что в этом не было ничего неестественного, это было развитие внутренней самодисциплины, подчинения и овладения самим собой, как мы овладели своими ногами, когда учились ходить, как мы научились не писать на кроватку... Беда только, что большинство людей остановились в этом овладении на полпути, им никто не сказал о самодисциплине, о овладении самим собой, о том, что это естественно. Я что это происходит во многих тайных локальных культурах, йогах, боевых школах, хотя должно происходить повсюду, ибо человек обретает бесконечность себя... Игра – лишь побочное следствие, подражание любому солдату, пирату, пажу, чужому человеку – лишь частность, на самом деле это часть приспособления к любым обстоятельствам, покорению их через изменение себя. Мало кто понимает, что точка опоры в преодолении мира может быть прежде всего в изменении себя. Самый неправильный и грубый пример – плаванье, когда, овладев мастерством, вода становится для тебя радостью, а не гибелью, когда ты днями можешь нырять в море и даже спать на воде... Ты победила воду, изменив себя. Но это не правильный пример. Правильно сказать, что когда все обстоятельства против тебя, когда не на что вообще опереться, нет никакого рычага, на самом деле она есть, и вовсе не в приспособлении и не в покорности, эта точка опоры, опираясь на которую ты можешь рычагом сдвинуть обстоятельства. – Это - ты сам! Изменив, улучшив себя, ты можешь перевернуть мир. Именно в тебе может быть та точка опоры, которая может помочь побеждать любые, даже самые непобедимые обстоятельства...
- Лу! – сказал отец, приводя меня в себя. – Не делай Джекки ничего слишком плохого!
Я вздохнула.
- Я попытаюсь... - тяжело сказала я. – Не знаю, правда, как у меня получится...
Мари хихикнула.
- А ты постарайся? – льстиво попросила она. – Я понимаю, не убивать трудно, и не бить принца трудно, но можно как-то смириться...
- А как насчет Сибири? – ласково спросила я. – Счастье!
- Знаешь, доченька, это счастье мы получили благодаря тебе! – строго ответил отец. – И я вообще тебе запрещаю с принцем кокетничать!
- Я с ним кокетничала!?! – оскорблено воскликнула я. – Да я его била, била, била, дважды плюнула на голову, опрокинула вазу, кинула жабу на голову, накормила пауком и жабой, негритенком сделала, в обезьяну обратила, в грязи выкупала, кастрировать собиралась, галерею показала...!
- Так-так! – подозрительно сказал отец. И я мигом прикусила язык. Перечисление грехов было громадной ошибкой. Дернул же меня кто-то за язык. Я с горестью подумала, что, наверное, я в душе христианка, исповедуюсь тут отцу, а это нехорошо. А говорить про галерею вообще было катастрофой, как и напоминать об этом.
- Сибирь! Сибирь! – закричала я, как попугай какаду, пытаясь вернуть ему прежнее направление мыслей. – В Сибирь! В Сибирь!
Это тоже была ошибка.
Папа стал черный и прибавил это к списку моих грехов.
- Этот принц такой плохой, что нам делать! – закричала я, подавляя их мыслительные способности своим тихим как гудок голосом.
Но родители на провокацию не поддавались, а вспомнили все мои грехи. Поскольку называть и перечислять их было долго, и даже назвать каждый по номеру невозможно за столь короткое время, отец просто назвал число. Которое увеличилось на шестнадцать. Один миллион четыреста тринадцать тысяч двести тридцать семь – он считает автоматически, бессознательно, как счетчик, и любит считать, так что все уже давно подсчитано и записано со слов мерзких ябед.
- Мерзкая клевета! – оскорбленно заорала я. – Да быть такого не может! Меня незаслуженно оклеветали, безумно преувеличив мои мелкие согрешения!!! Все ложь и клевета! – бушевала я. – Этому числу нельзя верить, ты преувеличил число моих грехов на целых три!!!! А я еще даже на остальные комнаты с сокровищами в доме не глядела!
Гордо отвернувшись, оскорбленная такой ложью, я быстро вышла из комнаты. Пока меня не поймали и не выпороли.
Скрывшись из глаз, я перешла на рысь. И только вылетев из дома, почувствовала себя хорошей девочкой. А то, если б догнали, я была б мерзким невоспитанным чудовищем. Насколько я понимала, отец сейчас будет занят. Ловлей и воспитанием. Но я подкинула родителю идейку, и пока он все комнаты не стерилизует, до тех пор охота на любимого ребенка подождет. Гнусное положение, но я ничего не могла сделать еще худшего, чтоб он забыл о предыдущем. Больше принца не было. Разве дом грохнуть?
- Судьба моя злодейка! – вздохнула я. – Никто меня не любит, никто меня не понимает, все обижают бедного, несчастного, беззащитного ребенка... Честную, застенчивую, робкую девчонку... - грустно подумала я, склоняясь над прудом. Я Аленушка из сказки, а принц был настоящим козлом. Я была печальна, и даже села так, как на гравюре из книжки сказок. Чтобы все видели, какая я грустная и печальная, настоящая взрослая девочка. Минут пять я строила грустное лицо, пытаясь передать обуревавшие девочку печальные думы. И так, чтоб меня видели слуги.
- Она печальна... - скажут они и вытрут скупую мужскую слезу. – Она так утонченна, такая хрупкая, добрая, печальная... Настоящая леди... Все плачет, милая, хорошая, чуткая девушка! Она потеряла жениха, бедняжечка...
Я даже всхлипнула от жалости к себе. Дважды всхлипнула, чтобы издалека было слышно.
Все должны видеть, что я могу даже утопиться. Смущает, правда, что в этой мерзкой луже всего пол метра, но англичанки всегда найдут, где утопиться!
Я приняла такую мерзкую типичную для подруг Мари мечтательную позу, что мне самой стало себя жалко! Я такая тонкая!
- Ты такая мерзкая притворщица! – фыркнув, навалилась, хохоча, на меня сзади Мари.
Я стойко не реагировала, сохраняя фигуру "Печальная".
- Что, грустно? – сочувственно спросила Мари. – Мучить больше некого? А принц поспешно удрал?
Я всхлипнула прямо на глазах у слуг.
- Какая ты бесчувственная! – заливаясь громадными слезами, сказала я.
Мари сделала несколько гримас.
- Ну, перестань, - успокаивающе сказала она, - ты же гнусная мартышка! Принц еще вернется, у тебя все впереди, не притворяйся!
Я залилась крокодильими слезами. Я была безутешна. Она не понимала моего состояния.
- Что ты знаешь про любовь, – всхлипнула я, - карга старая!
Терпение Мари не выдержало, и она лопнула.
К сожалению, про рукопашный бой она знала куда меньше, чем про любовь. Хоть я ее и научила на свою голову. Но на то, чтоб, пользуясь своим коварством и сочувствием, скинуть меня в воду, ее хватило.
Секунда, и мы, хохоча изо всех сил, полетели в воду и стали топить друг друга. Одно утешение, что в этом водоеме вода была чистая. Ручей втекал в него и вытекал, и здесь все было исправно...
Минут пять из воды слышались дикие крики и индейские кличи, из окон даже высунулись слуги, но, поскольку мы были в новеньких платьях, упав в воду в бальных нарядах, в которых я встретила принца, то я на них не обращала внимания, ведь все было прилично. Утопить на глубине пол метра было трудно, хоть я и очень старалась. А на маму не обращала внимания, что она там хмуро с кем-то разговаривает, пожимая плечами и ежась.
Мы с Мари на море или на озерах и не такой шум устраивали – надо им как-то и привыкать. Обе страшно юркие, подвижные, ибо пол жизни Мари ходила за мной хвостом, и получала нагоняи, такая плакса, пока сейчас не выросла до восемнадцати лет и не чувствует себя взрослой. Но жизнь рядом со мной требовала быстроты реакции, и потому она гораздо ловчей, осторожней, подозрительней и настороженней, чем обычная дева. И теперь она топила меня вполне профессионально, хоть я и уворачивалась и изворачивалась, как угорь, и как рыба скользила по всему водоему, будто змея. Но она не отставала – вода кипела. Мало кто понимает, что Мари есть вылитая клевета на английскую женщину, а не леди. Им это предстоит узнать, и тогда они вспомнят обо мне и зальются горючими слезами раскаяния. К тому же она тяжелее. И потому я оглушительнее визжала, когда меня топили, а вода бурлила.
- Ну, чего вы уставились... - услышала я, как, ворча, отец разгоняет слуг работать. – Реакция, у них, конечно, не такая как у детей, но смотреть на этот водоворот нечего... Все равно ничего не увидите – слишком быстро сменяются картины... Когда они дерутся, сразу уходите прочь, - поучал он, - чтобы они не сломали ноги, ибо они напоминают клубок сцепившихся пантер, маленький вихрь...
Люди не верили и плакали по нашему поводу.
- Ничего страшного... - успокаивал папá кого-то, - они дерутся с самого детства постоянно по несколько часов в день с самого детства непрерывно, это у них игры вместо тренировки, перекидывают друг друга, вроде акробатики, только визжат громко... Зато стали изворотливые и ловкие, как кошки, очень изворотливые цепкие, хваткие, мгновенно группируются при бросках на голую землю и даже каменный пол, ничего и никогда не боятся... А вода так вообще это рай – две негодяйки могут играть в безумные доганялки часами... Видели бы, как они на траве крутятся, швыряют, перехватывают друг друга и уворачиваются, - сердце стынет, а им и ничего - за долгую жизнь обросли жесткими мышцами и подкожными мозолями и привыкли падать и ударяться, и поэтому только смеются и хохочут... Бог знает, как это случилось, но они с возрастом стали как пьяные, что могут падать как угодно с любого расстояния, и им ничего... Упадут с трех метров или перекатятся по камням, а на них и синяков не останется – так тело держит удар и закрывается и смягчает само, да и мышцы стали как у тигрят – катайся хоть часами по земле, ничего нет... А в воде так даже и беспокоиться нечего – пусть крутятся и летают... Идемте, идемте отсюда... Обе могут быть под водой почти по две минуты, не бойтесь... Они не столько друг друга душат, сколько визгают...
Голос отца был беззлобный и ласковый.
Поскольку я была под водой, я сообразила, что расправа откладывается. Отец близко не сунется, ибо знает, что его обрызгают наверняка, а утопят и втянут в воду возможно и нечаянно. Опыт есть. Если он приблизится – мгновенный прыжок обеих, и он в воде, и в воде визжит на одного человека больше... Правда, мне и в голову не пришло, что отец с кем-то разговаривает, так я была занята важным делом – топила родную сестру в луже глубиной пол метра. Я даже не обратила внимания, что он говорит где-то за спиной.
- Господи, во что вы превратили новые бальные наряды... - раздался над нами ворчливый и слегка укоризненный голос мамы. Она с тоской разглядывала спереди наши платья, бывшие теоретически новыми.
Мы обе мгновенно вынырнули, выставив две головки из воды. Она только что подошла и аккуратно присела над бортиком, как леди, подобрав осторожно юбку, пробуя рукой воду, не слишком ли холодная.
Мы похлопали глазами и подозрительно переглянулись с Мари, глядя на маму. Но она мгновенно отпрыгнула от опасной близости воды и дочерей. Слишком часто она "случайно" падала в нее к дочерям за жизнь прямо в одежде.
- Кого я вырастила! – печально сказала она, разглядывая все те же платья. Так вздыхая и качая головой, будто это была трагедия века, а не непонятного вида мокрая тряпка, еще и укоризненно глядя на нас. – Хорошо, что хоть гостей нет больше в доме!
- Как это нет!?! – раздался за спиной возмущенный голос.


Глава 17.


- А я что, не гость!?!
Мгновенно обернувшись, мы увидели жирного толстяка, разглядывавшего нас с другой стороны ошеломленными глазами. И, может быть, давно наблюдавшего наше невинное купание.
Он стоял так важно и надменно! Ужасно разодетая фифа!
А мы были, в мокрых платьях, почти голые, если смотреть на свет.
Еще японец учил меня пользоваться любым материалом для убийства. Мало кто знал, что я могла водой так бросить в лицо, пользуясь своей реакцией, что могла сбить человека с ног и вывести его из строя. Японец мучил меня часами, пока я не стала точно сбивать водой в ладошке каменный болван с приличного расстояния. Или песком с абсолютной точностью выводить из строя противника, иногда уничтожая глаза. По крайней мере, он после этого не был бойцом, и убить было легко. Даже песок в глаза, это очень гнусно. Люди не понимают, что может сделать тренировка. Хотя даже в простых пианистах имеют пример, а ведь тыкая пальцем без умения клавиши, даже не представить, какие звуки может извлечь гений из этих белых костяных зубов. Мало кто догадывался, что простая насыпь песка могла превращаться мгновенно в оружие и попадать очень точно и издалека, откуда не ждали, маленькие камушки могли выбить глаза, а вода из лужи ослепить на несколько мгновений человека с холодным оружием. И это не раз становилось фатальным для окруживших меня всадников.
Но толстяк был слишком далеко, и ему просто с силой плеснуло водой в морду.
- Вонючий жирдяй! – сказала сквозь зубы я, надменно свистнув. – Я тебе глаза выколю!
Лицо толстяка медленно вытянулось вместе с лицом мамы и родителей.
- Подумать только, какое невезение! – вылазя из воды и кляня на чем свет стоит поздно появившихся телохранителей, выросших как из земли передо мной, ругалась я. – Третий раз за день скомпрометировали, и хоть бы раз нормальный жених попался!
Лицо толстяка удивительно вытянулось и побледнело от негодования.
- Куда смотрят эти негодяи! – ругала я своих поздно появившихся телохранителей и слуг. – Всякие тут шляются, у вас же обязанность защищать! Кто его пропустил в поместье? Сейчас я этому толстяку сама врежу, чтоб знал, как проникать без спроса и разрешения хозяйки!!!
Толстяк уже надменно улыбался и хладнокровно рассматривал меня.
- Смотришь, воришка? – бурчала я. – Смотри, насматривайся, последний раз в жизни ведь! Того не кастрировала, а этого наверняка... Опыт есть, сдам труп приставу...
Тут он немного забеспокоился.
А верткий же оказался – вдруг кинулся на меня. Естественно, я пробила по нему, но с удивлением поняла, что промазала. И это боец. Тонкая ухмылка скользнула у него по губам, когда он врезал мне и попытался захватить.
Вернее, это ему показалось, что он врезал. Поднырнуть ему под руку я все же сумела. Дальнейшее произошло чисто автоматически – я пробила ему по солнечному сплетению в упор и попробовала швырнуть на землю. Не тут то было – я уже ругалась про себя. Толстяки – они плохо пробиваемы, а бросать, так вообще хуже нет, если они еще и бойцы. Я таких видела немало.
Он получил пять по печени, и ему стало грустно. Но устоял. Старею – подумала я. Мне стало грустно. Единственное, что я с ним сделала – это вывернулась все-таки у него из рук.
И стала с расстояния пробивать ему, куда доставала. Конечно, на самом деле все это вместе заняло меньше секунды – за несколько мгновений я пробила ему три серии с разных сторон и он сморщился, как проколотый шарик. А перехватить ему руку и швырнуть через себя вообще получилось бессознательно, и я еле успела не сломать ему шею, как хотело тело, а просто в том же приеме заломать ему руку за спину одним безумным чудовищным рывком в едином точном движении броска. Он и ахнуть не успел, как носом ударился в землю, а я еще прыгнула на него, вбив его еще раз и уже завязав ему руку за шею, так что и больно, и сам себя душишь.
Перехватить вторую руку в его состоянии и сделать с ней то же самое – петлю из-за спины на шею другим концом той же веревки...
Сволочь! Он попытался лягнуть меня ногой. Меня это позабавило, и вскоре ноги были захлестнуты за шею.
- Нож! – коротко сказала я в пространство. И через долю секунды в просто вытянутую руку в никуда опустился нож, поданный услужливым телохранителем.
Громкий крик отца от двери раздался одновременно с моим резким мгновенным движением, распоровшим ему штаны.
- Лу!!!!! – бешено вопил отец. – Остановите ее!
- Зачем? – меланхолично спросил китаец. – Это ее добыча, она делает с ней то, что захочет...
Подо мной что-то завыло.
- Что ты хочешь с ним делать!? – истерически крикнул мне отец на бегу.
- Кастрирую воришку... - пожала плечами я. – Тогда никто даже и не подумает говорить, что он меня скомпрометировал... Только хихикать будут... Будет знать, как проникать в чужие дома без спроса, не предупредив о прибытии, проникнув самовольно...
- Как это не предупредив? – наконец, заревел подо мной толстяк.
- Но мне и слова никто не сказал! - ласково сказала я, крепко усаживаясь на нем. – Интересно, я что, в своем доме еще должна и телохранителей ставить, чтоб покупаться спокойно дали? Как интересно, могли не сказать хозяйке?
Мой ласковый взгляд натолкнулся на устремившегося ко мне дворецкого, который задрожал.
- Интересно, почему я узнаю про гостя последней? – медленно растягивая губы и кивком подозвав телохранителей и кивнув на него, спросила я так и с такой мерзкой доброй улыбкой, что человека начало трепать. Заморозило Африку. Он начал бояться за свою жизнь.
- Я... я... я... я... Я искал графа... - с дрожью сказал он.
- Пусти его! – вопил отец.
Я же плохо посмотрела на дворецкого, не обращая внимания на причуды отца и занимаясь своими делами.
- А мне в первую очередь не надо было сказать, да? – ласково сказала я, не сводя теплых и полных любви глаз с дворецкого. Так что он задрожал. – Или в своем поместье я уже не хозяйка?
- Я... я... я... я...
У человека был, кажется, приступ. Но это надо было повторить. Поскольку в случае попустительства, он мог вполне впустить убийцу. У нас было столько врагов в результате профессии, что все привыкли к постоянным покушениям. Защитой дома занималась я.
- Лу, прекрати, ты же играла служанку, как он мог искать тебя!?! – подбежав и запыхавшись, вмешался отец. Он тяжело дышал. – А, во-вторых, немедленно слезь с человека – это неприлично и больно! – рявкнул он.
Я хихикнула, потрепав человека по холке. Нож опять появился в моей руке, чтоб оправдать слова отца.
- Неприлично и больно... - нежно повторила я.
Толстяк не выдержал, и, дернувшись, уворачиваясь покатился прочь. Прямо в фонтан с бортика.
Он ухнул прямо к Мари.
- Это наш важный гость! – рявкнул как раз отец.
Важный гость сделал большие брызги, подтверждая свою тяжесть.
Наблюдая, как он не может утонуть, связанный, ведь там всего пол метра, я гнусно хихикала. Это было интересное зрелище.
Он дергался, глотал воду, извивался, и вообще вел себя как гад. Угорь. Утонуть то не может, но в связанном положении с руками и ногами за спиной, вполне мог.
Отец обернул ко мне разъяренную голову, не соображая, что же делать, и метаясь из стороны в сторону по бережку.
- Буль-буль-буль! – по-детски сказала я, заворожено глядя на это зрелище и даже открыв рот.
- Немедленно прекрати, Лу!!! – закричал отец.
- Прекращаю! – успокоила его я, и перестала булькать.
Человек пошел на дно.
Впрочем, дно было недалеко, и он никак не мог это сделать, как не пытался. Мари отчаянно помогала ему, пытаясь поддержать голову на воздухе, но он вырывался.
Папа кинулся в воду ему помогать.
- Ах, оставь, оставь! – закричала я, хлопая в ладоши. – Пусть повеселится! Это так весело!
Отец рыкнул, пытаясь вытащить его за волосы, а тот дрался.
- Папа, папа, топи его! – кричала изо всех сил я, сияя и болея за отца. – Ты победишь, я знаю, держи его голову под водой!!!
- Да помогите же!!! – сквозь зубы закричал отец слугам.
Те мигом сообразили, что от них требуется, и навалились на толстяка, заталкивая изо всех сил его под воду и не давая высунуть голову.
- Так его, так его! – азартно кричала на берегу я, вычесывая косу.
Веревка от воды на руках намокла и порвалась, и, к сожалению, толстяк сумел подняться на ноги, весь обтекая, жадно вдыхая воздух и пытаясь схватиться с отцом. Но, прыгая на связанных ногах, он не мог сделать большой шаг.
Я от души смеялась.
Толстяк обернулся и удивленно смотрел на меня. Как я, в мокром платье, расчесываю длинную косу.
Увидев, как он на мое лицо уставился, я помрачнела.
И свистом подозвала телохранителей.
- Лу!!! – резко сказал отец.
- Этот человек видел, как я с сестрой играюсь и купаюсь! – я обиделась. – Ты сам говорил, папа, в Англии это неприлично, я уже совсем взрослая! – гордо сказала я. Отец нахмурился. – Его надо выхолостить, что не смотрел больше, а потом отправить на каторгу!!! – убежденно заявила я.
- Ничего страшного, что он тебя видел... - вздохнул отец. – Это твой будущий родственник... Он приехал просить твоей руки...
- Что!?!
Я, наверное, попала в шок. Лицо, наверное, у меня стало узеньким. Я с дрожью попятилась от жирного толстяка.
- Ой! – с дрожью сказала я. – Вы такой хороший... Вы такой милый! ... Топите его быстрее!!!! – рявкнула наконец я.
Толстяк споткнулся и рухнул в воду.
- Голову, голову под воду, пусть дышит! – завопила я, накинувшись на застывших слуг за их безделие. – Чего ждете, сукины дети, пока он мне предложение сделает!?!!
Ожившие слуги засуетились, топя его, руководствуясь моими ценными указаниями с берега и не обращая внимания на робкие возражения отца, который вопил во всю глотку, прыгал, бегал вокруг толстяка по воде и вообще, делал все возможное, чтобы заставить слуг делать свое дело качественно.
- Не топить! Не топить! – орал он.
Поскольку кричали все, а громче всего пытаемый, а я еще и кричала, "не топить, просто голову под водой держите", то слуги мигом уловили самое главное. И все дружно навалились на жертву.
Мари в ужасе схватилась за мокрую голову, а потом увидела, что через мокрое платье все просвечивает, и забралась в воду по самую шею, а я отчаянно хохотала, катаясь по бережку.
Наконец человек вырвался и сбросил спасателей.
- В воду, в воду его быстрей, а то он умрет! – визжала изо всех сил я. – Вы что, не знаете, он же дышит водой! Спасайте его, спасайте, голову вниз, он такой шутник, высовывает ее по глупости, чтоб не было стыдно, в воду его, не смотрите, бедняжку, помогите вопреки его желанию, он глуп и стеснителен!
В этой метушне, крике и неразберихе, когда голова у них и без того кружилась, кое-кто по ошалению, не в силах сообразить, все понял правильно... Смущающегося бедняжку снова стали лечить. Во благо.
Я так и не сумела вылечить его окончательно.
Мама временно заткнула мне рот. И покрутила перед глазами моим самым любимым пирожным. Быстро принесенным ею с кухни. Пока я им заинтересовалась, отобрала и съела одно, потом второе, отец на мгновение навел порядок и рявкнул:
- Лу!!! Прекрати!
- Прекращаю! – с полным ртом, поедая ее собственноручное произведение, буркнула я, возвращая маме третье. Я поняла, что он не доволен, что я отвлеклась на пирожные, когда надо помогать людям.
Я раскаивалась, что меня отвлекли.
– Я и забыла, что я занята человеком, чужая жизнь дороже! – подпрыгнула я, оборачиваясь обратно и кивая телохранителям продолжать толстого топить. И крикнула слугам: – Давайте, давайте продолжайте, я опять смотрю, я человек дела, пирожные успеют!
Отец побурел.
- Лу!!!! Да он не хочет на тебе жениться, он для Джекки пришел просить твоей руки!!!
- А... - я сразу потеряла к мокрому толстяку интерес и отвернулась за пирожными к маме. Долгое пребывание на востоке сразу сделало понятной для меня ситуацию. Я сразу стала есть мамины пирожные.
– Джекки прислал к тебе главного евнуха королевского гарема своего отца, да? – с набитым ртом кивнула я отцу, пытаясь подавиться. – То есть он не мог никого скомпрометировать, и поэтому беспокоиться не следовало, у него ничего нет, да?
Странно, но толстяк, хотя изо рта у него еще лилась вода, покраснел и начал буреть.
- Чего же он сразу не сказал, сукин сын, я же приняла его за джентльмена... - лопотала за едой, не обращая на него внимания, я. И пояснила маме, помахивая пирожным и давясь им: – У него голос недостаточно визглив, надо еще чуть-чуть отрезать, я скажу китайцу...
Со стороны толстяка раздался дикий рев.
- Я не евнух!!!
- Кастрат! – сообразила я. – Ну не волнуйтесь, не волнуйтесь, я уже поняла, что вы могли стоять и смотреть, вам можно... Я слышала при дворах еще где-то остались, но это было в Италии... Вы в церкви поете... Вам отрезали, чтобы голос был высокий, да? – успокоившись, с интересом вежливо спросила я.
Дикий рев потряс окрестности, так что даже я пригнулась.
- У вас бас! – сообразила я, комментируя на редкость сильный голос. – Но деток все равно отрезали?
Зарычав, толстяк бросился на меня.
- Хочешь пирожное? – спросила я, подавая ему.
Он замер и стоял, хватаясь за сердце.
Тут ко мне подлетел отец и начал меня ругать, просто кошмар. Он кричал, что это мужчина, что как я могла, что я так обидела человека. Что я ни про что, ни про то обидела несчастного мальчика. (Мальчик вздрогнул полутораметровыми плечами.) Что я сказала про него мерзкую клевету, он не евнух, а нормальный. Мне пришлось сначала соглашаться с ним, что да, это мужчина, я ошиблась, потом извиняться, потом даже заявить, чтоб, наконец, прекратить отцовские причитания, что да, это мужчина, и большой мужчина! Отец не успокоился, пока я десять раз не уверилась, что это мужчина, и двадцать не сказала вслух ему об этом, извиняясь, что так горько ошиблась. Я извинялась, извинялась, извинялась, и заявляла, что все поняла, что полностью уверена в этом, не ошибешься. И лишь когда они окончательно уверились, что я признала ошибку, что это действительно мужчина, а не евнух, до сих пор молчавший и стоявший толстяк развернулся и медленно, словно ему тяжело было ступать и его хватил удар, пошел прочь за отцом.
- Странный евнух какой-то... - задумчиво сказала я, глядя ему в след, и разворачивая новое пирожное.
Он застыл спиной на месте и плечи его дрогнули. Так спиной и застыл. Я видела, как руки у него дрожали.
- П-п-п-почему ее до сих пор не убили? – спросил спиной он, заикаясь. Я так и не поняла, то ли он броситься хотел, то ли его окончательно парализовало.
- Все удивляются... - ответил отец. – Это моя дочь!
Тот молчал, поскольку у него, кажется, не хватало слов.
- Это на ней Джекки хотел жениться, а может, и нет, один черт знает... - пояснил отец.
- Черта с два! – выплюнул собеседник. – Он на ней женится!
- Сто чертей! – в сердцах сказала я вслед за ними в тон. – Почему отец с этим ... возится!?
Я вместо евнуха, понимая, что травмирую человека, сказала то же самое по-китайски. Чтоб не травмировать мужчину. Я же знаю, как они относятся к травмам.
Человек опять дрогнул и замер.
- О Боже, я не думала, что жирный мальчик понимает китайский! – покаянно быстрей сказала я маме, чуть не со слезами. - Какой удар по его чуткой душе!
Жирный мальчик лет под двадцать семь мелко задрожал. Такое впечатление, что дом вот-вот разрушится от скрытого напряжения и непосильной нагрузки. Знаете, как дом под сильным ветром урагана.
- Я джентльмен! – сказал он отцу.
- Это правда... - сказал отец.
- Джекки джентльмен! – продолжил тот.
- Это правда...
- Он женится на ней... – было видно, что толстяку это не нравится, но он понимает чужой долг и вынужден смириться с глупостью.
- Но она этого не оценит! – не выдержал отец. – Я даже не могу вам сказать, куда она послала его!
- Не надо, Джекки описал мне это мне это место предельно точно!
- Описал? – удивленно подняла я брови. Я говорила с акцентом. – А я то думала, только одни собаки метят место, куда их посылают... - растеряно сказала я.
- Описал!!! – рявкнул толстяк. – На бумаге!
- Он хороший навигатор... - послушно согласилась я, быстро кивая, чтоб не гневить. – Мальчик вырастет и будет капитаном и путешественником! Принял курс с первого раза!
Толстенький начал ругаться, кричать, бить что-то.
- Навигатор! Навигатор! – закричала я и заскакала на одной ножке.
Потому что в ухо попала вода.
Толстый понял, что я над ним издеваюсь.
Мари мрачно смотрела на меня из воды. Она все еще сидела там по шею. И лихорадочно пыталась расправить под водой платье. Она боялась выйти из воды, потому что джентльмен все еще был здесь, но ей было холодно сидеть. И она мрачно злилась на всех, а особенно на пирожные мамы, которые я кушала. Ибо пожирала их взглядом, так как этих редких пирожных уже не оставалось.
- Чего ты ждешь, ложись на курс! – закричала я толстяку.
Там началась истерика.
Я внимательно и удивленно его разглядывала. Наклоняя голову то сюда, то туда.
- Это тетенька! – вдруг убежденно сказала я. – Только переодетая!! И толстая же! Я сама видела, как одна тетенька кричала точно абсолютно так же: "Ты меня бросил! Ты меня бросил!". Содержанка называется!
Я была довольна своим умом и догадливостью. Я разгадала загадку и поняла, ху из ху!
Толстяк истерически завизжал.
Он хватался за пистолет, оказавшийся в его одежде, наводил оружие с подмокшим порохом на меня, щелкал им, кривлялся, махал пистолетом, целился, потом нажимал курок – в общем, шутливо угрожал и играл со мной.
Разумеется, я, как воспитанная девочка, тоже играла с ним. Повторяя с абсолютной точностью его гримасы и движения, чтоб ему не было скучно и быть воспитанной леди. Мама всегда говорила – не понимаешь – подражай собеседнику, разговаривай с ним на его языке.
- В куколки играет! – с умилением сказала я, когда он, наконец, заревел громадными слезами и завыл на солнце, подняв к небу голову, прижав никому не опасный пистолет двумя руками к сердцу, будто младенца.
- Боже мой, за что!!!??? – закричал изо всех сил в небо человек, плача скупыми мужскими слезами. Такая мука была в этом голосе, что я даже восхитилась, как натурально убивается он над убитым пистолетом, будто тот настоящий младенец. Я уже сообразила – мама говорила, что девочки любят кукол, а мальчики оружие – что пистолет большим мальчикам заменяет кукол, и потому он кутает и прижимает к груди именно пистоль с мокрым порохом.
- Цирк, да и только! – заявила вылезшая из воды совершенно посиневшая Мари, даже не смотря теперь на толстяка, стоя к нему спиной и не обращая теперь на его присутствие никакого внимания, будто это был евнух. Она хладнокровно и равнодушно завернулась в простыни, уже принесенные слугами по приказу мамы, и стала просто есть пирожные, чуть дрожа.
- Я же говорила, что идея отца вернуться в Англию надолго, была исключительной глупостью! – не обращая внимания на вопящего толстяка, подернув плечиками от отвращения, заявила она. – Лу не выдержала и дня. Италия мне больше нравится, тут нет теплого моря, и это сырое солнце и вечный дождь просто ужасны...
- Ты сама знаешь, что тебе восемнадцать и тебя как-то надо было бы представить двору и найти тебе мужа! – возмущенно сказала мама. – Я еле договорилась с этими леди, чтобы они это сделали! И потом, мы выведем тебя в свет, на балы, может тебе сделают предложение!
Бывшая просто ослепительной красавицей, сестра только поежилась:
- Не надо считать меня идиоткой! – холодно сказала она. – Если ты думаешь, что я подчинюсь английскому глупцу, считающему жену и ее имущество своей личной собственностью и бессловесной рабыней после того, как я увидела мир и была столько лет хозяйкой себе и своим средствам... - сжала презрительно губы Мари... - то ты глубоко ошибаешься. Я знаю, какие тут отношения мужчины и женщины, и что женщина фактически не имеет никаких прав... Я лучше буду жить бродягой по миру, чем чьей-то собственностью... Столько лет рядом с ней, - она ехидно ткнула в меня, - не могут не оставить отпечатка на воспитанной английской девушке...
- ...и не сделать ее моральным чудовищем и уродом... - тем же тоном добавила мама.
- Я ее воспитала как леди и передала ей все, что знала сама! – оскорблено воскликнула Мари. – В ней лучшие черты знатного общества!
- Я вижу... - вздохнула мама. – Теперь она соединяет худшие черты высшего общества с худшими чертами принцессы, бродяги и убийцы...
- Не надо было воспитывать... - сплюнув, сказала я.
- Перестань плеваться! – тут же сделала замечание мама. – Ты в присутствии джентльмена!
- Но я же харкнула не на него! – оскорбилась по настоящему я. – Я даже не попала! Хотя так хотела!
Я даже посмотрела на толстяка, чтобы убедиться в этом. Папá что-то токовал над ним.
- Не надо плакать... - ворковал он над мальчиком, - я вам покажу картинки, как вы хотели...
- И подарите... Все... – вдруг приказал среди плача вполне нормально этот толстый усато-бородатый здоровый мужик.
- Он притворялся!!! – заорала вдруг я. – Он не плакал! Он притворялся!!!
- Это обманщик! – тут же воскликнула Мари.
- Он прикидывался, бей гада!!! – заорала благим матом я, атакуя.
- Он не плакал! – возмущенно заявила Мари.
- Как не плакал! – яростно отбивался толстяк. – Плакал, плакал, плакал! Я плакал!!!!!
- Папа, не верь ему, этот толстяк не королевский евнух! Он на нас с Мари гнусно посмотрел, будто ему еще немножко хочется! Он не евнух!!!
Я кинулась на него с мечом, выхваченным у китайца, который даже в Англии носил его за спиной, но спрятанным, так что меч был замаскирован.
Толстяк отпрыгнул от рассекшего возле него воздух удара и возмущенно заорал:
- Да вы что, я ев...!
Он все же один раз успел сказать, что он евнух, ибо был слишком занят отбиванием меня, чтобы думать, что говорил, прежде чем прикусил себе язык.
- Евнух, евнух, - запрыгала я, - да еще и обманщик!
Но отец сразу же прервал меня. Мои рассуждения мечом. Собственно именно он и не давал убить обманщика медленно и тяжко. Чтоб тот еще высказал все, что знал, а не умер мгновенно и незаметно.
Что-то в этом жирдяе было немного не то. Не жирное. Он был слишком хороший боец, чтоб я поверила, что он только евнух.
Я это и сказала.
- Отец, клянусь, он не только евнух, он даже толстым притворяется! Он слишком хороший боец, а не простой кастрат!!!
Гость опять застыл.
- Уймись, я знаю, что он не простой кастрат, он старший принц!!! – рявкнул отец мне. – Это старший брат Джекки, явившийся просить твоей руки, его здесь уважают, как он может быть простым кастратом!?!
Надо сказать, что мне очень понравилось, какими стали глаза старшего принца после этой ярой, непримиримой и импровизированной защиты его чести моим отцом...


Глава 18.


Гнусный день, полный таких горестей, не закончился. После того, как я заявила, что принц гнусно и извращенно скомпрометировал мою сестру, увидев ее в мокром платье и сам упав к ней в бассейн, и потому просто обязан на ней жениться, немедленно и сразу, не отходя от Мари, и тут же исполнять супружеский долг, меня заслали на чердак (папá). И пригрозили гнусной физической расправой (поставить в угол).
Но и после этого гнусный толстяк, так коварно обманувший хозяев и представившийся евнухом для обмана и введения в заблуждение невинных девочек, ибо не до конца был без греха, не уехал. Взамен вместо него в королевский замок уехало две фуры, набитые картинами под завязку.
Более того, мы с Мари, оказавшись в ссылке, все же слышали, что они исследовали и не открытые комнаты, причем им было очень весело. Я, по глупости, высказала отцу, где тайники, и теперь они вместе с отцом бегали по дому, как подростки, а от дома и то и дело отъезжали фуры.
Отец не соврал, когда говорил, что людей в эти комнаты не пустит – первым в них входил старший принц. Редкая сволочь – поняла я. Но я и так это ему сказала. Когда тщетно пыталась попасть с крыши в него вороньими яйцами, найденными в месте ссылки. Кстати, ворона, увидев разоренное гнездо у него на голове, атаковала мерзавца, и этот гнусный и жестокий садист свернул несчастной маленькой птичке в полметра, мужественно защищающей свое родное гнездо, шею.
Поскольку в гнезде были мамины штучки, которые своровала ворона, и они высыпались прямо перед мамой, я заорала сверху, чтоб ловили и вешали вора. На что мама, добросовестно заблуждаясь, долго грозила мне кулаком.
Дважды с крыши падали куриные яйца, причем по вольной траектории, но эта сволочь, наученная горьким опытом брата, ходила только в громадном мамином испанском сомбреро, и мы с Мари долго хихикали, свешиваясь с крыши и спрашивая, что эта девочка делает там внизу.
Правда, против нас открыли войну, после того, как с крыши упала свежая коровья лепешка с самой высочезной башни, причем подгадала так, чтоб накрыть человека, как он только выходил из дома, и еще не мог ничего видеть и подозревать.
На их гнусную клевету я заявила, что не обязана следить за поведением коров, и что каждый летает и какает где хочет и на кого хочет.
После того меня пытались поймать, бегая по крыше, но это было напрасно. Я бегала быстрей и громко кричала.
- Это что же, мне даже на чердаке спокойно побыть не дают?!? – завопила я, когда они с отцом вышли на тропу войны на самую покатую крышу. - Забирают последнее прибежище сиротки! Как не стыдно вам, все вам мало, надо забрать последнее!
Толстяк бегал за мной. У бедняжки была отдышка. Он кричал, что поймает гнусную сорванку, хулиганку, шкодницу и будет бить гнусного ребенка, и он вообще еще никогда не видел столь мерзких детей. И что у него теперь есть ясное понимание, почему их бьют. И что он пришлет маму, чтоб она занялась моим воспитанием по знакомству. А потом пошлет меня к белым медведям.
Я тут же оживилась и послала его еще дальше с указанием точного маршрута на этот раз. Он бегал, бегал и злился.
В конце концов, он оказался внизу.
- Не злитесь, это дурно влияет на печень! – позаботилась я сверху о его здоровье. Я сидела и ела фрукты, стараясь не попасть огрызком и косточками вишен ему точно в голову.
После этого толстяк увез на трех подводах громадную картину. Ту самую гнусную.
После этого, я, прорвав холст головой и чуть прорезав ножом, появилась в самом гнусном месте картины на подводе, и мерзко хихикала, глядя на их лица, когда они увидели мою голову. После этого толстяк бегал за мной кругами, обвиняя, что я порвала его имущество.
В общем, все в доме стояли на ушах, истерически бегали туда-сюда вместе со мной как кролики от любви, мама пила валерьянку, и все считали, что начался страшный суд, а они и не заметили; а мир сошел с ума. Все ходило ходуном, люди держались за головы, не в силах поверить кошмару, а я была исключительно довольна.
Мама истерически говорила внизу, что ей плевать, кто такой принц, и вообще на принца с пятого этажа, пусть он быстрей уезжает, может, ребенок успокоится и прекратит шалить, как всегда, устав до вечера и уснув от усталости. Поскольку, когда она шалит, все бегают очень быстро. У профессионального убийцы с бешеной реакцией дурные развлечения. И что она (я) может это делать непрерывно по десять часов, когда ей в голову ударит, и те, кто выживает и не получают удара сердца, помнят этот праздник на всю жизнь, это у нее с детства. И еще она так режиссирует и устраивает, что все теряют голову и бегают непрерывно. И что семья привыкла гасить эти приступы веселья, но когда никого нет, и что они развлекаются так вместе с сестрой (я и сестра), а он (принц) человек новый, и персонал новый, еще не привыкши, так что "кати отсюда, мальчик, быстрей!".
Мальчик не понимал намеков, бегал за мной с красным от злобы лицом и кричал, что "этот ребенок – убийца, он доведёт меня до припадка".
Я отчаянно визжала и хохотала, уворачиваясь от него, когда он на протяжении семи часов непрерывно гонялся за мной в поставленном на уши и сошедшем с ума доме.
Когда ему становилось мало, я выкидывала очередную шутку, и он из синего становился бурым и упорным.
Не знаю, сколько дней продолжались бы гулянки. Толстяк уже никого не слушал. С идиотским выражением барбоса, следующего за врагом, он рвался и рвался за мной, не слыша вообще ничего и никого. По-моему, он чокнулся. Он даже своих приехавших слуг, которые вырастили его, не отличал от столбика. Он тяжело и загнано дышал, еле ходил, но держал цель и рвался к ней непрерывно. Я отчаянно визгала, удирая от упорного гостя.
- Мир сошел с ума... - покачивая головой из стороны в сторону, бормотал старый слуга, ходя кругами вокруг столба.
Остальные слуги ходили в обратную сторону вокруг дома.
Отец с кем-то ругался наверху, не обращая внимания на эти крошечные шалости.
- Ну как я ей запрещу это делать!?! – чуть не плакал он. – Вот пойдите и остановите ее рвущиеся искрящимся фонтаном шалости сами!
Послышался маленький бой. Похоже, папе кто бил по голове. Вазой.
- Да, я разрешал ей это делать и раньше, - крича, оправдывался папá, - ибо большие сабантуи веселья и шалостей, которые она устраивала везде, доводя чуть не до умопомрачения персонал, были для нее репетициями того переполоха и хаоса, который она привыкла режиссировать во вражеских лагерях или тех домах, где надо было что-то выкрасть... Это сотни раз спасало нам жизнь, игра это всегда тренировка... Она уже чувствует толпу просто удивительно, кажется инстинктивно, и те взрывы смерти, паники и хаоса, которые она в одиночку устраивала в самом центре расположения лагеря солдат, надолго запоминались врагам. Один раз она устроила такой хаос в темноте в лесу, что почти голыми руками вырезала целый полк, отправленная на разведку, уничтожив солдат вместо того, чтоб разведать или чтоб они просто поймали ее, когда обнаружили. В этой панике она наловила столько рыбы, что они разбежались по лесу, а она одна осталась в лагере, хоть должно было быть наоборот.
Судя по шуму, ударам веера и крикам, производимому там, я поняла, что какая-то старая женщина занимается воспитанием моего отца.
Все еще полная весельем, я быстрей слиняла прочь, пока меня не воспитали тоже. Это бывало больно. У отца исключительно гнусные знакомые старушки, считающие его ребенком, а нас так вообще своим объектом воспитания. Не знаю, кто им вбил в голову эту глупость, что на них это возложено, но я очень страдала, когда старушки были убеждены, что я должна им подчиняться как компаньонке и дуэнье, чтоб они меня воспитали.
Одна из них, какая-то родня на киселе, вообще считала меня своим дитем (условно), и поступала соответственно (больно). Она методично и упорно мечтала сделать из меня леди.
Гнусный замысел!
Я делала все возможное, чтобы сорвать и расстроить ее коварные планы.
Кончился день, в котором было столько визга и смеха, плохо – приехали усатые няньки из дворца под два метра ростом (те, кто растили "мальчика"). В числе которых были и его учителя (фехтования, бокса и, как ни странно, джиу-джитсу), и, увидев, что их маленький мальчик сбрендил (носится по поместью вдрызг пьяный с большим ножом в руках), взяли его под белы рученьки, да в карету.
Все сразу поняли – допился ребенок до белой горячки, усы торчком, фрак волочится за ним хвостом, а в самые последние минуты вообще стал кидаться на всех с ножом – ему везде мерещились привидения, и даже в старушке ему мерещились молоденькие девочки. Я чуть от смеху не умерла, когда он бегал по кругу вокруг тополя с ножом за нашей худенькой бабулькой-воспитательницей, уверяя, что сделает ту королевой.
Его взяли в самый разгар этого веселья. Хорошо хоть поспешили – мы с Мари как раз умирали и уже больше даже не могли плакать, бездвижно лежа над ними на крыше веранды, и с нее со всей силы болея душой за нашу бабушку, и помогая ей, чем могли (криками куда бежать и искренними соболезнованиями, и пожеланиями, и состраданием до слез). Мы так были взволнованы, что рыдали даже еще над живой. Мы такие жалостливые и чувствительные!
Добры молодцы подхватили принца под белы рученьки, отчаянно матерясь, ругаясь и упрашивая при этом, когда толстяк "увидел" в них молоденьких девочек. Мы с Мари лежали покатом на крыше и стонали тихонько.
Один из богато одетых гвардейцев пригрозил нам кулаком.
- Мы еще с вами разберемся! – рявкнул он. – Еще посмотрим, что скажет королева, когда узнает, что за картинки вы дали в приданое маленьким детям!
- Маленьким детям – спокойной ночи!!! – хором проскандировали мы с Мари им вслед.
В карете задергались.
- Я! Я! – заорал гвардеец.
Я приподнялась, нахмурилась и вперила в него холодные глаза.
- Ну и что ты мне сделаешь? – вдруг холодно всерьез спросила я, перестав играть.
Тот вздрогнул.
А потом, уставился на мое лицо взглядом, и вдруг побелел. И прикипел к моему лицу взглядом.
Что он там увидел?
Мари даже заглянула в мое лицо спереди, вытянув голову вперед, подлезши под рукой и повернув свою голову назад – у мальчика был такой вид, точно он увидел вурдалака.
Я тоже скосила глаза, но клыков не увидела.
Странно.
Он так на меня смотрит.
Глаза выпучены.
Рот открыт.
Может, у меня уши выросли как у слона?
Гвардеец захлопнул рот, быстро захлопнул дверь в карету и быстро уехал.
Я достала зеркальце и бросила на него взгляд. Да, конечно... Лицо немного запачкано черникой, косы мокрые, платье ужасное и даже помятое. Мужчину можно немного понять, хотя мне ужасно обидно. Язык черный! – догадалась я. Он догадался, что я дочь змия и ела чернику!
Но реакция знати мне не нравилась. Это уже не первый. Что-то в этом деле дурное.
Я смотрела в зеркало и прихорашивалась, а сестра внимательно разглядывала меня. Очень внимательно, с профессиональным интересом, не упуская никакую деталь.
- Ты действительно хочешь выйти за него замуж? – наконец, спросила меня Мари.
Я широко раскрыла глаза.
- За кого!?
- За принца!
- Толстого!!??!!
Мари передернуло от отвращения даже от одной такой мысли. Она поежилась.
- Не совсем же я безжалостная палачка! – обижено ухмыльнулась она. – Ты еще какую-нибудь мерзкую гадость, чтоб меня вырвало, не могла придумать? За Джеки!
Меня передернуло.
- Чтоб меня вырвало!!! – экспрессивно ответила я ее же словами.
Мне действительно не хотелось. Я посмотрела на нее.
- Такая партия! – мечтательно сказала Мари, отворачиваясь.
- Бери, не жалко! – щедро сказала я, махая рукой, мол, бери.
Мари передернуло.
Мы обе свалились от смеха на пол. У обеих реакция, на самом деле, одинаковая.
Только Мари большую часть жизни провела в Англии как леди, и потому над ней довлеют типичные английские предрассудки и снобизм, который она сама не замечает. Хотя и изрядно потрепанные. Принц считается очень выгодной партией, а разговоры того круга девушек, где, на несчастье, выросла Мари, в основном только об этом. У них хорошая партия – вроде смысла жизни. А титул – это святое. И еще – они все считают короля чем-то необыкновенным, и его воля тут прямо закон для них.
- В гробу я видела мальчика! – деловито говорю я. Мы просто болтаем, понимая друг друга с полуслова, нам хорошо. На самом деле, как бы окружающим не казалось, мы очень, очень близки как сестры и товарищи, связанные боями и обязанные друг другу сотни раз жизнью. Редко найдется такие настоящие сестры. Окружающих может обмануть некоторые заскоки Мари, но на самом деле мало кто знает, что мы буквально чуем друг дружку с полуслова, с полунамека и понимаем друг друга без слов. Мы хуже, чем близняшки, ибо у нас воспитание бойца, железная дисциплина мыслей и чувств, воля тигра, и, главное, отточенная наблюдательность и знание людей, позволяющее видеть друг друга насквозь; мы не родились и жили в одной семье как обычные сестры – мы сражались и умирали вместе, потому сестринские узы в тысячи раз сильнее и крепче, чем между обыкновенными сестрами! Обычные люди вряд ли способны даже предположить крепость этих уз, сотня тысяч сестер так любить не могут, как мы любили и помогали всегда друг другу! Для нас сестра, соратник – это святое.
Тепло...
- Ну и зачем мне Джекки? – пожав плечами, наконец, сказала я. – Он даже не король! Что я с ним буду делать?
- Ну... - растеряно протянула Мари. – У него такой титул. Принцессой будешь!
Мы снова начали хохотать и кататься по земле как безумные.
Так нас и нашла мама, которая загнала нас в дом.
- Теперь можно ждать обвинений в государственной измене! – сквозь зубы сказала мама.
- Я изменила королю? Или принцу? – хихикнула я.
- Это не повод для шуток, Лу! – строго сказала мама. – Родные гадючники самые страшные, ибо тут приходится жить и лавирировать среди змей, не убивая их! Отольются кошке мышкины слезки!!!
Мари тут же сработала и погрозила мне пальчиком.
- Нельзя издеваться над принцами! – вывела она мораль из материнской басни.
Мама мрачно глядела на нас.
- Подумать только, это мои дочери! – тоскливо сказала она.
- Твои! Твои! – закричали мы горластыми непоседливыми птенчиками, наскакивая на нее, словно глупые толстые скворчата, которые требуют у мамы червячка сидя с раскрытыми клювиками.
Мама не выдержала, и засмеялась вместе с нами, пытаясь ладонями пригнуть нас к себе.
Мы тоже весело хохотали, повалившись на диван и махая ногами от удовольствия.
Мама щекотала нас, а мы умирали от смеху и громко визжали.
На крик вошел отец.
- И кто поверит, что это англичанки? – печально вопросил он пространство, устало бухнувшись на диван.
- Мы! Мы! – наперебой заверещали мы, тыкаясь в отца носами и бодая головами.
- Надеюсь, старший принц достаточно получил мзды, чтобы не отправить нас утром к белым медведям, когда проспится... - тяжело сказал отец.
- Получил, получил! – успокоила я его. – Мы ему так дали!!!
- Эх, тяжко мне на душе, девочки... - вздохнул отец. – Я не шучу. Что-то негодно в этом королевстве, нюхом чую, здесь нечисто... Как не тягостно мне это говорить, девочки, гулянки кончились, дома тоже переходим на военное положение, хоть это и Родина... Что-то здесь назревает, и мы, похоже, как одни из самых важных ликвидаторов и работников со своей собственной шпионской сетью, вляпались в это дело по вот так, и оказались против своей воли в центре тайфуна. Нас всерьез считают за один из ключевых факторов безопасности страны, и использовать или уже устранить его планируют все... - отец развел руками.
И вдруг наклонился к нам и сказал одними губами:
- С этого момента считайте, что мы на вражеской территории и ведите соответственно. Пока вы тут играли, на меня вышел один из столпов страны и конфиденциально и по знакомству попросил для него тайно разобраться, что здесь творится, и ликвидировать источник... Можно ждать самых изысканных покушений, девочки, спасибо за отличное прикрытие встречи, вы нам помогли на пять...
Отец мерзко ухмыльнулся поднимаясь.


Глава 19.


В общем, настроение у меня было вечером такое, хоть чертей вешай, чтоб развеять гнусное состояние. Моим настроением можно было всех врагов позабивать в землю. Я всегда ждала удара в спину, человек моей профессии не имеет право расслабляться никогда, раз он вступил на эту дорожку. Я всегда абсолютно внимательна и напряжена, где я бы ни была, что бы ни делала, в каком бы самом лучшем обществе не находилась. Постоянная настороженность, вечная напряженная наблюдательность – все это входит в привычку разведчика, потому воспитывается с детства. Враги и убийцы тогда то и нападают, когда ты расслаблена и не ждешь – они как раз это и выискивают. А связывать и анализировать все виденное – так за это надо благодарить японцев, мне с детства это поставили как инстинкт, уже бессознательно, столько было усилий, мастерства и упорства потрачено. Это уже происходит автоматически... Был выработан не просто навык и привычка, а, как и знание языка или ходьба и дыхание, она стала мной.
Говоря философски, наблюдательность как качество была через мастерство словно введена в личность – так опытные поэты даже иногда думают стихами и все их мысли и впечатления уже рождают стихи, взрастая сами, ибо все промежуточные стадии стали навыком и уже не осознаются... Впечатления уже сами попадают в эту молотилку мастерства и навыка, словно сами растут и сами же прорываются уже готовыми стихами и симфониями. Наблюдательность – то, что ставится самым первым у бойца. Это фундамент, на котором потом будут строить тайного убийцу...
Потому можно понять, с каким настроением я встретила слова отца. Ты работаешь, трудишься, обливаешься потом, чтоб твои шалости затронули чужую душу, и благодарный принц бегал за тобой с ножом, а потом оказывается, что ты кому-то помогала.
- Вот так житуха! – ошалело сказала Мари. – Выходит, нас еще и хвалить за сегодня будут!?!
Она оглядывалась на меня, призывая полюбоваться классной жизнью.
Я похлопала глазами.
- А... когда принца встречу... ему еще маскировки добавлять? – растеряно спросила я в спину торжественно удаляющегося отца.
Душа отца все же не выдержала и дрогнула, потому что он все же замер на секунду и плечи его дрогнули.
- Добавить как: просто или от души? – рассудительно спросила я, глубоко задумываясь над данной проблемой. Проблема требовала глубокого размышления.
Отец снова застыл на мгновение.
Мама попыталась внести струю реализма в нашу безоблачную жизнь.
- Так девочки! – очнулась сзади на диване она. – Никакой самодеятельности! Отныне все под моим руководством!
Представив, как она, как садист-главарь, деловито командует оприходованием принца нашей группой из двух дочерей, став главой нашей маленькой банды и посылая то одну то другую дочь за угольками или утюгами, я гнусно хихикнула.
Мама тоже представила то, что я представила о ней, и эта картина ей явно не понравилась.
И тогда совместными усилиями мы эту идею похоронили. Отправив меня с моими бандитами, под которыми мама почему-то подразумевала верных и безобидных телохранителей, в ночной город прогуляться и послушать, чего люди говорят.
Браться за дело следовало немедленно, ибо совсем худо, когда ты не охотник, а дичь. Случайный намек, услышанный в одном из баров или таверн в чужом обличье, мог вывести нас на ниточку, а я тем и славилась, что слышала и запоминала все разговоры вокруг одновременно на больших расстояниях. Тренировки слуха, наблюдательности, тотального внимания, требование замечать все окружающее и делать одновременно множество дел, еще в детстве дали нужные плоды, ибо воспитывали соответственно воспитатели меня качественно и по методикам.
Особой опасности, когда я переодета мальчишкой и с двумя моими загримированными телохранителями сзади, для меня в Лондоне не было. Разве что замаешься убивать всякую ночную дрянь и разбойников, которые не понимали, как громко они дышат, затаившись без дыхания в ста шагах от меня.
Потому утром я проснулась дома уставшая, злая, невыспавшаяся – удивительный гадючник, этот Лондон. Дело в том, что я вижу в темноте. И китаец видит. И индеец. Мне даже мгновения не требовалось, чтобы с одного взгляда, благодаря долгому опыту, определить, бандит это или так, случайный человек забился в щель. И все всегда удивлялись, по каким признакам я вычленяю их, а я уже их просто чувствовала, и тысячи ухваченных глазом признаков сами говорили со мной.
Меня разбудила веселая и выспавшаяся Мари, принесшая гнусную весть, что солнце уже встало. И приехал старший принц. И что отец разрешил Джекки по его просьбе все-таки ухаживать за ней. То есть за Мари, старшей сестрой то есть. При условии, что он не будет ухлестывать за маленьким ребенком, то есть младшей сестрой, которой только пятнадцать, то есть Лу, то есть за мной.
Я хихикала, когда она запиналась.
Я хотела спросить сестру, получил ли СТАРШИЙ принц такое же разрешение ухаживать за ней, как и младший. Но постеснялась. Чтоб не пугать и не нервировать и без того нервную и напряженную сестру. Но, наверное, я слишком тихо постеснялась, потому что ехидно спросила об этом вслух.
Мари побледнела. Я рано постеснялась. Это, оказывается, был гвоздь программы. И этот гвоздь программы, оказывается, бродил по дому и, галантно ухаживая за ней, сидел у нее уже в печенках, как гвоздь в заднице. Ей было приятно. Это ведь ухаживание такого знатного человека. Аж передергивает от радости. Для этого, она собственно, меня и будила. Потому что всякие мысли о том, что старший принц, толстый, уродливый и жирный, с трясущимися жирными руками, может сделать ей предложение и стать ее мужем, приводила Мари в истерику.
- Сделай же что-нибудь! – взмолилась сестра. – Я боюсь, а послать его далеко не дает совесть. И потом я не такой хороший боец, как ты, а он здорово дерется!
Я сделала – отвернулась к стенке, послав сестру по ее же просьбе вместе с ее принцем туда, где не светит солнце, то есть на северный полюс. И попыталась уснуть.
Не тут то было. Если у вас есть сестра – знайте, - что она садистка! Как только я погружалась в сон, меня мягко из него вынимали. После третьего раза я уже была готова набрасываться на всех. После седьмого раза я была уже в кондиции и готова на все, и не только послать, с указанием самого точного маршрута кого угодно, но и проводить, и обнаружила на своей кровати рядом с Мари посторонний элемент. Который нагло сидел на моей постели и пытался меня разбудить своими лапами, и к тому же был старшим толстым принцем.
- Вон отсюда!!! – подпрыгнула я на кровати, поняв, чья рука тайком гладит мои кудри, заорав так, что задрожали стекла, а они вылетели из комнаты как пробки. Я не помню, что я еще долго говорила им вслед таким голосом, не придя в себя от сна, но дом вибрировал и содрогался от рева.
Где-то пол часа после этого меня не тревожили.
- Хорошо говорит! – слышала я дрожащий голос забившихся в угол.
Пока я не закончила беседу с собой и не прервала артистический громкий монолог, адресованный двери, и не обнаружила, что беседую сама с собой.
Гнусная привычка, - сквозь зубы подумала я. Я часто ловила себя, что разговариваю вслух, но вот о том, что я громко ругалась вслух так, что дрожали окна, не отдавая себе в этом отчета, это было впервые...
- Я пришел вас охранять! – торжественно сказал старший принц, оправдываясь. – В городе волнения, бандиты режут друг друга! Мы уж с Джекки и не надеялись обнаружить вас живыми! – сказал он, облегченно вздохнув. Оказалось, что в Лондоне бандиты устроили битву между собой, утром насчитали около тысячи трупов бандитов, грабителей и убийц. И, что самое страшное, почти каждый был мгновенно убит ударом ножа в сердце, причем по лицам многих было заметно, что они умерли в благодушном состоянии духа, так и не поняв, что их убили.
Я подняла удивленные большие глаза.
Джекки схватил меня за руку под неодобрительный взгляд брата и не выпускал, всем видом показывая, что будет защищать меня от неведомой опасности. Он постоянно оглядывался, вздрагивал, и что-то белькотал про то, что он боится за меня и что вызовет охрану, которая доставит меня с ним в замок безопасно, целый полк, чтоб там запереться вместе со мной. Виденное в городе произвело впечатление, и он боялся.
- В городе спалили двенадцать притонов! – рассказывал толстяк, уверяя Мари, что с ним и его охраной ей бояться нечего, он очень хороший боец, и защитит девушек. – Двенадцать притонов за ночь!!
- Ну и что? – еще толком не проснувшись, пожав плечами, спросила я.
На меня посмотрели, как на глупого ребенка.
- Не то страшно, что их спалили, а то, что их спалили набитыми вместе с жильцами! – сквозь зубы сказал принц. – А тех, кто пытался вырваться из пожара, убили точно так же, как и других бандитов – мгновенный удар под сердце! Я боюсь за вас, девочки, ваш новый дворец на отшибе, рядом с бедными кварталами! Вам надо немедленно переехать к нам, у вас нет никакой серьезной охраны, и ваш замок даже не имеет стен, подъемных ворот и рва с водой!
- Какое упущение! – я опять зевнула, ибо глаза слипались.
На меня опять посмотрели все неодобрительно в лице двух принцев и одной сестры. Сестра казалась испуганной.
- Вы, глупые девчонки! – сказал старший принц. – Вы даже не понимаете, как это опасно, это вам не игры бегать, это оружие.
Нехорошо и грустно, но я опять не выдержала и зевнула.
- Как интересно! – с трудом захлопывая пасть и чуть не вывернув скулы, сказала я под взором сестры. И, спохватившись, вежливо добавила под суровые взгляды Мари, стараясь быть девочкой воспитанной. – Я обязательно послушаю вас, когда высплюсь!
Я важно кивнула, чтоб он не обиделся.
После этого оба достижения, толстый и юный, обозвали меня дурой, глупой, маленькой и девчонкой, заявили, что они лучше знают, чем юные вертихвостки!
- Вы поедете в наше поместье с нами!
Мы с Мари дружно фыркнули в ладошки.
- Естественно, вместе с родителями и компаньонкой! – быстро сказал старший принц, поняв, как выглядит их предложение в глазах англичанки. – Там будут старые карги в достатке, не бойтесь, еще и мама наша приедет!
Мы снова фыркнули от смеха. Подошла со стороны наша мама.
- Старые карги, - перечислял, убеждая нас, принц, загибая пальцы и не видя мамы за спиной, - ваша и наша мама – это же полная безопасность девушки!
Удар сзади по затылку, откуда он не ждал, сбил толстяка на землю.
- Леди Дженни!!! – завопил старший принц, в шоке откатываясь от удара ногой по почкам разъяренной мамы. – Вы не правильно поняли!!! Старые карги это не вы с мамой, это наши тетеньки и старушки!!!
- Так-так-так... - послышалось со стороны дома и к ним побежали две дикого вида худенькие старушки, больше похожие на разъяренных гарпий с древних скульптур, жаждущих крови.
- Мы пошути-и-и-или!!! – заорали оба принца в унисон, не дожидаясь нападения, вскакивая и дергая прочь. – Вы очень хорошенькие и юные!!!
Старушки лет так под семьдесят обоим, совсем осатанели от такого издевательства.
- Вас любят мужчины!!! – в ужасе визжал Джекки, закрыв лицо от страха, чтоб ему не выцарапали рвущими когтями глаза, и плохо понимая от страха, что он кричит, пока его рвут.
Старушки обезумели и вырывали из него клочки волос, и царапали его лицо, но никак не могли достать.
- Вы пользуетесь успехом!!!! – отчаянно закричал изо всех сил Джекки. – Вы красавицы!!!!!
Наконец его выпустили, и он сумел отбежать.
- Красивые, красивые, красивые... - всхлипывая, бормотал Джекки, а потом поднял к ним заплаканное лицо и объяснил: - ...мумии!
Удержала старушек от расправы только я, пояснив им, что он имел в виду, что их красота вечна и не боится времени. Ибо это красота души. Он сказал, что она нетленна.
- Медузы-горгоны! – добавил Джекки с безопасного расстояния. Как ему показалось. Где он стоял. Увы, он не понял, что это тупик.
Загнанный в угол двумя злющими гарпиями, со зловещим видом приближавшихся к нему с двух сторон, он вскрывал руками плиту древнего заросшего старинного склепа, оставшегося тут от старины в парке, и даже, в истерике приближения, сумел ее сдвинуть, эту могильную плиту, обнажив отверстие.
За ним юркнул и старший.
Старушки замерли и не решились лезть обратно в могилу, откуда, судя по репликам принца, они вылезли.
Это, нам на радость, оказался их фамильный склеп. Прелестно иметь в парке такое украшение со свеженькими жильцами, а ведь мы и не догадывались, приняв его за старинный обелиск. Оказывается, старушки оттого и согласились приехать с принцами за нами как дуэньи и компаньонки, чтобы посмотреть на свою фамильную усыпальницу, где их должны были похоронить. Чудесное добавление к дворцу, ничего не скажешь!
Мама, как разъяренный тигр, встала над отверстием склепа, где спрятались оба принца, сунув руки в боки.
Ничем хорошим она не дышала, словно дракон из сказки. Только пламя дергалось из ноздрей.
- Вылазьте! – мрачно сказала она. – Никто вас не тронет!
Старушки мрачно стояли за ней, стояли стеной, и по их виду я бы так не сказала. Это были поспешные и слишком благорасположенные выводы.
- Юные, юные, юные... - истерически заклинал за спиной толстяка младший принц гарпий в могиле, невидимо нам копаясь в чем-то.
Это немного утихомирило змей.
Я уже подумала, что все обойдется.
Все было бы хорошо, если б старший принц не добавил, вылазя из могилы, видя только маму, что они честно просили у родителей разрешения ухаживать за юными девочками.
Сопоставив слова "родители", "юные", "просили" и шум в склепе, старушки сделали единственно правильные выводы.
- Немедленно положите папу с мамой на место!!! – завизжали они, бросаясь в склеп и атакуя красными когтями обидчиков, просивших их руки у родителей.
Внутри склепа долго слышался какой-то шум, гам, крики, дикий вой и вопли неизвестных мужчин: "Помогите!". Потом из отверстия пулей вылетел расцарапанный Джекки. А за ним в узкой дыре застрял в поясе полураздетый толстяк. Его плащ был разорван, и потому он застрял.
Я с удивлением смотрела. По-моему, он заслонял свет тем, что внутри.
Мне кажется, там, внизу, тоже это поняли. Поскольку лицо торчащей из дыры половины вдруг исказилось, толстяк вдруг отчаянно заизгибался, а потом с воем вылетел оттуда как пробка из бутылки, отчаянно держась за задницу.
- Плиту, плиту быстрей задвигайте!!! – истерически вопил младший принц. – А то они опять вылезут наружу, и будут гонять честных граждан!!!
Подоспевшие слуги выполнили приказ принца дословно.
В общем, вы понимаете, с каким настроением мы все ехали в одно из охраняемых королевских поместий в одной большой карете, где сидели эти самые бабушки и принцы.
Бабушки имели такой мрачный вид, словно только что вылезли из могилы.
И смотрели на всех и особенно на меня, как вампиры. Я даже ежилась. Ну и что, что я предложила слугам вбить в мертвецов кол, чтоб они не бегали по поместью, я же не виновата, что они поверили, когда оттуда полезли старушки?!
На душе было мрачно и тоскливо. Мало того, что эти старушенции остались живы, так их еще и приставили ко мне обеих. Они решили меня воспитать как дочь! Дочь я тоже видела. В склепе. Она была послушная, тихая, настоящая леди, только череп вонял очень с ее голыми глазницами. Никаких хлопот. Если, конечно, по ночам не вылазит за свежей кровушкой.
У меня было подозрение, что долгая жизнь этих старушек неестественна. И я поняла, что это старые вурдалачицы. Хотя Джекки уверял меня, что в поместье я буду в полной безопасности, ибо с двумя старушками со мной ничего не случится, репутация моя будет непоколебимой, но я то ясно читала в их глазах, что эта тетя Джилли и бабушка Ронко хотят моей крови. Это только окружающие не видели, как кровожадно сверкают их глаза при взгляде на невинную беззащитную жертву.
На все мои замечания, все говорили, что мне только чудится, и вообще это невинные бабушки, невинные как младенцы. И никто не верил мне, как я ни кричала.
Бабушки злорадно смотрели на меня исподтишка. Они знали, что одного дня в их обществе ни одна нормальная девушка не переживет. Они открыто угрожали мне, предвкушая, как сделают из меня леди. Я дрожала. Они обещали, что я буду как их дочь... И наперебой расхваливали свою дочь – тихая, хорошая, брр...
Воображение у меня хорошее, а они все время обещали сделать из меня леди, а я все время видела ее перед собой. Добро бы она уже бы полностью была готова, так нет, на том черепе их дочери в склепе еще остались засохшие кусочки послушной. Я дрожала, а они все мне угрожали, все запугивали! Я, мол, стану, послушной, доброй, ласковой... Шуметь не буду...
Ууууууу!
Вокруг одни садисты.
А я еще совсем дитя – чуть не заплакала я. Беззащитное, доверчивое, нежное существо, каждый может обидеть. А из меня собираются сделать выдру.
Бабушки-садисточки.
В общем, настроение у всех было поднятое. То есть разогретое. То есть рычали. Потихоньку. Хорошо что хоть ехать то пришлось не слишком то и долго. Такое впечатление, что мы покойников в корзиночке везли, а не подарки королевской семье, так тоскливо ехали.
Потому, когда мы подъехали к воротам, Джекки с диким криком "Ура!" вывалился из кареты прямо в дверь, а я этому даже не удивилась. Знает, лисица, чья нога помогла ему прыгнуть. Я десантировалась ему вслед с криком "Банзай!", устроив с принцем вопилку на манер, кто кого перевопит. Первым вылетело стекло из окон.
В общем, я вежливо поздоровалась с обитателями.
Вежливо и громко. Как и требовали от меня. Чтобы все услышали, а не просто промымрила. Индейский клич команчи, вышедшего на тропу войны, разорвал воздух.
Вылезшие из окон поспешно залезли обратно.
Кто-то присел за кустами, а кто-то обделался по настоящему. Ибо дух был!
- А... а... а... а он-на у вас не кус-сается? – заикаясь спросил подбежавший к карете дворецкий, кому не было куда спрятаться. – Вы ее воспитывали? Или как с дерева сняли, так и привезли?
Поскольку я в этот момент забиралась на дерево, то пришлось обернуться и внимательно посмотреть на него.
Он быстро присел за карету и перекрестился.
- Господи, Господи! – быстро сказал он, истерически осеняя себя крестным знамением. – Что это за чудовище?!
- Этому чудовищу принц сделал предложение руки и сердца! – обижено сказала я, пользуясь своим положением. – Я аленький цветочек!
Человек задрожал.
- Девочка из района красных фонарей! – в ужасе догадался он.
Я тоже стала нервной.
Рука с ножом нервно подрагивала.
В карете раздался крик.
- Это так нас встречают?!? – услышала я рычание мамы, а потом из кареты вылетел и плюхнулся в грязь ласточкой старший принц. Судя по всему, его сильно швырнули.
За принцем с криком кинулись бабушки.
- А, так это содержанки! – догадался дворецкий, увидев высунувшиеся разъяренные, но все равно красивые лица мамы и Мари.
Он сделал единственно правильный вывод. Плечи старушек дрогнули.
Лица мамы и Мари стали просто красными, как фонари. Мари тщетно лапала себя по ноге, не в силах нащупать прикрученный под юбкой пистолет.
- Ну-ну, шлюшки... - успокаивающе развязно сказал им дворецкий.
Если б я не видела дракона, то точно знала бы, что он есть. Мама задышала пламенем, а Мари лихорадочно взводила непослушными дрожащими руками курки.
Отец, раздвинув их в стороны, пошел навстречу дворецкому с милым выражением доброго лица. Африканский людоед дум-дум. Любит свеженькое, он сыроед, ест их живыми, сервируя травками. Засовывает предварительно кактус в задницу, прежде чем резать ножиком.
Рухнувший от его вида на четвереньки дворецкий, раком медленно попятился назад, затравленно оглядываясь.
Старушки, не видевшие графа сзади, и видевшие лишь выделывавшего похабные фигуры перед их глазами дворецкого, наконец, пришли в себя от "содержанок". Их сегодня уже называли юными, красивыми, ухаживать пробовали, потому слово "шлюшки" легло на вспаханную душу. Человек явно предлагал им сделать что-то похабное, выделывая на земле невообразимое и явно желая незаконное. Он ведь пятился на четвереньках, по-собачьи задрав голову, извращенец.
Завизжав, старушки синхронно бросились в атаку на жертву.
Минуту жертвы не было видно. Свидетели и видели только облако, визг и когти.


Глава 20.


Извинений дворецкий дать не смог. Потому что его унесли. Я думала, что он больше жив, чем мертв. По крайней мере, волос у него не было. И он не шевелился, чтоб не дразнить старух. А для этого нужен ум.
- Не волнуйтесь, это временно... - видя нашу реакцию, поспешно сказал младший принц. – Они, кстати, когда успокоятся, вовсе даже неплохие старушки. Вот, кстати, идет наша бабушка. Она очень добрая, хорошая...
- А где его младшая дочь? – послышался еще один пожилой старушечий голос за кустами.
- О, она ужасна! – сказала приехавшая с нами старушка. – Синий чулок! Никакой воспитанности, манеры просто страшны. (Я фыркнула.) Это абсолютно невоспитанная и наглая, хулиганистая вредина... да, дурнушка-уродина. Она делает, что хочет, это позор дома. Вы представляете, когда я раз упрекнула ее, так она, чтобы отомстить, прибила мой шлейф гвоздями к полу, так что я, встав, оказалась без юбки!!! – с гневом воскликнула старая карга, приглашая бабушку принца разделить ее возмущение.
Мы с Мари, наоборот, хохотали во все горло, ни мало не тушуясь. Добрая бабушка приблизилась.
- Здоровые, упырята, - посмотрев на нас, ласково сказала добрая бабушка.
Она медленно подошла к нам. Я, не смущаясь, обеими ладонями с земли, смеясь, ела чернику. При приближении ее я торжественно поднялась, оправив платье и стараясь придать лицу соответствующий вид.
Она, улыбаясь, приблизилась, глядя в лорнет.
И вдруг вздрогнула, уставившись на меня. Лицо ее странно дернулось и исказилось. Как-то странно даже – лицо ее вроде даже по-детски помолодело.
- Лу?! – прошептала потрясенно она пересохшими губами, застыв, как изваяние. Точно погрузившись в прошлое, в какой-то иной день. У нее был какой-то странный вид, ее трепало. Она тяжело задышала.
- Я вас знаю? – недоуменно спросила я.
Она с трудом овладела своим лицом.
- Может, мы с вами встречались по делам? – догадалась я. – Или вы видели меня в детстве, но я не припомню? – я виновато посмотрела на нее. – Простите ради Бога, но я имела в детстве дела со столькими людьми, что некоторых совершенно не помню... Наверное, мы с вами торговали драгоценностями?
Я сделала книксен.
Она проглотила ставший в горле комок и резким движением опустила на лицо вуаль.
- Извините, пожалуйста, мне стало нехорошо... - глухо сказала она. И резко добавила:
- Так, Джекки, никакой свадьбы! Второго Артура нам не надо! – глупо сказала она. - Я запрещаю тебе даже приближаться к ней!
- Ну и слава Богу! – облегченно сказала я.
- Чего? – удивленно переспросила бабушка.
- Ну, она отказала мне... - смутившись, проговорил Джекки.
- Она отказала ему трижды, причем весьма грубо, - осторожно сказала подошедшая мама. – О чем вы ведете речь?
- Она не хочет за принца? – недоверчиво усмехнулась старуха, и в ее голосе мне послышалось недоверие и насмешка. Она подозревала меня в кокетстве.
Я только хихикнула.
- Она обладает властью большей, чем моя мама, бабушка, - тихо сказал Джекки. – Граф молчит, но в министерстве знают, что если только ее собственные поместья в разных странах сложить, то по размеру это превысит Англию... А она в своих владениях царь и Бог, мы неоднократно слышали от свидетелей, что достаточно одного движения ее пальца, чтобы тут же отправить людей на смерть...
- Разве она не хочет стать принцессой?
Вот тут уж захихикали уже все.
- Она уже принцесса, бабушка... - мрачно сказал Джекки.
Та застыла.
- Вот как?! – медленно обернулась она. По ее лицу под вуалью пробежала целая гамма чувств – изумление, неверие, дрожь.
- Я не первый принц, что делал ей предложение... - хмуро буркнул Джекки. – Какой-то китаеныш сделал это быстрей меня. Ее выдали в раннем детстве за китайского принца, чтобы укрепить отношения между нашими странами. На Востоке приняты формальные ранние браки.
- Она вдова? – дернулась бабушка.
- Соломенная... - засмеялась я. – По умер в детском возрасте, а я ни то ни се, пока титул ношу...
Я с улыбкой, пританцовывая и искоса глядя на них, начала лукаво выбивать ритм пальцами. Мне уже надоело стоять смирно.
Та опять вздрогнула, глядя на то, как изгибаются мои губы в смехе, как я пожимаю плечами и весело и заливисто, искренне с удовольствием смеюсь; на мои жесты, потянулась ко мне всем телом и незаметно руками, вздохнула и почему-то снова отчаянно побледнела.
Я со смехом нечаянно наклонилась к отцу.
- Джекки, - сказал тихо он. – Я сопоставил то, что ты добыла ночью с тем, что знаю сам, и думаю, что это он тот "важный объект" нападения, который ты вычислила. Следи за ним.
Я понимающе незаметно кивнула, и все, наблюдая за обстановкой. Вчера я принесла из города вывод, что ожидается крупное преступление. И сейчас мы на самом деле провели военный совет и сообща решили, что я должна охранять Джекки. Отец прикроет остальных. Хотя все думали, что мы только улыбались. Когда работаешь много лет, многое понимаешь без слов. Еще утром я доложила отцу о своих наблюдениях, и сейчас военное совещание закончилось. Я всего лишь звонко смеялась и сверкала глазами, вовлекая всех в веселье, отклонившись от отца.
- Один из конюхов – чужой, - только и неслышно сказала отцу я. – Его не назвала ни одна девушка-горничная по имени, он носит фуражку чуть не так, как все остальные и ошибся сложной пуговицей в королевской форме на боку, его не узнала экономка, и он случайно уклонился от управляющего... И он не англичанин, ибо его губы движутся не так, выговаривая звуки; и его, хоть он и жестко контролирует себя, тянуло поклониться до земли старшему принцу... И еще есть мелочи, не видные тебе... Проверь его.
- Ну у тебя и ум... Я так и не понял, почему ты вдруг пошла за старшим принцем и совершенно обычным конюхом, вдруг закрыв принца, - вздохнув, все же сказал мне вслед отец. И кивнул незаметно, что берет его на себя. С восторгом наблюдая, как я все делаю естественно. Это был старый спор.
Действительно, абсолютно каждая отмеченная деталь не только ни о чем не говорила, но и была абсолютно естественна и даже оправдывала отмеченного человека. Пуговиц неправильно застегнутых в спешке много, с экономкой не здороваются, с девушками сорятся...
Отец всегда говорил, что доверяет моим выводам. Хотя ворчал, что я сама не понимаю, как я эти выводы делаю. Ведь совершенно не видно, как можно было соединить эти признаки. Ведь выводы были сделаны по совершенно несвязанным ничтожным нюансам поведения тысяч совершенно незнакомых мне людей, из их отрывочных слов и действий, наблюденных мной за ночь! Все знали, что чем больше различных признаков, тем, наоборот, лучше я понимаю все, в отличие от других. Как книгу читала – чем больше слов, таких хороших и разных, тем больше понимаешь сюжет, а не наоборот. Люди же словно запутываются признаками. Я же всегда говорила, что нужна мысль, внимание, вокруг которой складывались бы подробности, это точно так же, как читать книгу. Если не приложить внимания, не пытаться вникнуть и наблюдать, то ничего не понятно – пустые слова. А если читать со вниманием, то полностью погружаешься в книгу, все понятно и складывается как бы само собой. Как для книги нужна на самом деле мысль, вокруг которой наращиваются подробности, так и наблюдение будет естественным, если ты умеешь читать окружающее, то есть наблюдать. И открываешь "книгу жизни" со вниманием.
Я считала, что это не "мифический сверхмогучий ум", каким награждали меня люди, а элементарная моя вечная наблюдательность и постоянное внимание.
Мари часто спрашивала, как я это делаю. Я отвечала, что нужно лишь наращивать мысль, то есть приложить внимание или наблюдательность. А на самом деле "книга жизни" читается легко. Надо только вырабатывать навык чтения. Мари мне не верила. Никто мне не верил.
Папа всегда негодовал, когда я утверждала, что тысячи совершенно разрозненных признаков разных людей не запутывали и не смущали меня, а наоборот, были словно последующими словами книги, которую я, чем больше читала, тем больше понимала интригу. И я лишь развлекалась. Но ведь это так естественно! Так тысячи последовательных и разорванных деталей, в отличие от других людей, наоборот, не заставляли меня застывать в бессилии, а сами складывались в предложения и абзацы, потому что я умела и любила читать. Главное читать последовательно и спокойно, не пытаться сразу охватить все слова в книге одним взглядом, если не умеешь. Тогда все становится понятным. Чем больше я вижу, тем словно ясней читаю все само собой. Ведь это так понятно и очевидно – больше подробностей – больше смысла.
Нужна, значит, постоянная наблюдательность, то есть постоянное внимание к книге, когда никого уже не видишь и выводы не от ума.
Я считала, что нет никакого мифического чудовищного ума, что приписывала мне молва, рисуя из меня спрута, а есть лишь выработанная японцем и китайцами-буддистами вечная внимательность и наблюдательность. Вечное внимание зарождало мысль, вокруг которой накапливались подробности, кристаллизовались центры мысли, я вынашивала мысли своим постоянным вниманием.
Для начинающих же худшей проблемой является попытка соединить "логически" признаки. Они думают, что это и есть мышление. И больше семи признаков, семи слов одновременно, вызывают иногда у них истерику. Вместо внимания книге, они хотят непонятно чего и сразу; вместо того, чтоб накапливать цельную мысль окружающего, как накапливаешь в душе цельную книгу по словам, они читают любовный роман по Аристотелю.
Сложно? Но для меня было все просто, просто надо охватывать все как целое, одной мыслью, чувством, а не логикой, и тогда оно само дополняло друг друга, и я просто удивляюсь, как они не видят что это целое, а не логика. Читать всегда просто. Но наращивать нужно эту мысль постепенно, если ты еще не научился читать целыми страницами. Ведь научился же ты читать когда-то словами, а не буквами?
Я всегда отвечаю Мари просто – нужно рассматривать признаки как одно целое, а не пытаться соединять их логикой. А соединяются они настоящей мыслью, то есть вниманием, концентрацией мышления, а не рассуждением. Я же всегда и везде внимательна, постоянная внимательность и настороженность – первое правило бойца, и потому книга открывается передо мной последовательно и естественно, как увлекательный детектив.
Книга без внимания, то есть без наблюдательности, когда пропущены целые страницы – это кошмар.
Поскольку я всегда все и вокруг замечала и осознавала, я не рассуждала, а просто читала складывающиеся слова. Для начала запомните – постоянная внимательность поможет сложить понимание.
Я – обычный человек, но с выработанной тренировкой чудовищной наблюдательностью. Просто нужно постоянное внимание, чтоб читать "книгу жизни", чтоб она складывалась внутри.
В общем, такое общее описание этого процесса общими словами. Как сказал бы член собрания лордов.
Я скажу же, что тайны восточных боевых школ всегда сложны. Но отец только снисходительно улыбался мне, когда я доказывала, что наблюдательность и внимание и рождают могучий ум. И что все просто.
Факт тот, что мои выводы и чувства были всегда или в большинстве случаев верными – по совершенно ничтожным признакам у совершенно разрозненных участников я угадывала словно за дымкой целое.
Факт тот, что я принесла утром ясное впечатление, что в городе ждут крупного преступления, покушения, с которого все начнется. Это не было нигде сказано, даже намеков среди убитых бандитов не было, но все вместе говорило мне как дважды два. Даже зло было, как можно не видеть таких простых вещей.

Отец сделал, как обычно, выводы из моих предположений и принял план, как мы отреагируем. И через пол часа Джекки уже показывал мне свое поместье, уверенный в том, что это он все предложил, и мы весело играли как дети. Какими и были. После нескольких ударов кулака всякие глупые мысли, что он мужчина, вылетели из его головы вместе с мелочью из нагрудного кармана.
Принц смирился.
- Хочешь, я тебе рыбок подарю? – ласково спросил он. – Сейчас мода такая на них... Напускают в ванну, а они тебя тыкают носами, щекочут, смешно! Пираньи называются...
Я смущенно потупилась.
- Ну, попробуй, попробуй их рукой... - уговаривал Джекки. Он принес их в вазе.
Я воспользовалась советом и попробовала воду его рукой. Взяв двумя своими руками его руку и сунув ее в стеклянную вазу, где плавали добрые рыбки.
- Это же тебе подарок! – заорал он, переворачивая вазу, чтобы спастись единственно возможным путем. Ваза перевернулась в ручей.
Я поспешно отказалась от подарка под предлогом, что ему не разрешили ухаживать за мной. Но предложила выпустить выпавших на землю рыбок в ванну его старшему брату. Чтоб они не умерли. Который, как я слышала по звуку, купался в закрытом бассейне, соединяющимся трубой с этим водоемом рядом. Чуткие пальцы ловили вибрацию голосов в том помещении.
- Рыбки могут пойти и против течения... - сказала я, сообразив, что это медленный сток в открытый ручей.
За стеной резко замолчали.
Было слышно, как люди поспешно выпрыгивают из воды и вылетают наружу.
Даже отсюда было видно, как вылетают голые из воды. А ведь я кинула в ручей пока только одну пиранью. Максимум она могла оторвать у мужчины воина только что-то небольшое.
Остальные попадали сами.
О Господи, из-за кусочка мяса они выпрыгивали из воды так, будто у них уже оторвали самое ценное! Мужчины!!!
Увидев спешащего ко мне голого папá и толстяка, лишь прикрывающихся руками, я тоже прикрылась. Так же как они, хоть я была в длинном и скромном платье.
- Ну, знаете, это уже слишком! – крепко зажмуривая глаза, сказала я неверяще папá. – Чтобы мой отец еще и сам привел ко мне голого мужчину!?! Кошмар!!! Если ты обнаружил, что он не евнух и поспешил мне это продемонстрировать, то я это уже увидела! Вы можете одеться...
- Как мы можем одеться, если одежда на той стороне купальни с пираньями!?! – оглядываясь и увидев за собой голого толстяка, злобно проревел отец. – Какая сука их пустила!!!?!
- Я не знаю, кто пустил голого старшего принца! – оскорблено сказала я, поняв, что он говорит о том, кто пустил за ним голых мужчин. – Чего ты на меня так смотришь, я не знаю, кто их пустил, - я топнула ногой, - но вон уже сюда бегут мамá и Мари, они разберутся! – успокоено сказала я.
Толстяк, увидев бегущих за кустами женщин к нему, поспешно ляпнулся на землю этим самым вниз, чтобы не было видно срам. Он спрятался за муравейник, но он был очень толст, и потому отсюда было видно только толстый высокий зад, одиноко высунутый, как башня, из-за кучи. Он был очень одинок, ибо все остальное было скрыто, и производил странное пугающее впечатление.
- А это что такое!?! – в шоке спросила Мари, запыхавшись и даже испугавшись. Надо сказать, одинокая ж... зрелище действительно производила странное.
- Это цветочек! – быстро и нервно ответила мама, поспешно хватая ее за руку и дергая обратно с вытянутым лицом. – Орхидея. Пойдем, я покажу тебе розочки...
Мари пока ничего не соображала.
Проходивший мимо местный дурачок, какой есть в каждом поместье, держал букет в руках. Чтобы спасти честь принца и подтвердить слова мамы, он, когда все отвернулись, ибо мама дернула Мари, быстро и незаметно воткнул букет старшему принцу в задницу. Замаскировать хотел принца... Он честно хотел помочь, чтобы подтвердить, что да, это цветок...
Толстяк не шевелился, упорно притворяясь мертвым, думая, что он отойдет прочь или как-то пройдет, или как-нибудь этот кошмар исчезнет сам, если он не будет двигаться.
Когда Мари обернулась, лицо ее вытянулось.
А я просто валялась на земле рядом с Джекки и умирала, ничего уже не соображая.
Мама поспешно схватила меня за руку и просто поволокла прочь вместе с Мари, шипя и ругаясь что-то про орхидею... Я даже толком не разглядела, как две старушки со словами "что за странное растение", подошли ближе к "композиции", пытаясь ткнуть клюкой. Я просто истерически рыдала и умирала от смеха, всхлипывая навзрыд, как лошадь.
Она даже не дала мне досмотреть, как клумба сначала терпела, а потом, вскочив на ноги и вырвав из задницы орхидеи и колокольчики, с ревом кинулась прочь, не разбирая дороги.
Мама безжалостно тащила нас прочь, хоть я и ехала по земле, и дергалась, и рыдала.
- Мы уезжаем из этого притона! – проревела она, покрыв мой отчаянный рев.


Глава 21.


Когда отец, спустя тридцать минут, подошел уже одетый, я все еще рыдала. А при виде его со мной случились припадки.
- Как о... о... ор-хи-дея? – истерически спросила я. – Она не завяла?
Со мной случился припадок. Опять.
Отец долго думал, убить ли меня, и каким извращенным образом это сделать.
- Иди играй с Джекки! – сквозь зубы сказал он. – И если еще раз что-нибудь подобное еще выкинешь, я сам воткну этот букет тебе в клумбу!
- Они все еще там растут? – с жадным интересом спросила я.
Хорошо, что отец был далеко! Он не смог меня достать ногой!
Весело насвистывая, я направилась прочь.
Я уже увидела, как навстречу идет старший толстый принц, и ничего не могла с собой поделать. Я плохая. Как я не пыталась изобразить спокойствие, лицо мое все равно кривилось частично. То тут, то там волны хохота вырывались из-под контроля, хоть я ему сочувствовала. Очень даже сочувствовала!
Для выражения сочувствия я испустила тот самый звук, которым пожилые люди пускают воздухи.
Он стал страшным и ужасным.
Я же быстро отвернула голову, став очень скромной, чтобы не смущать человека.
Я уже хотела удрать, чтоб на чужой душе было хорошо, но вдруг застыла и напружилась.
Мимо меня вели коня.
Мне не понадобилось долго наблюдать, чтобы сложить дважды два – я просто это видела. Это не был просто конь. Он был специально тренирован.
- Это убийца!!! – вдруг жестко, безжалостно и серьезно сказала я, переменяясь на ходу, совершенно выбросив шутки из головы.
Застывший еще когда я насторожилась сзади, отец в мгновение был возле старшего принца и с силой рванул его прочь от коня.
Люди растеряно смотрели на нас, как на сумасшедших, потому что все, начиная от отца и кончая китайцем, холодно выхватили оружие и держали на мушке... несчастного обычного коня, тихо пятясь от него. Конь действительно был чудовищный и так и пылал бешеной силой и злобой.
Окружающие, видя столько наставленного оружия на несчастного коня, улыбались. Это, наверное, было действительно смешно. А из наших, даже маме, никому было не смешно и не до шуток. Мама была очень бледной и упорно и напряженно, вся бледная, целилась коню в голову.
- Леон, отойди скорее от этой мрази... - нервничая, сказала она мужу.
Никто ничего не понимал.
- Ваше высочество, это убийца... - нервно говорил отец толстяку, пытаясь оттащить его от животного, держа второй рукой с пистолем коня на мушке. – Вы не должны никогда садиться на него и вообще никому не давать это делать. Разве использовать его только как производителя... Это убийца...
Тот, плохо понимая, все же пообещал, что все выполнит и никому не позволит, как отец от него требовал. Хотя смотрел на нас теперь не так, как раньше. Видимо, не уважал.
Но все мои, когда коня увели, только облегченно вздохнули. А мама вытерла пот.
- Вы должны доверять Лу... - тихо сказал отец толстяку. – Она распознает убийц с детства с первого взгляда... И вообще, мне было б спокойно, если б коня пристрелили.
На этом этот вопрос закрыли.
Хоть я была уверена, что принц перестал считать нас чем-то серьезным.
Если сказать, что мне было до этого дело, то принц глубоко ошибался. Наоборот, чем меньше нас боялись, тем лучше было шпионам. И вообще, я не хотела с толстяком работать. Я видела, что он мне не поверил, а значит он дурак, а значит, я дураков не люблю.
С Джекки было веселей, чем мы и занимались. Совместная шутка над толстяком сдружила нас, и вскоре мы носились всюду, как два сорванца. Я, как всегда, подчинила всю местную юную братию, и мы устроили отличные игры. И, визжа, исследовали темные страшные подземелья, которые были на месте здешнего древнего аббатства. А когда я, привыкнув профессионально делать такие вещи, привычно нашла старый чей-то клад в подземелье, по ничтожным признакам обнаружив тайник... Да еще поделив при этом все деньги поровну и накупив сладостей, и устроив чудовищный пир из тортов и фруктов прямо в подземелье, под факелами, со всей своей дружиной... То мой авторитет вырос до небес. Нахлобучив на голову некое подобие странной красивой короны из бриллиантов, которое мы нашли в тайнике в подвале королевского поместья, я сидела во главе стола в подземелье в свете факелов, и мы все дружно вопили, как зарезанные, считая, что ведем себя как древние воины во главе с королевой после битвы, пируя во имя победы... Блеск играл на драгоценностях, развешанных на шеях как попало, Джекки сидел по правую руку, я провозглашала, как король Артур, тосты за великую Англию, вымазанная в торте, и все дружно ревели в ответ, будто мои верные воины...
Так нас и нашли встревоженные родители по дикому шуму, от которого тряслось основание.
Ворвавшись в подземелье во главе со старшим принцем, они были шокированы. Драгоценности блистали в свете факелов, корона серебрилась тонким светом, безумный блеск сиял в моих глазах, я толкала речи о мужестве, и все пили сок двумя руками из громадных кувшинов, лья себе в рот сок и обливаясь при этом, а некоторые изображали драку на настоящих древних мечах, половина с оружием, мы с Джекки подпоясаны украшенным драгоценностями старинным оружием, гора драгоценностей на столе, которые мы не до конца еще поделили – в общем, картинка потрясала. Сцена с древних картин – дружина пирует после победы и славит вождя.
Безумные кличи, прославляющие короля и королеву, взятые из древних легенд, просто поражали.
Мы же, осыпая придворных золотом, гордо сидели во главе стола.
В общем, вы понимаете, как мне попало. Толстый старший принц просто язык проглотил, увидев подобное зрелище. Просто замер и стоял, молча уставившись на меня в чудовищной короне.
- Ну, чего уставился!?! – гордо тряхнув косами, вызывающе спросила я в полной тишине. Я знала, что нечеловечески громадные бриллианты и жемчужины в моей короне создают удивительное зрелище в свете пылающих факелов.
Он дернулся.
– Ты что, не знаешь, как приветствовать королеву!!? – властно рявкнула я.
Вместо ответа Мари сдернула корону у меня с головы и попыталась нахлобучить себе на голову.
- Откуда ты взяла корону? – примеривая, легкомысленно заметила она, пытаясь посмотреться в маленькое зеркальце и прихорашиваясь.
Зарычав, я попыталась сорвать с нее мою драгоценность, но отец отобрал корону у нас обоих.
- Откуда они взяли корону Плантагенетов? – хмуро спросил папа.
- Они разграбили королевскую сокровищницу!!! – наконец, ошарашено выдохнул старший принц, глядя на громадную, в несколько метров высоты кучу драгоценностей, лежащую посреди пиршественного стола.
- Ничего подобного! – оскорбилась я. – Мы нашли клад!!!
- Нашли у меня дома в кармане... - осклабился принц, приходя в себя.
- Ничего подобного! – наперегонки со мной выкрикнул Джекки. – Сокровищница в доме!
- В доме фальшивый вход! – оборвал его разозленный старший принц. – Молчи, малявка! Там немного золота и побрякушек, чтоб обмануть грабителей... Настоящая же сокровищница в лабиринтах... Ума не приложу, как вы нашли один из золотых запасов, спрятанных на случай войны, мятежа или прочих непредвиденных причин!!! – в сердцах сказал он. – Меня уверяли, что найти их случайно совершенно невозможно!
- Сокровищница в Лондоне! – оскорблено сказала я. – Ты макаронник! Вешаешь на уши редкий продукт! И сам ты фрукт! Я сама пыталась обнаружить и ограбить сокровищницу в Лондоне, чтобы проверить по просьбе министерства ее безопасность! Сокровищница в Лондоне, значит, тут не может ее быть, а это мое. Я принесла это в кармане! – не мудрствуя, ляпнула я.
- Ну и как прошла проверка? – мимоходом поинтересовался принц.
- Этот маленький змеёныш не просто своровал оттуда лучшие камни, когда была маленькой, как договаривались, чтобы отец просто вернул их, а умудрился подменить все большие камни стеклом, сделав копии и вернув уже копии сама же на место... - прошипела мама. – Такой позор был! Никто ни о чем не догадался и все улыбались, уверенные, что сокровищница неприступна, пока отец не выдал им второй комплект драгоценностей... По счастью он догадался... А колье из чудовищно громадных опалов мерзкая девчонка так и не вернула, заявив, что это плата за урок дураков, которые даже простейшие вещи не проверили...
- Бусики... - сказала я.
- Нам было так стыдно! – заявила мама, поглядывая на меня.
- Но ведь они попросили проверить, можно ли украсть оттуда так, чтоб никто и ничего не заметил и не заподозрил!!! – возмутилась я. – Я уверена, что никто ничего и не заподозрил бы вообще до мятежа, как и просили! И потом, ты же сама с увлечением смотрела на их лица, когда им возвращали комплект драгоценностей!
Мама только заскрипела зубами.
Все хихикали.
- Если б это была тайная сокровищница, то Джекки бы знал! – не слушая злую клевету, обвиняюще заявила толстяку я.
- Да-да... - поддержал меня Джекки.
- Я просто забыл ему сказать... - невозмутимо обратился ко мне толстяк. – Я сказал маме, что все ему показал, а сам забыл... В конце концов, он еще маленький и может претендовать на трон, а зачем мне соперник с казной?
Джекки зашипел.
- Ты хоть бы головой подумал, как бы я стал брать средства на защиту трона, - укоризненно заругался он, - когда тебя убьют!?! Ты хоть в других местах показал правильно? В тех поместьях?
Толстяк не ответил.
Он начал выталкивать нас прочь, позвав личную стражу и ругаясь про себя.
Я подозрительно оживилась.
- А где еще расположены ваши поместья? – ласково и отвлеченно спросила я, будто леди. – Это такое красивое! – заливалась соловьем я. – Вы покажете мне остальные?
Я поспешно прикусила язык. Следовало действовать более мягко.
Толстый только метнул хмурый взгляд на меня и на Джекки.
- Я надеюсь, вы подарите гостье корону? – пытаясь перебить его мысли, быстро спросила я, протягивая руку к Мари.
- Конечно, - вдруг осклабился толстяк, - когда вы будете моей женой...
Я поспешно мгновенно отдернула руку.
- Это Мари нравится носить корону! - быстро сказала я.
Гнусная Мари мгновенно сдернула корону, дернувшись от нее.
- Это мерзкой девчонке нравится носить корону... - нервно сказала она, оглядываясь, потому что я отпрыгнула подальше. – Джекки! – не обнаружив ничего иного поблизости, ибо я предусмотрительно была далеко, она нахлобучила на молодого принца украшение.
Я гнусно хихикала из угла.
Мама вытащила меня на улицу за руку.
- Подумать только, и это леди! – сказала она с тоской.
- Большая леди! – гордо сказала я, высокомерно задрав голову и нос, поспешая за ней, ибо другого способа передвижения не предвиделось.
В общем, меня заставили переписать все драгоценности по памяти, ибо мне было достаточно их видеть при перетаскивании, чтоб сказать абсолютно точно о каждом украшении и о количестве монет, и вернуть все. На это ушло столько тоскливого времени! И только оттого, что писала за меня Мари, а я только диктовала и описывала со всеми подробностями, настроение мое немного улучшилось.
- В общем, это довольно точный список... - давая его старшему принцу, сказал отец. – Вы можете ему доверять, будто это из казны, чтобы проследить, не украли ли что в такой куче солдаты. Обычно, она абсолютно точна и не ошибается даже в числе монет. А то, что она "не заметила", вы вряд ли уже вернете и найдете... - он тяжело вздохнул.
- А заплаченное за то огромное количество лучших сладостей, деликатесов и игрушек количеством в четыре магазина? – гадостно, мерзопакостно и гнусно спросил старший принц.
- Считайте ее своей гостей! – вздохнул отец.
В наказание за это гнусный старый толстяк заставил меня помогать ему складывать все в ящики в подвале, когда он собственноручно проверил каждую записанную единицу и сложил ее в количестве десяти тысяч штук. Вы можете представить, какое у меня после этого было настроение.
- Все сходится! – сказал толстяк, когда мы с Мари уже были готовы его убить. Жестоко и извращенно. Никто не останется живым после четырех часов скучной утомительной работы.
Он не успокоился, пока собственноручно не закрыл привезенные поспешно из города громадные сейфы, куда сложил своими руками каждую монету и украшение. И это помимо того, что он тщательно обобрал несчастных мальчиков, которых я так щедро одарила.
Сами понимаете, как мрачно я на него смотрела.
Сейфы увезли под чудовищной охраной. Целый полк шел впереди, сзади и посередине.
Видеть толстяка я больше физически не могла. Поскольку он все время за эти часы он держал меня при себе. То заставляя подавать, то складывать, то искать, то носить. Пытаясь поставить меня в такое положение, чтоб я ему все время помогала рядом, искала с ним вместе, сталкивалась головами. Брр. Он слишком часто касался меня рукой и брал драгоценности у меня с рук. Даже Мари это заметила.
И все время была рядом со мной хвостом.
Охраняя мою нравственность, естественно, как компаньонка и старшая сестра, присматривая за мной.
Она была подозрительно весела. И примирилась с толстым за эти четыре часа совместной работы. Естественно, она дальше от него стояла и могла смеяться грубоватым шуткам. Надо мной.
Кому-то весело, а кому-то плачь – мрачно подумала я, глядя, как шушукаются зачем-то Мари и мама.
- Подумать только, толстый так скомпрометировал Мари! – громко и сострадательно сказала я жалостливо. Я качала головой от сострадания. – Он купался с ней вместе, потом издевался над ней своим голым задом, издевательски воткнув себе в ж... цветочки; и если он не женится на ней, как настоящий джентльмен, то я даже не знаю, как на нее будут смотреть... - я даже всхлипнула от такого ужаса. Я очень сострадательная. Очень. – Он обязан на ней жениться как джентльмен!!!
Принц метнул на меня исподлобья мрачный взгляд.
- Он не может на ней не жениться! – искренне ответила я вслух. – Если она будет ему близкая, то она будет молчать про новое выросшее на ее глазах растение, охраняя и защищая честь мужа. Ж... с цветочками... - легкомысленно добавила я, только чтобы кратко описать со всех сторон новое растение, как зоолог, какое имела в виду.
И Мари и принц тоже смотрели на меня одинаково убийственно.
- Я такая болтушка... - по-детски честно пожаловалась я им.
- Может вырвать ей язык? – предложила Мари.
- А розочки, розочки не пробовали? – сбившись с темы, спросила я старшего принца. – Я могу научить вас составлять икебану. Настоящее будет произведение искусства!
Принц не желал учиться икебане.
- Я могу вас научить составлять такие цветочные композиции, что их не будет стыдно вам выставлять на всеобщее обозрение! – предложила помощь я.
- А голову отрезать не пробовали? – спросил толстяк Мари.
- Да вы что, она же еще маленькая! – возмутилась Мари.
- Так что, она так и вырастет чудовищем!?! – в шоке поразился принц.
- Мои икебаны даже не стыдно воткнуть в ... ! – возмутилась я.
- Дерьмо! – сказал старший принц и подвигал угрожающе челюстями.
- Вы его разжевали? – поинтересовалась я, правильно поняв его странные движения челюсти. – То-то я думала, куда исчезла эта толстая какашка?
Мама начала намыливать мне шею прямо без мыла. Бья ребром ладони в чуткое место.
Выразив громко ноту протеста по всем правилам со всеми дипломатическими тонкостями, я, заслоняя шею и уязвимые участки тела ниже спины, с визгом вылетела на улицу.
- Протест не принят!!! – заорал мне вслед старший принц. – Я выдвигаю вам ультиматум!!!
Хохоча, я удрала прочь...


Глава 22.


Они все вышли на улицу.
Я хохотала и отбивалась, не желая приближаться к обсуждающим меня и мое поведение маме, принцу и папе с Мари.
И вдруг вздрогнула и насторожилась.
Мои сразу поняли, что что-то происходит плохое, и уже выхватывали оружие, хотя внешне я и не изменилась, а лишь случайно медленно оглядывалась.
Мы как раз вышли за поворот.
Лица их замерли.
В метрах сорока от меня конь-убийца уже опускал передние копыта в убийственном ударе на несчастного Джекки, а рядом валялись несколько десятков мертвых людей.
Я точно выстрелила собой. Вернее, вся оценка пришла мне в голову уже в прыжке. Меня всегда хвалили другие убийцы за эту мгновенность.
С ходу, в прыжке, я мгновенно страшно ударила коню ногой в грудь, на мгновение сбив его направление и задержав опускающегося коня в воздухе ударом, так что в груди у коня хрустнуло. И, крутанувшись от коня нырком вниз, сделав сальто, я, оттолкнувшись от груди коня, вырвала Джекки из-под копыт в самый последний момент. Опередив коня лишь на мгновение. Бог его знает, как я это сделала и успела – тело сработало само.
И тут же, схватив Джекки, я рванула с ним в сторону, ибо конь снова ударил копытом. Но задел уже не Джекки, а лишь мою ногу, оказавшуюся между ним.
Я глухо вскрикнула, и, швырнув Джекки отцу, через мгновение оказалась на коне-убийце. На коне, специально тренированном на убийство всадника, а не просто бить копытами упавших. Таких коней специально обучали не просто ударить, а убивать копытами с той страшной свойственной коню точностью, с какой он в дикой скачке абсолютно точно попадает копытами на нужный камень или мимо расщелины, абсолютно владея ногами. Мы уже не раз видели такую пакость в бою. Это был не просто боевой конь, а конь-убийца.
Еще запрыгивая на него, и еще не чувствуя боли в ноге, я нанесла коню страшный удар рукой в глаз по голове. Чтоб он не видел Джекки, а обратил внимание на меня. А потом, оказавшись на коне, стала безжалостно бить его железными руками профессионального убийцы по голове, по глазам коня, по ушам, рвя его когтями, чтобы он забыл все, кроме меня.
Это был и без того чудовищный конь - на несколько голов выше обыкновенных арабских скакунов, очень мощный и тренированный. А его "воспитание" с детства по специальной методике, делало этого зверя очень опасным. Как на грех, у меня сейчас ножа не было, а пистолет выпал в схватке и прыжке.
Джекки мгновенно оттащили, а я осталась наедине с этим лошадиным ублюдком.
Есть просто убийцы, а есть ниндзя, которых выращивают всю жизнь по выточенным тысячелетиями методикам, отбирая из тысяч. Есть просто собаки, а есть дрессированные на убийство бойцовые охранники. Есть просто бешеные кони, а есть выращенные в арабских страной сектой фанатиков-убийц.
Я села прокатиться на такого коня. Это было страшное и бешеное зрелище. Я знала, что это не совсем кони, и бог его знает, как их тысячелетиями выводили не для скачек, а для убийства всадника, но у них была просто бешеная реакция. Что он только не творил! Я еле уворачивалась в безумном ритме мгновенной смены ударов и положений, когда он катался по земле, а я даже со своей бешеной реакцией еле уклонялась.
Я видела только большие и громадные в ужасе глаза окружающих, которые даже представить не могли такой жути и безумия, которое творилось и них на глазах. Сбрасывая меня с себя на землю, буквально кувыркаясь на спину со всего хода, он бил мгновенно в меня на земле из любого своего положения, а не просто махал копытами. Бой с профессионалом всегда тяжел, а бой с животным профессионалом – хуже. Тысячелетний отбор именно убийц сделал из них хуже, чем собак – гнусных и мощных тварей.
Принцу подарили лучшего.
Мне было действительно худо, ибо левая нога не действовала от чудовищного того удара копыта, когда я через себя защитила Джекки. Хотя такой боец, как я, обычно держит любой страшный удар, ибо тело с детства привыкло к ним и оплетено мускулами и сухожилиями, и подкожными мозолями, но мне все равно казалось, что нога все-таки сломана. Или раздроблено бедро. По крайней мере, она не хотела слушаться.
Они не стреляли, ибо мои боялись попасть в меня – так быстро мы двигались. Типичный бой, он почти невидим. К тому же у "коня" были понятия – он тоже заслонялся мной от стрел и выстрелов.
Я била, била, жестоко била его по морде и по голове, вкладывая в удары всю силу и ярость. И все время пыталась заставить повиноваться, накинув удавку-аркан на шею. Что он только не выделывал! Смотрящие зеленели и бледнели от одного только вида.
Как он с ходу, переворачиваясь, падал на спину со всадницей! Как он мгновенно бил ею об стенку или дерево, пытаясь сбросить! Как он точно пытался попасть копытами, когда я оказывалась на земле. Мне приходилось отчаянно, с ответной дьявольской точностью извиваться между копыт, когда он безумствовал, пытаясь раздавить меня обоими копытами или пытаясь прыгнуть на меня! Как он мгновенно лениво убил ударом копыта в голову неосторожно подвернувшихся конюхов, кинувшихся ко мне. Хоть я отчаянно закричала – не подходите!!!!
И била, била его по голове, по ушам, глазам, нанося чудовищную боль, а ведь каждый мой удар обычно убивал взрослого! Люди видят тысячи разнообразных пород собак, но даже представить не могут, что может сделать извращенная селекция с лошадьми, ибо это был уже не конь! Сатанинское произведение с громадным мозгом и веками отобранными дьявольскими бойцовскими инстинктами.
Наконец он просто стал безумно метаться по пастбищу, сатанея от боли и бессилия, вытворяя такое, что не в сказке сказать, ни в книге описать. Это была просто сволочь. Отец как-то говорил, что у этой породы коней (мы видели несколько раз мертвые экземпляры) мозг был доведен путем селекции и отбора, когда искусственно отбирали "мозговитые" особи, фактически до мозга ребенка. Тайная секта убийц отбирала две линии – ума и убийств. Такие кони ценились на вес золота – их дарили падишахи своим врагам. По неслышному свисту свистка конь превращался в смерть и убивал того, чей запах давали ему понюхать, или только всадника по специальной программе. Обычно даже никто ничего и не заподазривал и не видел. Ну, произошла трагедия, бывает, такие дикие и злые мощные кони могут взбеситься и понести.
Стадия, когда он стал просто бешено носиться, куда глаза глядят, как простой необъезженный мустанг, была для меня уже настоящим облегчением. Обычный дикий и гордый чудовищный мустанг, которого только что поймали. По сравнению с тем, что он вытворял до этого, это уже было что-то... Он ничего не видел и мчал как безумец на смерть... Он сошел с ума от ярости, гнева, бессилия, злобы и отчаяния... Я еле удерживала его от гибели и просто отклоняла от ударов с размаху в стену... Он хотел убить себя вместе со мной... Если б я с детства не привыкла драться и падать непрерывно с Мари, я б давно погибла, постоянно падая с него и скатываясь на землю, когда он прыгал даже в овраг...
В общем, поохотились в королевских лесах мы здорово. Как только эта лошадка и я выжили, один Бог знает. А удрать животина не могла, ибо тонкое лассо на шее не давало ей уйти от меня, даже когда я скатывалась. Тем более, что я часто закрепляла удивительно крепкую веревку за деревья и наблюдала.
Ну и вид у меня был к концу. Особенно, учитывая, что я еле стояла на одной ноге. Когда мы вернулись на измученной, окровавленной шкапе, исцарапанные, побитые, люди поспешно разбегались в ужасе прочь, освобождая место и залезая на деревья. А мой храбрый конь вроде бы исходил пеной, будто загнанная лошадь, готовая сдохнуть еле двигаясь.
В общем, когда мы въехали обратно во двор, они бросились россыпью прочь вместе с солдатами; мама, отец и Мари с китайцами снова выхватили пистолеты и напряженно держали бедного смирившегося, исходившего пеной конягу на мушке, слегка отступая и во все глаза наблюдая, как я прикрутила, не сходя с коня, удавку к дереву. Так, что он шеей не смог бы шевельнуть, а не то что перегрызть ее.
Индеец захлестнул заднюю ногу коня еще одним лассо. И привязал веревку к другому дереву. Так что эта сволочь, даже если бы захотела, не смогла бы убивать. По крайней мере, пару минут.
- Сними меня! – устало попросила я, протягивая руки.
- Что случилось? – китаец быстро и крайне осторожно снял меня с коня, как можно быстрей убравшись от него. Пока остальные держали коня на мушке.
- Похоже, ноге капут... - простонала я, скривившись от боли, когда оперлась на эту ногу. – Эта сволочь таки достала меня, когда я откидывала Джекки, и, похоже, раздробила кость, бедро или таз... Совершенно ступить не могу на ногу... Теперь, после боя, боль нахлынула просто нестерпимо... К тому же он по мне еще раз десять достал, и пару ребер могут быть того...
Я задрала юбку на бедре, чтобы глянуть, что там с ногой, ибо боль была адская... Нога была просто черная, а даже не синяя... Притронуться мне было страшно, хоть я и не боялась боли.
- Хорошо хоть не открытый перелом! – буркнула я.
- Ничего хорошего! – буркнул китаец, известный костоправ. Впрочем, в нашей семейке почти все были опытными костоправами, хирургами и лекарями – жизнь заставила. Мы специально учились у лучших лекарей мира, когда их находили, ибо это была наша жизнь. От качества быстро залеченной раны зависело очень много. Китаец же мог сложить ногу буквально из обломков, работая одновременно как хирург и пользуясь древним воинским искусством, которое заставляли изучать всех бойцов его класса.
И тут я увидела ошарашено глядящего на меня подходящего старшего толстяка.
- Обожди! – я мгновенно заправила юбку. – Дай я разберусь с этим гадом...
Тот покраснел.
- Ты!!! – рявкнула я, опираясь на китайца. – Сволота подлая, братоубийца!!!
- Лу! – дернул меня отец.
Я дернула плечом, отбрасывая руку отца, чтоб не мешал.
- Он убийца!!! – мрачно сказала я, выкидывая из рукава в ладонь похищенный у китайца, пока он меня нес, нож. Нож словно возник в моей руке. – И я сама с ним разберусь! Я же говорила, что конь – убийца!!! Как Джекки оказался на коне!?! – ехидно спрашивала я, со смертной ненавистью глядя на его братца.
- Я бы тоже хотел это знать! – огрызнулся тот. – Я отдал приказ, что коня надо дополнительно объездить!
Я ахнула и задохнулась.
- Я же сказала, что конь убийца!!!! – рявкнула я.
Тот недоуменно и непонимающе смотрел на меня, не в силах сообразить, отчего я злюсь.
Я даже закрыла глаза от отчаяния.
- Ну, сознаюсь, что недооценил опасность коня, - виновато сказал тот, действительно волнуясь и раскаиваясь за то, что так получилось с братом. – Но я запретил ездить на коне, как вы и велели, хотя и не совсем понимал...
Я заскрипела зубами. Ну попробуй объяснить что-то такой тупости! Или же он дурачит меня, пытаясь уйти от ответственности и затянуть время. Но я все равно его прикончу собственноручно, от меня он не уйдет.
- Я же сказала: конь – убийца! – я уже устала разговаривать и желала только убить его и все. И выяснить, отчего он задумал убить брата и подставить нас.
- Ну и...? - поспешно отступал толстяк, пользуясь, что у меня была больная нога. – Нет коня, которого нельзя было бы объездить...
- Это конь, выдрессированный на убийство всадника... - устало сказала я. – Его нельзя объездить... Он смирится, а потом все равно убьет, его так учили! Мы уже встречались с такими лошадьми!
- Потому что сами их дарили!? – неожиданно осклабился толстяк.
- Мы сразу предупредили вас, - холодно сказал отец.
- А откуда вы узнали, что этот конь – убийца?
- Лу была на тайной ферме в Персии, где их выращивают... - пожал плечами отец. – Зрелище самое мерзкое. И мы видели не раз таких коней, научились уже их угадывать... К тому же у Лу у самой такой конь, только на голову выше и мощнее... Она его все-таки укротила за год изнурительных обуздываний. Но он не то что сесть, он даже приблизиться никому не разрешает кроме нее – просто убивает. Ее Тор не просто страшен, на нем крови больше, чем на ней... Так что она просто видит их с первого взгляда по особенностям воспитания и крошечным отличиям движения и мускулатуры коня... Все мы различаем этих коней, нам им самим дарили...
- Я узнала его только тогда, когда Лу обратила внимание... - покаянно покачала головой Мари.
Мама поежилась.
- А я так вообще не узнала... - печально сказала принцу она. – Хоть мне уже дважды дарили такого...
Я захихикала.
- Такие кони ценятся действительно на вес золота, ты очень богатая!
- Тебя очень любят! – гнусно добавила Мари.
- Ухажеры дарят сказочные подарки... - невинно добавила я.
- Дорогая... - невинно передразнила маминых знакомых мужчин Мари хриплым голосом.
Мама нахмурилась.
Папа тоже нахмурился.
- Так, не мешайте мне убивать человека!!! – мигом протрезвела я.
- Да вы что, я сам хотел сесть на этого козла!!! – завопил старший принц, весь бурый и в пятнах. Догадавшись случайно, кого замочат. – Я не знал! Я хотел покататься!
- Ну, так можешь сесть на коня... - сладко сказала я. – Сядь, и все проблемы будут решены...
Толстяк попятился.
- Просто прокатись, ты же рыцарь и джентльмен, - сказала гордо я. – Неужели ты боишься усталую лошадь?
- Нет! – толстяк затравлено пятился.
- Сядь и я тебя прощу... Проедь кружок! – широко улыбаясь, промолвила я.
И убивать тогда не будет нужно, все случится само, - подумала я.
Толстяк, сжав зубы, отступал.
Я заколебалась.
- Все равно я тебя прикончу, вонючий убийца!
И тут окно наверху вылетело с треском.
- Лу! – раздался оттуда слабый голос Джекки. – Этот козел действительно не виноват, этого коня вчера поймали на нашем пастбище. Брат счел его отличным подарком и присвоил...
Я сквозь зубы выругалась так, что взметнулась пыль.
- А я заставил конюхов дать мне этого коня, хотя они сопротивлялись! Я хотел покрасоваться перед тобой!
То, что я сказала, было не для ушей юных мальчиков, потому что даже толстяк подпрыгнул.
- Они мне не давали, ибо я был маленький, но какой-то добрый незнакомый конюх разрешил мне покататься, сказав, как надо посвистеть, чтобы конь сделал фокус! Вот так, - Джекки посвистел.
Мы с китайцем, мамой и папой в панике рванули прочь от коня-убийцы сломя голову куда глаза глядят, а Мари пообещала убить маленькую суку, ибо конь-убийца опять взбесился. Ему не удалось вырваться и разорвать удавку, так что попало только глупцу конюху, который незаметно подошел к нему. Но конюх выжил.
Я подняла кирпич и кинула в окно, кратко, но объемно и выпукло охарактеризовав Джекки, вложив в три слова все, что я думаю о нем.
А потом, разозлившись, рявкнула на бесившегося и хрипевшего коня, заковыляв к нему. По мере приближения к нему, он успокоился. И даже потянулся ко мне головой и заржал. Ткнувшись в руку губами.
- Дайте мне теплого хлеба... - приказала я, ласково погладив ее. Конюх быстро дал мне лакомство, видимо, заранее припасенное им, и я угостила им коня.
Я погладила его. Он опять заржал.
- Наглый подхалим! – смешливо заявила я, нежно потрепав его по носу. Он ткнулся носом в ладонь и засопел. И мгновенно обшарил мои карманы, тут же проверив, нет ли там лакомств.
Я засмеялась, ибо было щекотно.
А потом дала наглому подхалиму еще лакомств.
- Его не нашли, госпожа, - подошел сзади ко мне с отчетом конюх. Странно, они вели себя так, будто я объезжала не коня, а слуг, и теперь они докладывали мне. Я сообразила, что речь шла о конюхе пришельце, которого исчез искать принц.
- Я кого-то затоптала в кустах на север возле аллеи. Он свистел... - коротко ответила я, не поворачивая спины.
- Лу... - послышался жалобный голос из разбитого окна. – Я никогда больше свистеть не буду!
Я не стала напоминать мальчику, что свистеть он все равно не сможет, по крайней мере, пока мы здесь. Потому что ворвавшиеся в комнату после того, как он посвистел, Мари со старшим принцем на пару здорово набили ему морду, разбив губы в кровь. Вряд ли с такими губами он мог бы свистнуть, если он и говорил с трудом.
- Лу... - опять раздался жалобный писк. – Одному болеть скучно... Ты тоже больна... Не отказывайся от врачебной помощи!
- Какая забота! – пробормотала я гнусно.
Меня отвлекли слуги вопросами. Они все обращались с ними ко мне, и почему они решили, что я теперь хозяйка этого поместья, один Господь ведает.
Потом пришел толстяк, и унижено спросил, что же делать с конем.
- Что с ним будет?
- Насчет этого не беспокойтесь... - буркнула я. – Не далее как завтра обязательно объявится его хозяин, вот увидите, от которого он удрал, какой-нибудь купец-перевозчик, что ни сном ни духом не ведает ни о чем плохом и просто взялся доставить его кому-то другому... может и в другой стране... так что его ни в чем ни обвинишь... Он будет хлопать глазами, и ты еще и извинишься, за то, что украл такого хорошего коня... А конь будет вести себя как шелковый, окажется просто, что это боевой конь, который должен отбиваться от других, и такой хороший человек как принц его украл, ай-яй-яй... Есть будет из рук и тебе еще и стыдно будет, и он просто уедет со своим хорошим любимцем...
- Как бы ни так! – прорычал толстяк.
Я дала "ужасному подхалиму" еще сахара, и он довольно фыркал.
Старший принц растеряно смотрел на это.
- Ходячая катастрофа... - ласково вздохнула я, поглаживая коня. – Что с тобой делать? Второй конь-убийца в одной конюшне будет слишком... Тор будет тебя ревновать... Да и времени нет тобой год заниматься... И что вы вместе с Тором только наделаете!? – печально покачала головой я.
- Так ты его и получишь! – ревниво сказал толстяк. – Он будет в моей конюшне!
- Дурачок! – ласково потрепала я толстяка, как до этого коня. Чисто механически, просто перенеся руку. – Тут только я одна могу выжить, если он меня сбросит, даже Мари не смогла бы, а она в сотню раз тренированней вас... Даже мой Тор сбрасывал и пытался убить меня еще несколько лет после года укрощений... - я ласково успокаивала толстяка, трепая его по холке и плечу ласковыми пальцами, точно как лошадь. – Конечно, я бы с удовольствием посмотрела бы на тебя, как ты на него сядешь и поедешь... - с удовольствием сказала я, - но, боюсь, отец тогда меня не простит...
- Лу!!! Что ты делаешь!?! – прошипела мне сверху Мари, яростно глядя на мои действия.
- Глажу коня... - случайно ляпнула я, а только потом спохватилась и убрала руку.
- Жеребца!!! – прошипела злобно Мари.
- Лошадь... - я поспешно начала гладить настоящего коня. – Признаться, я не заметила разницы... - смутилась я.
- Чтоб я больше такого не видела! – рявкнула Мари. – И не смей оставаться с этим жеребцом одна!!!
Сюда спешила мама с мрачным лицом. Она тоже видела.
- Мама, я ошиблась!!! – закричала я побыстрей. – Меня ударило, я не обратила внимания на разницу пород...
- Почему ты еще не в постели? Не лечишься? Запустить хочешь? – спросила мрачно мама. – Пусть китаец немедленно сложит твои кости. Брысь отсюда!
Я неохотно отвернулась от коня, не желая уходить. Вокруг меня засуетились лекари, но я упрямо не хотела уходить, оставляя им своего маленького коника-убийцу... Я уже чувствовала привязанность к нему... Они могли убить его...
Лекари кружились вокруг, как осенние листья, подставляя носилки, и конь снова заволновался, и я отказалась наотрез уходить. Послав их... И, чем больше они суетились, тем больше я упрямилась, что абсолютно здорова, хоть шаталась.
Наконец проклятый китаец нечаянно ударил меня по распухшей ноге, и я потеряла сознание от боли, упав чуть не под копыта коня.
- Я абсолютно здорова, - упрямо прошептала я.

Очнулась я в постели.
От кошмара.
Мне казалось в бреду, что надо мной стоял старший принц.
Я открыла глаза.
Надо мной стоял старший принц.
- Я вам нравлюсь? – фатовато спросил меня старший принц, самодовольно поправляя бабочку на толстой шее.
Меня передернуло. Видно, слишком наглядно.
Он нахмурился.
Я отшатнулась и забилась подальше к стенке.
- Вы напрашиваетесь на комплимент?! – шокировано спросила я с расширенными глазами.
Кошмар. У меня в голове мутилось от лекарства и дурости. Я никак не могла вспомнить спросонья и от потери сознания, кто и почему и зачем он мне.
Он облизывал губы. Он что-то слишком сильно среагировал.
И тут меня озарило.
- Кастрат? – наконец вспомнила все я. – Г-губки красите?
- Рррррр... - ответил добрый человек.
За его спиной в двери маячила одна из бабушек, потому я чувствовала себя вполне спокойной. Хоть зверь в спальне это мерзко. И почему нет никого из наших?
Он навалился на мою ногу. Я побелела от боли, еле-еле удержавшись на краю сознания от безумной пронзившей меня боли.
- Меня плохо починили... - через адскую боль через силу улыбнулась я, стараясь не дрогнуть и выглядеть бодрой.
- Не ломайся! – буркнул толстяк, наваливаясь на больную ногу на постели. – Ты мне нравишься!
И тут я поняла, что он безнадежно пьян.
Я слишком поздно поняла, что он собирается делать, ибо даже не представляла себе, что на меня, раненную, может напасть мужчина, хозяин поместья, в присутствии старой женщины, маячившей на заднем плане. Не говоря о том, что я его гостья, а он хозяин, долженствующий нас защищать. Пригласив нас к себе.
Вся умирая от боли в ноге и в сломанных ребрах, я начала отчаянно сопротивляться профессиональному бойцу раза в три тяжелее, чем я. Хорошему бойцу, пытавшемуся с рычанием разодрать мое платье.
Ощущение предательства и бессилия затопило меня – я была чудовищно слаба, а ведь даже в лучшей форме я не решилась бы на полный контакт с ним в захвате, а убивала бы его ударами издалека, не дав ему навалиться на меня или перехватить руки.
Я отчаянно, безумно боролась.
Но я была ранена, опоена сонной травой для излечения, и свежий боец был слишком тяжел, ловок и подвижен, а боль рвала меня изнутри.
От безумной бушующей боли в ноге я совсем, наверное, стала прозрачной, а не бледной. Теряя соображение от боли, я все же изогнулась и ударила, резко безумно выпрямившись, головой ему в лицо.
Он захлебнулся от неожиданности кровью. А я билась как в припадке, лупя макушкой ему в нос и превращая его лицо в кровавое месиво.
- Ах ты сука! – взревел он.
От неожиданности хватка его ослабла, и я сумела вырвать руку и ударить его в глаза на последнем издыхании.
Он так и не успел полностью разорвать на мне платье и что-то мне сделать. Вроде бы кто-то кинулся мне на помощь, но это была лишь старая бабушка.
К сожалению, толстяк, с его сильной реакцией, сумел все-таки откинуться назад от моей сейчас сравнительно медленной руки ему в глаза, и я не выдавила их до конца. Он слишком сильно дернулся назад, почувствовав удар в глаза.
Но, зато, к счастью для меня, быстро отдернувшись и уходя от выдавливания глаз, он слетел с кровати, не рассчитав. И я, извернувшись, так же лежа, страшно, изо всех сил, ударила ему в лицо здоровой ногой.
И, теряя сознание от боли, била, била, била ногой ему в кровавую безжизненную маску лица, потеряв от боли и одурения лекарствами рассудок и соображение. И вообще даже плохо видя куда била, так все плыло.
Я даже не помнила, как, впадая в белую горячку исступления и бреда, я все наносила в пространство удары, а меня пытались остановить и успокоить ворвавшиеся мама и доктора. И как мама, сразу оценив по моей разорванной рубашке и виду, что произошло, да и бабушка лишь подтвердила это в своей истерике, приказала слугам убить эту толстую мразь, и как лекари и подбежавший отец не дали это сделать. Какой был скандал, как бабулька (старая родственница принца) каялась и молила на коленях маму, что она и понятия в помине не имела, что принц затеял... и что она не досмотрела, будучи оставленной с больной... и что он ничего не успел; и как Мари рычала и была готова убить их всех; и как родители забрали меня оттуда, уезжая, и мама плюнула открыто на замок и эту корону.
Я уже была без сознания под охраной своих китайцев, перенесенная в карету озлобленными до бешенства случившимся телохранителями и желавшими вырезать все мерзкое подлое гнездо... Но я плыла и плохо что понимала...


Глава 23.


В Голландии была весна.
Я сидела на веранде и тоскливо смотрела, как Мари веселится.
В Англии был дождь. Но оттуда мы уехали еще три дня назад. Родители просто уехали из Англии после всего, что случилось, наплевав на расследование и Англию. К тому же, не было известно, жив ли старший принц. Быстро уехали. После того, как я его отделала, мама добавила, а китайцы собирались его кастрировать. Очень быстро уехали. Отец странно себя чувствовал – он вроде подал в отставку, ибо за ними еще и гнались. Ясное дело – отставка! По крайней мере, после того, что старший принц попытался сделать с его дочерью, работать на Англию он не собирался.
- В рубашке ты родилась! – разглядывая мои переломы, сказал китаец. – Ее даже не разорвали!
Я хмуро промолчала. Он имел в виду рубашку, а не меня.
- А вот бить больной ногой принца не надо было! – поучающе проговорил китаец. – Ты потеряла сознание и не убила его!
Мама хмуро молчала рядом.
- Ты больше не должна никогда оставаться наедине с взрослым мужчиной одна, - наконец сказала она.
Я торжественно кивнула.
- Они ужасны...
Я снова торжественно кивнула, оживившись.
- Они что-то имеют к тебе...
Теперь подозрительно оживилась моя сестра.
- Потому этого никогда не будет!!! – с угрозой закончила мама.
Я только тяжело вздохнула. Вопрос с мужчинами был болезненный.
- А телохранители мужчины? – осторожно спросила я.
- Нужны евнухи! – непреклонно сказала мама.
Вот тут то телохранители и оживились. Подозрительно оживились и побледнели, особенно китаец. Даже рука его дрогнула.
Я захихикала.
- Не волнуйтесь, не волнуйтесь... - успокоила их я. – Я не китайский император... И не садистка...
Они успокоились.
- Мы применим наркотик! – гордо сказала я. Ухмыльнувшись.
А потом захихикала, увидев, какими стали лица моих друзей, братьев, воспитателей.
- Мама сошла с ума! – успокоила их я. – Возомнила себя багдадским шейхом, который кому угодно отрежет, надо ей врача скорей!
Мама только фыркнула.
Все захихикали. Все уже понимали, что она шутила. Только китаец зачем-то закрывал то, что внизу. Но ведь он тоже понимал?
Телохранители не были слугами, а, скорее, членами семьи и соратниками.
Отец рыкнул на маму.
Но тоже запечалился.
- Теперь вам надо принимать в голову еще одну опасность... - тоскливо сказал он. – В дополнение к тому, что на нас и так свалилось!
И пояснил страшную опасность.
- Девочки уже взрослые!
- Эта опасность существовала всегда, - флегматично сказал китаец. – Но Лу, с детства окруженная не лучшими представителями общества, давно научилась давать отпор... Ей приходится это делать очень долго... К тому же у нее есть такое подозрительное явление, как телохранители...
Все опять хихикнули.
- Ой, прости Цень... И ты, Вождь... - сказала мама. – Но я просто в первый раз увидела это своими глазами...
Она сжала зубы.
- Это было ужасно! – она в ужасе опять крепко сжала зубы и даже прикрыла глаза.
- Да... - подтвердил отец. – Обычно она убивает пытавшихся насильников слишком зверски... Везде кровь! – он передернул от холода плечами.
- Ужасно было, что милый принц превратился в такую гадость! – взбесилась, наоборот, мама.
- Да-да... - кивнул китаец. – У мальчика вместо лица кровавое месиво, надо было ножом...
Мама заскрипела зубами.
Мы обе с Мари отчаянно захихикали.
- Мама, успокойся, - сказала Мари, зачесывая косу. – Если б ты знала, сколько даже мне пришлось отбиваться от мужчин!
Мама побледнела.
- Папа вышел в отставку, - сказала жестко она.
Раздался наш с Мари смех.
– И теперь я сделаю из вас настоящих леди. Все, вы выросли, детские игры кончились!
Мы опять захихикали.
- Она имеет в виду шпионаж! – невинно сказала я Мари, зачесывая косу и повернув к ней голову, будто других здесь нет.
- Нет, убийства... - точно таким же тоном, качая головой и смотря мне в лицо, сказала Мари.
- Прекратите немедленно! – сказала мама. – Теперь я займусь вашим воспитанием!!!
Мы обе повернули к ней мордашки, точно впервые увидели, что она есть.
- Противные рожицы! – ухмыляясь, ласково сказала мама, успокаиваясь.
- Кто-то противный, а кто-то нет! – рассудительно проговорила я, подняв палец вверх.
- Каждый знает, кто тут противный! – тоскливо сказал папа.
- Люблю самокритику... - промурлыкала, вылизывая сливовый джем с кофты, я.
Мама, похоже, смотрела на мое... гм... воспитание с ужасом.
- Немедленно перестань облизывать руки! – рявкнула она. – У леди для этого есть слуга!
Я протянула кофту китайцу, поднесшему кофе. Как леди.
Он лизнул и пожал плечами.
- Я имела в виду, что он вытрет! – рявкнула мама.
Я снова замурлыкала.
- Ценное воспитание... - пропела я. – А когда я в поиске или во вражеском лагере, мне ручку кому подставлять?
- Леди только с лордами воспитана... - пропела Мари.
- Леди воспитана всегда!
- А настоящий лорд всегда кушает пятью ножичками... - мечтательно сказала я. – Я хотела бы видеть их вместе в разведке! Ммм...
Мама обиделась, почему-то посчитала, что я считаю ее идиоткой и гнусно издеваюсь над ней, хотя это было все, что я сказала.
- Вы уволены! – сказала мама, поджав губы.
- Слушаюсь! – сказала я, дурачась.
- Ваша служба в разведке кончилась, и ты даже не представляешь себе, как я рада!
- Есть, командир!
Чтоб показать, как я ее слушаюсь, я ходила на руках и показывала ей язык. Ибо нога была все-таки ранена. Хоть китаец и сказал, что мне чертовски повезло, и через неделю я буду ходить на ушах.
- Лу, ты только бы представила, что бы было, если б ты стала так на руки в платье посреди зала с леди, - укорила меня мама, пробуя достучаться до совести с помощью воображения.
- Голой з... в лицо? – захихикала я. – Слава Богу, у меня брюки!
Впрочем, меня ненадолго особо хватило – наевшись, я стала сонной. Я даже болею по-дурацки, как говорила мама – когда я больна, я преимущественно сплю, как раненное животное, лишь просыпаясь для еды и снова погружаясь в сон. В отличие от большинства людей мне это не тягостно, а наоборот. Организм бойца чудовищно усиленно восстанавливается, и я просыпаюсь только для того, чтоб вульгарно пожрать или помедитировать, представляя в воображении себя абсолютно здоровой, - тем, чем я должна стать с мельчайшими подробностями в воображении, а не отвлеченно. Образы здорового тела у меня настолько мощны, ярки и прочувствованы, что я словно вижу себя изнутри, каждую жилку, сухожилия, мышцу в полной реальности. И организм, как у животного, сам просится в сон, я просто проваливаюсь туда снова, если нет опасности, залечивая раны.
- Ленивец! – теребила ласково меня Мари, пытаясь пробудить, лишь только я уснула. – Соня! Сколько можно спать!
Мари, в отличие от мамы, хоть и научилась от меня за долгую жизнь засыпать по собственному желанию мгновенно и когда угодно, лишь коснувшись головой шкуры, но была садисткой. Она меня будила. В долгих переходах и опасностях ты должен отключаться мгновенно и в любых условиях, сменяясь с поста, ибо времени на отдых больше может не быть никогда, и от этого зависит часто жизнь. Любой из наших бойцов засыпает среди любого шума, на любой доске или качелях, лишь себе прикажет – это лишь особая техника и привычка. Но мама так никогда и не научилась этого делать, и всегда ворчит, когда видит, как в случае ранений мы напоминаем медведей зимой. Смешно, но умение засыпать действительно является следствием внутренней самодисциплины и мощи духа.
- Проснись, соня! Отец по глупости связался с каким-то министром, и этот болван требует, чтоб мы ехали в Англию и работали быстрей!
Я прислушалась.
- Что бы ни сделал принц, неужели это стоит Англии? – спросил чей-то усталый голос.
- Он пытался изнасиловать мою дочь! – упрямо сказал отец.
Раздалась ошеломленное молчание.
- Может, он просто хотел поцеловать ее, а вы ошиблись в его намерениях? – неуверенно спросил тот.
- И разорвал платье для удобства! – хихикнул отец.
- Может, это вышло случайно? Она стала вырываться?
- Да... - сказал отец с явным сомнением в здравии собеседника.
- Но, может, она сама захотела? Некоторым девочкам это нравится... - промямлил тот.
- И потому принц попытался овладеть ей, когда она была ранена, спася от смерти его родного брата, опоена наркотиком, и после операции, так что лежала больная и не могла защитить себя, а каждое касание к раненной ноге чуть не сводило ее с ума. Ей так понравилось, что она еще и яростно вырывалась при этом...
- Да, нехорошо... - сказал шокированный слушатель.
- Зачем сопротивлялась? – укорила меня Мари.
Даже отсюда я услышала, что человек шокировано молчал.
Отец тоже помолчал.
- Сэр! Вы не понимаете, что вы говорите! – наконец, неожиданно сказал его слушатель. – Вы клевещете на будущего короля Англии.
- Вот поэтому я и не хочу больше с ним работать! – хладнокровно и жестко отбрил отец.
Там опять раздалось шокированное молчание.
Долго молчали.
Потом раздался уже быстрый говор того же человека, уже совсем не похожий на торжественную речь.
- Проклятье, Леон! Во что ты опять вляпался! – быстро говорил кто-то по нормальному. Кажется, сжимая виски. – Тебе мало идиотских отношений с королем? Который, проклятый идиот, одним приказом может давать тебе самое ответственное поручение как близкому человеку, а другим тут же отправлять тебя на смерть как графа Кентеберийского во время этого же поручения в совершенно другое место! У меня даже подозрение, что этот идиот считает тебя разными людьми. Я и так все эти годы сижу как на иголках, будто играю с идиотом и маленькой розовой бомбой, хоть ты уверяешь, что никогда не сталкивался с королем и не видел ни его, ни королеву живьем! Министерство с ног сбилось, мы даже не передаем тебе во время одного задания приказы о другом, в совершенно другой стране на другом континенте, под предлогом точного выполнения королевского задания...
- Нас попросили расследовать возможную измену... - устало сказал отец. – И пригласили в королевское поместье и Лондон...
- А потом тут же принц выкидывает тут же штуку с дочерью в том же поместье тут же... - устало сказал его собеседник. – Я схожу с ума! И ты тут же отказываешься... Неужели ты не понимаешь, в каких условиях нам приходится работать, и Англия тебе не дороже личных амбиций!? Разве не работал ты все эти годы со свихнувшимися приказами? Ведь наши жизни посвящены Англии, ведь столько вложено в это дело нашей жизни! И ведь ты и раньше знал, что многие приказы – лепет идиота, хоть министерство тебя берегло и бросало только на самые важные проблемы... Что же изменилось?! – горячо уговаривал давний отцовский соратник, сотрудник и "начальник".
- Наверное, одно дело знать на расстоянии, а другое наблюдать, как насилуют твою дочь тут же в гостях у хозяина... Мама видела и ворвалась вовремя... Он ничего не успел не потому, что не пытался... Она чудом не потеряла сознание до того, как отбросила его...
- Неужели мы уничтожим дело всей нашей жизни? – с отчаяньем и болью спросил министр. – Они настигли нас изнутри... Страна умрет, убитая не в войне, а в постели... Как отстранили Лу... Неужели у вас не хватит смелости принять бой, и вы струсили в смертельной опасности и просто удрали от опасного врага!?! Разве мало было опасностей в вашей жизни и заданиях? Почему же вы отступили? Разве вы когда-нибудь боялись врага!? Разве первый раз нападают на Лу, что вы струсили? Разве впервые рисковать всем? Разве впервые вы сталкиваетесь с моей глупостью?
Отец заскрипел зубами, как и я тоже.
- Но это же Родина, а не поле боя! – выкрикнул отец.
- Это не Родина, это гадючник! – убежденно сказал министр. – Вы не поверите, но у меня больше сил отнимают внутренние чвары и невинная чья-то искренняя глупость, чем ваши войны и угрозы других стран! Знали бы вы, как я вам часто завидую, чем жить среди идиотов! – он буквально выплюнул это с тоской и неприкаянной болью.
- Где гарантии, что при таком открытом приезде домой к вам, как вы желаете, нас тут же не казнят, а поместья не конфискуют?
- Нет никаких гарантий... - "обрадовал" нас он. Он явно обрадовался, мгновенно почуяв деловой разговор. – Но словесно король гарантировал, что вас не тронет.
- Мы обычно получали карт-бланш на все свои действия и всегда поступали так, как считали правильным, а не действовали под диктовку.
- Вам выдан карт-бланш на все ваши действия. Вам доверяют полностью, - быстро ответил тот.
- А старший принц?
- Ни конфискаций, ни тюрьмы... Он лично послал меня... Правда, ни словом не обмолвился, что случилось, идиот проклятый! – в сердцах сказал министр. – А в поместье все как языки проглотили... Впрочем, можете успокоиться, сейчас ему не до вас, он сказал, что нашел себе жену, и сейчас ему, наверное, не до других. Он вряд ли вас помнит...
- Мерзавец! – выругались грязно отец и Мари одновременно.
- Он был пьян... - меланхолично сказала я. – Решил резвонуть напоследок... Где гарантии, министр, что нас не возьмут на въезде при открытой работе под своим именем, как вы предлагаете? – опять, словно не замечая его ответа, с идиотским своим ослиным упрямством снова потребовала я. Не слушая его уклонений.
- Мои гарантии от имени короля... - наконец сказал тот. – Но, вы понимаете, какая им цена в случае смены власти! Да и принц сказал, что все исправит к обоюдному удовольствию...
- Его понятие об удовольствии может быть односторонним... - хмыкнула я, нагло пользуясь тем, что собеседник не может меня достать через стену.
Он хмыкнул.
Я помолчала и начала снова.
- Но, мы не поняли, почему мы должны работать от своего имени? – спросила в полный голос Мари. - И почему так необходимо именно наше участие?
- У меня отняли все рычаги... - пожаловался министр. – Я даже не могу уничтожить заговорщиков, у меня отняли даже мой отряд... Ни арестовать, ни просто поймать... А какой-то идиот привлекает к бунту массы бандитов и чернь... Только профессионалы такого класса могут противостоять такому числу бандитов, ведь я теперь не могу их даже арестовать, ибо городская власть сейчас меня не послушает, да и что я предъявлю? А после вашей прогулки с ветерком ночью, Лу, тут было несколько дней полное затишье... У меня нет никого, кто бы справился с этим, кроме ваших убийц, они могут справиться с тысячами поодиночке, больше никто...
Он жалобно вздохнул.
- Но почему мы должны жить открыто? – нахраписто брала я.
- Все знают, что вас называют королевой, Лу... - тяжело вздохнул министр. – Ваши связи, ваши владения, ваши богатства – вы контролируете, кажется, все. Дело даже не в том, что вы есть, а в том, что вы кажетесь некой мифической фигурой, чисто психически просто подавляете все сопротивление, они просто не рискнут при вас, вы ломаете врага одним присутствием. Простите, что я вас откровенно использую, но я подумал, что в вашем присутствии они просто не решатся на это. Гораздо больше, чем при настоящей королеве, если говорить честно... У меня просто нет другого выхода, - признался он. – Вся надежда только на ваш тайный авторитет, Леон. У нас больше нет ресурсов, способных противостоять заговору на таком уровне подавления и противостояния... Ваши дикие успехи, ваша почти сказочная репутация словно бы даже нечеловека, почти мистическая мощь, - вы даже не представляете, как все это психически подавляет других. Вы раздавите их...
- Скромная будет защита, - хмыкнула я, - моральная! Морально возвыситься, нависнуть и раздавить... Теоретически...
- Я имел в виду в реальном смысле... - огрызнулся министр. – У вас в руках карт-бланш. Никто не спросит, если вы раздавите тысчонку-другую... Мало ли убийств... Я сам не могу так действовать...
- А если... - я возвела очи горе. За стеной. Я надеюсь, он понял. – Иногда болезнь заходит очень далеко... Солдаты обычно крайне упираются удалению родных членов, если руки или ноги повреждены на войне... И умирают... - печально сказала я. – Оставляя источник заразы... От гангрены...
- Ликвидировать... - безжалостно сказал министр. – Уничтожить источник заразы, каким бы он ни был... Мы не можем позволять себе продолжения, ибо погибнет Англия... Хирургически удалить, чтоб никто не заподозрил... - продолжил рассуждения на медицинскую тематику министр. Он, наверно, увлекался медициной.
- Это сказал король?
- Это я сказал и беру всю ответственность на себя... - страшно сказал министр. – Мы не можем дольше наблюдать... Это необходимо пресечь, как бы ни было жалко родного органа... кроме головы, конечно...
Мы помолчали.
Реквием по неизвестному, - подумала мрачно я.
- Я хочу предупредить, что когда мы уезжали, мы выяснили, что в городе готовилось покушение на кого-то из членов королевской семьи, и мы к этому не имеем никакого участия... - осторожно сказал отец.
- Да, я слышал про коня и покушение на Джекки. Вернее, на обоих, ибо один брат бы бросился спасать другого. Старший принц передал мне ваше предупреждение...
- Конь хоть жив? – оживилась, мгновенно вмешавшись с живым интересом, я.
- К сожалению да.
- Почему к сожалению!? – искренне оскорбилась и обиделась я.
- Потому что на нем двое уже прокатились...
- Куда!?!
Министр промолчал.
- К сожалению, это были основные претенденты на королевский трон из конкурирующих семейств... - наконец медленно проговорил министр.
Я ахнула.
- Все произошло совершенно случайно... - быстро сказал министр. – Я сам видел. Встревоженный подозрением разброда в стране, старший принц созвал большой пир и пригласил для того своих врагов. Широкая душа! Он хотел мира. Хотя они так вызывающе себя вели прямо в открытую. Среди них были несколько герцогов и лордов, у которых имелись королевские корни, а главное, герцог Чезвик, что сам претендует на престол. Он приехал открыто со своей знатной свитой. Старший принц так хотел с ним помириться. Так обхаживал его. Но вы же знаете этого мужественного громадного и безжалостного болвана герцога, что мнит себя пупом мира и является центром скрытой оппозиции, чуть не приведшей к гражданке. Он так задавался и откровенно смеялся. Старший принц был так вежлив с ним...
Министру даже тяжело рассказывать это было.
- А потом старший принц показал им коня-убийцу в загоне. Сказав честно, что это безжалостный убийца. Более того, Джекки просто кричал, преграждая им путь, что это Убийца, что он чуть не убил Лу! И дворецкий в ужасе честно рассказывал, что он чуть не сделал с девочкой, даже повредил ей ногу. И слуги все рассказывали. И старший принц так боялся коня. И вообще, так подошел к нему, зачем-то вырядившись в женскую рубашку, чтобы явно потешить публику своим унижением перед ними, и только погладил, что все смеялись на его белую рубашку и намекали нехорошо, что он трус как женщина.
- Моя рубашка! – в ярости воскликнула я.
- Они только смеялись над ним!!!
Министр даже замолк от такого унижения.
- Он категорически запретил им даже подходить к коню, хоть сам осторожно даже погладил его и очень гордился...
- Моя рубашка... - я злилась и не могла успокоиться. – Он захватил мою рубашку с моим запахом, и подло воспользовался этим для коня, чтоб его обмануть, моего коня, негодяй, фетишист!
Я просто скрежетала зубами от ярости, не слушая и не желая слушать про подлеца.
- Принц честно сказал, что только подруга Джекки может на нем сидеть. Он категорически запретил приближаться! Но эти сволочи! Они переглянулись и, сговорившись, отвлекли принца на глазах у всех. Не успел он отвернуться от коня, как этот Чезвик тут же вскочил на него!!!
- Ну и что?
- К нему на помощь кинулись все его сторонники, этого Чезвика, - оскорблено и похоронно сказал министр. – Эти лорды, сквайры. Основные претенденты на престол... Все бросились спасать, как принц истерически не пытался остановить их!
- Ну и что?
- В ближайшие полгода никаких заговоров они делать не сумеют... Естественно, те кто выжил... Пять человек из двадцати...
- Какая трагедия! – еле выговорила я.
Но это было не все.
- Вся трагедия развернулась прямо на глазах у всех! – грустно говорил министр. – Такой был ужас... Люди кинулись к коню отовсюду, мятежные графы, враги, их свита, принц кричал – спасайтесь, конь убивал всех подряд, вырвавшись наружу... Ужасный несчастный случай... Старший принц и Джекки тщетно пытались свистом утихомирить коня... Все пытались успокоить его, когда он накидывался на всех, всё старались высвистать ему знакомую мелодию и унять его гнев, отчаянно убегая... А оружия, как на грех, ни у кого не было, это же замок короля...
Мы с Мари валялись от хохота на земле и просто умирали. Такие сволочи жестокие и несострадательные! Никогда не замечала в себе такого жесткосердия, особенно при описании героической роли принца в трагедии, все трогательно пытавшегося усмирить животное, по-детски все жалобно вытягивавшем голову в сторону коня и так упрашивающе все посвистывавшем его. Он надеялся, мол, таким безнадежным способом хоть как-то помочь и успокоить эту беспощадную скотину, этого злого коня, так обманувшую надежды принца. Тщетно по королевски пытавшегося хоть чем-то, но спасти людей, рискуя своей жизнью. Трогательный облик принца, пусть так по-детски, но старавшегося все же спасти людей и даже врагов, живет в сердцах людей, - сказал министр. - Они хранят в памяти его святой лик ангелочка с его наивной надеждой, что взбесившийся конь утихомирится от свиста и отзовется на знакомый посвист... Да, мы с Мари корчились и плакали надрывно. Да... Как благороден облик Джекки... Я рыдала. А конь такой плохой!
- Люди одуматься не успели, как все произошло – такая быстрая оказалась эта скотина. А она гонялась за людьми, мгновенно убивая несчастных, прибывших на переговоры людей сотнями... Даже принцы еле спаслись... - он помолчал. – Зато никто не может сказать, что это было подстроено – никто не мог ожидать такого от коня, а тем более, что эти люди сядут на него в обход принца...
- Но хоть один оппозиционер остался? – сквозь слезы выдавила я.
- К сожалению, нет... Потерявшего сознание от ужаса толстяка унесли слуги, а трупы убрала прислуга... Епископ сказал в церкви, что это божья кара постигла людей, ибо не может натворить такого смирная животина... Говорят, в коня вселился бес, и его торжественно трижды изгнали... Другие говорят, что это Бог послал бич Божий в защиту короля, и не дают убивать бедную лошадку... Но оппозиции как таковой в стране больше нет.
Я облегченно вздохнула.
- Да уж, развлеклись мальчики... - сказала я. – Как мама им попку не набила! Они втайне от родителей сработали?
- Так что, нам и ехать не надо? – обрадовалась Мари.
- Да нет, это принц думал, что устранил угрозу, задохлик хитрый, а на самом деле, по моим данным, заговор продолжается, будто и не погибли основные смутьяны англичане. Кто-то мутит воду среди криминальных элементов, причем, что странно, сразу с очень, очень, очень многих сторон. Потому и требуется ваша помощь – обычного одного двух человек легко было бы вычислить!
- Хорошо хоть лошадка жива! – весело проговорила я. – А вашу жирную кобру и видеть не хочу в глаза и не встречаться никогда.
- Всем повезло, что такое количество убийств просто невероятно для коня, да еще и глазами все всё видели своими, потому никто на принца и не думает... Божья кара и только... - он вздохнул. – Это после того, как бандитов поубивали, теперь все возможно...
Я только покивала, сидя на полу за стенкой и держась за болящую голову.
- Говорят, что Берсерк в Лондоне, перекинулся конем, оборотень, и это он поубивал глупцов по воле принца, - вдруг тихо ляпнул министр. – Они теперь и на конях не ездят...
Я, естественно испугалась.
- Ехать в этот Лондон... Где такое творится! Я боюсь! – говорю я.
Я даже задрожала так, чтоб стенка затряслась.
В общем, они с отцом там развлекались, выясняя подробности, шифры, связных...
- Пока Лу не вернется в форму, мы наверх не вылезем! – однозначно отказался отец. – Чтоб там не случилось, бунту придется ждать... Но...
- Но, я вижу, тебя еще что-то волнует?
Отец долго молчал.
- Дочери выросли, - наконец, решился он.
Министр замолчал что-то.
- Дочери выросли, такое дело, - повторил отец нерешительно, - вы не обижайтесь, они уже формой леди, а Мари уже восемнадцать стукнуло... - отец тяжело вздохнул. – Даже Лу, хоть она и шкет, все трудней загримировать мальчиком – талия не позволяет, как она полотенцами не пережимает грудь... Да и не ребенок уже, все заглядываются, уже пятнадцатый... Так что, я даже не знаю, но они выходят в отставку по возрасту... - отец задумался. – Пора подумать и о правилах поведения леди, их поведение теперь будет их компрометировать, англичане с подозрением относятся к таким шуткам леди, а ведь они красавицы...
Министр наконец ахнул.
- Да вы что! Совсем из головы вылетело! Да я тут же женюсь на Мари! Понять не могу, как я про это мог забыть...
Он засуетился, а я подозрительно оживилась.
- Да, я понимаю, - быстро говорил министр, - девочек скомпрометировала служба, значит, министру и исправлять все... – он широко улыбнулся. - Как только вы приедете в Англию, мы и поженимся – лично получу разрешение! Я понял, в качестве моей жены Мари будет обладать большей свободой шпионской деятельности, чем юная девушка, которой все запрещено и все компрометирует!!! – радостно воскликнул он.
Мари растерялась.
- Я и на Лу тоже могу жениться! – не успокоился министр, упираясь, когда отец его выпроваживал прочь.
- Вы слишком долго были в исламских странах, сэр! – корректно, но твердо заявил отец, пытаясь привести того в чувство. – А это вредно, сэр!
- Но у меня самые честные и хорошие намерения...
- Сэр!!!
- Но мои намерения...
- Сэр!!!!
- Но я хочу...
- Сэр!!!!! – рявкнул папа. – Все хотят, но не у всех это получается!!! Молодым легче, нам, старшим, пора думать о Боге... - он вздохнул. – Это очень помогает!
- Сэр!!!
Мы с Мари хихикали за стеной.
- Чего смеешься, сегодня же это тебе выходить замуж! – смеясь, толкнула я Мари.
- Угу, я старшая сестра, значит, ты меня послушаешься и сама пойдешь первой!
- Но мне пятнадцать лет, я еще ребенок, никакого ребенка не скомпрометирует баловство, и ты должна заслонить меня своей уже большой грудью! – обиделась я.
На этой стадии вопроса возникла из ничего мама, и было очень больно. Обеим. Мари увели.
Судя по звукам за стеной, Мари, рассмотрев претендента, который якобы ее скомпрометировал, высказала ему все, что думала. А думала она очень трудно. Нет воспитания. Один лондонский кокни, никаких высоких мыслей.
- Я женюсь на том, на ком захочу, и мне глубоко плевать, что думает об этом английский свет!
- Английский свет на это очень сурового мнения! – возразил министр.
- Все зависит, с какой точки зрения смотреть! – заявила в стенку я. – С высоты, или из глубины... - я философски протянула, то есть глубокомысленно рассуждала вслух. – С точки зрения того приданного, которое я выделю за ней, любые холмики ее безумства окажутся мелкими ничтожными изменениями рельефа... А то, что сестра сумасшедшая и убивает того, кто с ней рядом, когда испугается ночью, и вопит павианом по ночам, вообще никого не тронет, вот увидите, министр, посчитают милой эксцентричностью...
Почему-то министр вдруг передумал жениться. Как ему не говорили, что это шутка. И как не рвалась Мари меня убить, поломав стену с криком "Кия", прямо на глазах у ошеломленного министра.
- Нет-нет, я пошутил... - отступал, выставив руки, он, затравленно смотря на невесту.
Мне в отверстие от вылетевшего кирпича одним глазом было видно, как он отступал, выставив впереди лицом к Мари стул. И очень соглашался с Мари, когда она говорила, "да вы что, я же только хотела наказать оклеветавшую меня мерзавку-сестренку".
- Да-да, я все понимаю, полностью согласен... Полностью!!!! – истерически выкрикнул он, когда Мари попыталась приблизиться. – Вы нормальная, нормальная!!!!!!!
Недоуменная Мари медленно приближалась, желая взять его за руку и разъяснить недоразумение. Но бедный министр, непонятно только, что с ним случилось, вдруг развернулся и ринулся прочь, зачем-то прижав обеими руками к заднице стул четырьмя ножками назад. Чтоб сзади с тылу не напали, когда он убегал.
Мари растеряно смотрела на эту картину, а я умирала у себя в комнатке. Естественно от болезни. Мне стало плохо. Чего же еще. Растерянные слуги с изумлением смотрели на промчавшегося мелкими шажками министра, тщательно державшего свой четырехрогий хвост и лихорадочно все поправлявшего его на бегу.
Китаец стоял, заложив от удивления пальцы в рот. И громко свистел.
Министр так и запрыгнул, как зайчик, в карету, на двух ножках, вместе со стулом, не выпустив его сзади из рук. И не давая себя остановить и запугать папá, который убеждал его, что все объяснит. Мари нормальная.
- Подробности письмом! – заорал министр, лихорадочно держа дверь и вопя кучеру, чтоб делал "Н-н-но!!!". И сам скача в карете козликом, от нетерпения, чтоб кучер лучше сообразил, что ему делать.
Папа тщетно бежал за каретой, жалобно закидывая голову к верху.
Увы, увы, человек был не прав.
– Вы вышли в отставку сэр!!!!!!!!


Глава 24.


В общем, вы понимаете, как все они на меня смотрели, когда вернулись и сели вокруг на мою постель. Мари вообще заявила, что я украла у нее жениха. И даже не помогало, что я с помощью двух свидетелей подтвердила, что он сам убежал!
Ничто не помогало восстановить истину, хоть я и утверждала, что он бегает гораздо быстрее ее.
Мари просто желала меня убить.
Я сказала, что отдам ей принца.
Она уже не хотела. Она пыталась меня убить.
Но я хотела вести себя вежливо.
- Женитьба дело трудное... - вздохнуло я.
Мари заскрежетала зубами.
- Не всегда получается... - жалобно повторила я.
А я вспомнила, как папа, умоляюще сложив руки, бегал за дядей.
- Вы получили отставку, сэр? – печально и с состраданием спросила я печального отца. Желая посострадать ему. – У министра? Потому вы печален?
Непонятно почему отец взбесился. И что я такого сказала? Ведь я хотела так опечалиться вместе, поплакать на пару, дать ему выплакаться!
- Ну что я такого неприличного сказала, за что меня бить!? – в сердцах жалобно пискнула я, когда они навалились все трое на несчастную девочку, ничего такого не сделавшую! Я была расстроена.
- Ничего и не за что! Мы бьем не за поступки, а за вредность! – сказали все хором.
- Прелестное дело! – сказала возмущенно я. – Это что, всех хороших людей надо убить? Таких добрых?
Они дружно завозмущались насчет добрых людей.
- Ну, папа, - успокаивающе сказала я. – Может, ты желаешь съездить за министром, пока он не остыл?
Отец что-то проворчал насчет того, куда он желает съездить и чем, и по чьему носу.
Мама тыкала меня носом в подушку, осторожно навалившись, а я отчаянно хохотала, фыркала и визжала.
- Мерзкие садисты! – сказала я. – Ребенка бьют! Мари плохому учат, а она министра напугала!
- Он был неплохая партия! – строго сказала мама.
- Да... - мечтательно сказала я, - как ее увидел, так рванул прочь напролом через стенки.
Мама, наконец, поняла, что ничего полезного от меня ждать не стоит, разве что ребеночка.
- Разве вы не рады, что я решила все проблемы? – обижено спросила я. – Мама хотела в отставку, Мари не хотела жениться, папа страдал, а я хотела иметь полностью развязанные руки для решения проблемы в Англии. Теперь мы ни от кого не зависим, и я даже могу не убивать принца, если он мне понравится... И я могу делать что угодно, как мне захочется, даже ничего не делать и просто наблюдать... И потом, никому не будет резона на нас охотиться, если взбешенный слон наломает там дров, уволив нас с треском!
- Мы уволены с треском! – обречено сказал отец.
- Да, министр вылетел с треском... - подтвердила я. – Он пробил все перегородки и проломил даже дверцу своей кареты. А летел как, летел со стульчиком сзади, как на помеле! – воскликнула я.
- Лу!
- Но кто же знал, что он воспримет так Мари?! – отозвалась я. Я прямо с негодованием за сестру вскрикнула. – Кто же знал, что он примет Мари за чудовище, ужасную, уродливую, сумасшедшую, страшную...
Мама живо почему-то прекратила поток моего негодования на нехорошего министра и пламенную защиту сестры.
- Лу права, - сказала мама. – Во-первых, нам нужно быстрей исчезнуть отсюда, раз ты привел сюда министра, и опять раствориться до ее излечения... Во-вторых, для действий в Англии твоя отставка как раз кстати, это дает вам полную свободу действий, это раз, возможность появляться с чистой совестью там, где раньше шпион выглядел бы неловко и подозрительно, два, и, наконец, вас с Лу не смогут отослать на какое-то задание из Англии тут же, независимо, дали ли вам задание или нет, как это часто бывало. Ведь вы, если честно, до этого никогда не были в Англии открыто больше нескольких дней – вас отсылали из Англии буквально сразу же после того, как о вашем приезде становилось известно там, выше... Или вы забыли, как вам много лет подряд вообще не давали возможность вернуться в Англию, тут же давая следующее встречное задание, едва вы успевали выполнить предыдущее, а то и до того?
Я благоразумно промолчала, предоставляя возможность выступить адвокату дьявола.
- Министерство на самом деле нас бы только сковывало своими предубеждениями... И требовало бы дел, тогда как сейчас мы получаем возможность заниматься своими делами открыто, под прикрытием своих дел решив и проблему с заговором, ибо все-таки у нас поместья... А в случае смены власти у нас не будет поместьев...
Я благоразумно кивала. Да, да...
- И, наконец, в случае переворота или какой-либо неудачи или смерти членов королевской семьи первым делом сменят, или вообще казнят министра, а какой он дохлый будет жених?
- Меръкантилизъмъ, - глубокомысленно прокомментировала я. Немного покачав возмущенною головой.
Мама укоризненно обернулась на меня.
- Вся его красота в титуле! – поспешила важно согласиться с ней я. – А когда его с министерского поста ссадят, только в старичка превратится, и его только и видели... На плахе...
Судя по реакции Мари, маме мое соглашательство тоже не понравилось.
- Ой, я такая меркантильная! – поспешила загладить плохое впечатление я. – Может Мари голенькие старички и нравятся!
Мари замахнулась на меня.
- Когда мертвенькие! – завопила быстрей ее оправдание я, увидев за спиной неизвестно откуда возникшего министра.
Второй удар был точнее.
- Без головы, холодненькие и синенькие! – истерически вопила я изо всей силы.
Министр застыл.
Мари схватилась за тяжелое. Топор.
- Чтобы в кровушке! – отчаянно завизжала я словно резанная.
Мари наконец обернулась и увидела быстро убегающего министра.
Зарычав, она ринулась за ним. Забыв отложить предмет. Но, судя по топотку, министр все же бегал быстрее. И истерически визжал.
Я увидела, как он буквально влетел в пролетку, затравлено оглядываясь на преследующую Мари.
- Господин, дайте я с вами объяснюсь! – орала она, все еще держа в руках топор.
- Гони!!! Гони!!! – послышался бешенный истерический крик папиного начальника. Удравшего от ужасного чудовища.
Кучер бешено лупил коней, сжавшись в комок и бросая мгновенный затравленные взгляды назад и отстреливаясь на полном ходу одной рукой навскид, правда, попадая в небо.
Я с удивлением смотрела за развитием их отношений.
- Я же говорила, что он Мари не выносит! – довольно сказала я. – Отстреливается!

Дальше было плохо. Ибо сестра все же вернулась. Живой. А говорить сестре правду о кавалерах дорого обходится для жизни!
- Во-первых, мы уезжаем отсюда... - сказала я. – Я видела за вашим министром хвост, - в этой местности увидеть дважды одного и того же человека слишком много, хоть он и переоделся. А во-вторых, только что прибыл странный экипаж вон к тому леску, и хоть убей меня, если это не бретеры...
Мари хмыкнула.
- Я, конечно, могла подумать, что они на пикник, если б это был не наш лесок... И если б у них вместо закутанных мушкетов были закутанные женщины...
Индеец переглянулся с китайцем, и они уставились на меня, ожидая указаний или каких-то моих планов на всякий случай, если просто пойти и вырезать их покажется мне слишком простым.
- Мы внутри дома, вы снаружи... - сказала я, вздохнув и коснувшись ноги. Чтоб они поняли почему. Я сделала рукой полукруг, мол, пусть зайдут в спину и вырежут, пока мы будем стрелять из окон. Для сливавшихся с местностью двоих убийц это было гораздо лучше, чем мелькать из окон. И риска никакого для двоих – все внимание сюда.
Они исчезли еще до того, как направившийся к двери отец захлопнул ее и закрыл на засовы.
Мари и мама деловито заряжали ружья, кидая их мне. Я тоскливо водила дулом по цветному стеклу.
Если б не нога, я б сама пошла вырезала их, а так тут придется работать мишенью. Я подозревала, что они не будут атаковать, а, рассосредоточившись кругом, расстреляют нас, когда мы выйдем из дома или на веранду. Здесь мы были при атаке в выигрыше, а при убийстве в проигрыше, ибо одно дело стрелять в дом, стоящий на виду, а другое дело стрелять в густой лес, где за кустами сам король мог спрятаться.
Я все-таки вычленила четверых – они перли как лоси. Но мама и папа никак не могли их увидеть и понять, что они там есть, а Мари ухватила лишь одного. А я сама боялась стрелять, чтобы случаем не сбить своих китайцев. Они вполне могли плавать в тех же водах, а зачем девушке мертвые китайцы?
Указав родителям и сестре места, и, выложив возле себя еще четыре ружья, я просто подняла свою шляпку на палочке в окошко.
Проревело двадцать семь выстрелов!
- Черт!!! – выругалась я. Почти одновременно в ответ им проревело четыре наших, потом опять четыре, потом опять. Три залпа щелкнули почти мгновенно. Но никому даже в голову не пришло, что их там столько! Ведь я видела одну карету!
Все мои теперь били на засеченные вспышки – слава Богу, хоть это все умели, засекая одним взглядом места с абсолютной точностью и потом стреляя по памяти, как по карте. Этому учил меня японец, а я своих – как в упражнениях наблюдательности ты засекаешь места вспышек как на картине, а потом стреляешь в то место, ибо вся карта вспышек у тебя в голове с точной привязкой к местности. Это элементарно позволяло сражаться с большой командой.
Родителям повезло больше – только Мари положила возле себя десяток заряженных и пристрелянных ружей и теперь просто быстро стреляла навскидку прямо по вспышке из-за тюлей, беря одно ружье за другим. Я с завистью смотрела – она делала это качественно.
Мы еще раз перезарядили все ружья.
Тюль в моей комнате представляла одну большую сплошную дырку. Как и стена напротив. Хозяйка же комнаты была очень недовольна собой и поклялась заняться собой на досуге – еще бы, вместо двадцати семи обнаружить лишь четырех убийц – меня аж дрожь взяла, что могло случиться. Шпион фиговый, старею!
Я содрала с кровати полог и накинула сверху вместо тюли на штыри карниза.
Они стали стрелять сюда одновременно с шевелением.
Нам повезло, что вся семейка не просто отличные стрелки. Боевого стрелка делает не только умение стрелять. Но и умение зарядить ружье, поднять ружье с полу, мгновенно выстрелить. Многие видели, что удар мастера боксера часто почти невидим противнику. Но мало кто понимает, что почти до невидимости, мгновенности, можно натренировать все действия, начиная от взятия ружья в руку. Тут все стреляли автоматически – то есть прицеливание уже было навыком и даже не занимало рассудок, как ходьба. Мы его даже не замечали и не видели мушки, а просто вскидывали ружье на вражеские вспышки, отмечая на внутренней карте местности в воображении их все, и стреляя практически вслепую из любой точки и прямо на слух. Нам не нужно было их видеть, если была привязка к местности.
К тому же любой из нас мог стрелять из любого положения – такой метод часто применяют охотники, которым приходится сидеть в укрытиях и сложных местах, и которые не могут правильно прицелиться, вскинув ружье к глазу просто из-за местности. Или из-за невозможности делать резкие движения. Или из-за того, что ты не знаешь, откуда появиться зверь, и не можешь шевельнуться, не выдав себя. Это требует большого мастерства. Такое часто демонстрируют снайпера в цирке – ты вроде и не целишься в ту точку, а точно поражаешь цель. Для этого ты используешь вспомогательные точки и...
У Мари выстрелы из шести ружей из-за ее реакции и скорости сливались почти в сплошной треск, а потом она отпрыгивала, и никто просто не успевал ее подстрелить. Навык и скорость – великая вещь! Денег на обучение никто не жалел – она выстрелила миллионы раз на полигонах и охоте, пока я с отцом дело делала, ибо ей было скучно одной, потому абсолютно любое ружье у нее в руках прыгало ей в руки и мгновенно стреляло само. Даже не подымаясь к плечам, но точно в цель. Да и практика была хорошая, когда она оказывалась с папой.
Я тоже стреляла с детства и очень быстро, да и реакция у меня быстрее, глаз острее, наблюдательность сильнее, оружие просто чувствовала, но сестре Мари, право дело, даже завидовала. Она стреляла из любого положения, любой точки, абсолютно не глядя, спиной, ружьем назад, в бок, в сторону; из абсолютно любого скорченного положения, даже вверх головой и совершенно не целясь. И ложила пулю за пулей в колодец, перерубала пулей поставленную на бок игральную карту, из шести подброшенных монет сбивала лежащими у нее в ногах шестью заряженными ружьями все шесть, так что они просто заливались трелями, улетая прочь, когда пуля попадала в них и они летели с характерным звуком.
Мари была как обезьяна – она стреляла со шкафов, стенки, а еще с детства любила стрелять, повиснув ногами на люстре головой вниз и раскачиваясь. Причем всегда с возрастом попадала, особенно из проверенных пристрелянных ружей.
Особенно эффектно было, когда она стреляла, крутясь на веревке, качаясь и повиснув на одних ногах, зажав ногами веревку, головой вниз. Зато в качающуюся было невозможно попасть, разве случайно.
Я слышала, как она бегает по дому, меняя окна после своего мгновенного комплексного залпа, заряжая ружья на ходу. Глаз фактически не видел, как она хватала ружье и стреляла, так это было быстро.
Я была горда, что у меня есть такая сестра. Я ненавидела треск выстрелов, от которого закладывало уши и болела голова. И всегда предпочитала или нож, или руки. На худой конец индейскую трубку с ядовитыми колючками или небольшой арбалетик. Хотя, два пистоля на дело брала почти всегда.
Мы с Мари часто соревновались – кто быстрей и незаметнее заряжает? Мама говорила, что Мари. И утверждала, что со стороны просто кажется, что она просто проводит руку по пистолю сверху, будто просто погладила, и все. Четкая работа пальцев, - как у вора карманника, - была просто невидна.
У меня же, - описывала мама, - все грубее, как у солдата, нет той ласки. Было заметно, как мои пальцы пробегаются, будто по клавишам, хоть часто и быстрее, если я сосредотачивалась.
Хотя и мы с отцом также заряжали автоматически, бездумно и мгновенно – взял ружье и тут же, даже не думая – выстрелил – вся зарядка произошла помимо воли, пока ты думал и ловил цель, а руки сами сработались.
Но, это отмечали все – при каждом выстреле я словно бы немного испуганно сжималась. Естественно – когда ты различаешь разговор за полкилометра отточенным за долгую жизнь слухом как у животного, когда слух – твое орудие, как винтовка для Мари, когда ты действуешь преимущественно в тишине ночей и должна обладать очень тончайшим и острейшим слухом, ты чуть не умираешь от такого удара по ушам. Я всегда носила с собой вкладыши в уши на этот случай. И мгновенно их вкладывала. Ибо это каждый раз был такой удар по нервам! Честно – не люблю огнестрельного оружия! Честный нож куда лучше!
А Мари редко лазила в чужие порядки, сидя в большинстве в группе прикрытия и обеспечивая мою безопасность на случай шумного ухода. Мы здорово дополняли друг друга, но она леди и в рукопашной слабовата, как на мой взгляд.
...Я потрогала занавеску.
Из лесу бахнул один выстрел, слившийся с выстрелом Мари наверху.
И тишина.
Я взяла резную палочку из дерева с вырезанной рукой на конце, которой аристократы чесали себе спину. Рука на ручке. И сымитировала ею, будто кто-то, застонав, уцепился снизу за подоконник. Чтобы ручку было видно.
Ничего.
Я осторожно подняла шляпку, будто кто-то раненный приподнимается с полу, упершись головой в занавесь и плохо держась на ногах. Наполовину вывалившись в окно.
Ничего.
Я пробила "головой" и откинула занавеску, выставив винтовку и шляпку.
Тишина после грома выстрелов стояла абсолютная.
Только шмели в ушах жужжали.
Я, решившись, вынула вкладыши.
Глупость, конечно, еще полчаса я буду адаптироваться. И вообще, сегодня мой знаменитый слух полностью не вернется.
Отец всегда сравнивает меня с нежным музыкантом – утонченный слух, длинные чуткие пальцы – что всегда злит Мари. Она считает, что убивать издалека более женственно, чем черкнуть лезвием по горлу. И, странно, считает меня грубым и неженственным существом, сама стоя в грохоте и дыме. А я ненавижу даже охоту, эту дамскую забаву! Я жалею бедных зверюшек!
И тишина. Ни одна веточка не шелохнется в лесу, даже птички не поют. А может, я просто не слышу.
- Это что, ОТСТАВКА по-английски? – хихикнув, не оглядываясь, спросила я подошедшего сзади отца, тыкнув дулом в лес. Он молча подхватил меня и вынес в коридор, как я не брыкалась, не смеялась и не уверяла, что могу уже и сама ходить. – Министерство выставило нас на пенсию?!
Отец что-то пробормотал. Но, ручаюсь, мама этих слов не знала даже по-английски. Вышедшая из комнаты Мари сказала что-то, что, если б ее слышал министр, он бы очень обиделся. И испугался.
Меня посадили на диван, и я весело болтала здоровой ногой...


Глава 25.


Внизу раздался тихий, неслышный уху солдат посвист, и я послала отца открыть дверь. Это был индеец.
- Ну и чем вы столько занимались, если мы сами их постреляли? – ехидно спросила я.
- Кто-то говорил, что они приехали на одной карете! – огрызнулся индеец, показывая в ответ пустой мешок для ядовитых колючек. Обычно у него шестьдесят колючек.
Я покраснела от стыда.
- Там весь лес ими кишит... - набивая мешочек новыми колючками, меланхолично буркнул индеец. Судя по количеству иголок, только он убил человек пятьдесят. В лесу он невидим и неслышим.
- Мы очистили лес! – наконец сказал он, набив три мешочка и хладнокровно закурив трубку. – Но там по дороге движется отряд солдат на открытой местности, который атаковать голыми руками в упор было бы невозможно! Хотите – постреляем. Только возьмите ружья. Все.
- А ты?
- Моя говорит – уходить!
Индеец равнодушно курил вонючую трубку у меня под носом, зная, что я это ненавижу. У меня нюх портится.
- Тут воняет! – сказал он на мой злющий взгляд. – Белыми!
Я разозлилась.
- Порохом... - равнодушно и меланхолично объяснил он.
А потом бросил трубку в окно.
- Вы пока тут решайте, а я пойду обойду их с тыла, постреляю, когда они в лес зайдут! – сказал он, захватив мешочки с иглами.
- Человек сто пятьдесят... - сообразила я, по количеству иголок в них.
Индеец в это время сгреб громадную кучу ножей и томагавков и исчез за дверью.
- Если вся куча навалится в атаке, а не будет сидеть в засаде и пытаться подстрелить, как эти, я даже не знаю, как мы с ними справимся с нашими двадцатью ружьями... - сказал отец, закрывая и баррикадируя дверь. – Как не вовремя ты повредила ногу!
Все готовились к обороне.
- Я еще много могу! – пообещала я. – В рукопашной меня не так легко взять даже с больной ногой, конь то и тогда не справился... Просто придется по земле кататься, когда они ворвутся, реакция моя осталась...
- Если б не твоя нога, мы могли б просто уйти пешком, растворившись в лесу, и никого из нас ни одна сволочь не нашла бы... - отец вздохнул. – Разве что мама ваша перла бы как лось!
Мама сделала вид, что обиделась.
- Надо уходить на конях... Или в пролетке, иначе вас не спасти... А, черт его знает, может они дорогу где перекрыли... - продолжал раздумывать отец. – Да и оставлять за собой такой хвост нехорошо...
- Хороший хвост в сто пятьдесят солдат! – поежилась мама. – Если нагонят на открытой местности...
Она не договорила.
- А меня интересует, как они нас нашли... - сказала я. – И какое отношение эти солдаты имеют к твоему начальству, папа... И какое они дело имеют к нам...
- Последнее легко выяснить... - сказала Мари и подошла к занавеске. И высунула шляпку на палочке.
Залп был просто страшным. Мари просто сжалась и присела в углу, заслонившись руками от полетевших во все стороны щепок, камней, пыли.
Мы быстро рассосредоточились. По другим окнам. Если прошлый раз я оттягивала все выстрелы на себя, потому другие остались фактически без повреждений, ибо в них почти и не стреляли, то теперь в этой комнате оказалось просто даже опасно стоять – пули рикошетом визгали повсюду. Просто чудо, что нас только оцарапало, да и маму легко задело.
Я быстро перевязала маму. Пока Мари, забрав наши винтовки, расстреливала врагов, целясь на засеченные мгновенно вспышки.
Теперь дуэль стала куда более сложной и жесткой. Теперь я могла выстрелить только один раз, на лету, тут же спрятавшись. Ибо местность сразу вспухала выстрелами по этому окну. Одно хорошо, реакция у меня хорошая, на окнах тюли, а стреляли они уже после моего выстрела. Ибо предвидеть его было трудно.
Но сие положение не радовало. С одной ногой не поскачешь. И от окна к окну не побегаешь.
Одно удовольствие, что после их залпа треск и свист пуль уже не такой сплошной, и можно тогда быстро выстрелять ружья.
К сожалению, моя тактика не блистала особой мудростью. Уловив через зеркальце рисунок вспышек, я мгновенно выбирала самые крайние из них, которые мне были доступны, и тогда уже стреляла под углом из-за поворота и из-за тюли, высунувшись из окна настолько, чтоб по мне мог стрелять только один стрелок. То есть тот самый. По которому била я. Я стояла за стеной, а стреляла из окна под углом к окну, в тех, что с краю, не высовываясь. Расчет был на то, что я стреляла в этого одного или трех стрелков первая, а пули остальных шли мимо меня, или щербили оконную раму, трепая и заставляя плясать многострадальную французскую тюль. Так я отстреливала все большее и большее пространство с обеих сторон, как бы сужая ножницы. Остальные даже вспышек моего ружья даже не должны были видеть.
Периодически я меняла окна, переползая к другим.
Мари себе оборудовала место куда лучше. Я увидела прикрепленные повсюду веревки, на которых она раскачивалась в глубине дома за тюлями, повиснув вверх головой, и стреляла, только проходя опасное отверстие то в одной, то в другой точке. Причем так, чтоб даже почти одновременный выстрел ее уже не достал, ибо она оказывалась вне преграды. Беря одну винтовку за другой. Часто мы с ней кооперировались и действовали в связке, и тогда прикрывали друг друга или одновременно вычищали какой-то опасный угол.
Самое лучше устроилась мама. Как все женщины она забралась на чердак и стреляла сквозь щели в крыше, так что ее вообще никто не видел, падая после каждого выстрела. Причем она стреляла через платок, то есть вспышка была не видна, и всегда во время чужих выстрелов, так что то, что оттуда стреляют, вообще никто не замечал, как и не мог определить, где она.
Кто-то подпалил сарай слева, и отец с той стороны стрелял через дым вслепую на звук. Надо сказать, это он делать умел – сам меня учил! Хоть один человек был в безопасности. Ибо разглядеть его сквозь этот дым было тяжелее, чем нас.
От боли в ранах, крови, грохота, запаха пороха и дыма я совсем ошалела.
- Так их! Так их! – бормотала я, потеряв ощущение времени и методично выщелкивая одного за другим и перезаряжая только одно ружье. Два остальных я заряжала только тогда, когда падала на пол или пережидала в стороне град пуль. По спине текла кровь от попавших рикошетом пуль и осколков. Я уже мало что соображала и только злобно щелкала их одного за другим друг за другом по одному, впав в опасный боевой кураж; мне было, как всегда, уже все пополам. Осталась только схватка, только цели, только вылетающая из дула смерть и бешеное напряжение ко всему окружающему. Я просто угадывала даже маскирующиеся цели.
Изредка я бросала вниз раскалившееся ружье, брала другое, и снова стреляла. Впрочем, менять приходилось очень часто при моем способе стрельбы. То, что я была прикована ногой к узкому клочку, ничего не играло. Когда я была в таком состоянии, я заряжала и стреляла куда быстрей Мари. Руки сами делали все мгновенно вслепую или в периферийном зрении, и я снова мгновенно вскидывала ружье.
Сколько это продолжалось, я не знала...
Сбоку то и дело частили серии – значит, Мари еще жива.
Но вскоре начался ад. Они, похоже, сообразили, что происходит что-то не то. И пошли открыто в атаку, рассчитывая задавить численностью трех защитников. Пока не поздно.
Защелкали выстрелы как сумасшедшие. Теперь мы уже стреляли не скрываясь.
Но четыре человека и теперь уже четырнадцать ружей не могли сделать невозможное. И вскоре маленький дворик внизу заполнился толпой человек в семьдесят, которая ломала ворота, не обращая внимания на стрельбу и гибель, и подавляя нас залпами, не давая высунуться из окон.
Просто чудо, что мы еще были живы.
Положение было страшное. Мы все стояли в крови, израненные, ошалевшие от стрельбы и першие на рожон...

Внизу произошла заминка. Я так и не поняла, почему они не принесли с собой лестницы. Или, на худой конец, веревки с кошками.
Ибо дом – был наш дом. Как ни странно, все наши дома строились по одному плану – первый этаж был абсолютно глухой, без окон, только редко где мы делали узкие бойницы. Так что вечером мы спокойно могли отдыхать в комнатах, не опасаясь, что кто-то снаружи заглядывает в окна, ибо это было невозможно неподготовленному человеку. Таких длинных, чтоб заглянуть на второй этаж выше пяти метров абсолютно гладкой стены не бывает. Ибо тяжелая чугунная дверь ни руками, ни ломами не выламывалась, и это было одно отверстие входа. Кроме узеньких бойниц для стрельбы. И метров до пяти вверх была гладенькая вертикальная отвесная стена, где не было даже за что зацепиться кошкой. То есть первый этаж был начисто лишен окон, и в нем были только хозяйственные помещения – кухня, мастерская и т.д. На втором окна были заделаны решетками в пять сантиметров толщиной, которые невозможно было даже теоретически выломать. Это, конечно, была чудовищная расточительность помещений, но зато в таком доме можно было жить с чистой совестью – наемный убийца туда проникнуть не мог вне нашего контроля, как в обычный дом. А, поскольку жилых комнат на первом этаже не было, то и выстрелить в окно никто не мог. Это чепуха, но зато на душе было спокойно, даже когда ты одна дома... И не чудились в ночной мгле морды, заглядывающие в окошко, когда ты уютно сидела вечером за книгой со свечой. Ибо для этого им надо было бы быть слишком длинношеими...
Забраться в наши дома снаружи было аховое дело, и для вора просто невозможным. И взять дом снаружи обычным людям – абсолютно невозможно.
Похоже, что солдаты, в отличие от первой волны бандитов, которые просто стреляли, этого не знали. И потому скопились внизу толпой, ругаясь над тяжелой дверью. Которую пальчиками было не открыть. А таран применить там было невозможно, увы, ибо узкий закоулок не давал размаха. Вход делал два освещенных сверху изгиба под прямым углом, как в открытом лабиринте, хорошо видимом из окна, и застрелить любого перед дверью можно было из нескольких точек. Чем отец и пользовался, стреляя в отверстия.
В дворике их же набилось невидимо.
Появляться в окнах стало невозможно – они просто накрывали шквальными залпами в упор.
Пришел момент последних прощаний, как называлось это у нас.
Все тяжело вздохнули.
- Как ахнет! – сказала Мари.
Отец, пыхтя, подтащил вместе с мамой и Мари к окну на третьем этаже узкую железную вазу. Проходя мимо которой в доме, я всегда ежилась. Впрочем, их было много, но в полностью изолированных каменных тайниках, недоступных огню.
И запалил фитиль, толкая вниз в узкий дворик с высокими стенами, полностью забитый людьми. Куда, кажется, сошлись все из леса.
Я поспешно рванула прочь, упав в комнату на диван с раскрытым ртом и заваливая себя сверху подушками, и просто дрожала.
"Момент последних прощаний", как назывались эти вазы в нашей семье, был садистским изобретением. Железные, на три четверти заполненные порохом, они на четверть были заполнены гвоздями и шурупами. Громадные, чудовищные.
Их никто не любил – какой то садист сделал их с литыми мелкими чудовищами, покрывавшими вазу по корпусу. Она как раз проходила между прутьями.
Это были убийственные бомбы.
От чудовищного удара дом шатнуло.
Что там творилось в маленьком дворике с высокими стенами, я даже не смотрела. Под прикрытием козырьков, забравшись наверх, чтоб не было видно из леса, Мари, вися, быстро расстреливала выживших и оглушенных. Прикрывая отца, пока он, гостеприимно открыв дверь, быстро перерезал горло тем, кто очухался и чудом остался жив.
Сделать двадцать пять ударов ножом много времени не потребовалось. Говорят, что древние майя не утруждали себя прихлопыванием мух и охотой на них – они просто разрубали их ножом в воздухе. Это к тому, что такая реакция и четкость не чудо, а доступна абсолютно всем, если ты с ножом с детства и измучен непрерывными и постоянными упражнениями и практикой. Иногда целые народы ее обретают, а не то что отдельные люди. Ведь в сельве с мачете никто не расстается – там постоянно надо прорубать дорогу. Тропки зарастают за пару дней заново.
Отец владел отточенным как бритва ножом хорошо. Как и я. Его удара в фехтовальной схватке никто из дуэлянтов не видел. Когда они умирали, естественно. Ему понадобилось намного меньше минуты, чтоб ударить семьдесят раз для полного контроля.
И, вздохнув, вернуться домой.
Тишина стояла полная.
Даже птички не чирикали.
Я перевязывала маму и Мари, пока они перевязывали меня и отца.
- Дверь выдержала! – гордо сказал отец. – Я же говорил, наше производство и конструкция самая лучшая в Англии!


Глава 26.


Мама занималась ранами бормочущего отца, тогда как Мари быстро дезинфицировала, мазала специальными мазями и зашивала мои царапины, жестоко выцарапывая пули и щепки, как я не визжала.
На этот раз вернулись китаец с индейцем.
- Никого нет... - мрачно сказал индеец. И добавил. – Живого.
Их тоже пришлось зашивать и перевязывать.
- Отсюда надо уходить... - сказал индеец, несмотря на наше усталое молчание. – Просто чудо, что вы все живы... И уходить быстрей, пока никто не знает, что мы тут живы!
Само собой, никому не хотелось это делать. Даже говорить от усталости. И покидать укрепление, где были запасы оружия, где все казалось таким надежным. Менять его на положение преследуемого, который окажется в голом поле, когда за ним будут охотиться?
Я тяжело вздохнула.
- Мы не можем заставить их не преследовать нас...
- Поэтому и надо оторваться, пока никого нет, - сказал индеец. – Или вы хотите, чтоб тут атаковала тысяча? И уходить придется среди солдат с больной Лу?
- Все мы тут больны! – обижено сказала Мари.
- Все зависит от того, как они нас вычислили... Тут, по крайней мере, есть защита...
- Лучшая защита, когда никто не знает и не подозревает, где ты... - резонно ответил индеец.
Я вздохнула.
- А что делать с трупами? Их нельзя оставлять так! Их надо куда-то спрятать...
Индеец переглянулся с китайцем.
- Это мы берем на себя... Есть идея.
- Консервируйте пока дом... - сказал китаец.
Надо сказать, в каждом нашем доме были тайные ходы, прокладывавшиеся далеко наружу. Они были настолько замаскированы, что даже экономки не знали, где они. Найти их было в доме практически невозможно, если ты их не сделал сам. Один из этих ходов выходил в пещеру на реку, где хранились несколько индийских пирог, каноэ, одна типично голландская большая лодка, куча оружия. Вход в ход был замаскирован – надо было нажать определенные камни, и тогда целая стена поворачивалась и уходила в сторону. Там никакой железной механики, одни отличные пригнанные камни, поворачивающиеся на осях, как у часов, потому все могло служить сотни лет не портясь – мы научились этому в южной Америке, где некоторые тайные ходы пережили тысячелетия, ибо там нечему было портиться. Технология была у нас продумана и отработана до мелочей – у нас существовало несколько специальных рабочих команд, которые даже не знали, где и в какой стране они действуют. Мы специально подбирали надежных людей, хорошо им платили. А, самое главное, никто не знал ни про них, ни они сами не знали, куда их привозили и всей схемы ходов, поскольку их незнание охраняло нас лучше их преданности. Зато все наши поместья были настоящими бастионами внутри, где нас было не взять, не найти и не поймать.
Мы с Мари стали, ругаясь, завинчивать окна. Остроумные приспособления помимо решеток вдвигали железные тяжелые крышки-плиты, завинчиваемые изнутри, которые полностью блокировали окна, будто иллюминаторы на кораблях. Мощные вторые двери внутри было тоже не выбить ногой, если знать, как их закрыть и открыть. Мы без малейших угрызений совести оставляли обычно дом, ибо забраться в него невозможно было даже разобрав крышу, ибо чердак завинчивался такой же плитой изнутри, там вдвигались, как и во все двери, брусы, и с этой дверью ты мог делать что угодно – бить, кричать, впадать в истерику - ее было не вышибить даже настоящим тараном. Каменный дом стоял неприступной крепостью. Его можно было взять, разве что, взорвав к черту каменные стены.
Оставались открытыми только узкие и исперещенные толстыми прутьями бойницы, через которые можно было только наблюдать, но даже ребенок не пролез бы. Но и они закрывались, только последними – после этого открытыми оставались только несколько отверстий для глаз, позволяющие незаметно осматривать окрестности. И несколько тонких отверстий-колодцев-труб в стенах. Что служили как колодцы для наших пуль, что были нацелены на места, которые невозможно было обойти, штурмуя замок и в которые можно было только выстрелить изнутри. Снаружи в узкую точку на высоте двух метров не попадешь.
Закрыв и завинтив все окна и двери изнутри, мы повалились на перины.
Снаружи чудовищных железных плит, закрывших все, кстати, было никак не заметно, ибо окна украшала густая растительность. Да и внешний вид щитов был украшен фигурным литьем, что придавало замку скорей изысканный вид и не навевало мысли о подлинном состоянии окон.
Разбудил меня свист китайца, и его пришлось пустить.
- Спрятали трупы? – спросил отец. – Нам ведь тут еще и жить... Не хватало еще неприятностей с армией, да и если продавать поместье, нехорошо было бы, если б тут валялись кости. Не нужно, чтобы люди нас преследовали.
- Спрятали! – довольно ответил индеец, пряча глаза. – Не будут нас преследовать...
Все проснулись, протирали глаза, на скорую руку ели. Оружие, порох, пули, ножи, еда в поход, одежда, - все было приготовлено заранее. Отдыхали уже одетые. Даже мама была одета, правда, мужчиной и в кожаную крепкую одежду. Как и мы с Мари. Последнее дело путешествовать женщиной. Нож на поясе, меч за спиной в ножнах, по два пистоля у каждого, ружье, небольшой рюкзак с продуктами и боеприпасами, запас денег у каждого, медикаменты, метательные ножи, лезвия, короткие бритвы, веревка, кошка у каждого, отмычки – в общем, нас можно было брать и выставлять как примерно экипированных бандитов прямо на виселицу. Правда все это сверху покрывалось плащами на меху, неброскими, но теплыми, надежными и непромокаемы, ибо они были пропитаны специальным маслом.
Впрочем, у каждого были свои особенности – мама была облегчена, без меча, ее нож – узкий клинок - был очень легким, но отравлен; у индейца были трубка и ядовитые колючки, китаец имел арбалет и ножи, у Мари было больше огнестрельного оружия, она была буквально обвешана им и оно было в самых странных местах, отец предпочитал холодное, и его плащ выворачивался наружу и с той стороны был очень богатым, в мгновение превращая хозяина в роскошно одетого торговца.
Я еще раз поглядела наружу. Телохранители, сейчас спящие на тюках, предупредили, что там никого нет. Даже двор был чисто вымыт от крови, и ничто не напоминало о недавнем сражении. Ни тел, ни клочков.
Я вздохнула. Все ловушки и сюрпризы были заряжены. Над головой сгущались тени.
- Уходим?
- Хррр... - просопели мне крайне четкий и бескомпромиссный ответ все пятеро. – Хрррр-Пшшшш.
Все спали, негодяи, пока я возилась.
Я широко зевнула в ответ. Мол, одобряю.
- Уууу... - сказала я.
Никто не прореагировал. Но ситуация с лесом мне не нравилась. В наблюдательное отверстие с крыши я уловила, как где-то далеко, очень далеко, на дороге, в небо взлетела напуганная стая.
Это мне очень не понравилось.
Я представила, что я вурдалак и пью кровь из своих близких; тяну стаканами, как с спасителя.
- Ууууууу... - сказала я голосом давно одичавшего волка. Только раз в сорок громче. Я то умею использовать акустику помещения.
В ночи страшный вой, усиленный колодцем комнаты, покатился луной на десятки километров.
Они все подпрыгнули, затравлено озираясь и ругаясь.
Я хохотала за дверью. Ибо, естественно, делать это в их присутствии не стала. Мари проснулась, и, поняв, что я веселюсь, разразилась в свою очередь диким хохотом с подвываниями, будто ночной филин.
Индеец понял, что мы веселимся, и выпустил в пространство дикий длинный обезумевший вой метающегося в двух стенах вурдалака, от которого у меня мигом взмокла спина, китаец испустил страшный крик, которому то и названия не было, а мама, спавшая крепко и проснувшаяся позже всех, чуть не скончалась на месте от сердечного приступа.
Все хохотали, глядя, как она держится за грудь.
- Я вам покажу вурдалаков спросонья! – наконец, пригрозила она нам кулаком. – Следующий раз я вас так подниму! Утречком раненько... В часа два ночи, когда мы будем где-то ночевать в подземельях...
Но все только хохотали и махали ногами на диване.
- Я вас подняла, ибо по дороге кто-то движется. Я даже отсюда заметила, как там вспугнули стаю ворон. А это не те птички, чтоб испугаться крестьянина или одинокой кареты.
Все молча встали, еще раз окинули лес взглядами, китаец принюхался, а потом пошли вниз и ушли в тайный ход. Ходы у нас оригинальные. Когда мы в доме, они блокировались изнутри. А когда мы вне, они тоже блокировались, так что нас не догнать было по ходу, даже если б, будучи в доме, они знали его.
Телохранители слазили по подземному ходу до самого конца, и, лишь услышав их посвист, мы пошли вниз и закрыли, заблокировав за собой дверь.
- Ну, теперь я спокойно спать после отставки буду только в Айрисе! – твердо сказала мама, расставаясь с гостеприимным замком. Надо сказать, что один из наших дворцов был построен на верхушке громаднейшей вертикальной ста пятидесяти метровой скалы, каким-то чудом оказавшейся на равнине. И стоявшей так, как утес или голыш, поставленный на попа. Я считала, что его туда затащили ледники, но зрелище с него и впрямь открывалось внушительное.
Причем замок полностью сливался со скалой, вернее почти вертикальная скала просто переходила в отвесные стены замка, увенчиваясь им. Ни обстрелять его снизу пушками, ни штурмовать лестницами, ни еще чего-нибудь было невозможным. Я сама испытала неприятные ощущения, впервые оказавшись на этой скале сверху. Он нам очень дорого обошелся, но зато, упершийся как свеча в небо ослепительно белый замок производил сказочное впечатление. Да и был, честно говоря, приличным местом отдыха. Где ты могла спокойно смотреть в окно и крепко спать... Тем более привычные тяжелые решетки на окнах были и в нем, и проникнуть в него снаружи, особенно на такой высоте, было абсолютно невозможным.
Ходы в замок были выдолблены через всю гору, как и складские помещения внутри горы, и скрывались в тайных пещерах и лабиринтах. Причем снизу скала была сплошной, а входы были на самом деле искусно поворачивающимися вокруг своей оси громадными чудовищными глыбами крепкого камня, которые никаким тараном не выдолбишь. Ибо они верхом и низом с другой стороны соприкасались со скалой, а вход был сбоку или посередине, и меньшим. Это если не брать в расчет того, что места для тарана там не было вообще, во-вторых, их еще надо было обнаружить, а в-третьих, это ничего не давало, кроме как доступа к лабиринту пещер и поиску следующей "двери", которых на пути наверх были десятки. Причем ходы так искусно перекрывались плитами сверху в случае нужды, что пробиваться здесь было абсолютно бесполезно – плита входила сверху в паз и полностью перекрывала путь наверх, надо было просто отпустить канаты. И пусть долбают потолок.
Единственно возможным входом было рвать скалу порохом до тех пор, пока она не поддастся. Но, дело в том, что ходы были расположены на определенной высоте, где просто негде было привязать бочонок или зацепить его, так что весь взрыв уходил впустую. Не говоря о том, что там порох не было куда закрепить на голой вертикальной стене; не говоря о том, что обычно это обрушивало боковую стену и закрывало путь к входу.
Единственно доступным способом проникновения в замок в случае штурма было прорубать чудом обнаруженные плиты насквозь кирками и резцами. Но извращенный мозг строителей и об этом позаботился – узкие и извилистые ходы были расположены за глыбой таким образом под углами и идущими вверх, что, если не знать заранее их точного расположения, то рубать их можно было через всю скалу сколько угодно, и не попасть на узкий ход. "Рубаке" пришлось бы потом возвращаться и искать, где же он "промахнулся". Не говоря о том, что он не знает, где кончается плита. И просто так вверх он тоже бы не попал. И тоже мог рубать через скалу.
В сущности, сочетая упорство, долбление многих смен твердой породы – обычно нефрита, и закладывание шурфов с порохом, можно было пробиться через все двери. За год. Или обложить доверху лесом. Но, дело все в том, что к тому времени либо нас в замке бы уже не было, либо врагов под замком у нас уже бы не было. Ведь мы, хоть замок мог вполне встретить армию и не поморщиться, рассчитывали не на войну с армией, а на противостояние максимум с частными наемными армиями наемников и бандами, которых было невозможно представить большими. За свою честную службу мы настоящую армию явно не ждали. А с остальными, собранными тайно из убийц на скорую руку, и существующими лишь до тех пор, пока мы не позовем гарнизон из ближайшего места с помощью световой азбуки, и поспешно бы разбежавшимися, мы бы справились и сами.
Очень много работы и денег ушло на эту мамину штучку.
Если триста человек не смогло взять обыкновенный голландский дом, вы понимаете, сколько можно было отсиживаться в такой крепости.
Но она была еще далеко, а мечты мамы – неосуществимы.
Ибо мы еще только вышли в большую пещеру у реки. Нам еще только предстояло спуститься по реке.
И мы были, увы, в Голландии, армия Голландии ничего не знала о наших заслугах (я надеюсь), а мечты были в Англии. Нам предстояло, как говориться, с голой задницей в холодную воду, то есть практически невооруженными встретиться с погоней возможно в тысячи человек. Это было бы чепуха, и я восприняла бы это как прелестную прогулку по чудесной стране, если б сама только могла нормально ходить!
И, самое интересное, что на этот раз в Голландии мы абсолютно ничем не нагадили – такие себе хорошие законопослушные люди на отдыхе, приносящие пользу стране. Это не говоря о том, что когда мы "гадили", никто и понятия не имел, кто это делал, вообще кто проводил операцию и кто мы такие. Это не считая того, что, даже если б меня поймали на улице после акции, то просто бы не узнали, ибо на акции увидеть и вычислить меня, к тому же хорошо всегда замаскированную и загримированную, было просто невозможно. Я могла сразу просто операции тут же переодеться и ходить тут же по поселку – никто меня бы не связал ни с чем. Не говоря о том, что я такой глупости обычно не допускала, и тут вообще никто не мог знать, что и кем было сделано и кто виноват. Потому в этой мирной картине что-то было не так. Знать и вычислить нас тут не могли – мы были обычные здесь люди. И без того смирные и невиновные, так еще и прибывшие под другими не своими именами. Да еще и тайно, на шлюпе.
- Привет министру! – сквозь зубы сказала я.
- Я передам, - сказал отец.
- Вместе с моими самыми лучшими пожеланиями! – сказала Мари.
- Девочки, вы в чем-то ошибаетесь! – растеряно сказал отец.
- Я приду к нему в брачную ночь! – пообещала Мари. – Одетой индейцем!
Это чтобы отец не заблуждался насчет мотивов.
Но я хихикнула. Мари имела в виду боевую ужасную раскраску мертвеца, а я то, что индейцы голые. Я хотела намекнуть об этом отцу.
Но отец был занят лодками. В принципе, можно было одну шаланду взять, но индейские пироги и быстрей, и маневренней, если что. Вот только их надо будет брать несколько. А каноэ...
Да и плыть тут, муть одна, недалеко. Тут всю Голландию за несколько дней пересечешь. В одной из больших пещер стоял себе наш кораблик, один из самых лучших и быстроходных в мире. Жалко только, что у него слишком характерные черты. Но мы наловчились их менять. Мало кто из кораблей догонит его, собственная разработка, обвод, снасти, вооружение – все собрано из лучших образцов на основании долгого мышления лучших умов. Вооружение этот крошечный кораблик несет такое, что к черту разнесет любой пиратский капер, а ведь снаружи и не скажешь. К тому же он рассчитан на управление несколькими ловкими людьми, снасти с помощью специальных хитроумных блоков управляются всего несколькими людьми, словно яхта... У него подвижность, скорость и маневренность пироги, вместо обычных досок – специальная обшивка, облегчающая скольжение по воде из специального дерева, самое главное – маневренность бешенная... Мы выскальзывали из таких позиций, что только ахнешь. У нас таких кораблей несколько десятков, и с каждой новой ходкой по морю я постоянно вношу улучшения и совершенствования.
Не могу понять, почему люди так не любят использовать голову, почему самые простые улучшения и изменения им как нож острый. У нас на специальных пушках установлены простейшие прицельные устройства, и Мари обычно разносит вражеский корабль с одного выстрела. А широкая специальная пушка для картечи большого рассеяния с одного залпа накрывает вражеский корабль навесом двумя десятками килограмм гвоздей или дроби железной тучей, и там просто не с кем остается сражаться. А еще говорят, что я садистка. А специальная катапульта метает горшки с перегнанной нефтью, и в половине случаев корабль к черту, даже стрелять не требуется. Сам сгорает, особенно на экваторе, где жара.
Один раз мы даже пустили к дьяволу дюжину пиратов. Обманув их и расстреляв по одиночке, когда они не понимали, что происходит, и пользуясь вдвое большей дальностью и большой точностью наших орудий. На нас не бросалось больше одного корабля, мы взяли их обманом и талантом Мари. Иногда мне кажется, что она точно знает, куда выстрелит данная пушка. И от чего утонет или взорвется корабль врага. Это как убить с одного удара. Это скорей искусство. Мы разделали тогда все корабли, правда, к берегу пришлось плыть на пироге. Ибо наша мечта таки накрылась от случайных попаданий. Но это ни шло ни в какое сравнение с судьбой бедных пиратиков. Пока я телилась, Мари без разговоров расстреляла картечью большое скопление плавающих вне корабля пиратов, их разорвало в клочья, и кровь собрала, кажись, акул со всего океана. Мы отсалютовали им, уходя, - на прощанье раздолбав все спасенные лодки – и Мари, и я ненавидим бандитов, а в пираты, вопреки романам, идет просто редкая сволочь. Они исчезли без следа. Так потом и говорили о бесследно исчезнувшей эскадре. Легенды ходили. В ту пору года океан был холодным и больше часа в воде никто не выдерживал.
И сейчас мы плыли к одному из своих кораблей, на котором приплыли в Голландию. Он стоял в ближайшем к дому гроте. Солнце уже зашло. Ночь спустилась безлунная, вязкая, темная, как тьма. Даже без звезд. Это было хорошо – кроме мамы все из нашей команды видят ночью в разной степени – это результат адских тренировок. А увидеть нас будет нелегко, услышать невозможно.
Мы плыли в ночи, как тати. Вспомнив наши крики в доме, я ухмыльнулась. Мари хорошо выла. Слава богу, не настоящий вампир.
И тут все заледенели – от нашего дома даже сюда донесся безумный, нечеловеческий вой, полный ужаса, сумасшествия и страха. И хоть бы один вурдалак пел – этот вопль вдруг подхватили тысячи глоток, безумный ужас, крик, вой, стрельба, безумные, истерические, патологические, повисшие в воздухе и оборвавшиеся тонкие жалобные крики.
- Что... что там происходит? – через силу спросила я. – К-куда вы дели труп-пы?
Я бы сказала, что у меня зубы застучали, да только я храбрая до невозможности. Страха не было, я держалась, но подумала, что вурдалаков будем рубить мечом. А потом пришла в себя, ибо вурдалаки явно не стреляют.
- Куда вы дели трупы? – снова спросила сквозь зубы я индейца, когда раздалась яростная стрельба многих тысяч ружей, слившаяся в сплошной шквал и вой. – Что вы с ними сделали, что они так себя ведут?
- Ну... - сказал индеец, не понимая моей агрессивной реакции. – Скоро ведь, через два месяца, рождество...
У меня все захолодело внутри, я уже понимала, что он скажет.
Он был собой доволен.
- Белые вешают на деревья подарки... - индеец пожал плечами. – Трупов было триста, а ты сказала сделать с трупами так, чтоб нас не преследовали...
У меня зубы мелко застучали.
- Ну я и развесил их кишки, члены и органы по деревьям...
- На елочку... - виновато сказал китаец.
У меня мелко задрожали руки.
- Теперь они вряд ли решатся нас преследовать! – гордо сказал индеец. – И в лес наш никто больше не войдет!
Я тупо молчала.
- Никогда!!!


Глава 27.


До грота мы добрались намного быстрей, чем собирались. Все говорили, что они не устали. И отдыхать на берегу не хотят. Слушая голос далекой канонады и ожесточенную стрельбу. Будто сражались армии.
- Да, я забыл! – покаянно сказал индеец. – Когда я забежал в село перед уходом, там кто-то говорил какую-то чепуху... Что будто бы истерик голландский генерал вызывал корпус в десять тысяч воинов и хотел тайно в темноте ввести их в лес, а потом зажечь факелы и неожиданно атаковать со всех сторон дом... Я заснул и забыл, да и мы все равно уходили... - без тени вины сказал индеец. – Да и трусливый генерал оказался. Как увидел меня в полной боевой раскраске... - я поежилась, вспомнив мертвенно белую краску на лице индейца, от которой даже у меня холодело сердце, - так бросился вместе с отделением прочь, даже не стрельнув!
Я подумала только, что подумают об владельцах замка несчастные крестьяне, никогда не видевшие живого индейца в боевой раскраске, но зато твердо уверенные, что выглядеть так могут только мертвецы, и тяжело вздохнула. Что увидели солдаты в лесу, вошедшие туда на цыпочках, когда зажгли факелы, можно было только гадать. Какое впечатление на них произвел смотрящий с ветки вырванный глаз или кишки веером, оторванная рука? А кем предстали перед ними их истошно вывшие от ужаса соседи в неровном свете факелов и чудовищном, кровавом окружении разорванных частей и внутренностей, наверняка измазанные капавшей с веток еще свежей кровью, еще и предварительно обработанные ужасными слухами о живом мертвеце, даже и гадать страшно. Особенно если они получили приказ без слов стрелять во все движущееся и подозрительное. Что мог подумать солдат, вошедший в полной темноте и тишине в страшный лес, наверно и без этого дрожащий и не видящий друга, когда вдруг увидел развешанные по лесу части товарищей? Наверное, что он остался один, а остальных съели тайно эти ужасные, кривляющиеся в неровном свете факелов и качающихся внутренностей, оборотни!!!
Я немного представляла себе, что такое паника, и насколько "здраво" соображают солдаты, теряя соображение. Когда отрезанная рука качается к нему на дереве. И что они реально видят! Им бессмысленно было бы сейчас что-то объяснять – судя по звуку, каждый там сейчас палил, выл и визжал каждый сам за себя, совсем потеряв соображение от страха. И стрелял в проклятых вывших вурдалаков. Не менее трети могли рехнуться по настоящему...
- Они палят картечью! – прислушалась к грому пушек мама.
Я поежилась. Одна только пушка на берегу, а не там. И нам ничего уже не поможет.
- Если подозрительный звук услышите, мигом в воду шибайте! – наконец сказала я. – Авось с первого раза не подметут!
- Если мы будем молчать, - тихо сказал индеец, - то нас тоже не подметут. В такой темноте люди не видят, ты забыла, Лу... И спрячьтесь, не маячьте головами... Но смотрите в оба глаза, - чтобы выстрелить их пушкой, сначала зажечь фитиль надо, свет блеснет...
Раздался подозрительный треск непонятно где, - пук, - и я первая сиганула с борта.
Вынырнув через какое-то, я заметила, что в удаляющейся лодке сидит Мари и вокруг подозрительно тихо. Присмотревшись, я сообразила, что ее не достало первым залпом.
- Чего сидишь!? – прошипела я. – Ныряй!
- Да я это... - растеряно сказала Мари.
- Чего сидишь!?!
- Да я это... - никак не могла решиться сказать Мари.
- Ныряй! – чуть не взбесилась от страха я, ожидая каждую секунду, что сестру сейчас сметет залпом вдогонку. – Сейчас опять ахнет!
- Да я это, сушенный горох ела! – наконец, нашла в себе силы заалевшая Мари.
Что я ей сказала, ни шло ни в какое сравнение с тем, что сказал папа, мама и индеец, которые бултыхались рядом в ледяной воде. Дрожащая и злая я чуть ее не прибила.
С трудом, онемевшими руками мы забрались обратно.
Один китаец хихикал в ночи. У него была запасная одежда!
На Мари никто не смотрел. Да и она сама не могла же просто глядеть в глаза людям! Подумать только, так поступить!
Если б мы не были так глупы, то мы бы смотрели по сторонам. А так мы увидели эти корабли слишком поздно. Они вышли почти нос к носу к нам. Индеец еле успел направить лодку к берегу под прикрытие кустов, надеясь лишь на то, что на фоне темного берега нас не разглядят.
Я лихорадочно искала способ спасения, отчаянно ругая себя про себя и молясь всем индийским и китайским богам сразу. Надо же так попасться по собственной глупости! Никогда со мной такого не было!
Мы затаили даже дыхание, дрейфуя в сильном течении у берега... Борта с пушками проходили прямо над нами. Сейчас как жахнут картечью со всех пушек, так не то что костей, даже клочков не останется!
Когда мы проплыли мимо, а матрос над нами смотрел прямо на нас широко открытыми невидящими глазами, выйдя из освещенного трюма, я поняла, что с меня хватит. Китаец мгновенно тут же свернул в кстати попавшуюся протоку между островами, когда мы оказались между двумя кораблями, и все пятеро быстро на цыпочках, на цыпочках вытащили лодку наружу из воды, затащив в кусты. По счастью далекий бешеный треск выстрелов перекрыл треск веток под тяжестью лодки. Мы поспешно удалились от берега, причем я опиралась на китайца и кляла свое ранение, так не вовремя поразившее меня, и тут же залегли за павшим гнилым валявшимся деревом.
Мы насчитали двенадцать кораблей, поднимающихся вверх по течению.
Последний, двенадцатый, прошел в такой близости от нас, что я слышала каждый разговор на палубе.
- Они не уйдут, адмирал?
- Армия блокировала все дороги и пути. И десять тысяч солдат, вооруженные в дополнение к мушкетам пистолями и саблями, с тройным запасом пороха и пуль должны к этому времени окружить и штурмовать здание. Единственный путь – по реке, но шлюп мы не выпустим. Двенадцать кораблей справятся с этим дьяволом!
Почему же ты, такой храбрый, на последнем корабле? – ехидно подумала я.
- А мы не пропустим его?
- Его видели где-то здесь, а я знаю здесь все протоки... - неуверенно проговорил генерал. – Но если он и проскользнет, дьявол, в темноте мимо нас, то мимо поста на полуострове он черта с два пройдет без пароля, как мы только что прошли, – тихо усмехнулся он. – Сорок пушек и пятьдесят артиллеристов там, где река суживается – это чудесный сюрприз! Все просматривается, всего тридцать метров протоки в этом адском месте, никто не знает про пост – их всех на х...!
Я поежилась. Мы чуть только что не попали под кинжальный беспощадный огонь. Как я могла забыть про это место! Ведь каждую страну, где я бывала, я знала, как свои пять пальцев, специально исходив и исплавав ее всю вдоль и поперек до операции, чтоб уметь возможность удирать нормально. Не говоря о том, что все карты я не просто запоминала с первого раза, а была так натренирована, что воспринимала их как руководство к действию, реальное место, будто я там была уже неким образом – то есть удирая я автоматически уже поворачивала в нужном месте, просто ЗНАЯ, что там дальше, а не ПОМНЯ это... Как если б я действительно побывала там наяву, а не знала это по карте и побывала в воображении. Но, видимо, навык, если его долго не использовать, атрофируется, если не пользуешься постоянно. Эти несколько сладких месяцев в Англии, где тишь да гладь, сделали из меня идиотку. А не служанку, как хотел отец!
- А если они пройдут здесь, их ждут два неприятных сюрприза ниже, от которых они на своем корабле никак не увернутся! – злорадно сказал адмирал.
- Где, ваше превосходительство? – подхалимски спросила я голосом его собеседника. Подражание голосу любого человека – это вообще один из самых первых навыков, который ставят любому шпиону и японскому убийце. Не говоря уже о полном следовании всем привычкам, особенностям движения, речи, поведения – меня учили с одного взгляда и простого короткого наблюдения тут же входить в образ и тут же продолжать играть человека. А для этого нужна адская отточенная до безумия и специально тренированная наблюдательность, ибо нужно не просто знать, какие мелочи и особенности походки и движений замечать, но и уметь это делать почти бессознательно, просто поглядев на человека.
- В Хайгане на косе и через три километра на выступе Рога, там затоплен корабль и он напорется на него, если не знает прохода и руководствуется теми картами, которыми они плыли сюда, ты же сам топил и ставил пушки, льстец... - механически ответил адмирал, и тут до него дошло, что голос явно не оттуда.
- Что за черт? – ошеломленно спросил он.
- Кто это сказал? – выплюнул сбоку его растерянный собеседник. Но было поздно. Я кивнула телохранителям на воду, и они, привычно повинуясь приказу, уже беззвучно нырнули в воду, как всегда повинуясь моему плану битвы.
Адмирал хотел закричать.
Поздно. Мой нож уже вошел в грудь адмирала по рукоятку, легко брошенный на такое расстояние, а его собеседник завалился с ножом в шее, брошенным мной с другой руки. Сначала командование.
Отец, подхватив оставленный китайцем на берегу арбалет, бесшумно застрелил рулевого.
В четыре ружья тремя залпами мы сняли появившихся на палубе солдат, быстро меняя ружья. Я ждала, что каждую минуту на проплывшем мимо нас корабле рявкнут пушки, но там вдруг вспыхнула какая-то заваруха. Потом выскочили еще какие-то люди, и мы сняли еще десяток. А потом все стихло. Корабль, как летучий голландец, проплыл и не вернулся.
А потом с корабля послышался тихий характерный свист.
- Поехали на корабль, - весело скомандовала я своим. – Транспорт готов.
Только от того, что я была устала, я не сообразила, какая это глупая авантюра. Ведь одиннадцать кораблей ушли вперед и никуда не делись, но я тогда об этом не думала. Очень быстро на лодке я была возле корабля и хотела плыть вниз.
- В рубашке ты родилась, - сказал мне китаец, устало, вытянув меня за руки на палубу. – Такой корабль взяли, и ни одной потери. Так, царапины... Никто и не заподозрил, что мы уже на корабле, все сосредоточились на той палубе, мы просто втихую вырезали их...
- И выстреляли... - пряча трубку с ядовитыми иголками, заявил индеец. – Они вылезали по одному на палубу из люка, и тут же умирали... - он деловито достал курительную трубку, равнодушно махнув ею на кучу трупов. – Никогда такой удачи не видел, ты просто Бог войны, Лу... Откуда ты знала, что они не заподозрят присутствия чужого на палубе?
Я промолчала. Я обычно интуитивно выбирала лучшее решение и не думала. Не скажу даже, чем руководствовалась. Но, обычно оказывалось, что там была слабина врага. И, потом, это был адмиральский корабль, а они не привыкли вступать в бой, судя по этому адмиралу.
Мари к этому времени оббежала и осмотрела полностью заряженные пушки, которых был на этом корабле явно переизбыток. И облазила корабль, выяснив, где здесь находится арсенал и порох, пока я заставила переставить паруса индейца с китайцем и отца с мамой.
- Они так ни разу и не выстрелили! – презрительно сплюнула Мари с выражением высшего неуважения.
- Ну, так сейчас тебе придется это сделать! Все к пушкам! – выругалась я голосом адмирала, заметив, как из-за излучины спереди выплыл вернувшийся один из кораблей, почти налетев на нас борт к борту, почти вплотную. Я не успела уйти.
- В чем дело, адмирал?! – раздался оттуда спокойный голос, явно успокоенный "моим" узнаваемым адмиральским голосом. – В кого вы стреляли из мушкетов? Вы нашли шлюп?
В это время мы стали почти борт к борту и пушки нашего левого борта изрыгнули пламя. Это страшное зрелище, когда столько орудий бьют по кораблю практически в упор. Я даже заметила, как Мари с факелом пробежала по кораблю, зажигая пушки, у которых не было канониров.
Несчастный вражеский корабль, так неосмотрительно столкнувшийся с нами почти впритык, разнесло в клочья. Все живое было просто смыто с их палубы той частью пушек, что была заряжена картечью. Кораблик шатнулся в противоположную сторону от такого удара, а потом резко качнулся обратно и зачерпнул пробоинами воды. Мари в это время развернула носовую пушечку нашего корабля, заряженную картечью, и смела с их палубы вдоль нее все уцелевшее живое, выскочившее из трюмов. Они даже не успели выстрелить с этого борта, ибо корабль накренился и пушки смотрели уже в воду. Впрочем, и выстрел Мари был уже не нужен, ибо корабль, зачерпнув пробоинами воды, еще раз качнулся, как маятник, и перевернулся, чуть не задев нас мачтой. На счастье, она треснула и переломилась о наш борт, и он скрылся под водой еще до того, как из-за поворота выплыл следующий.
Я глухо выругалась.
Нас как раз развернуло к этому кораблю другим, заряженным бортом.
Мы выстрелили в упор, не дожидаясь, пока они сообразят, что к чему.
Но этот корабль не затонул, а вдруг словно засветился на мгновение изнутри светом, а потом взорвался, разлетевшись в клочья.
- Я попала в пороховой погреб, - неловко улыбаясь пересохшими потрескавшимися от жара пушек губами, сказала вслух Мари, с удивлением глядя на место, где кружились обломки досок. – Будь он чуть ближе, и мы взорвались бы тоже к черту...
- Немедленно покидаем корабль, у удачи есть предел, - скомандовала я, заметив, как из-за излучины показываются сразу два корабля. – Мы не успеем второй раз зарядить пушки, а сейчас мы еще можем уйти... Нам не нужны их смерти, это не задание...
- Ты недооценила, насколько я хороший бомбардир...- сказала Мари, наблюдая, как суетятся китаец, индеец и отец, заряжая пушки. – Я уже знаю, где у них пороховой погреб, ты же сама обратила внимание, что все корабли одинаковой конструкции. А они в темноте нас плохо видят... Не все, как ты, так не выносят грома! – ехидно поддела меня сестренка.
Она подошла к одной из пушек и долго целилась. А потом неожиданно быстро выстрелила. С расстояния, почти в два раза превышающего обычное расстояние прицельной стрельбы для таких пушек.
Вражеский корабль продолжал идти, как ни в чем не бывало, хотя его шарахнуло в сторону на идущий рядом корабль. Хоть я видела, что Мари попала. Очевидно, рулевой в испуге дернул руль, чтоб уйти из-за обстрела.
Я уже подумала, что ничего не будет, а Мари перебежала к другой пушке, когда первый корабль вдруг укутался пламенем и с чудовищным звуком взорвался. На месте, где он был, вспыхнул фонтан пламени.
К сожалению, идущий рядом корабль не взорвался тоже, но его охватило чудовищное пламя, и он вылетел на мель. Я видела, как люди пытаются погасить пожар – им было не до прицельной стрельбы. Он здорово освещал вокруг ночь, хоть и без того было хорошо видно, как выплыли сразу шесть кораблей.
Они шли так тесно, что было просто жуть.
- Уходим! – скомандовала я. – Прыгайте в воду, догоняйте пирогу, быстрей, пока они ослеплены и нас не видят! Ныряйте и выплывайте к берегу, пока они будут заняты нашим кораблем. Отец, если можно, подпали арсенал с запасом, чтоб взорвалось, когда они ворвутся на корабль. Вшестером нам его не удержать, это не наш шлюп, нужна команда им управлять!
Отец кивнул и скрылся внутри.
Мари не успокоилась, пока не выстреляла все заряженные пушки со своей исключительной точностью попадания.
В ответ нас накрыло бешеным огнем.
Мари повезло и вдали расцвело еще две вспышки еще до того, как она спрыгнула с теневой стороны в воду вслед за отцом.
Все остальные были уже давно в пути под водой.
Я нырнула одновременно с ними, убедившись, что все покинули корабль. И чудом осталась живой, проклиная Мари, ибо даже корпус корабля, стоявший между мной и вражескими кораблями, не спасал от бешено хлеставшей по палубе картечи. Страшно было подумать, что бы было с нами, останься мы на корабле хоть на мгновение дольше.
Хуже – с противоположной стороны тоже подходили корабли, и я только могла молиться, чтоб мама к этому времени уже успела скрыться в проливчике, где мы договорились встретиться, после того как покинем корабль. Ибо огонь горящих кораблей освещал все, а из-за леса вспыхнуло какое-то странное зарево, будто там рассвело.
Успела или не успела?!? Успели ли мои заметить опасность, приближающуюся с другой стороны, или попадут под картечь?
Я нырнула как можно глубже, ибо снаружи бушевал ад. Надо было отплыть в сторону как можно дальше. И выползти тайком на берег, ибо тут скоро будет слишком жарко.
Струи картечи хлестали по воде чудовищным дождем.
Даже под водой у меня стоял перед глазами последний выстрел Мари. Она задержала нас, но зато этот выстрел, результат которого она уже не видела, ибо кинулась в воду, попал в скопление кораблей, вышедших из-за косы. Вернее, он попал туда, куда Мари и целилась – в пороховой погреб, но только на корабле в скоплении других кораблей. Развернувшись бортами для стрельбы, они все подставили Мари уязвимое место.
И она всадила ядро с порохом аккурат в пороховой погреб корабля, шедшего почти корма к корме с тремя другими.
И все три скрылись в одной вспышке пламени, ибо взрыв в одном сдетонировал их троих.
Но зато и они долбанули по нам за мгновение до этого так, что останься она на палубе, как хотела, из нее было бы решето. Но три смертельных попадания из двадцати выстрелов совсем неплохо. Сердце мое болезненно сжалось – еще неизвестно, долетела ли она до воды целой, как я. Потому что залпы уцелевших кораблей накрыли к черту адмиральский корабль сразу после того, как я ушла под воду – даже с глубины я слышала, как он трясся и звенел от безумных ударов. Два прорвавшихся сквозь огненную завесу Мари корабля начали косить все на палубе к черту огненным дождем, сметая ураганом картечи все, что могло быть живым.
Я вынырнула как раз, когда раздался взрыв. Позднее я узнала от мамы, что это взорвался один из прорвавшихся к нам кораблей, в который Мари все-таки попала. Просто раскаленное ядро не сразу попало на открытый порох или долго там тлело. Бог его знает.
Удача в том, что у всех них пороховой погреб был расположен почти одинаково; впрочем, мы знали все известные конструкции кораблей, какие конструкции делают на какой верфи, и почти каждый корабль каждого военного флота индивидуально. На то и разведка. Не так то их и много было. Зато позволяло легко топить их.
Один адмиральский, один затонул, один взорвался в упор, один взорвался вдали, другой попал на мель из-за него и запылал, два она сильно повредила, три сгорели в одном взрыве уже после прыжка, один взорвался после уже рядом с оставленным кораблем, расстреливая его – неплохой итог – мрачно подумала я. В первый раз подумав, что Мари превзошла меня в чем-то настолько, что стала легендой.
Зато оставшийся один корабль из двенадцати, который только и выжил, если не считать горевший на мели второй и сам адмиральский корабль, сделал из бывшего своего корабля адмирала решето. Он даже не давал мертвецам на корабле пикнуть. Если б не подошедшие сзади пять других кораблей, зашедшие нам в тыл, которые я теперь четко видела из-под ветвей куста, скрывавшего меня в воде возле берега, то мы могли бы и победить прошедшую вперед эскадру. Я уверена, что Мари потом будет меня за это пилить.
Но дело в том, что мне надо было не просто победить, а именно сохранить своих людей и близких. Ничего плохого против этих глупых солдатиков я не имела. Победить, но потерять сестру или маму или отца после отставки, в мои намерения вовсе не входило.
- На абордаж берите его, на абордаж! Может, адмирал еще жив!!! – бешено орал кто-то.
Осторожно вынырнув еще раз, я увидела, как наш многострадальный адмиральский корабль взяли в клещи с двух сторон, сцепившись крюками, два корабля. И на палубу хлынула абордажная команда.
На самом деле еще и минуты не прошло, как мы покинули корабль – сообразила я.
Там раздался вой.
- Адмирал зверски убит! – кричал кто-то.
Раздались разъяренные обезумевшие крики. Они, очевидно, увидели убитых ножами людей с перерезанным горлом.
И тут совершенно неожиданно один из подошедших кораблей вдруг выплюнул снаряд в упор точно в пороховой погреб другого. Получивший такой подарок корабль взорвался к черту. Я лишь увидела, как за мгновение до этого с кормы выстрелившего корабля в воду отвесной ласточкой мгновенно упала хрупкая фигурка.
Но никто этого не видел. Еще двое кораблей загорелись от взрыва в этом скоплении. Озверевшие люди без слов лупанули в упор с двух сторон по кораблю-предателю всеми бортовыми пушками. Это зрелище не для слабонервных. Несчастный корабль превратился в пылающие лохмотья и скрылся в пламени.
Начался пожар на других кораблях.
Они развернулись и снова ударили в кричащих на кораблике-предателе людей другими бортами.
Они стояли параллельными курсами на реке.
Никто ничего не понимал.
И тут уже один из самых крайних кораблей, самый крайний и не участвовавший в битве, ибо ему мешали другие корабли, и до того поэтому стоявший осторонь, вдруг в упор ударил в пороховой погреб из двух пушек прямо в расстреливавшего свой корабль собрата. Тот разлетелся в клочья. А с этого крайнего корабля, кстати, очень большого, с двадцатью пушками только по одному борту, ударили еще раз, но уже навесом по еще одному кораблю. Тот не взорвался, как предыдущий, но вдруг запылал как свеча.
Они просто озверели и стали выть от злости. Началась озверелая артиллерийская дуэль между своими кораблями, которые расстреливали друг друга в упор и которую тщетно пытались остановить командиры.
И тут взорвался расстрелянный с двух сторон своими предыдущий корабль.
В панике они начали лупить друг друга, как попало.
И тут я с ужасом заметила, как кто-то засек в свете вспышек пушек голову уплывавшей прочь от крайнего корабля Мари. И сделал выводы. По Мари. Раздался дикий вой людей – они все поняли.
Они прекратили стрелять в друг друга и стали стрелять по ней. Правда, она тут же глубоко нырнула, но раздались дикие страшные крики – лови его, - и по месту, где Мари нырнула, стали шмагать картечью из пушек.
Сердце мое захолодело. Это был кошмар и конец.
Несомые течением корабли сбились в одну кучу вокруг дрейфовавшей до сих пор связки трех абордажных кораблей вокруг адмиральского, но они не обращали на это внимание и только стреляли все вместе в сторону, где они видели голову. Мари было не выжить столько времени без воздуха – застывшим сердцем поняла я.
И никакой надежды не было.
Я отчаянно взмолилась Богу. Я не могла видеть, как гибнет на моих глазах сестра; я плакала. Видеть, как точно так же, как другие, гибнет на глазах уже близкий человек, было невыносимо.
И тут рвануло так, что все исчезло... От чудовищного грохота я потеряла сознание... Это рванула связка кораблей, прикрученных абордажными крюками к заряженному отцом флагману, - поняла я в долю секунды, в крошечный миг, возликовав перед тем, как отключиться, - ведь прошло не больше трех минут с тех пор, как мы покинули корабль. Ведь я приказала отцу его взорвать с оттяжкой. Наверное, отец что-то намудрил, и бочка взорвалась позже, но это был ВЗРЫВ! Такой взрыв порохового погреба! Который потянул по детонации за собой все остальные корабли, сбившиеся вплотную вокруг него...
И все исчезло в чудовищной вспышке пламени...


Глава 28.


Очнулась я лежа на берегу.
- Лежи, лежи, - сказал китаец. – Это же надо быть такой утонченной и чувствительной, что потерять сознание просто от одного только грохота!
- Мари жива? – хрипло спросила я.
- Тихо! – пригрозил тихо индеец. – Мари лежит рядом!
Я с грустью посмотрела на сестру. Я ее так любила живой.
- Ну, чего на меня смотришь! – неожиданно громко огрызнулась Мари. – Ну, долбануло меня ударной волной под водой так, что до сих пор уши как вареники, ни черта не слышу?! Но это не повод так жалостливо глядеть, будто я калека!
Завизжав от радости, я навалилась на Мари.
- Тихо вы! – заткнул нам рты китаец. – Мари контужена под водой и плохо слышит до сих пор, мама лежит там, рядом, но только дышит, отец сидит и смотрит тупо на воду, индеец ушел в дозор, нас ищут. Но, слава Великому Духу, все живы.
- Если это живы, то я водяной! – огрызнулась Мари, прочитав по его губам, что он сказал. Она была вся перевязана бинтами с ног до головы. И не могла двигаться.
Тут появился шатающийся индеец. На нем тоже было бинтов, как на манекене.
- Два корабля перекрыли реку... Это те, что уцелели при взрыве, хоть их и потрепало и запалило, и это дало мне время вас спасти... Они зажгли камыш, и уцелевший корабль идет снизу вверх, за ветром, расстреливая картечью прибрежные заросли, а по берегу прочесывают уцелевшие и озверевшие до безумия солдаты и матросы. Они идут вкупе с артиллерийской командой, оставленной раньше в засаде, убивая всех, кто попадается. Они стреляют картечью, даже если там кричат, что там свои... Очевидно, кто-то рассказал об "адмирале"... Мы не сможем уйти со столькими раненными, тут негде спрятаться.
Там не прорваться на лодке внизу, они жгут костры.
Все замолчали.
- Ну что ж, значит, дорого продадим свою жизнь... - нелепо ожил отец. Я увидела, что у него обвисла рука. – Вы, девочки, индеец и китаец уходите, мы их здорово задержим... Может, прорветесь... Я мать не оставлю...
Было слышно, как приближаются загонщики, огонь и корабль, ухающий непрерывно картечью... Единственный уцелевший капитан страшно ругался и приказывал расстреливать все и вся, даже своих, и был слышен его беспощадный голос. Максимум через тридцать секунд они будут здесь, а мы тут двинуться не сможем.
Все уже начали прощаться и заряжать ружья.
И тут я поняла, насколько я люблю сестру. И мать, и отца. Сердце разрывалось от боли, что я не смогла их защитить.
Было так печально. И жаль было, что я это никогда не говорила открыто.
- Я люблю вас, мои родные... - тихо прошептала я. – Господи, спаси их!
И тут я увидела нашу многострадальную лодку. И этот чертов пролив между островами рядом.
- А ну живо переворачивайте лодку! – скомандовала тихо я. – Быстро! И в воду!
Они ошеломленно замолчали, не понимая, и думая, что я чокнулась.
- Используем ее как ведро в море, когда с перевернутым ведром можно долго пробыть под водой, под перевернутой лодкой останется запас воздуха, и мы утопим ее в воде... - быстро проговорила я. – Шевелитесь, у нас от силы тридцать секунд... Отец, будешь держать мать над водой.
Индеец, который в детстве не раз сам проделывал такие штуки, быстро сообразил, что к чему.
- В это озерцо-заливчик, оно глубокое, - скомандовала я и сползла к воде.
Перевернутую лодку быстро сдвинули, и, покидав быстро оружие в воду, вошли в воду, неся над собой слишком тяжелую пирогу, как гроб. А потом потянули на себя вниз, войдя с головой в глубину... Но, если б не индеец, который мгновенно сообразил и помог привязать мне к веревке два тяжеленных камня, перекинув веревку через лодку, мы бы погибли, ибо вода вытолкнула бы нас и нашу лодку наружу... А так, тяжелая лодка ушла в глубину. Мы держали лодку, зацепившись за водоросли и корни на глубине ногами и веревками, крепко держа руками за седушки и моля Бога о том, чтоб лодка была сделана на славу.
Мы погрузились в воду полностью на глубину как раз в тот момент, когда поверху по воде озерца вжикнула картечь. Было слышно, как падают в озеро срубленные начисто ветки деревьев.
По счастью, мы зашли слишком глубоко на середину, чтоб можно было попробовать штыком, но все равно в воду стреляли. Залпами.
Очнувшаяся мама стучала зубами вместе со всеми и молилась – Господи, пронеси, - когда очередной залп сек воду над нами.
Периодически эта сволочь на корабле стреляла из пушки вертикально прямо в воду ядром, чтоб выплыли не только покойники, но и все живые. Они были здорово учены. Такой выстрел ядра прямо в воду приводил к тому, что если кто прятался и сидел, нырнув в воде, или дышал через тросточку, то он получал такой удар по ушам резким перепадом давления, что выплывал если не трупом, то без сознания. Такое давление выдавливало со дна даже трупы, и они всплывали.
В наше озерцо стреляли пару раз, и мы получили в своем тайном куполе здоровый удар по куполу и чуть не сошли с ума. Но, по счастью, тут было много людей, и они удержали наше подводное средство под водой, даже если кто потерял сознание. Да и удар в воздушном мешке перевернутой лодки был не таким страшным, как если б это было бы напрямую. Еще нас спасло, что корабль в это озерцо зайти не мог, бахнуть прямо не мог, потому нам "повезло"... Хорошо, что я сообразила, как до нас доносятся дальние удары, и все позатыкали уши до этого. А то был бы колокол.
Но, все равно, было слышно даже сквозь воду, как солдаты стояли над озером и смотрели, смотрели, смотрели, не выплывет ли кто, не выдержав. Нас, еще, наверное, спасло то, что озеро сплошь было покрыто слоем порубленной листвы и плавающей дряни... И, ночью, никто ничего не заподозрил и не разглядел в тине след. А картечь взрыла те следы, которые не успел спрятать индеец.
Мы даже не дышали.
Мы даже не знали, сколько так простояли. Пиявки налипли на мне десятками.
И лишь когда стало нечем дышать, и все утихло, а удары сместились далеко вверх, самый шустрый из нас, индеец, тихо вынырнул наверх, и послушал пару минут под прикрытием водорослей.
И только потом всплыли мы.
Понимая, что возможна и почти наверняка где-то есть засада...
Они нашли и вырезали ее с китайцем.
А потом мы на лодке спустились до самого того полуострова, о котором говорил адмирал, причем индеец и китаец крались по берегу впереди.
Корабли ушли вверх по реке.
Перед этим полуостровом мы чуть не умерли от усталости. Спать хотелось ужасно.
- Потерпи, Лу, - сказала печально пришедшая в сознание мама, лежавшая рядом. – Уже не долго осталось.
- Ничего себе утешение! – хмыкнула я.
Мы с мамой попросили подтащить нас ближе, чтоб мы могли стрелять из отобранных у убитых ружей, если у отца, Мари и телохранителей дело не пойдет. Впрочем, Мари также только прикрывала их с мушкетами.
Затея была авантюрой.
Но мы настолько одурели от усталости и боли, что навалились на заставу, пользуясь тем, что их наверху было лишь двенадцать человек, и ни о чем не думали. Даже о том, что остальные, наверное, были где-то в хорошо скрытых землянках, которые мы ночью так и не нашли.
Но я махнула рукой и приказала атаковать, надеясь на то, что вход в землянки обнаружится, и китаец, индеец или я сама сумею перекрыть их.
Мы открыто сняли их в три залпа, выбрав позицию, сменив винтовки только один раз.
Они даже не успели развернуть пушки.
Вылезло еще два человека, но их убили ножами индеец с китайцем под шумок.
- Мать твою! – сказала я, видя, как открывается покрытая дерном крышка прямо из-под земли.
А потом из-под земли полезли люди из какого-то хода, и началась жестокая рукопашная.
Не знаю, чем бы это кончилось, если б индеец и папа с Мари не подтащили к входу в это отверстие, которое мы с китайцем к этому времени еле удерживали, их пушку с картечью, и бахнули из нее вниз дулом. А потом скинули вниз, пользуясь перерывом, бочонок с порохом, и закрыли крышку, поджегши короткий фитиль.
Напрасно папа это сделал.
Там рвануло так, что нас подбросило метра на четыре в воздух, хотя мы отбежали, а земля ушла из-под ног.
Оказывается, это мы сообразили после, там они замаскировали пороховой погреб и арсенал. Во-первых, чтоб дождь не промочил порох; во-вторых, чтобы случайное попадание с нашего корабля не вознесло в воздух весь арсенал, а им наказали, что мы стреляем очень точно.
Никто из подвала не вышел. Да и найти его мы не сумели. Подвала этого. Ни входа, ни подвала, ни людей.
Придя в себя и очухавшись, мы уже хотели по-доброму смыться, как увидели спускающиеся сверху реки на шум два корабля.
Живо отец, мать и все остальные были переодеты в голландскую военную форму.
Я лихорадочно заряжала ружья, Мари возилась с пушками и картечью. Сорок пушек. Страшная мощь. Узкое русло.
Было видно на фоне далекого зарева, что корабли набиты битком солдатами и моряками, - только на палубе каждого было человек двести...
Я сжала руку Мари.
Она понимающе улыбнулась мне. Она не боялась смерти. Сегодня было слишком.
- Пароль!? – закричала я характерным голосом убитого часового.
Напружившиеся было люди на палубах, расслабились.
- Христос воскрес! – крикнул капитан.
Я махнула своим рукой.
- Пли! Воистину воскрес!
Вспыхнули огни.
Не знаю, почему они не высадили солдат до засады? Или они тоже устали?
Или не поняли, что тут, где река суживается, такое сильное течение и такие крутые берега, что не высадить засаду, а потом уже было поздно.
Или может потому, что удобная бухта была за полуостровом? Или капитан думал, что сам выстрелит?
Сорок наших пушек рявкнули в упор. С десяти метров. Картечью по кораблям, наполненными людьми до отвала. Я еще видела, как Мари, смеясь, пробежала мимо пушек, зажигая фитили. И видела открытые глаза людей, когда они все поняли.
Мари специально выстрелила сама точно в пороховой погреб ядрами для страховки. Каждому.
Точка в точку, одно ядро за другим из четырех оставленных пушек, все просчитав заранее и остановившись именно у них.
Преображение.
Они воспарили к небесам. Посеченные тела летали долго, или это дым стоял в воздухе? Оба корабля взорвались с первого раза, ибо это было в упор. Я знаю только, что Мари еще шарахнула несколько раз картечью по тому, что выжило и барахталось, а это были сотни людей, ведь два корабля везли, как мы потом прикинули, минимум пятьсот человек.
И холодно стреляла, подчищая картечью, по заливчику за перешейком, куда страшным течением выносило течением уцелевших.
Китаец с индейцем перебрались туда по берегу вниз по течению, и уничтожали холодным оружием тех, кто пытался вылезти на берег.
Мы же с мамой лежали и хладнокровно отстреливали из ружей солдат. К сожалению, мы не могли оставить их в живых, ибо нас бы задавили одним количеством, усталых и израненных. И потом, мы на них не нападали. По крайней мере, в этот раз. Трудолюбивая Голландия с ее трудовой демократией мне была симпатична, и в ней мы как раз и ничего плохого не сделали. Мир и сотрудничество отвечали обоюдным интересам. Только дурак не понимает, что ослабив другую страну, он не укрепит, а лишь ослабит себя. За счет других никогда ничего хорошего не получалось. Целью отца всегда был мир, сотрудничество и развитие каждой страны. Мы всегда считали, что богатая и спокойная страна менее опасна, чем злая и небогатая. А это хороший и работящий народ был, отчего они на конфликт пошли? Убийцы, которые стали стрелять без всякого предупреждения из леса, вовсе не похожи на слуг закона.
Вскоре все закончилось.
И тишина.
Мама уснула прямо на месте с ружьем.
Я лежала, усталая, и смотрела на небо. Небо на востоке над нашим домом было алым, точно там был рассвет. Я давно удивлялась этому. Было все видно от этого.
- Слышишь, Орлиный Глаз, - спросила я индейца, - а почему ты, посмотрев на это сияние, только хмыкнул и с китайцем переглянулся, когда оно тогда засветилось? И что там за заря, что светло как днем стало?
Я так устала, что даже любопытство от такого страшного кровавого явления пропало. Китаец внизу готовил лодку и складывал оружие, отец допрашивал двух пленных, мама спала.
Индеец тоже посмотрел на свет в облаках и хмыкнул.
- Армия горит! – сжато сказал он.
Я растеряно поглядела на него.
- Ну, когда они стрелять друг в друга в том лесу начали, где вурдалаки выли и трупы развесили, они ведь факелы в руках держали, правда? Ведь это случилось, когда они должны были все вместе неожиданно зажечь их в лесу? Генерал приказал зажечь факелы! Я, как про факелы услышал, да про армию в лесу, так сразу все понял, как прикончить...
Я захолодела.
- Лесок хвойный, старый, сухой... Лето жаркое кончилось, а дождей не было... Да и пихтовых кустиков много, масло эфирное в них, вспыхивают часто от искры как свечи... А я еще костерчиков послаживал, пороху порассыпал... В общем, когда они увидели, что я там поразвешивал, и стрелять в друг дружку начали, они не только из мушкетов палили, но и факелы роняли. Ты же слышала, адмирал сказал, у них еще и по два пистоля было, они после выстрела из мушкета, когда паника началась, их из-за пояса вынимали и в друг дружку достреливали... А потом саблями рубали, на ножи переходили... А факелы то падали, падали... Даже если один из сотни упадет и зажжет лес, то это ведь тысячи факелов на армию наберется... Их же десять тысяч должно было сосредоточиться там.
Я просто застыла, а по щекам тек холодный пот.
- Вспыхнул этот лесок сразу со всех сторон и отовсюду, я так понимаю...
- А что же это за взрывы пачками по тысяче мы слышали, когда выстрелы кончились?
- Так ведь они на штурм шли! – удивился моему непониманию индеец. – Ты не волнуйся... Просто каждый нес тройной запас пороха...
- И что? – холодея, спросила я.
- Да пожар ведь! – аж обиделся индеец. – Жар! Так, может из лесу часть бы и вырвалась, что жива после перестрелки осталась, огненные факелы выбегали бы, когда лес вдруг разом запылал. Ведь когда в тысячах точках зажжешь, такой костер мгновенно вспыхивает, огни в лесу объединяются, силу ломят... Но выбегали бы... - он меланхолично выбил трубку. – А так бомбу каждый на себе нес, которая от жара взрывалась... Десять тысяч... И ад огня мгновенно усиливала... - он снова начал набивать трубку. – Я, дык, так думаю, что никто из них из того леса и не ушел, все потрескались один за другим...
Мне стало дурно.
- Сама же слышала, наш дом даже не атаковали, - довольно сказал он. – Эти, мертвые, говорили...
- Побоялись?! – с надеждой все же спросила я.
- Некому было... - равнодушно сказал индеец. И достал трубку. – Дай-ка мне огня, олененок...


Глава 29.


Я лежала и тупо смотрела в небо. Меня ломало. Душа болела.
- Плохо? – спросил отец.
Я даже не кивнула. Я не хотела никого видеть.
- Для чего они погибли? – устало спросила я. – Это не правильно... Это ведь не враги, не убийцы, не бандиты... Папа, я больше не хочу убивать, у меня на душе, будто я сделала что-нибудь гадкое... И неправильное... Все пошло не так... - быстро говорила, захлебываясь от тоски, я. – Эти солдатики ведь нам ничего не сделали... Только потому, что кому-то захотелось втянуть нас в эту интригу, погибли тысячи людей!
Мне было гадко.
- Мне кажется, я теряю саму себя... Теряю ощущение правоты, с которым всегда жила... - обречено, с болью сказала я. – А с ним ощущение удачи... Я всегда приносила добро, хоть оно было и жестоко иногда, как безжалостная операция хирурга, но почему на нас напали в этой стране, для которой я делала только хорошее?
- Зато теперь Голландия перестанет интриговать переворот и выйдет из участников этого заговора... - вздохнул отец. – Интриги их политиканов дорого обошлись этому трудовому государству... Они теперь десять раз подумают... Может честные люди в их правительстве перестанут набирать и подкупать убийц...
- Какой заговор? – встрепенулась я.
- Ты что, забыла, что говорил министр? Ниточки ведут к разным людям... И то, что Голландия, старая добрая Голландия вляпалась в это дерьмо, ибо какой-то глупец захотел таким образом "облагодетельствовать" Голландию, как одну из крупнейших морских держав, погубив Англию и вознесясь за ее счет... Понятия не могу составить, как могло выбранное правительство на это решиться... Страшно, когда хотят быть лучшим за счет того, чтоб сделать другого хуже! – гневно сжал зубы отец.
Я растерялась.
- Па, ты уверен, что они не ошиблись? Может, случайно получилось...
- Ну так скажи, чего это добрые и честные граждане нас атаковали?! В этой стране, куда мы приезжали, словно на курорт в Швейцарии, и которую специально выбрали, чтобы отдыхать и залечивать раны, ибо тут, на нейтральной территории, ни у кого не могло быть к нам счетов! Каким образом мы тут подверглись попытке убийства, если перед Голландией мы чисты, как родниковая вода?
- Все равно тяжко на сердце, плохо, папа... Пора с этим завязывать... - я тяжело вздохнула и невидяще посмотрела на воду.
- Солдат, который задумывается перед тем, как стрелять во врага, плохой солдат... - вздохнула мама. – И потом, вас же уволили! Так будем же наслаждаться миром и покоем, наступившим в нашей жизни!
Все хихикнули.
Индеец опустился рядом, и, перевалившись на живот, с трубкой в руках заглянул мне в глаза.
- Не переживай, Олененок, - серьезно сказал он, успокаивая. – Они родятся вновь еще раз, воплотившись еще много раз, и снова станут воинами... Воин воплощается много раз снова и снова... И снова мы становимся юными... Вождь знает, что говорит, он видел за долгую жизнь младенцев, которые узнавали меня... Они не умерли, но изменились... Вон сколько в Индии мы видели детей, которые помнят свое прошлое... Многие индейцы помнят, я многих знал, они знают даже иногда, в кого из детей воплотятся... А эти, - индеец махнул чубуком в сторону огня за рекой, где еще пылал громадный погребальный костер, - получат урок, что баран, с легкостью выполняющий преступные приказы с ослепительной легкостью становится шашлыком... Ибо воин до той поры непобедим, пока считает, что делает благородное и богоугодное дело, без этого это преступное и трусливое стадо...
- Гнусные убийцы и шпионы! Вы за это ответите!!! – услышала я полный ненависти голос.
Удивленно обернувшись, я увидела, что почти рядом лежит связанный пленный офицер. Кто положил его сюда, чтоб он слушал наши разговоры?
- Убийцы мы, а стреляли в нас? – хихикнула Мари.
- Потому что вы мерзкие, гнусные, подлые... - он захлебывался от ругательств и черной злобы.
- И это закон и честный суд без суда и следствия?
- Вы же сопротивлялись суду...
- А скажи дорогой, - ласково вкрадчиво спросила Мари, - что тебе было приказано сделать с нами?
- Расстрелять картечью из всех двадцати пушек не вступая ни в какие переговоры, не дав даже заговорить и двинуться, ничего не слушая, ни на что не обращая внимания, что бы не говорили и кто бы это ни был, и тут же, как обнаружим, любой ценой... - растерялся офицер, сообразив, как его подставили.
- Самое смешное, что они пустили на нас корабли с нашей же верфи, а я то ломаю голову, почему они мне знакомы, но только не понимаю, почему у них пороховой погреб не закрыт железными плитами из этого нового нашего особого металла с добавлением марганца и титана, как было в проекте, - фыркнула Мари.
Офицер выгнулся и попытался разглядеть нас, тщетно пытаясь повернуться.
- Не может быть!!! – ахнул, побелев, он. – Это же вы!!! Вы же состоите в правительстве!
Отец хмыкнул.
- Картечью, да?
- Интересно, они, наверное, даже не заплатили за наши корабли, предпочитая расстрелять нас нашим же изобретением...
- Это плата... – хихикнула я. – Мелким свинцом...
Но Мари не обратила внимание.
- Только не понимаю, куда делись эти, из новой стали разработанные железные конструкции в виде полусферы, - невозмутимо продолжила она, - которые начисто предотвратили бы попадания моих ядер прямо в пороховой погреб и эту нелепую гибель...
- На эти железные конструкции из пороховых погребов министр построил себе дачу, - тоскливо и безнадежно сказал офицер.
- Я еще не понимаю, почему вы перетяжелили корабли против проекта, и где наша новая разработка новых легких пушек из этого нового сверхкрепкого, по сравнению с обычным пушечным, металла, благодаря которому мы сделали их наполовину легче и к тому же в два раза длиннее? И где наши наводящие механические устройства, на которых балансировала пушка, так что даже ребенок мог мгновенно навести ее через визир точно на врага в считанные секунды... Куда угодно... Расстрелять мгновенно и точно что угодно, под любым углом, не разворачивая специально судно? Мы же так долго бились, чтоб они были легки, словно китайский игрушки, поворачивающиеся одна в другой, но сохранили остойчивость и мгновенное жесткое фиксирование, чтоб отдача не сломала механизм и пушка не сбилась во время выстрела... Мы шестьсот конструкций и образцов сменили, пока не добились надежности, устойчивости и мгновенной интуитивной наводки... И почему снасти и мачты такие неудобные...
- Министр отобрал ваш заказ на пушки и отдал своему родственнику... - безжизненным мертвым голосом как-то странно сказал капитан. – А корабли отдали другой верфи, которая делала их по старинке... Ах да, вы же еще не знаете, что Ван Хаммер ваш умер... Как-то странно... И ваши корабли отобрали, вопреки всякой логике, ибо за них так и не платили вашим верфям, и отдали доделать так, как строили наши деды, как привычно... И пушки поставили старого образца, ибо новые это дьявольское, видите ли изобретение... И корабли были направлены прямо в поиск и на них посажены экипажи каперов из самых отъявленных пиратов...
- Но ведь Ван Хаммер клялся, что эти корабли он использует только для искоренения пиратства и охраны торговых караванов! – взорвался отец. – Только поэтому мы согласились на эксперимент, да и то оттого, что были с ним хорошими друзьями!!! Мы же говорили, наоборот... И наши пушки, вы же их видели в действии кажется сами, я вас помню...
- Да, я помню, - с горечью сказал капитан. – Они в два раза дальнобойнее и точнее обычных, а ваши уже фасованные брикеты пороха в специальной расфасовке вместе уже с ядром, если так можно назвать, увеличили скорострельность почти в пять раз... Мы бы разнесли к черту любых врагов!!! – он чуть не крикнул это, задыхаясь от отчаяния и злости. – Я же сам стрелял из этой пушки до умопомрачения, и дважды был на том корабле с другими офицерами в настоящем бою! Мы в одиночку разнесли три пирата! А эти ваши специальные изумительные пушки для картечи для торговых судов, которые дают широкий залп, даже из стрельбы в упор накрывающий весь корабль врага, даже когда они собирались нас брать на абордаж! Мы все готовились плавать на таких кораблях! – он замолчал, набирая воздуха, и устало выкрикнул. - В жопе оно, в ж...!!!!
С ним случилась истерика.
- И флот в ж...!!! И после того, как узнают, что шесть безоружных человек уделало армию в десять тысяч человек, и армия в ж...!!!! – он безумно, громко, страшно хохотал, заливаясь слезами.
- Он сошел с ума! – тихо сказала я.
- А почему мы шпионы? – обижено и громко сказала мама.
- Может потому, что продали и предложили этому "мирному" государству для защиты самую современную военную технику? - ехидно ответила Мари, характерно глядя на отца. Это была его затея. Он слишком возился с этим Ван Хамером и слишком доверял ему с его идеализмом и мирными инициативами, даже оружием новейшим поддержал, чтоб торговлю защитить...
- Ну что ж, - прекратила спор я, подведя итоги, - по крайней мере, мы не можем утверждать, что с нами не расплатились... Даже картечью... Одно не могу понять, почему вы стреляли по нам картечью, ведь голландцы до этого ее не использовали, а предпочитали по старинке ядра...
- Тут были все офицеры, которые решились и стали применять картечь... - отозвался неожиданно и тоскливо офицер. – Остальные тупо предпочитали жить по старинке, как бы это ни было глупо...
- Как мило... - ошеломленно сказала я, поняв, что взращенные нами кадры на нас же и применили свое умение первыми.
- Теперь остальные ни за что не отойдут от дедовских методов, особенно с этим министром... - бормотал капитан. – А после такого разгрома и ни за что не решатся... Мы просто погибнем...
- Вот и ладненько... - хлопнула в ладоши я. – Это нам урок, как вооружать даже друга. Надеюсь, никто больше после такого случая не решится продать Голландии нечто новенькое из оружия... Чтоб ему сказали спасибо его же пушками, вот дураки... Офицеров разумных больше нет, тревожиться больше нечего...
- А страна? – жалобно спросил отец, хватаясь за сердце. – Пятнадцать лет бились, хотели человеческой жизнь здесь сделать, и что, пол жизни рухнет только потому, что тупой и злобный дурак все-таки получил власть и теперь думает только о себе, если вообще думает!?! – отец с яростью сплюнул. Видеть, как рушится труд половины жизни для других же, просто потому, что дурак и аморальный эгоист во власти это стихийное бедствие и гибель страны, тяжко и невыносимо.
- Ну хорошо! – сказала я. – Убедил!
- Что? – подозрительно спросил отец.
- Перо и чернила давай! – вздохнула я. – У мамы завсегда имеются, донесения посылать...
- А зачем перо?
- Положение исправлять, - удивилась я.
- И как ты его исправишь?
- Тебе ж не нравится этот ублюдок, что все порушил!
- Ну и как ты с ним справишься?
Я молча взяла перо.
И написала письмо.
А потом посыпала песком бумагу.
Отец все пытался заглянуть и понять, что я делаю. Но я не давала.
- Ну, вот и все, - сказала я облегченно. – С ним покончено.
- Как?!
- Сам умрет, когда услышит о гибели корпуса и флота, а также вспомнит, что не было случая, чтоб кто-то остановил меня, - равнодушно сказала я.
- Но как!?!
Я молча сдула песок и написала адрес и имя министра, передав письмо пленному капитану.
Тот недоуменно смотрел на письмо.
- Отдашь лично министру, - сказала я, разрубив веревки. – Скажешь – от Берсерка.
Недоумевающий отец все же ухитрился заглянуть в письмо.
Там было всего одно слово.
Жди.


Глава 30.


Мы были во Франции, когда прокатилась весть о том, что застрелился один из крупных голландских деятелей, что забрал так много власти в Голландии.
Поговаривали, что это произошло после того, как его вдруг отправили ни с того в отставку, происшедшую так быстро после его такого мгновенного возвышения.
- Садюга ты! – укорила меня Мари. – Заставила человека так мучится!
Я только фыркнула. Никакого раскаяния за ублюдка я, как ни старалась, не испытывала.
- Ты его сломала, - сказала мама, вздохнув. – А это гораздо страшнее, чем убивать. Даже самые сильные люди не выдерживают, ломаются, именно от ожидания такого неотвратимого удара! Страшно жить в ожидании смерти и мук, душа надламывается, храбрецы в тряпок превращаются. Ибо оно растет... Даже с мелочей начинается, а потом страх захватывает. А тут он еще узнал, что десять тысяч человек прикончили, флот прикончили... Да и слышал, наверное, легенды про твою неотвратимость... Есть от чего с ума сойти... От шороха вздрагивал! От ощущения неотвратимости и беззащитности и не такие ломались... Я больше всего это не люблю, когда ты не просто устраняешь мерзавца, а растаптываешь его! – в сердцах сказала мама. – Пусть хоть людьми, а не сломленными погибают!
Я не стала ничего говорить. Я ведь его не пытала и не издевалась, все сделало его воображение. Страх – худший мучитель на земле. Я даже пальцем его не касалась.
- Может мне заплакать? – жалобно сказала я.
- Не надо! – сказал оживший и помолодевший отец. Он точно возродился от такого известия. – Ты знаешь, - сказал он, читая сводки, - они отозвали из Англии новых послов, которых сменили месяц назад, и вернули старых!
Он был доволен, исчезла та подавленность, которая словно накрыла его, когда он узнал, что все его хорошие и честные знакомые в Голландии вдруг странным образом погибли.
- Ты еще не все прочитал, - подала вдруг голос Мари, как всегда просматривавшая сводки вместе со всеми, - те новые дипломаты вдруг исчезли на пол пути из Англии и никто не может их найти.
- Скорей всего бедняжки на дне морском... - вздохнула печально мама. – Дурачки никак не понимают, что замешанные в подобные грязные дела никогда не переживают грязного дела... Вряд ли их теперь кто когда-нибудь найдет в глубине с камешками на ногах...
Картина шеренг дипломатов, медленно уходящих вглубь с тяжелыми камнями на ногах порядочно заняла меня. Я представила невероятную, таинственную глубину моря, качающихся на безумной глубине торжественных важных послов, рыбки, весело плывущие веером мимо. Было так загадочно в том, как они кончили свою короткую глупую карьеру.
- Ты бы, папа, пока я не вылечусь, не светился с этими сводками... - недовольно сказала я отцу. – Неизвестно кто нас сдал в Голландии.
- Мне хорошо это известно! – злорадно сказала Мари. – Я вам покажу! Я тоже отправила ему письмо!
- Боюсь, от него ты не дождешься! – хихикнула мама.
- Он поймет, что ты ждешь официальной помолвки! – поняла я замысел Мари и захлопала в ладоши. – Жди меня!
Сестра попыталась меня стукнуть.
Больно стукнуть.
Но я отскочила.
Я уже второй день разрабатывала ногу и таз под руководством китайца, который считал, что я здорова как пес. Как ни странно, но, пройдя тысячи ранений, ушибов, болезней и чудовищных условий, я очень хорошо чувствовала свой организм. Который просто давал себе знать, что ему нужно – я угадывала иногда нужные мне травы как собака. А в случае ранения – отсыпалась как волк без всяких указаний доктора. Сейчас я была почти здорова, что подтверждал китаец с его чудовищным лекарским инстинктом. Потому я осторожно выполняла особые упражнения, стремясь вернуть ноге и суставам подвижность и ловкость. Массаж, растяжки, специальная еда, где были в громадном количестве вещества, нужные для роста костей, специальные стимуляторы... Мне в минуты болезни или усиленных тренировок неожиданно начинало хотеться определенной еды, трав, овощей, чаев. А, поскольку, я и запахи и вкус запоминала с первого раза, да и прислушиваться к себе я привыкла, я обычно очень точно и дословно знала, что же хочется моему организму. А когда не могла определить – нюхала сушеные травы в нашем домашнем музее, где были травы и плоды со всего мира, и вовсе не для праздного любопытства...
Из моих сосредоточенных размышлений меня вырвал голос отца:
- Через пару дней совсем рядом от нас будет проходить довольно известная ярмарка, на которую местные выставляют лошадей. Там достаточное количество людей будет, чтобы нам затеряться среди них. Нас ждут на одном из наших характерных кораблей. И я очень подозреваю, что в проливе будет плавать не один корабль. Мы видели не один десяток военных кораблей и каперов с морского побережья.
Все оживились.
- А лошади из каких конюшен выставляются? – спросила я. – Жеребята каких производителей?
- Военные корабли каких стран? – спросил китаец.
- Капера каких капитанов? – заинтересовался индеец.
Отец нахмурился.
- Вот я и предлагаю поехать на ярмарку, и, купив коней, сесть на чей-то обычный торговый корабль. Они ждут нас на одном из наших собственных кораблей, но не в качестве обычных пассажиров со всеми. Возьмем для страховки с собой маленькую шрапнельную пушечку для страховки, выдав ее за надгробный памятник дедушке из Парижа, если пристанут...
- Риск! – отрубила я.
- Поедем загримированными, - ответил отец. – Нога у тебя уже работает. Мари станет бабушкой, мама станет ее альфонсом со странными склонностями, этим французским франтом с толстой задницей, Лу будет мальчишкой слугой, мы – трое мужиков-телохранителей, грязных, диких, вооруженных до зубов. Я надеюсь, мама сыграет свою роль так, что на нас не обратят внимания... Обычная старая богачка, приехавшая на ярмарку...
- А почему именно такая трансформация? – подозрительно спросила Мари.
- Потому что эти старухи действительно прибыли из Англии и о них долго судачили... Ты понаблюдаешь за ними, Лу, и мы уедем вместо них...
- А они?
- Они уедут позже... Но нас никто не заподозрит... Лу хорошо умеет имитировать, от Мари требуется не так много, а мама умеет притворяться...
- Спасибо! – сказала мама.
- И мы еще поглядим, может, на ярмарке столкнемся с кое-кем из этих...
- ...Вражеских армий?! – истерически нехорошо засмеялась я. После убийства корпуса мы чувствовали себя немного взвинчено и возбужденно, впадая иногда в дикое немотивированное веселье или истерики. И вообще вели себя напряженно и дергано.
- Ой, Лу, я имею в виду посланцев нашего министра, - укоризненно нахмурился отец.
- Ты имеешь в виду флот? – развеселилась я.
- Лу! – разгневался отец. – Англия не поступает так со своими героями. В Англии за заслуги вешают награды с бриллиантами на шею, и чем больше, тем камни больше.
- А ты уверен, что высшей наградой в министерстве не является камень килограмм в семьдесят на шею? – вкрадчиво подозрительно спросила я, вспомнив свое торжественное видение голландских дипломатов.
- Высшая награда! – с чувством хихикнула Мари. – Знак лучшего разведчика, за самое сложное тайное задание!
- Люди все гадают, где очутятся после смерти, на небе или под землей, - хихикнула я. – Зато мы теперь знаем точно, где будем после смерти. На дне моря!
- Тот свет разведчиков находится на дне моря, - точно напрягла координаты Мари.
Минуту отец думал. Наверное, о том, нельзя ли и там занять лучшее место. Впадину целиком.
Но я прервала эти размышления, как попасть в Пантеон Героев.
- Если бабушка и альфонс уже приехали, мне нужно ехать уже сейчас для изучения и подготовки ситуации... - сказала я.
- Никуда ты не поедешь! Трудно найти черную кошку там, где ее нет. Пока мы в замке, нас никто не может найти в принципе. Сюда не проникнуть, окна задраены, меньше ста метров высоты, но в замок внутрь не проникнуть никак, и мы не шумим. Поэтому нас здесь обнаружить сейчас невозможно – таких мест у нас тысячи по всему миру, и даже если часть их известна, то абсолютно неизвестно где мы...
Мы были в одном из любимых маминых замков, которых у нас были сотни. Хоть данный экземпляр был всего пятьдесят с чем-то метров отвесной скалы, но и на него забраться было нельзя. Тем более, что утес был окружен полосой рифов, сквозь которых причалить, не зная ходу, было невозможно. Не говоря о том, что даже если лодка и прошла бы это кольцо незамеченной и целой, ее ждала бы отвесная стена и прибой, ловко разбивавший их о стену... Мама любила такие домики, в них у нее возникало чувство домашнего уюта.
- Потому в эти дни ты будешь заниматься ногой, - строго сказал отец. – Изо всех сил. В ноге наше спасение! – сказал он несколько высокопарно, очевидно для того, чтобы повысить у меня желание тренировок и воззвать к моему чувству ответственности.
Но почему-то чувство ответственности страстно взыграло у сестры, которая почему-то согнулась пополам и стала дерганной.
Вот так следующие два дня я в основном была занята тренировками и медицинскими процедурами, а Мари сострадательно ходила вокруг, напевая – о нога, нога – на известный восточный мотивчик мне в лицо. И предлагала помощь. Если я захочу повеситься, а табуретку больной ногой выбить не смогу.
Перед выходом наружу мы сели и посидели. Пути отхода и ближайшие тайники все хорошо помнили – на это память у мамы и Мари железная. Опыт детства, знаете ли – как быстрей добежать до тайника и спрятаться так, чтоб враги не нашли – а таких тайников мы всегда делали тысячи по всему миру. Во многих вообще никто никогда никого не нашел бы и не вошел бы.
Сейчас все тоже были загримированы, но еще не в тех, в которых уедем – двойная смена масок могла запутать преследователей, если такие возникнут. Да и светиться под своими лицами не следовало.
Я лишь слегка состарила себе лицо, став совсем взрослой. Главное, что не ребенок. Меня бы и мама не узнала, если б я не сказала, что это я. Куда вы, леди?
- На танцы! – сказала себе я, и мы обе с Мари захихикали.

Когда ждешь каждую минуту удара в спину, состояние не из приятных.
На ярмарку мы прибыли вовремя. Ходили, смотрели, вопили, когда были скачки. Любовались выставленными лошадьми. Купили нескольких жеребят.
Из-за этого нас чуть не убили даже без армии и шпионов. Чуть не растерзали. А что они хотели? С детства развитая тотальная наблюдательность и привычка сравнивать, анализировать и запоминать абсолютно все не могла не сказаться на каждом деле. Японец не дал бы мне делать что-то кое-как, халтурно, не говоря уже о китайских воспитателях принцессы, приучавших в любом деле стремиться к абсолютному Мастерству и непрестанно совершенствоваться. Гунфу. А у меня еще сорок конных заводов в разных странах, я это люблю. Да и ездила на конях, здесь, я, наверное, больше всех. И в самых экстремальных условиях, когда кони проходят постоянно тест на выносливость. Все это привело к тому, что я просто вижу, каким будет жеребенок в юности и зрелости точно так же, как вижу следы прошедших людей.
Ну и, поскольку мы приехали к началу, а завоз жеребят был большой, я прошлась по ярмарке и купила тех жеребят, которые этого стоили, не считаясь с ценой. Я, как всегда, покупала только тех жеребят, из которых действительно будет ЧТО-ТО. Как конезаводчик, у которого тысячи самых лучших и породистых производителей, я отобрала лишь невидимые жемчужины. Всего четыре жеребенка из почти сотни тысяч, каждый из которых станет в зрелости и после особой тренировки алмазом, одним конем на миллион по красоте, выносливости и прочая. Я не торговалась. Но и сделала это быстро. Я не понимаю, как можно не видеть тысячи признаков того, каким будет конь, если это просто кричит в глаза, если жеребенок словно сияет изнутри, как алмаз. Особенно если знаешь родителей, бабушек и прадедов.
В общем, как обычно, и очухаться никто не успел, как я собрала жатву и отвела их в загон.
Один из этих жеребят, если он не покалечится или его не испортят, будет как Дьявол, а другой уже сейчас настолько умен, что мне стало аж страшно – редко, очень редко ум животного равен уму ребенка. Это короли среди животных, я видала изредко их, и было страшно. Один из жеребят был таким. Так редкие служебные собаки бывают настолько умными, что распознают около пятисот слов. О таких животных потом слагают легенды.
И из-за этих жеребят мы оказались в центре глупого скандала, а отца вообще вызвали на дуэль. Кто же мог подумать, что этих жеребят давно заметили специальные шпионы покупателей, рыскавшие по чужим конюшням еще до ярмарки!
Когда они были в стаде, они тоже привлекали внимание. Но не такое сильное, ибо рассмотреть их среди стаи таких же прекрасных жеребят, ведь сегодня вывели многих прекрасных коней, было нетренированному взгляду невозможно. А вот когда они оказались вместе у меня, вот тогда то на них и обратили внимание. Как всегда – когда никто не тронет, никто не обратит внимания, но как только кто-то купит, все вдруг начинают замечать эти детали... Которые так трудно выделить, когда кони все вместе в толпе, но так легко, когда тебе укажут на них, вытянув маленького жеребчика из стада и поставив на подиум, да еще и указав, что к чему.
О, тогда все становятся знатоками, и рвут волосы – как же это я не увидел. Дело в том, что коней такого класса обычно вообще не продают.
Эти неудачники покупатели все так стенали, что они якобы уже купили этих коней, договорились обо всем, пошли за деньгами либо забыли упомянуть коня, что достали меня окончательно. Оказывается, какое "горе", эти все кони были проданы, а мне, видите ли, их продали незаконно.
- Ничего себе коллекция!!! – услышала я чей-то восторженный голос.
Кто-то даже присвистнул.
Все это было мне совершенно ни к чему.
- Ты еще лучше купить не могла!? – прошипел в отчаянии отец. По счастью, ему хватило ума нанять еще раньше двух мальчишек из села, мимо которого мы проезжали. Он дал их родителям хорошие деньги, чтоб они не могли сбежать или украсть, ибо мы знали, откуда они. И, вдобавок, хорошо заплатил им самим, пообещав еще больше. С ними нас точно не заподозрили бы, ибо теперь нас было не шестеро, а восьмеро с двумя детьми – просто большая семья сквайров, выехавшая на праздники. Китаец и индеец были старичками слугами с бородами. Отец приодел детей быстро еще утром на ярмарке, дал денег на конфеты и пообещал еще вдвое, если они сберегут коней и все будет хорошо. И теперь они отгоняли посетителей, получив от меня личный карт-бланш, (склонившись к уху обоих пока родители не слышали), на любые слова в адрес наглецов. Они со мной заигрывали, явно принимая меня за такую же, как они, служанку, потому пообещали все сделать по высшему разряду. Я хихикнула, когда старший брат одного из них еще в селе обещал на мне жениться. Скорый мальчик!
Вместе с Мари мы отправились на охоту за бабушкой с альфонсом. Их нам надо было понаблюдать в жизни, усвоить голос, привычки, характер, если можно – узнать знакомых и близких, увидеть их в лицо, определить, какой линии поведения объект обычно держится. Меня обычно считали ведьмой за то, как я мгновенно входила в роль любого человека просто с ходу, прямо меняясь на ходу, меняя голос, привычки, движение, даже мышление – все.
Но ведь этому учат. И не только в школах для японских убийц, но и очень многие профессиональные актеры входят в роль буквально с голоса – просто понаблюдав данного человека и не думая и не рассуждая. Я имею в виду, это происходит без участия рассудка, даже без анализа специальных там выделенных черт, когда у тебя очень долгий опыт. В буквальном смысле миллионы перевоплощений. Как у убийцы и шпиона. И где постоянный отбор. Ибо, если б я не угадала правильно характера имитируемого, способа и манеры общения с людьми, с близкими, с друзьями, то я бы погибла. Отличный стимул напрягать ум и заставить все внутренние силы работать с наивысшим напряжением, когда за тобой по пятам идет смерть.
Но и простые актеры, я много раз видела, доходят до такой степени, когда просто перенимают детали, голос, походку даже вне участия разума. То есть навык анализа, составления образа и подражания ему стал уже автоматическим, бессознательным, так же, как мы ходим или говорим бессознательно – это уже не занимает мышление. К тому же, как не обидно для большинства людей, загадок от профессионала обычно не остается – ты читаешь, что собой представляет человек обычно с одного взгляда, а несколько минут дают о нем такое полное понятие, что даже неинтересно больше. И нет тут особо обидного, когда у тебя знание миллионов людей – просто за тобой настолько большой багаж знания и опыта, что словно читаешь признаки. За которыми, благодаря твоему опыту, ты словно видишь скрытые страницы души и истории человека.
Ты просто видишь скульптуру души человека, как это я называю, потому почти мгновенно ухватываешь, какие отношения связывают этого человека с кем-то; ты видишь тысячи признаков и особенностей характера там, где другие не ухватят и одной. Так многие китайцы по пульсу человека определяют, чем он болен; так мастер портной имеет глаз-ватерпас и лишь взглянув на клиента выкраивает тут же без всякого метра и измерений, одними ножницами, из ткани абсолютно точное до миллиметра изделие, не меряя ни человека, ни даже ткань. И получает ведь абсолютно точный результат аккурат в пору – я видела это не раз на китайских Мастерах. И режет по ткани, сняв глазом мерку, даже не черкнув угольком – настолько он уже выработал точность глаза и руки. Врачи, которые точно определяли с одного взгляда по лицу болезнь и вылечивали больного; сапожники, с одного взгляда видящие не только размер ноги одетого человека, но и ее особенности, которые надо учесть, чтоб сделать обувь удобной; геологи, скользящим взглядом по местности определяющие полезные ископаемые; конюхи, буквальном угадывающие в жеребенке будущего победителя; стрелки, еще до выстрела не прицеливаясь словно видящие, куда уже попадет пуля, словно от дула упирает луч, и стреляющие из любого положения и любого оружия – сколько я их перевидала, этих настоящих Мастеров, чье искусство казалось профанам волшебным. Тогда как никто не удивляется, что человек просто берет чашку со стола, а ведь этот жест требует тоже зрительной точности, когда идет рука – не большей на самом деле, чем оценить на глаз размер или вырезать ткань у портного. А уж точность бойца на мечах та вообще фантастическая, не говоря о точности резчика-ювелира, миниатюриста и тому подобных – а ведь никто этому уже не удивляется. Мастерство и знание, оно, как родной язык, становится незамечаемым – оно словно внутри тебя, ты его не замечаешь, ты даже не замечаешь, как им пользуешься. Это уже работа сознания, которое работает внутри вне вмешательства активного "я"; точнее вне рассудочного конструирования, когда "я" оперирует уже с более высокими материями. Все, что освоено, становится незаметным, освобождая ум для новых обучений.
Мари говорила, что не может видеть мертвых людей из тех, которых собиралась имитировать. Ибо бессознательно это отпечатывается на образе, лицо становится мертвым, ибо она уже впитывает человека бессознательно, как растение воду. Ей очень трудно имитировать человека, если она видела его смерть, и я считаю это недостатком плохого актерства – мои как раз продолжают жить в основном после смерти.

Мари я нашла на ярмарке довольно быстро. Она была как раз около "объекта".
- Ничего себе! – присвистнула я от потрясения, узрев "семейку бабушки".
- Это еще что, ты только посмотри, кого я играть буду! – с тоской и отчаяньем сказала Мари, тыкнув пальцем в бабушку.
- Ах!
Я даже помолчала от восторга.
- А за что они дерутся? – спросила я.
- Одно утешение, что мама будет вот этим... - злорадно ответила Мари.
- Без комментариев.
- А ты вот этим! – по лицу Мари разлилось довольство.
- Без комментариев! – зло сказала я, рассмотрев того, кем мне назначено быть.
"Вот этим" было предположительно молодым и юным, ибо у него в волосах торчала розочка и на шее был бант. Он был ухоженным, как толстый щенок, перевязанный лентой. Оно ходило на двух ногах и нявчало. Тьфу, я ошиблась – скиглило.
- Ну где я вам возьму лошадку... - ныло оно, ходя кругами вокруг рвущей волосы у друг друга старухи и альфонса. – Ну где я вам возьму лошадку?
Было ясно, что они приехали сюда покупать лошадей. Но вот это отличить кобылу от лошади не умело.
Я лишь на секунду отвернулась, и тут раздался страшный крик:
- Что вы делаете!?! – истерически визгливо кричал альфонс, ибо офицер в красном мундире полиции пытался залезть ему под юбку. Вернее под штаны.
- Это переодетая женщина! – объяснил офицер свои действия шокировано глазевшей в оцепенении толпе. – Мы их давно разыскиваем и только сейчас поймали, ибо нам указано хватать и проверять подозрительных особей. – Здесь ничего нет!
Так он объяснил свои подозрительные действия, указывая на штаны.
Увы! И у толстенького альфонса, и у их слуги, с которого окружившие солдаты содрали штаны, чтоб продемонстрировать правомерность своих незаконных действий, все оказалось в наличии. Мужские причандалы у обоих были на месте, только маленькие очень.
- А вот это мужчина! – то ли еще не примирился с поражением, то ли до него еще не дошло, сказал офицер. Пытаясь стащить с злобной, жесткой и прямой как доска старухи юбку. Старуха оглушительно визжала. – Она их отец!
Увы, он ошибся. Это была женщина! И у нее как раз ничего такого на этот раз не было.
"Отец" всех народов и жирного женственного альфонса не сдавался. И показать благодарным зрителям свою мужскую доблесть, какой она сделала сих детей, не сумел.
- Насилуют! – визжала старуха, отбирая юбку. – Люди добренькие, чего ж вы смотрите так на меня, там же ничего нет, меня бесчестят среди бела дня, помогииите христиане добрые!
Там действительно ничего не было.
- Я буду жаловаться королю! Вы дорого заплатите за то, что там увидели! – рычала она, но это не помогло.
Она билась, как сумасшедшая, лишь бы прикрыть то, чего там не было. Наконец, она начала думать головой:
- Они ж ваших девок хватать начнут, бандиты оторванные, после того как мою красоту опаганят! – завопила она партизанам. Вернее добрым христианам, смотревших на бесплатный стриптиз как заговоренные, только что там глядеть? Нечего. - Что ж вы думаете, мной от бандитов откупитесь?! Если они старуху не пожалели, то подумайте, что же они с лошадками вашими сделают!?! – попыталась достучаться она до их жадности.
Толпа, наконец, пришла в себя. Люди начали хватать кто колы, кто топоры, кто чего под руки придется. Такого здесь еще не видели!
- Ошибочка вышла! Ошибочка вышла! – истерически кричал офицер, видя угрюмо надвигающийся лес колов и топоров. – Сейчас мы найдем настоящую женщину и настоящего мужчину!!! Всех осмотрим и среди вас найдем их и заберем, успокойтесь!!
Не надо было ему это говорить. Все сразу поняли, что это за люди. И чего им надо, извращенцам проклятым!
Мужчины лупанули солдат и штатских среди них колами так быстро, что те еле унесли ноги. Ох, солдат и били! Били так, что небу жарко стало.
- Сегодня они точно искать больше женщин не будут! – довольно сказала я Мари. – Им хватило и так!
- Да уж, не до женщин... - тихо сказала мне Мари, глядя как пытаются убежать на четвереньках солдаты, которых почему-то все называют бандиты, держась почему-то именно за то, что ниже ног, куда почему-то били. И топтали с редким сладострастием.
Подбегавших откуда-то редких шпионов и кричавших, что бьют не тех, что это государственное задание есть проверить и найти молодых женщин, тоже ловили и тоже били. С редким удовольствием.
Следующий подбежавший, наоборот, не кричал спасать солдат, а предложил, наоборот, позвать ближайший гарнизон, чтоб уничтожить этих распоясавшихся бандитов.
- На них девок и мужиков как раз хватит, - якобы сказал он тем же своим голосом из толпы, и потому его били особенно и долго, как он не уверял, что это не он крикнул.
Потом стали остервенело бить всех, кто выступал с какими-либо предложениями.
А потом тех, кто выступали.
После этого даже выступавших не было...


Глава 31.


Как не было мне весело, но я все же забрала маму оттуда.
Но всем уже было очевидно, что ярмарка закончилась ничем. Люди разъезжались.
Я шла мимо загонов, когда увидела плачущего конюха.
- Ну что мне с ним делать? Я не могу его пристрелить! Жаааакоо! – он глотал большие слезы, сидя под особо крупным и страшным загоном из врытых вопреки обыкновению столбов, стоявших сплошной стеной. Таких, что их не свалил бы и слон. Кончались они заостренными кольями. В одном месте было сделано окошко, в котором было нечто вроде большого стекла с чудовищной решеткой, вделанной накрепко, как наша собственная бронированная дверь, в загон. Покупатель мог видеть сквозь решетку, но зверь внутри вырваться сквозь нее вряд ли сумел – она стояла на чудовищных чугунных столбах.
Это был загон для хищников.
Конюх сидел и плакал, сопливя и смахивая слезы, текущие по чумазой голове.
- Что случилось? – я тихо подошла к нему.
Он поднял на меня заплаканные глаза.
Но, увидев, что я не издеваюсь, а, наоборот, в моем голосе ласка и сердечность, и встревоженность юной девчонки, только молча с отчаяньем показал на загон.
И ничего не сказал.
Выплакаться девчушке было бы для взрослого человека лучше всего. Девушка утешит, и не осмеет, и поймет, и почует всем сердцем горе.
Я осторожно привстала, заглядывая в загон для тигров, волков и медведей, чтобы унять рыдания этого похожего на большого ребенка усталого трудового человека, и увидела там... лошадку.
- Что?!
Я даже привстала на цыпочки.
- Хозяин приказал его убить! – с отчаяньем сказал конюх и по щекам его снова потекли злые слезы. – Он такой красавец!
Я бы не сказала, что это был красавец. Весь грязный, израненный, в струпьях, шерсть и грива скомкана, слиплась, заплелась, в крови, в паразитах, почти без хвоста, худющее, злобное до безумия, до ужаса, до страха... Он дышал неистребимой ненавистью, все вокруг было просто окружено облаком его злобы, а, главное – глаза. Они были просто безумные, страшные, нечеловеческие... Исходя пеной, он был просто олицетворением желания убивать... Я поняла, что сейчас он просто слишком устал, что так слабо лупит все, что ограда лишь трясется, а до этого он явно тут все порушил и безумствовал... Он бил все с лютой ненавистью, тупо, упорно, но просто уже чуток устал или сделал передышку. Увидев людей, он начал творить такое!!! Загон, специально предназначенный для диких хищных животных, разламывала эта жалкая лошадка.
- Мой красавец! – всхлипнул конюх.
Надо быть объективным, - дрожа и ежась подумала я, отшатываясь от решетки и уговаривая себя посмотреть на монстра честным, открытым, непредубежденным взглядом. Он был просто огромен по росту, но его ужасающая худоба, тонкие, высохшие, изможденные ноги делали его похожим скорей на Дон-Кихота, чем на лошадь, точнее, на скелет лошади Дон-Кихота. Мой Тор был просто гигантом среди лошадей. Но этот был минимум на голову его выше. По росту это был просто слон, а не конь, огир какой-то. Выродок! Но его худоба делала этот рост не бросавшимся в глаза. Это было просто чудовище по росту.
Будучи человеком и справедливым, я, мелко дрожа в уголочке решетки и наблюдая из уголка, наконец, нашла в нем положительную черту. На которую, наверно, указал хозяин, когда сказал, что он хороший. Это было упорство. Чудовищное, дьявольское, упрямое упорство, с которым он методично доламывал сверхкрепкий загон, несмотря на то, что сил у него уже не было, пыша такой черной злобой, что даже мне было страшно, внушало уважение. Он устал "до изнемогу", но все же собирался и бил, бил, бил, ненавидя и круша все вокруг.
Восторг охватывал меня.
Еще одной выдающейся, исключительной, неповторимой и даже поистине единственной в мире была его ярость. Поистине, она у него была исключительной и потрясающей. Такой ярости, еще и закостеневшей в безумном бешеном упорстве, мне просто не приходилось видеть. Она была самой большой в мире.
Он мне даже понравился. Люблю исключительных.
Еще одной выделяющей его среди подобных особей была его злоба к людям. Она была выдающейся. Я видела загнанных в клетку леопардов, видела бешеную пантеру, видела обезумевших тигров, у которых убили малыша, видела наконец людей! Но такого я еще не видела. Упорная злоба, горевшая в его глазах, была страшной и бездонной, а вовсе не поверхностной, как у обычных людей. Ничто, видимо, не могло бы поколебать ее, точно это была сама его сущность, его стремление, его сила жить. Никакая сила в мире не могла бы свернуть его с этого пути. Он словно был ею, словно эта злоба к людям была разумом; этот чудовищный блеск напоминал упорный, нечеловеческий, изворотливый ум, направленный против на зло людям. Я хочу сказать, что его злоба не была преходящей поверхностной, что может схлынуть с усталостью – она была тяжелой, давящей, идущей из каких-то бесконечных глубин существа, осознанной и непреклонной. Он ненавидел всех людей каждым своим дыханием не только сейчас, но и уже до самой своей смерти, каждым вздохом...
Чудовищный удар копыта в решетку прогнул ее, хоть он наверняка повредил копыто. Да что из этого – я видела осколки щепок в ногах и копытах, когда он лупил ими в меня.
Выдающаяся особь! Красавец!
Он смотрел будто дыхание самой смерти. Я уже решила купить.
- Они убьют мальчика! – сказал конюх, и отчаянно заплакал. И такое настоящее, непритворное горе и отчаянье было в его голосе, что я дрогнула. – И я не смогу никогда больше заплатить долг, и девочки мои пойдут нищими и умрут или попадут в лапы мерзких скотов... - он отчаянно, безнадежно, черно рыдал. Из обрывков его невнятного бормотания, я, наконец, с трудом поняла, что это каким-то образом оказался его конь, хоть и принадлежит господину. И что на этого коня были его последние тщетные, надсадные и совсем безумные надежды. И что в безумных последних мечтах он фантазировал, что какой-то коннозаводчик все-таки заинтересуется и, может, купит обезумевшего даже в таком виде коня, хотя бы как диковинку, чтоб разводить коней, и он сможет заплатить долг... И что у него тринадцать дочерей мал мала меньше, а мать их умерла... И его собираются посадить в долговую тюрьму, а девчонок заберет его хозяин. И что его хозяин с ними сделает, я так и не поняла, кроме разве, что он обещал "позаботиться" и превратить их в проституток, "чтобы детишки не умерли с голодухи". И что он сам разорившийся дворянин, давно пошедший работать, и что дом его безнадежно давно заложен, когда болела его жена и мать девочек.
Но с лошадью этого человека постигла неудача, у нее (коня) оказался отчего-то безумный нрав (наследственное безумие – подумала я, а не нрав), ведь скрестили двух выдающихся боевых коней, он сделал это тайком. И что этого коня никак не могли обуздать и объездить, он покалечил двадцать семь лучших объездчиков и лишь обезумел. И что даже как производителя его использовать не смогли, ибо он убил уже двух ценных кобыл, и этому дворянину это поставлено было в вину. И что конь слишком дорого обошелся хозяину, но тот дал ему последний шанс.
А на этой ярмарке произошло такое, и все быстро разъезжаются. И коня, которого просто чудом привели сюда, уже никто не сможет забрать. И разозленный хозяин, который слишком много потратил на него и так, потворствуя просьбам этого конюха, приказал ему просто его прикончить. Никто его не купил, даже за сто футов, а он так надеялся. Обостренным чувством в черной его тоске я поняла, что на самом деле он надеялся хотя бы на эти сто фунтов, чтобы было на что протянуть девочкам, а вовсе не на продажу коня. И теперь испарилась последняя надежда. Хозяин загона срочно приказал ему очистить загон. Да еще и в долг ему записал принесенные конем разрушения, заставив пообещать, что и это все будет возмещено.
- Если останусь на свободе! – вдруг печально улыбнулся мне на мгновение сквозь слезы конюх.
И сегодня коня никто не купит – поняла я. Все уже уехали.
Но, взглянув на коня, он снова не сумел сдержать слезы, катящиеся по крепко сжатым губам в конец отчаявшегося, убитого обстоятельствами человека. Он все-таки любил этого коня, хоть тот никого не подпускал к себе – с удивлением поняла я. Рука его мелко подрагивала.
- Скоро должны прийти, - через силу сказал он, подняв на меня отчаянные, полные муки, глаза ребенка.
- Сколько? – жестко спросила я, не желая больше слушать слез здорового человека.
Он поднял на меня потрясенные глаза, и в них отразилось такое! Огонек безнадежной, тщетной, отчаянной надежды!
- Т-т-тридцать... - выдавил он.
- Тысяч?!?
- Нет, ф-ф-фунтов.
Я достала деньги. А потом спросила кличку, глядя на приближающуюся к нам ужасно одетую девчонку с умными печальными глазами, чье платье было шито и перешито заплатками, так похожую на своего отца.
- Скоро будут здесь! – сказала она горько. – Я не смогла их убедить...
Мужчина неверяще смотрел в руке на деньги.
- Н-но вы не можете его купить, вас убьет хозяин! – спохватился он.
Я молча проигнорировала его.
Я посмотрела пронзительным взглядом в глаза подошедшей девчонке. Очень умные, очень добрые, но усталые до безнадежности. И тихий свет, словно жемчужина. Словно великий дух воплотился в этом захолустье, выковав свою жемчужину из горестей, трудов и страданий. И было в них такое отчаянье и изнеможение, которое не передать никому. Я поняла, что после смерти матери она, как старшая, взяла заботы о маленьких сестрах на себя, хоть самой не было и восемнадцати. И что она, как более умная, часто пыталась остановить отца.
- Сколько вы всего должны? – неожиданно спросила я.
- П-п-пять тысяч... - безнадежно сказал он.
- Как можно было накопить такой долг?! – в сердцах сказала я.
- Это ростовщик, наших только пятьсот, мы заняли, когда заболела мама, - грустно сказала лань с большими умными глазами. Глазами хорошей подруги, мы могли бы подружиться в других обстоятельствах, от нее словно ощутимо шло тепло от сердца, словно этот огонь грел и других.
- Мы думали заложить дом и отдать деньги ростовщику тут же, но он подговорил графа и других, и нам никто не дал под заставу, и они просто выкинули нас на улицу из родного дома, прислав пристава в тот ничтожный срок, еще когда была жива жена, - сказал ее отец. - И не только отобрали дом стоимостью минимум семь тысяч фунтов, будто за то, что мы не могли расплатиться, но еще и оставили подло долг, что он так вырос. Они не только не приняли во внимание того, что я был все время у постели умирающей и не мог бегать по соседям в поисках покупателя, ведь они подговорили или запугали всех рядом... Так еще нас и обманули, и накрутили на нас те же долги, сохранив расписку, обманув каким-то образом, пользуясь тем, что долг был на короткий срок, и, конечно, на большие проценты. Теперь они растут со сказочной скоростью. Они выкинули ее еще живую на улицу, мою Луизу...
- Лу! – тихо позвала меня появившаяся Мари, желая мне что-то сказать.
Отец и дочь оба вздрогнули от этого, со странных страхом и смятением ища что-то в моем лице и моих глазах.
- Послышалось! – погаснув, дернула отца девчонка. – Отец все еще оборачивается, когда слышит похожее имя жены.
Я же, взяв перо и бумагу у подошедшего китайца, который понял, что мне нужно для заключения сделки, быстро надписала записку виденному здесь знакомому. Это был английский лорд.
"Ники, вот тебе мой камень, который ты хотел купить раньше жене, - я приложила к бумаге чудовищный по красоте кулон, стоимостью самый минимум в десять тысяч. – Я продаю тебе его, если разберешься с долгами де Бофора, подавшего эту записку, вчистую. У этого ягненка за взятые у ростовщика пятьсот фунтов, забрали имение за семь тысяч, а потом еще потребовали пять тысяч, ибо, оказывается, его обязательство выплыло снова, но уже через время. Купи мне их имение, а управляющим поставь их старшую дочь. Документы на имение пришли мне в Англию в Лондон. Если сумеешь вернуть расписки по их реальной цене и забрать обратно имение для меня бесплатно, все остальные деньги за кулон твои так и останутся, - я злорадно ухмыльнулась, ибо Ники, почуяв прибыль, раздерет и за грош этому мелкому местному мошеннику глотку, если не засадит его пожизненно, вернув все за пятьсот фунтов. И подписалась. - Твоя Лу."
Размашисто подписавшись, я сложила записку.
- Если я заплачу за вас, уступаете ли вы мне права на свой бывший дом? – спросила я, давая ему записку. – Я не могу вам его оставить...
- Но оно даже не принадлежит теперь нам... - словно пробуждаясь от сна, с безумной надеждой заглянула мне в глаза девушка. Ее отец затравлено кивал.
- ...Потому что вы опять с ним не справитесь и кому-то его толкнете по глупости... - продолжила командовать, не слушая ее, я. – Я назначаю тебя управляющей теперь уже своего имения, тебя, но не твоего отца! – строго повторила я, когда у нее от шока открылся рот.
Я вынула небольшой мешочек денег.
- Здесь всего несколько тысяч фунтов, это деньги на обустройство имения, а не твои... - я кинула ей в руки тяжелый мешочек. Заглянув внутрь, она ахнула. – С сегодняшнего дня ты начинаешь работать на меня. За те деньги, которые я заплачу за ваши долги, хватило бы спасти от разорения и голода около трехсот крестьян, потому постарайся спасти своих арендаторов...
Я еще некоторое время инструктировала ее, лихорадочно записывая на бумаге, давая указания, как обустроить и наладить жизнь в поместье, из чего можно извлечь прибыль, кого и как нанять и что делать. Я заметила, что она ловит мои указания почти с полуслова, ибо много думала об этом.
- Вот краткий план и записка о том, что эти деньги не принадлежат вам, поскольку ты у меня на службе, чтоб их не попробовали у тебя отнять, - я передала им листок с записями и отдельно записку, чтоб она положила в мешочек. Я передаю вам четыре жеребенка, вы вырастите и правильно выездите их, ведь ваш отец, как я поняла, умеет этим заниматься? – я с сомнением посмотрела на беснующегося коня. Но мне нужно было избавиться от них, ибо сейчас они нас бы только отяготили. – По крайней мере, у тебя будут средства...
- Четыре жеребенка? – ахнула она, что-то сопоставив.
Отец ее шокировано стоял и молчал, раскрыв рот.
- Из них вырастут знаменитые производители, - кивнула я. – Можешь взять из этих денег на первое время, чтобы обеспечить тринадцать девочек и купить недорогое жилье фунтов за триста от моего имени где-то на границе с поместьем, пока его будут возвращать, чтоб вы не болтались где попало... И сделать в вашем доме пока конюшню для жеребят...
Я подозвала двоих юношей из тех пареньков, которые намеревались в селе на мне жениться – старшие братья тех, что сейчас караулили коней.
- Хотите работать у меня? – спросила я, подкидывая на руке золотую монету в десять фунтов. Здесь столько некоторые юноши не зарабатывали и за год.
Они оба зашевелились – я же знала, что они еще не нашли работу. Короче, за короткое время я наняла ей двух охранников, распорядителей и слуг. Я умела это делать. И делать так, чтоб люди служили честно. Я видела их сердца – в людях меня жизнь научила по возможности не ошибаться. Они будут верные и честные и станут хорошей опорой в имении. Я тоже отдала им приказания, что им нужно будет сделать, когда меня не будет. Они послушно склонились почти до земли.
Только эти двое (отец и дочь) теперь смотрели на меня чуть не со страхом.
- А сейчас, - спохватилась я, - вы, де Бофор, пойдете вон к тому мужчине и передадите ему эту записку, чтоб он мог заняться вашим делом. Вы передадите эту записку Ники... лорду Николаусу Кентукийскому, - быстро поправилась я, - чтоб он все решил... - я искоса поглядела на Ники, который шел важным павлином, ибо он тут был действительно, самым знатным, самым богатым, самым-самым даже среди них. Мелкая знать стелилась по обе стороны от него, дамы улыбались. – И передайте ему этот кулон, он знает, от кого он, - я сняла его с шеи.
Увидев кулон, девушка сдавленно ахнула, раскрыв широко глаза. Мать у нее была дворянка, так что она имела маленькое представление, сколько стоит такая драгоценность.
Видя, что тот даже боится взять в руку такую ценность, чтоб ненароком не повредить, я нахмурилась. Я умела если надо приказывать без слов. Говорили, что в такие моменты в моих глазах прорезалась сталь, но я этого не видела, самой не видно.
Он поспешно схватил записку и кулон и почти побежал к лорду. Который так кстати оказался там, где нужно.
Несмотря на деньги, де Бофора с дочерью, кажется, не оставляло сомнение в реальности происходящего. И дочка во все глаза смотрела, как отец ее подходит к этой важной персоне.
Тот сначала даже не понял, и попробовал отослать. А потом брезгливо и неохотно взял записку.
Дочь де Бофора задрожала от страха и неудобства.
И тут взгляд Ники упал на подпись, и лицо его изменилось. А потом он увидел кулон, и заозирался во все стороны, даже поклонившись зачем-то де Бофору. Ясно видно было, как он кого-то выглядывает.
Я, смеясь, быстро нагнулась за спину дочери де Бофора, пригнув и ее, чтоб нас не было видно.
Было видно, как Ники стал расспрашивать и внимательно слушать де Бофора, еще перечитал записку, выслушал еще раз совершенно скучный и неловкий рассказ того, потом похлопал по плечу и даже пожал руку.
- Успокойтесь, все будет нормально... А давно вы знаете ее светлость? – донесся до нас его голос.
Я увидела, как лицо девчонки возле меня в ужасе вытянулось.
- Успокойся, он шутит! – шепнула я ей.
- Лу!!! – закричал Ники в пространство, вовсе и не думая шутить, оглядываясь во все стороны. – Где ты!? Кончай играть, с меня шкуру снимут, если я тебя не привезу обратно! Король чуть не убил сына, а министр слезно извиняется за свою глупость, и клянется, что он не виноват!!! Старший принц с него шкуру снял, обещал сделать козликом, он молит, чтоб вы выполнили, что он просил... И королева лично прислала Мари приглашение на рождественский бал, она хочет видеть юбку, закружившую голову кое-кому, и намылить ей голову!
- Какого черта он громко кричит это на всю Францию! – зашипела от злости я. – Какой позор на мою голову! Я же сказала твоему болвану, что меня нет!
- Там чернила не просохли, - заметила девушка.
Поняв, как быстро она пришла в себя, и поучает меня, как мама и Мари, я хихикнула.
- Смотри, а то действительно окажусь светлостью... - угрожающе шепнула я, сделав страшное лицо.
- Ты знаешь, я не боюсь королей, - со смехом сказала она, приходя в себя. - Я была как-то при английском дворе, пока мама была жива, и видела...
...Она поглядела на меня, внимательно вгляделась в черты, и лицо ее почему-то исказилось настоящим ужасом...


Глава 32.


Я не слушала ее и не глядела на нее.
Слава Богу, ярмарка кончилась, и сейчас тут почти никого не было. И вряд ли кто обратил внимание на крик Ники, ибо он стоял сейчас в загоне, и никто не видел, кто кричит. Мало ли криков и кто кого зовет.
Я заржала лошадью, имитируя тот страшный крик, который издают лошади в минуты опасности. Заржала страшно, надрывно, нагнетая панику. Только глупец думает, что птицы, лошади, волки, шумят без смысла. В моей долгой жизни по особенности воя волков я не раз узнавала, что движутся люди и даже их количество – волки передают это друг другу. Нужно только наблюдать. И птицы подают сигнал опасности. И лошади ржут, умирая. Не раз мне приходилось пугать лошадей, и несколько раз лошадиная паника унесла коней эскадрона. Оставив, естественно, меня живой против полка.
Лошади заволновались, заржали. Раздались крики, люди бросились усмирять лошадей и про меня все забыли. По крайней мере, Ники замолчал. Болван!
Девушка со страхом смотрела на меня.
- Пора ехать! – сказала я, сворачивая удавку-лассо с пояса и открывая двери в клетку.
- Ты что, с ума сошла!?! – дернулась девчонка. – Сумасшедшая! Погибнешь!! Остановись!!! – она частила уже близко к истерическому помешательству.
Появившийся нежданно де Бофор, попытался уцепиться в меня.
- Куда!?! Он же бешенный!
- Не мешайте мне! – прошипела я, ударив по руке. – Я купила этого коня! Уведи девчонку и не суйся ко мне, иначе я действительно могу погибнуть, когда ты меня отвлечешь и дернешь, и я не замечу действия коня!
Слава Богу, отцовский инстинкт сработал, и он схватил дочь и меня одновременно.
Я вырвалась и взлетела на ограду, улыбаясь.
Конь заметался.
Я ласково и призывно заржала ему.
Он остановился и прислушался.
Я опять заржала.
Ласково-ласково, тихо-тихо.
Он стоял, не веря своим ушам. Явно был дезориентирован. Вроде и лошадь, а выглядит как-то не по нормальному.
Фыркнув, я откусила теплый и так вкусно пахнувший кусок хлеба. Он заметно заперебирал ногами. Голоден. Он же ничего не ел, от чего пахло людьми.
И от чего не пахло, а так его не выпускали.
Я ржала и вдруг вбросила ему этот кусок в рот. Ему пришлось прожевать его.
Еще пару раз и он просто уже поймал хлеб из моих рук, пока я успокаивала его. Я не причиняла ему больно, я болтала как заправская лошадь, я кормила вкусным и хорошо пахнувшим.
А вот на то, что я накинула на него осторожно лассо, сопровождая это ласковым ржанием, он уже не отреагировал, пожирая жадно хлеб с солью. Он даже дал мне, фыркнув, осторожно оказаться у него на спине.
Загадка, да и только.
Сколько говорили, что он безумен и ненавидит людей, а сесть на него случилось куда легче, чем на дикого жеребца.
Может оттого, что я ласково ржала, гладила его?
Окончательно открыть засов изнутри было не более трудным делом, чем открыть сейф без ключа.
Привычная к коням-убийцам я каждую минуту ждала подвоха. Но он только ел, совершенно не реагируя на сидевшую на нем человечину. Даже обидно было, что на меня так не обращают внимания.
Надо сказать, что тот идиот, который запер коня в клетку для тигров, волков и медведей, заслуживал крепкого словца. Я не раз видела в Сибири, как от одного запаха шкуры убитого тигра лошади переворачивали упряжку к черту, срываясь в безумную панику. А из собак нападать на тигров решались только специально тренированные с детства тигродавы, которых с младенчества учили играть с шкурами убитых тигров и намеренно дразнили ими. Остальные жались к ногам от одного следа тигра.
Я не сразу продела ему уздечку и удила, намазав их хлебом прямо на коне. Воровка я знатная, кошелек или документ вытащу, человек и не заметит. Надо знать, как и когда одеть уздечку. Причем, сделав так ловко, что он даже не заметил и не ощутил. Он так и не понял, что его заарканили. Довольно долго.
Мужчины.
Краем глаза я увидела оглушенные глаза девчонки, смотревшей с каким-то странным надрывным восторгом, будто увидела богиню в этом грязном углу. Я даже внимательно осмотрелась по сторонам, но ничего, к своему сожалению, такого достойного телячьего бездумного благоговения не заметила.
Лишь выехав пустынной дорогой далеко на берег, я пустила патлатого вскачь.
Добрых два часа мы скакали, куда он хотел, а я осторожно учила его подчиняться приказам, поворачивать, даже прыгать через препятствия. И осторожно, очень осторожно приучала его к себе.
Мы ездили очень долго.
Он привыкал к удилам. К ударам ног, посылающих его вперед. К сдерживанию удилами и остановке.
А потом он взбесился.
И начался типичный ад.
Этот ад бушевал четыре часа. Меня, наверное, спасло только то, что он был вымотан до безумия до этого. И ранен, худ. Мы мчались сквозь поля, перелески, овраги, ломали и крушили что попадалось под ноги, естественно, не мне, ржали, брыкались, извивались, дрались, кусались, плевались, били меня ногами и копытами, если удавалось временно скинуть меня. Эта бестия мчалась под ветками, несмотря на боль, намеренно прорывалась через колючки, пыталась сбить меня из седла ветками, рычала вовсе по-звериному.
Люди разбегались в сторону как куропатки – только фррр и нету – как только замечали нас.
Какие легенды они создавали за мной, когда видели ужасного как сама смерть коня, я даже пыталась не думать. Впрочем, сейчас было не до этого. Этот дохлый скелет выделывал такое!
Бабы разлетались с безумным тихим свинячим визгом, отчаянно крестясь. Истошно крича, закрыв глаза, они закрывали руками лицо и часами вопили. Мужики храбро садились на задницу и читали молитву.
Грязный, костлявый, высокий, отчего казался еще более похожим на скелет, чем был, конь был удивительно терпелив. В смысле, конечно, не в том, что терпел капризы всадницы. А в том, что терпеливо, методично и упрямо сживал ее с себя. И с тем же спокойным упорством снова и снова пытался меня сбросить.
Два священника, на которых мы наскочили вместе с похоронной процессией, упали на колени, молились и кричали, что к нам приехал всадник из апокалипсиса. Особенно когда этот скелет встал перед ними на дыбы и выделывал на двух ногах такие штуки, что даже в цирке ахнули бы. Махая ногами ногами с копытами и крича безумным, страшным, вовсе не конским криком.
А я еще не то, чтобы злая, но безумно выла по-волчьи со спины адского зверя, чтоб было веселей.
И страшно хохотала в небо, как филин, во всю глотку, чтоб было праздничней, отчего они падали ниц и прятали лица в землю. Они плакали и рыдали.
Я выла, хохотала, плакала, крутилась на коне и гнала, гнала его сквозь лес, овраги, по пересеченной местности в безумной скачке... Я тоже обезумела и не давала ему остановиться... Он уже сам хотел, но ему не давали. А его эскапады и попытки меня лениво убить только смешили меня, и я просто измывалась над ним и издевательски обидно била в ответ его по носу, точно он жеребенок.
Он еще тридцать раз взорвался гневом и... подчинился мне. Признал меня своей хозяйкой. Повалился на спину, постыдно поднял обе ноги и начал повизгивать, как щенок, даже не пытаясь меня ударить. Где он набрался этой дури? Позднее я узнала, что "умный" и "талантливый" де Бофор растил его на псарне.
Смеясь и ласково визжа, я обхватила его за шею, рухнув на него, и стала щекотать его, хохоча во все горло и терясь о его голову головой. Смешно, но так полностью и так бесстыдно не капитулировал еще ни один мой конь. Словно щенок. Он беззлобно пытался меня щипнуть зубами, но я только визжала от смеха, радости, веселья жить, тоже уставшая до невозможности. Как я его теребила и мучила, играя и хохоча, это не передать, но он все стоически сносил, уже не взрываясь, точно я сама была щенком.
Потом мы оба, покатившись, рухнули в воду.
И тут я заметила человека, который с другого берега осторожно наблюдал за моим совершенно детским ребячеством и нежностями громадными от потрясения глазами.
Я вскочила из воды как ужаленная, но он уже перепрыгнул через неглубокий поток по мосткам.
Как дура я стояла перед ним, стирая воду с лица и зачерпнув, наконец, рукой воду из потока, чтоб умыться и стереть грязь, грим и пот.
- Ну, чего смотришь? – смеясь, лукаво сказала я, перекидывая за спину косу и не понимая, что с ним делать – то ли убивать, то ли смотреть, ведь он не угрожал. Он был очень, очень силен, быстр, и реакция у него была страшная, потому в равной мере мог и убийцей, и джентльменом, или и тем, и другим. То есть шпионом и киллером. Вид у него был какой-то – смесь убитого уныния, изможденности и печальности с дикой радостью.
- Ваше величество, я люблю вас! – вдруг, упав на колени, покаянно сказал он. И это было сказано с такой страшной горечью, виной, тоской, какой-то трагедией в голосе, что я содрогнулась. – Сам не знаю, что со мной случилось в тогда, как я увидел вас в тот момент в простой одежде, как с ума сошел, думаю и днем и ночью, как молнией ударило... Как свихнулся, все вижу ваше лицо, все чудится и в траве, и в ветвях, и в шуме леса... Возле вас я теряю рассудок и только хочу броситься на вас! – хрипло сказал он. – Знаю, что нельзя, но не могу ничего поделать, ноги сами идут, не могу, я себя не контролирую, я сейчас сойду с ума и схвачу вас, наброшусь...
Я поспешно шагнула назад. Он еще что-то бормотал, совершенно дикое эдакое про такое желание задушить, что, кажется, не удержится.
- Не могу, никогда не думал, что я такой подонок, не жить мне с таким грехом на шее!!! – вдруг горько и устало выкрикнул он. С какой-то горестной насмешкой над собой и своей судьбой.
Сумасшедший! – вдруг мелькнула ужасная мысль, и я затравлено попятилась. Я все поняла. Чокнутые, они того... Вот так на колени бух, а потом ножиком тебя как суши кушать будет с плачем. Все понятно, узнал мое прозвище где-то, а теперь охотится за мной. Я у него идея фикс. И вот он будет за мной гоняться с ножиком.
- Спокойней миленький, спокойней, - уговаривала его я, осторожно отступая и с дрожью моля только об одном, чтоб конь оказался рядом. Я понимала, что он держится из последних сил, но безумие захлестывает. – Поспите, лекарство примите, и всеее... всеееее пройдет... - с дрожью сказала я.
Он привстал.
– Вы ошиблись, никакая я не королева, она вон там, посмотрите, посмотрите, - быстро крикнула я ему, указав пальчиком ему за спину. На Лондон за горизонтом. – Я простая служанка, это вы меня с кем-то спутали, хороший, хороший... - если можно бежать задом, то я бежала.
Он вскочил на ноги в ярости.
- Служанка, служанка... - быстро закричала я. – Вы обязательно увидите ее там, там, вернитесь в больницу и она вам приснится! Королева вам будет улыбаться!!! Ээээ...
- Служанка?!? – прорычал он. Он понял, что ошибся, и всякое уважение мгновенно исчезла. Передо мной оказался мерзкий зверь. Я поняла, что сделала фатальную ошибку. Богато украшенная одежда с бесчисленными драгоценностями создала у него, видно, обо мне превратное мнение. Служанка это не леди.
Я и пикнуть не успела, как он одним прыжком настиг меня, захватив в объятия и прижав к себе так, что затрещали кости.
Ненависть захлестнула меня. И в то же время дурацкая сладкая темная слабость охватила члены, словно злая сила подавляла дух и уговаривала – не сопротивляйся, не сопротивляйся, не сопротивляйся. Это самый ужас, когда еще приходится сражаться и с собой, с самым темным в себе. Тем страшно насилие.
Я же говорила, что он киллер, надо было убить его сразу, - с тоской подумала я, яростно пытаясь вырваться, пока он меня не раздавил. Чудовищная скорость, сила и реакция что-то напомнили мне, но в этой драке это совершенно вылетело у меня из головы.
Надо сказать, что нога моя еще не зажила, и это было вдвойне обидно.
Но вместо того, чтоб просто сломать мне грудную клетку, раздавив меня, он начал рвать на мне одежду.
Сначала я онемела, а только потом сообразила и стала бешено отбиваться и извиваться. Я просто обезумела от ярости, гнева и унижения. Чудовищная сила не давала мне двинуться, я стучала по его спине как по каменной плите без всякого толка. Я уже когда-то пробовала, у него были слишком непробиваемые мышцы.
Он попытался повалить меня на землю. Надо сказать, это удалось ему слишком легко, учитывая, что мой вес раза в три был меньше этой горы мышц.
Но только тут он просчитался – мгновенно потянув его за собой, я швырнула его броском через себя. Это когда ты перекатываешься на спину, держа его за руки, но выставляешь с толчком уже на спине ногу, так что он делает колесо и приземляется на спину. Я сама поддалась на мгновение, закрутив вниз его массу. С треском. Ибо я приложила его на камни. Тело сработало само, как только уловило возможность. И ему это прочистило мозги. Он слишком поздно понял. Это вам не песочек и не мат.
Поскольку он так и не выпустил меня, и боец оказался что надо, я приземлилась на него, уже в полном боевом режиме и полностью прочистив себе мозги, закрутившись колесом сверху и угодив коленом ему сверху в пах с высоты падения и всей инерцией.
Он ахнул от боли. А я ударила рукой ему в глаза прямо из его захвата, но он успел закрыться. Все-таки он воин. Но он выпустил меня из рук из-за этого, и я мгновенно вскочила и вырвалась, отшатываясь, уже ударив ножом по бицепсу уцепившейся руки.
Мгновение, и я была уже возле своего коня, стараясь держаться от него как можно дальше, выстрелив ему в сердце этот нож. Но он со своей чертовой реакцией сумел подставить под удар плечо и тем вывел из строя вторую руку. Наверное, так быстро я выгляжу со стороны, как он, когда сражаюсь, вот только никого не насилую.
Но я не была дура. Миг, и я вскочила на своего скелета, этого худого конского ублюдка, который даже не убил моего обидчика, как это сделал бы Тор, не побрезговав прикончить и меня, если б я попала под его копыто защитника.
И только тогда облегченно вздохнула и с интересом немного приблизилась уже на коне к насильнику.
Увы - я увидела его уже торжествующую злорадную и почти незаметную ухмылку – с его реакцией, может и чуть меньше моей, но гораздо большей, чем у коня, он намеревался догнать и снять меня с него. Он меня не боялся. Он уже считал меня жертвой и намеревался лишь подпустить поближе и уже не выпустить. Он думал, что мне не убежать, мой конь не был защитой для него, да и его собственный отличный боевой конь, ржавший неподалеку, был, честное слово, лучше моего калеки, если б я все-таки удрала. Это был явный призер скачек.
Да только он ошибся в моих намерениях. Я не собиралась на него нападать ни бежать. Свистнул аркан, и я ударила изо всей силы коня в тот самый миг, когда аркан захлестнул его. Ведь руки у него были ранены. Обе. Лицо его исказилось, когда он сообразил, что я задумала, но рывок опрокинул его даже с его реакцией в тот самый момент, когда аркан захлестнул его. И он не сумел вырваться или сорвать меня.
Он был еще слишком оглушен и не понял этого, а раны на руках, наверное, еще не заметил в приступе безумия.
И он покатился по земле за конем. Люто ненавижу насильников и подонков.
А моя лошадка только этого и ждала, понесшись сквозь камни, кусты, баюры – силы тащить его хватало.
Вся еще вне себя от пережитого ужаса и унижения, я рванула его за собой на аркане. Одна из самых безжалостных казней татар – привязать к конскому хвосту.
Скажу вам честно – езда на аркане не самый лучший способ передвижения – ехать за конем жопой по усеянному камнем плацу больно. Так наказывают монголы. Вместо связанных рук, как они делают обычно, обе руки у него были подранены. А он еще и ударенный. Об землю. И поскакал за конем. Что тебе по наждаку – смотреть страшно. Я и не смотрела – я ж не садистка. Говорят, конь может достигнуть скорости сорок миль. Мой монстр почти не замечал этой тяжести. Зато клиента пару раз приложило о валуны. И достать он меня не мог.
А одежда у него не кожаная, как у меня. А дорогая. Шелка. Ха-ха.
Когда мы проскакали первый километр, я поняла, что он нищий. И даже обернулась и покачала головой.
Он все пытался вырваться, и, может, даже перерубил бы эту веревку своим ножом, но не из этого положения вертящегося фазана на жаровне и если б нож не вырвался из некрепких пальцев, звякнув о камень.
Другой давно был бы уже мертв, но это был боец.
Когда мы проскакали второй километр, учась брать препятствия в виде розовых кустов в этом парке, и мгновенным рывком прорываясь через них, ускоряя в этот момент коня, так что мой поклонник просто выстреливал через куст, на него было приятно смотреть.
Он сумел достать еще один нож. Но я исхитрилась так ударить его о камень, пустив коня, что нож только блеснул вдали, когда он задел раненным плечом о камень. Я подгадала!
- Прелестно! Я тебя вылечу, хороший мой, - ласково говорила я, беря тридцать пятый ряд роз, который кто-то тут растил на продажу. Розы летели во все стороны клочками. – Разве это не прекрасно?
Не знаю, что он ответил, но он уже не пытался вырваться. А может, ножей не было.
Когда мы проскакали это чудесное, прекрасное поместье, в котором воздух кружил голову, из одежды на нем оставались только ботинки.
Я просто скакала домой, весело подпрыгивая и тренируя коня прыгать через препятствия, и с треском прорываясь сквозь кусты. Естественно, насильником.
На ровных местах иногда я устраивала бешеную скачку с ветерком, крича от восторга.
Мой друг, бегущий за конем, тоже кричал от восторга. Особо он любил розы. Ужасно живучий гад. Настоящий боец.
Увы – я не заметила ульи, вынесенные в поле, слишком долго смотря назад, а они стояли за кустом, и он видимо специально зацепился за их ножки, разойдясь с веревкой по обе стороны от них. Лишь опрокинув два из них, разлетевшихся как бомбы, я поняла, что дело неладно, и все десять мне не опрокинуть, ибо и так движение замедлилось. И бросив веревку на произвол судьбы вместе с добывателем меда, вымазанного в нем, бешено рванула на коне прочь. Пока эта черная взвившаяся злая стая не настигла меня.
Поскольку в момент вылета роя я была довольно далеко от улья, а непосредственный виновник лежал прямо в нем, умудрившись проехаться в меде, мне досталось не так много лекарства от ревматизма. Тем более, что скорость, с которой мы припустили прочь, трудно было назвать нормальной. Ветер свистел у меня в ушах и сомневаюсь, что хоть одна пчела могла пробить кожаную одежду.
Тем более, я попетляла за кустарником, сбивая "погоню" со следа, а потом скрылась за изгородью. Пятьдесят миль в час, развитые этим громадным конем с невиданной длины ногами вниз с горки охладили пыл пчел, ибо это не их скорость для преследования.
Зато, выехав на горку, я отчаянно хохотала, видя как "топтыгин", нелепо переваливаясь с ноги на ногу, медленно и неловко медленной трусцой двигается к ближайшей мелкой луже, весь голенький и закрыв зато руками родимое место.
Да, а я то думала, что он умер! Поистине, пчелиный яд поднимет из могилы даже мертвеца! Как рекламировали новое средство в газете.
Я просто умерла, когда он рухнул в лужу глубиной сантиметров двадцать, пытаясь нырнуть в нее. Чтобы спрятаться от пчел. Но он был слишком мощный. И даже когда повернулся лицом и постарался залезть поглубже в грязь, задница, простите, оставалась кверху сверху. Ну не понять, почему люди, пытавшиеся меня изнасиловать, выставляют наверх задницу. Минут десять добрых он ревел и выл, лихорадочно шлепая себя по заднице и периодически выныривая. Потом эти шлепки перешли в непрерывный бой и вой.
А когда он выныривал, атаке подвергалось все тело, а не только узкая полоска.
Мой дикий хохот, наверное, распугал всех людей в окрестностях километра.
Я подождала, пока пчелы не улетели.
А потом медленно подъехала к выжившему. Не в моих правилах оставлять такие ляпы.
Живыми.
Он лежал на животе и тихо выл.
- Эй, вы живы? – сострадательно поинтересовалась я. Мне самой было интересно.
- Уууууууууууу...
- Ничего страшного, это отличное лекарство! – ласково сказала я. – Отчего только не излечивает! Особенно от неуважения к дамам! То, что доктор прописал!
Он сидел прикрывшись.
Но смотрел теперь на меня.
Он ждал, что я спущусь! Я заметила, как в глазах его мелькнуло нечто даже похожее на злорадство и злобную радость, и быстро поняла, насколько он еще опасен для меня. Раз дошел сюда сам.
Увы.
Увидев, что ошибся, он как молния кинулся на меня.
Увы.
В руках я держала кнут.
Страшный удар кнута встретил его на полпути.
Такой удар мог перерубить шею, если б попал по ней. В данном случае, он сбил его с маршрута. А потому тогда, когда он встретился с моей здоровой ногой, попавшей ему подошвой в лицо прямо с коня, то он рухнул на землю.
Он еще раз кинулся, но опять встретился с кнутом.
А потом с моей ногой.
И снова оказался на земле.
Я отъехала подальше и понаблюдала, как он рыча, бегал за конем.
Вся еще вне себя от пережитого тогда нападения, я стала, обезумев, хлестать его кнутом.
Это страшное животное человек с чудовищной живучестью, все еще было полно сил мстить и нападать. Он призывал на мою голову всякие кары. Даже пытался изнасиловать меня. Бегая за конем, естественно.
Но я уворачивалась на коне и била, била, била. Страшно била, с ненавистью за попытку растоптать мою честь, за свое, хоть и не такое большое, унижение, за всех женщин, поруганных такими скотами. С лютой инстинктивной ненавистью к такому вот подлому скотству, когда могут растоптать другого просто так, изнасиловать девушку просто потому что она слабее, что она красива.
Потом он сдался.
Он пытался убежать к болотам, которые были совсем рядом. Но я не дала. Кнут догонял его, закручивался вокруг него, и, совместным рывком лошади, раскручивал его, опрокидывая на землю.
В конце концов, он уже не смог сопротивляться и только сжался в клубок, пытаясь защитить уязвимые органы. Ибо я пыталась попасть ему по это самое. Знаю я, знаю, что есть мужская гордость. Я когда-то чуть в обморок не упала, когда поняла, что они называют мужским достоинством джентльмена.
- Будешь, сволочь, отребье господа, еще нападать на невинных девчонок! – тихо и яростно говорила я. – Мерзкий насильник, откуда только такая мразь как вы вылазите...
Почему-то, судя по всему, он категорически был не согласен с тем, что он не джентльмен, что он не благороден, что он насильник молодых девчонок. Что меня только приводило в яростное, холодное бешенство.
- А ты что, девчонка?! – выдавил еле шевелящимися губами полутруп.
Я ахнула. И даже замерла. Так меня еще ни разу не оскорбляли.
А он с трудом поднял на меня лицо и, очевидно, первый раз меня внимательно рассмотрел. Потому что оно дрогнуло и исказилось. Даже то, что представляло сейчас раздутое пчелиными укусами, ударами плетью и ноги оно.
- Ты! Ты! Ты! Мразь! – чуть не со слезами задохнулась я и стала хлестать его изо всех сил, залившись слезами.
Но он даже не пытался почему-то защищаться, уставившись на мое юное и залитое слезами лицо.
- Если ты думаешь, что я выпущу тебя отсюда живым, чтобы все узнали о моем позоре, то ты глубоко ошибаешься! – в сердцах заревела от горя я, пытаясь попасть ему больнее.
- Я тебя не опозорил!!! Я даже не успел разорвать твои панталоны!
Я стала хлестать его бешено, не понимая даже от захлестывавших слез и горя, куда попадаю.
- Да меня теперь все станут считать порченной, если узнают даже о том, что ты просто касался меня! – чуть не закричала от отчаянья я. – Они считают девушку опозоренной и отщепенцем, даже если она просто встречалась с джентльменом наедине. И даже просто осталась! Ты даже не представляешь, сволота, какой остракизм устраивают эти леди! – и потом, успокоившись, добавила с вспыхнувшей решительностью, уже абсолютно спокойным тоном. – Ты отсюда не уйдешь.
Даже этот страшный каркас мышц я пробила до кости. Он несколько раз терял сознание, а потом приходил в себя от боли, уже не в силах двигаться.
Он уже перестал сопротивляться и покорно сдался. У меня было впечатление, что он сломался не от ударов, а оттого, что узнал, что я девушка. Дурное такое впечатление. А потом что, насиловать женщин и служанок можно? – сжав зубы, подумала я.
Один раз, очнувшись, он обратился ко мне.
- Возьми моего коня, я тебе его дарю, - через силу сказал он, взмолившись, - он стоит бешеную сумму денег, тридцать тысяч. Только оставь меня умирать так... Молю... Я уже ничего не хочу... Я не хочу жить, - прошептал почему-то с тоской он.
Я только усмехнулась – коня я и так заберу. Он был привязан тем же лассо к дереву, ибо я его уже поймала, пока он валялся без сознания.
Сначала он терпел молча, но потом потерял рассудок и стал повизгивать.
Самое страшное, что я поймала его на краю болота. И он лежал, так сказать, на краю спасения. И это добавляло остроты ситуации.
- Пожалуйста, оставь меня в живых, - взмолился он. – Я все исправлю... Я дарю тебе перстень... Это ключ от нашей сокровищницы, никто не может открыть ее кроме обладателя этого перстня, он является символом главного в роду и является ключом... Его давали только невестам...
Он с трудом снял перстень и положил его рядом. Я видела, чего ему это морально стоило. Похоже, снимать перстень у глав его рода было не принято. То ли они ненормальные, но, похоже, он действительно считал, что верховенство в его роду переходило ко мне.
Если б не злоторжествующий мелькнувший в глазах огонек, я б даже поверила. Но, конечно, подходить бы к нему бы, даже совершенно глупой, так близко, бы не стала. Гора мышц есть гора мышц. Я даже не повредила ему внутренние органы.
- Кинь его! – приказала я.
Он кинул всего на три метра.
Если он думал, как я видела по его жадно ждущим глазам, что я слезу с коня и подойду взять перстень, то он жестоко ошибся.
Толкнув коня, я подняла перстень с земли на всем скаку. Я и не такие штуки проделывала. Предвидеть это он не сумел.
А потом снова продолжила.
- Я же не сказала, что я соглашаюсь, - вздохнув, надела перстень на палец я и полюбовавшись им. Он так красиво и значительно смотрелся на моей руке, что я даже еще раз вздохнула. Он был такой безумно красивый, тяжелый, особой формы и с высеченным маленькими драгоценностями гербом. – А за перстень спасибо.
Он почему-то жадно смотрел на свой перстень на моей руке и даже наслаждался этим. А ведь я проверила – пружинки убивающей врага, скрытого яда или других подстав в нем не было. К тому же он снял его с руки. Запахи большинства ядов я знаю. Чего же он на меня так смотрит?!?
- Я предлагаю тебе стать моей женой! – четко, даже с разбитыми губами сказал он. – Отныне ты моя невеста, что бы ты ни хотела и ни думала... Ты не сможешь выйти за другого, ибо я тебя скомпрометировал!!! – торжественно сказал он. – И не думай! Лучше готовься к свадьбе, мужчины нашего рода не отказываются от своего слова и не отказываются от выбранных женщин! Даже моя смерть не избавит тебя от меня!
Против воли бессознательно поправив штанишки, и, убедившись, что они на месте, и заправив лихорадочно курточку, я чуть его не убила. Он только стонал. Он уже начал тихо умирать. Я бы, наверное, запорола его насмерть, если б не увидела скачущих моих телохранителей. За ними была загримированная Мари.
Странно, но этот насильник при виде их подозрительно оживился, даже стал тихо мычать - на помощь. Я увидела, как в глазах его блеснуло откровенное злорадство, радость и торжество. Он чего-то ждал от них. Точно этот хмырь был тут принц, ей Богу, смешно даже, он, кажется, думал, что люди будут защищать обидчика!
Увидев запоротый и жалкий кусок мяса, Мари, никогда не видевшая, чтоб я была так жестока, прямо с ходу в отчаянье закричала, выпадая из своей роли молодого юноши:
- Что он с тобой сделал, Лу!?!
- Н-н-ничего! – быстро ответила я, против воли запахивая курточку и не заметив этого.
Но они уже увидели следы свежих слез на щеках.
- Я же говорила, что она еще не оправилась после ранения и ее нельзя было посылать одну без телохранителей!!! – в ярости, сама чуть не плача, выкрикнула она.
- Но он н-ничего мне не сделал! – твердо сказала я дрожащими губами. – Н-ничего!
Я украдкой вытерла локтем слезы со щек.
- Это с-слезы с-смеха, - твердо сказала я.
- Нам надо ехать быстрей, моя маленькая сестренка, мы нашли корабль, но он уходит с минуты на минуту! – сказала Мари, ласково вытерев платком мои слезы.
- Он-н даже не успел порвать м-мне штанишки!
Насильник ошарашено слушал этот разговор.
- П-просто я не думала, что он на меня нападет, он был вначале т-такой вежливый...
Насильник, похоже, ждал, что его узнают и будут спасать.
- Кастрируйте воришку! - скомандовала Мари, равнодушно скользнув по нему взглядом, холодно махнув рукой телохранителям. – И быстрей! Надо ехать!
Откуда только силы берутся у людей. Уже явно труп вдруг ринулся прямо в болото, видимо, зная там тропку, а может, и не зная.
Никто и очухаться не сумел, как он уже прорвался через первую трясину чудом и скрылся в кустах. Быстро же он дернул, проваливаясь и чудом выбираясь!
Мари выстрелила навскидку, но его уже не было совсем видно.
- Привези мне то, чем он оскорбил Лу! – тихо приказал индейцу китаец.
- Зачем!?! – в шоке отшатнулась я, представив отрезанные руки и губы.
- Я заспиртую в баночке и буду показывать гостям! – нехорошо ухмыльнулся китаец. – И больше никому из знати не придет в голову сделать нечто плохое Лу!


Глава 33.


Когда индеец не догнал нас и через тридцать минут, нам пришлось стрельнуть пару раз условленным стуком, чтоб он ехал быстрей. Я ему оставила прекрасного своего коня. Я имею в виду подаренного.
Мама издалека заметила следы моих слез и красные глаза, и мою подавленность, хотя я их тщательно вытерла.
- Что такое? – вскрикнула она.
- Опять изнасиловали! – удрученно сказала Мари.
- Да что такое! – запричитала мама.
Я гордо вскинулась.
- Н-н-ничего подобного! – запротестовала и оскорбилась я, я все еще почему-то заикалась. – Он-н ничего не сумел мне сделать!
И внезапно даже для себя безутешно разрыдалась.
- Он был такой красивый и л-ласковый, говорил хорошие слова, я подумала... - заревела я, - я подумала, что он киллер... а он потом раз... раз... и накинулся!
Отец кусал губы.
- Так, девочки! – наконец сказал он мрачно. – Отныне ваша служба закончилась! Никаких мужчин в одиночестве! Всегда берите с собой маму и китайца!
Представив себе такое сопровождение на встречи, я перестала плакать и против воли улыбнулась.
- Ну вот и хорошо, доча! – обняла меня мама.
Я снова захлюпала.
– Думай о том хорошем, что впереди, и все уладится! – шепнула мне мама.
- Правильно, нас же хотят убить и впереди эти заговорщики, - шмыгнула носом я, окончательно приходя в себя. – Еще предстоит живыми доехать в Англию... Живыми найти гнездо мятежа... Живыми залезть в гнездо мятежа... В одиночку ликвидировать тех, кого не может ликвидировать министерство... Выяснить, кто там такой сильный, что может посылать против нас армии... И не получить высшую награду Родины на шею за это в спасибо... И живыми же остаться от всеобщего желания задушить нас...
- Думай, что говоришь, Лу!
- Я имела в виду в объятиях, мама! – я снова почему-то захнюпала, как-то разом намочив слезами себя и слова, точно они разлезлись от мокроты изнутри вдруг. – Он говорил... он говорил... что извинялся, что не может не наброситься, так ему надо... а вместо того... а вместо того, чтоб убивать... стал делать мне плохо! – с болью сказала я, против воли схватившись за грудь. – Он не самурай, он не предупреждал о бое, он обманщик! – я всхлипнула.
Когда мы приехали в порт, все посмотрели на меня. Хотя я была сейчас никакая и заплаканная. Все равно обидно за порванную курточку. Они всегда смотрели на меня, когда лезли головой в петлю. Дурное свойство, но когда я отказывалась что-то делать, то туда никто не лез, как бы красиво это не выглядело. Ибо, если я отказывалась идти, то тех, кто пошел, ждала почетная в индейском смысле, то есть зверская, смерть. Все давно усвоили, если я туда не лезу, то и лезть туда не стоит, будто я дедушка, которого кормили рыбой.
Я еще раз пару раз шмыгнула носом.
И внимательно и очень долго посмотрела на море.
- К середине ночи на море опустится туман, - неохотно сказала я. – Честные граждане никуда не поплывут. А вон тот гад... на который сейчас грузят грязную контрабанду, как я вижу отсюда... прикрывая ее фиговым листочком якобы разрешенного товара, ящик с которым стоит первый и раскрытый... и который ящик я вижу уже седьмой раз – вон он то и не честный гражданин. Сука с жопой на шее!
- Перестань ругаться! – скомандовала мама.
- Это его кличка! – обиделась я. – Правда он обижается на свое имя... - я недоуменно нахмурилась, чеша голову. – Орлиный Глаз говорил... Ребята они толковые, привыкли плавать тогда, когда хорошие люди... в общем гм... не любят они встречаться ни с нашими, ни с теми... Я еще не видела такого умельца плавать в тумане... Говорят, он просто чувствует, где находится корабль и как... Уключины весел у них обмотаны тряпками, все смазано, он специально заказывал у нас бесшумный корабль... Это мне сказал по секрету наш директор нашей голландской верфи, когда я нажала на него... Ножом на сонную артерию... Деньги он записал, но за что - сказать стеснялся... В общем, я много болтаю... Нам придется их убить после, вот что я хотела сказать кратко...
Но отец уже понял и тихо скользнул к кораблю. Я увидела, что он о чем-то начал речь с капитаном.
- Вам бы хорошо одеться мужчинами, - сказала я Мари и маме... Плыть в юбке по морю опасная вещь...
Впрочем, я могла не говорить – обе они были мужчинами что надо. Для полной иллюзии у мамы и Мари даже в брюках имелся странный выступ.
Я холодно приладила на спину два меча, что были на ярмарке в суме китайца.
- Для узких помещений лучше холодное оружие, - сказала я, рассовывая и приматывая ножи в укромные места. Мари, тем временем, делала из меня мужчину. В ночи вряд ли кто увидит тонкий грим...
Вернувшийся и молчащий до сих пор индеец, молча проверял, как входит и выходит оружие. Проверялась заряженность пистолей.
- Все в порядке! – вернулся повеселевший отец.
- Что ты им сказал!? – вздрогнула я, увидев лица пиратов.
- Я сказал, что если они нападут на нас, нам придется их убить! – легкомысленно ответил отец. – Давайте коней...
В общем, на корабль мы погрузились в мрачном настроении.
- Так ты поймал мальчика или нет? – спросила я угрюмо у индейца. Лишь для того, чтоб развеяться. – Ты обещал, что принесешь отрезанные руки и еще...
Матрос в углу вздрогнул.
- Его конь хорош... - уклонился от разговора индеец. – Но он, наверное, слишком знаменит...
- Он сказал, когда молил прекратить, что он стоит тридцать тысяч... - шмыгнула я. – Хороший экземпляр...
- У него будут отличные дети, - согласился индеец.
Я на мгновение вздрогнула и прижала руки к животу. Индеец, к сожалению, это заметил и помрачнел. Со своей удивительной тогдашней наивностью я никак не могла решить, будут ли дети у меня, если не сняли штанишек, а только целовали и мяли как куклу. У меня было подозрение, что так делают и супруги, ибо я что-то видела похожее у папы и мамы. Он так ее целовал. Но подозрение было неопределенное, и я мучилась неопределенностью.
Индеец был вообще почему-то мрачный и ничего не говорил, поймал ли мальчика или нет.
А может, они просто не показывали мне своих достижений. Пока не засунут руки в баночку. Меня интересовало, как они это сделают.
В своем ужасном и задумчивом настроении я сидела на палубе, ничего не замечая и автоматически метая тяжелый боевой нож в дверь капитана по самую ручку... Тут же наклоняясь и не замечая, вынимая его... Я слишком была поглощена мыслями и не слишком то обращала внимание, что делаю... просто заняла руки...
Идущий с вещами в руках матрос постоял, нервно наблюдая. Нож прошивал дверь насквозь.
Я посмотрела на дверь, и выругалась – рука сама против воли вырубила на двери гордый профиль запоротого.
- Вооргот! – сказал матрос.
Я со злости грязно плюнула на облик и ударом ноги выломала из двери уже вырезанный в ней профиль.
– Что вы с ним сделали!?! – истерически воскликнул собеседник.
- Не знаю такого, - буркнула я, с сомнением долго поглядев на перстень.
Матрос выронил из рук даже то, что держал. И еда на подносе разлетелась по палубе.
Брезгливо встав и скривившись, я пошла в каюту.
- Да говорю я, они завалили Вооргота! – услышала я вслед истерический голос из каюты. – Ты сам говорил, что конь вроде его, да мальчонки разговор, да я сам слышал, как говорили, что из-за девчонки его надо было вообще...
- Да, девки оно такое... - протянул кто-то разочаровано и тяжко вздохнул. – Что тут можно сделать... Говорил я ему, не порть девок, они сами на него вешались... Красавец, черт возьми! Наверное, родственники... Мрачные, закутанные, лица прячут, будто палачи... А от троих тех, что с мальчонкой, смертью пахнет, аж ужас берет... А мальчишка просто жуть, ничего такого, а кровь в жилах останавливается и сердце вздрагивает... Да, с девками чужими не связывайся, говорил я Воорготу, говорил, и на тебя зверя нашли, кровью у него брюки забрызганы!
Он снова тяжело вздохнул.
Я стояла на палубе и слушала. Похоже, нападать на нас они не хотели. Или желание, когда они смотрели наружу через новый иллюминатор в виде мужской чудесной головки в толстой деревянной двери сантиметров в семь, у них охлаждалось. Ведь через него залетали холодные брызги.
А может, нахальная демонстрация Мари, которая выпила вина и устроила стрельбу в кубрике из сваленного их оружия в углу, как отец ее не удерживал и не уговаривал, расписавшись на стене полной росписью с виньетками, причем потом уже перезаряжая несколько пистолетов, чтоб не раскалялись и снова стреляя, стреляя, стреляя почти без перерыва... Пуля к пуле на стене. После того, как она закончила, стрелять из их пистолетов, хоть они выглядели нормально, было невозможно – они бы взрывались в руках... Там кремень сбился, там еще фиговинка – Мари в оружии дока, ей рукой повернуть, чтоб вывести из строя, что под кустиком присесть... Мари была расстроена случившимся со мной и винила всех и себя, что не доглядела, да еще и упустила мерзавца, и ей хотелось кого-то пострелять... И ее еле удержали два моих телохранителя, повисшие на руках...
- Потом постреляешь, когда будем на берегу... - шепнул индеец.
Нельзя сказать, чтоб наше поведение хозяевам понравилось.
Да только все мы стояли на палубе, да так, что мимо нас из кубрика особо и не выберешься, чуть что – они будут как в мышеловке... Почти все позиции у парусов контролировались нами... Сколько там через тот пролив плыть... Мрачный вид телохранителей и меня, которые почти все время находились сверху, действовал им на нервы.
За это время я успела проникнуть туда, где мне не положено быть, сделать в их пороховом погребе незапланированный ход и вставить в него совсем незапланированный фитиль.
Стоявшая рядом свеча гарантировала, что если ее запалить, то взрыв, возможно, произойдет где-то через час после того, как мы покинем гостеприимное судно, а бочонок с порохом, на треть засыпанный пулями, стоял возле капитанской рубки в спасательной лодке, прикрытые тряпьем. И гарантировал красивое зрелище от одной только пули, выпущенной мной в ту сторону.
Я сумела украсть и вернуть на место половину оружия у экипажа. Естественно, если б они с него стреляли, то это бы значило, что я совсем плохой человек. А я нет, я миротворец, я ненавижу оружие в руках у бандитов. Пунктик такой... Где вижу, там и ломаю его...
К нашему удивлению, они провели нас через пролив... Много раз мы проплывали в тумане фактически мимо чужих кораблей, даже слышали разговоры на них, но Бог миловал. И я, и индеец, и Мари тихо предупреждали капитана заранее, что там корабль, что очень помогало...
И это немного примирило капитана с нашим присутствием на борту...
Очень скоро ситуация изменилась. У берегов Англии оказалось очень много кораблей. Слишком много.
Подозвав капитана, я быстро рисовала ему расположение кораблей, а индеец и китаец меня корректировали.
И под этими данными капитан тихо отдавал команды и проводил судно между.
- Да что это такое творится?! – одними губами шокировано сказал он, когда мы прошли почти вплотную через скопление из двадцати кораблей по направлению к Англии.
Рисовать становилось все сложнее, но пришедшая Мари принесла тяжелые кусочки металла и стала осторожно их раскладывать на карте.
Индеец, я, и китаец тихо двумя руками двигали их, полузакрыв глаза и прислушиваясь к малейшим звукам. Мари нас прикрывала со спины.
Несколько раз капитан мешкал, потому что совсем не мог сообразить, как нам вырваться. И тогда я шепотом отдавала ему приказы, быстро объяснив, что сделать и как. Ему ничего не осталось сделать, как повиноваться и отдать себя на волю удачи, но, слава Богу, обошлось. А один раз, когда нас почти заметили, и когда почти невозможно было увернуть от корабля, я заговорила слышанным с другого корабля командирским голосом, но очень тихо.
- Джейсон, это вы? – спросили с корабля, вдруг словно вырисовавшегося из тумана.
- Да мать твою! – тихо ответила я.
Когда мы скрылись в тумане и ночи снова, капитан вытер холодный пот. И только покачал головой. Мы прошли фактически всю флотилию вслепую, почти борт к борту, что было невозможно, и не попались. А ведь шли отовсюду окруженные кораблями, скрип, шорох, звуки слышались со всех сторон.
Ужас. Мы шли как сквозь строй врагов с заряженными поднятыми ружьями в ночи. Словно они были с завязанными глазами, но готовы мгновенно стрелять. Мари приказала зарядить все пушки и запретила стрелять из них, сама становясь периодически к пушкам в зависимости от какого корабля с какой стороны мы проходили.
Но настоящий ужас начался, когда мы прошли через сто кораблей... И у меня не было сомнения, что это лишь часть большой сети. Прибрежные воды, сейчас, особенно в тумане, были набиты вражескими кораблями. Это была фантасмагория. Отовсюду я слышала корабли. Это была живая цепь. Я слышала их сотни. Мы проскользнули несколько раз почти борт к борту и только чудом и моим длинным языком, моими длинными ушами да безумной удачей никто не обратил на нас внимания. Ибо они не могли даже представить, что корабль, чиркнувший бортами по двум кораблям сразу в самой гуще, и есть тот, что ожидается.
Правда, я в это время вела в рубке тихий матросский разговор, слышимый на обоих кораблях сразу, но меня не было видно. Видимо, знакомый голос, который я передавала, успокоил их на то мгновение, когда мы прошли. Но руки у Мари, стоявшей у пушки с зажженым факелом, дрожали.
- Проклятье! – тихо выругалась я, когда сеть кораблей была оставлена в ста метрах позади. – Я надеюсь, у берега они не стоят борт к борту! Или может, ты все время невольно поворачиваешь, и мы все время поворачиваем и идем сквозь те же корабли? – вытирая холодный пот, спросила я капитана. – Кружась на месте?
- Ничего подобного... - тихо сказал капитан. – Мы шли по компасу... Я просто чувствую все повороты и движения корабля и всегда знаю направление... (Я промолчала, что и я, и индеец тоже). Меня даже так проверяли – завязывали глаза и крутили, водили во все стороны, а потом все равно я точно говорил направление... Я могу с абсолютной точностью нарисовать ваши маневры, как наш портной кроит с одного взгляда без разметки, лишь раз посмотрев на клиента и его материал, и всегда абсолютно точно... Мы двигались в направлении Англии...
- Тише вы! – прошипел подошедший отец. – Еще не все кончено...
- Впереди опять корабли... - одними губами сказала я.
Капитан грязно выругался.
Я расставила фишки.
Наступал рассвет, хотя туман еще был очень силен.
Я подвигала фишки.
Посмотрела. Долго посмотрела. Ушки на макушке.
Мимо них ход был лишь в западню.
Капитан тоже смотрел, приноравливаясь, как пройти.
Никак.
Я лениво смешала фишки рукой, сметя их к черту.
- Может пуганем напоследок?! – я выпрямилась. – Их всего семь.
Мои все распрямлялись с давно ожиданой ленивой готовностью, разминая руки и тело. Они ждали приказаний.
Мари, примериваясь, разворачивала пушку, прислушиваясь.
Команда корабля побледнела.
Корабли блокировали порт, но мы вышли неудачно, по обеим сторонам были буруны, рифы, скалы и форт на утесе. Открытый ход лишь в залив, из которого ход закрыт. Очевидно, ночью в тумане их корабли снесло.
- А обойти нельзя?
- Тут берег... - лениво сказала я. И взяв бумагу, ловко мгновенно набросала угольком рисунок... Тут и тут дворы, тут таверна, с обеих сторон жилые поселения вот так... Тут, скорей всего залив... Тут и тут буруны и камни, шумят... Здесь, здесь и здесь...
- Я знаю это место... - вдруг сказал капитан. – Это порт Нанси...
Он побледнел. Он шел с контрабандой. А это не только корабли с вином, но и галеры с каторжниками. А чаще и виселица.
- Что делать, что делать? – забормотал он отчаянно.
- Зайти в порт и высадить нас прямо в порту! – нахально откинулась на бортик я. – Войдем тихо, неслышно, никто и не поймет, что мы вошли не раньше... А без нас и контрабанды, что они сделают кораблю и вам?
Они ошалели от такой наглости.
Несколько минут они смотрели на меня в шоке.
Высадится в самом сердце таможни и уехать на конях открыто, когда никто и не поймет, что сюда вообще приехали. Ведь пройти мимо стражи без шума было невозможно для человека. Да и никто не ждал в тумане.
Индеец выставлял фишки на рисунке.
Капитан, нырнув в одну единственную щель между кораблями, благополучно вошел в залив.
- Ты сумеешь провести по звуку, точно указывая буруны? – нервно склонился ко мне капитан. – Это очень сложный подход, тут нужен лоцман.
Я посмотрела на него.
- Придется... - лениво пожала я плечами. Я буду отмахивать руками, а вы делать.
Мы скользнули между рифами, причем я всматривалась и вслушивалась, давая отмашку. Слава Богу, капитан бывал тут не раз и с моей помощью мог вести корабль вслепую.
Мари нервно расхаживала возле пушек, готовая стрелять в любую минуту. Впрочем, до берега было рукой подать.
Мы были уже в порту – начинался рассвет, уходил туман, рассасывались тени.
Мы ткнулись в дощатый настил причала почти беззвучно. Ни звука. Тюфяки с тряпками. Я мгновенно и беззвучно перескочила на берег, словив канат и четко и ловко закрепив его. В одиночку жестко притянув корабль, отчего глаза у команды странно раскрылись. Но мне сейчас было не до маскировки.
- Вы поможете нам увести на одиночных конях контрабанду, и будем считать, что мы в расчете... - тихо наклонился ко мне капитан.
Я поморщилась.
Он принял это за согласие и сам был виноват.
Впрочем, подумав, я решила, что прикрытие контрабандиста, если за нами наблюдают, не самое худшее.
Тишина стояла мертвая... Все словно воды в рот понабирали – чуяли опасность...
Даже на полу корабля были положены старые ковры, так что люди ходили с грузом как мертвецы, даже страшно. Быстро носили ящики, а мы осторожно вывели лошадей с завязанными мордами из глухого трюма, начисто оббитого соломой и тряпками, так что наружу ни звука не доносилось.
Копыта у коней были, естественно, обмотаны.
Все работали молча, быстро, сразу грузили тюки на коней и тут же уводили с причала, на корабле оказалась контрабандой роскошная пролетка, в нее погрузили ящики и бочонки, а потом корабль отчалил от причала.
И тут в гавань, неся клочки тумана, вошли корабли.
Пролетка дернулась и тихонько отъехала от причала.
И завернула за поворот. Дружный выдох вырвался их глоток могучих матросов, которые, кажись, затаили дыхание, когда увидели корабли.
Они вошли слишком поздно – корабль стал обычным кораблем. Утром матросы не смогут вспомнить, когда они приплыли, ибо напьются, а ничего запрещенного – нет. Утром солдаты тоже не смогут вспомнить, когда мы приплыли, ибо мы мирно стояли в порту. Еще один корабль, и все.
Пассажиров – тоже нет.
А на нет и вопроса нет.
Мы молча и осторожно провели лошадей с завязанными тряпками копытами мимо уснувшего постового на выезде из города. Было видно, что бедняга всю ночь бодрствовал, не закрывал глаз.
Впрочем, от него пахло вином – ночью было холодно.
Ну, он и согрелся.
Потом согрелись мы, ударив по коням.
Через какое-то время мы распрощались с нашими попутчиками.
Нельзя сказать, чтоб эти прощания были особо теплыми. Когда в друг друга тайно нацелено оружие и все держат других на прицеле пистолетов, точнее мы держали их под плащами, ибо у них пистолеты куда-то исчезли, становится жарко или холодно, но не тепло.
- Е-если мы исчезнем с вещами, - заикаясь, сказал капитан, поехавший с нами, - наши товарищи все расскажут солдатам... Е-если я не вернусь...
Я скривила губы.
- Оставь их живыми... - махнула я рукой отцу, залазя на тощего дьявола, который ревниво храпел.
- Они сейчас будут стрелять... - возразила мама.
- Из пальцев... - оборвала я. И обернулась с коня к капитану. – Дурак, как только вернешься на корабль, сразу иди в пороховой погреб и потуши свечку, которая там горит, обмотанная фитилем на половине... Там новый вход в погреб прорезан со стороны наших кают, и там же незаметно лежит свечка... Дарю тебе жизнь.
Они побледнели.
- И твоему кораблю...
Они стали желтоватые...
Я проследила, как удаляются отец и мама, а остались только закутанные китайцы, приглядывающие с полдороги за мной, как мрачные сфинксы, и Мари, с лениво лежащим ружьем на крупе коня вдали.
Я ждала, пока отец не скроется, хладнокровно прикрывая их наш отход, чтоб, если у кого я и упустила оружие, то они не выстрелили в спину.
- Адье!
Они молчали.
- Ой, совсем вылетело из головы... - я кинула им мешочек с деньгами. Только вот беда, он лопнул в руках капитана, совершенно случайно, конечно, и конечно, золотые монеты раскатились по всей дороге, и они кинулись собирать их, ругаясь.
Я усмехнулась и невольно поправила косу, которая выскочила из-под плаща, когда я вскакивала на коня. И уловила на себе потрясенный взгляд капитана, который, очевидно, сложил дважды два, все признаки подозрительной юности, мои заплаканные красные глаза при появлении на корабле, мою мрачность и хмурость, и еще черт знает что. Он заметил косу.
- Стой, я хочу поговорить с твоими родителями! – рявкнул он, схватившись за мою одежду, не обращая внимания на легший словно из никуда ему на солнечную артерию нож. – Я граф де Монсоро!
- Ну и что? – я широко раскрыла глаза.
- Я хороший парень!
- С дороги!
- Я предлагаю тебе руку и сердце! – упрямо сказал он. – Выходи за меня, мы будем счастливы вместе. Мне наплевать на то, что с тобой сделал Вооргот, я возьму тебя любую, даже с дитем.
Против воли моя рука дернулась к животу, и я снова отдернула ее прочь. Ужасно рассердившись.
- Он ничего мне не сделал! – нервно сказала я. Но предательская рука запахнула курточку и я чуть не взбесилась.
- С дитем! – упрямо сказал он, не выпуская меня из рук. – Позови своих родителей, ты еще ребенок, чтоб правильно понимать и делать выводы!
Я беззлобно освобождалась. Понимая, что убивать его сейчас было бы невоспитанно.
– Мы будем плавать по миру! – не унимался он.
- Мы будем далеко от друг друга! – пыталась оттолкнуть его я, пока это безобразие не заметили мои родители.
Но поздно.
На взмыленной лошади подскакал взбешенный индеец.
- Оставь ее на минуту одну, и она опять подцепила мужчину! Тебе же сказали не оставаться с ними отныне без телохранителя. Доигралась же уже, что они набрасываются, тебе что мало!? – безжалостно сказал он.
- Я не виновата! – отчаянно крикнула я.
- Я хочу на ней честно жениться! Я граф! – добавил капитан.
- Сначала принц, а потом еще и это! – в сердцах сказал индеец. – Ей, между прочим, еще шестнадцати нет!
- Я буду говорить только с ее родителями! – уперся капитан, ухватившись обеими руками за сбрую и мой плащ, и упираясь обеими ногами в землю, упрямо готовый стоять насмерть, как бы меня не тащили. Несмотря ни на нож, ни на индейца с пистолетом, ни на что. Схватился за меня, хоть плачь! Что с ним делай!?
- Ты будешь за него выходить замуж или нет, принцесса!?! – рявкнула подлетевшая Мари, поняв, о чем речь. - Мы опаздываем!
Капитан еще отчаяннее уцепился в плащ и коня.
- Успокойтесь, он хочет своровать золото из моей сумки на поясе, - сказала бессовестно я, - иначе зачем он дотрагивался якобы случайно до нее рукой?
Капитан мигом отпустил меня и отдернул руки от такого подозрения. Покраснев ужасно.
Я с ходу послала коня в галоп.
- Адью, капитан! – закричала я. – Я не могу вам ответить, потому что у меня нет дитя, и я поэтому не знаю, чего там отвечать!
Только почему у оставшейся неподвижной фигурки глаза были печальные, и смотрел он вслед, обвеваемый ветром, долго-долго?


Глава 34.


Мама ужасно разозлилась.
- Лу, я запрещаю тебе в одиночку быть с мужчинами! Ты уже взрослая, должна понять, что потому и придумали правила поведения для леди, что они себя так ведут.
- Папа тоже так себя вел!? – подозрительно спросила я. – Он рвет новые курточки?
- Конечно... - уверенно ответила Мари. – А как же мы родились!
- Мари!!! – рявкнула мама.
- Поэтому в браке девушку оставляют наедине с мужчиной, чтоб он мог напасть, - довольно сказала я, открыв еще одну тайну. – Они одни и дети вышли.
Мама злилась, но ничего не говорила, до самого нашего замка. На хороших конях, зная прямые дороги и пути, Англия не такая уж и длинная. Особенно если наших замков тут слишком много.
Впрочем, мы в этом были не виноваты.
Просто случилось так, что на нас охотились. И, естественной реакцией было понаделать себе укромных местечек от зверей. Некоторые из них были никому неизвестны. Совершенно дикие участки покупались через самых разных адвокатов; врезанные в скалы или подземные пещеры дома разрабатывались самими нами, строили наши специалисты из разных стран... То есть в абсолютно безлюдной и дикой глуши на самом деле можно было отлично отдохнуть, но никто не сказал бы, что в этой скале есть дырки, и это окна – они смотрели вверх, были естественными, снизу даже представить было невозможно, что внутри выдолблены отличные дома...
Мало кто представлял, что некоторые пещеры скрывают дома со всеми удобствами, источниками воды и тайными выходами, позволяющими не только выдержать долгое скрывание, но и уход оттуда, когда станет жарко... Я даже думала соединить наши замки подземной сетью туннелей, как в Тибете или Южной Америке, но, увы, даже нашего могущества не хватало для такой работы... Но разветвленные ходы подземных пещер вглубь земли, которые я находила со своими людьми зорким глазом, мы с моими телохранителями охотно исследовали... Пользуясь моей гибкостью, ловкостью, умением проникать куда надо. И потом, с помощью рабочих превращали в подземные замки и ходы, соединяющие некоторые пункты, если они туда вели... Некоторые колодцы в замках уходили глубоко в подземные пещеры... Увы, все было гораздо примитивнее, чем можно было представить, но в некоторых местностях подземные туннели действительно создавали сеть, по которой можно было двигаться сутками не выходя на поверхность... И многие прекрасные пещеры были превращены нами в роскошные, феерические замки, которым не было равных даже наверху, ибо тут могла посреди залы течь подземная река с бассейнами, искриться тысячи сталактитов и сталагмитов; здесь можно было открыто украшать комнаты драгоценными камнями, создавая целые стенки, камень к камню, накапливающие в себе случайный свет свечей и сиявшие безумным мягким светом даже под землей... Стены некоторых подземных замков были полностью инкрустированы прекраснейшими мозаиками из полудрагоценных и драгоценных камней, ибо со светом в пещерах было туго и мы делали все, чтобы словить и усилить любой лучик света... Сюда тайно привозились лучшие художники мира, или мозаики делались по их эскизам бесчисленными мастерами, а потом размещались здесь, вделывая доски в пещеры...
Во многих замках было уютно, экзотично, даже комфортно – мало того, изумительно прекрасно...
К тому же нам это ничего не стоило, ибо наши месторождения камней были громадные. А если б только наши африканские месторождения алмазов были выброшены на рынок целиком, то алмазы, скорей всего, бы полностью обесценились почти до полудрагоценных камней, а некоторые полудрагоценные камни - то и до кварца и стекла... Нам не хотелось терять источник дохода... В древней Америке было подобное с золотом...
Наши грамотные геологи бродили повсюду, составляя нам карты. Хотя драгоценности в нашей собственной системе оплаты расходились широко, поглощая избыток накоплений "заслуг" крупных внутренних бизнесменов, разворачивавшихся широко и не знающих, куда тратить "заслуги" и деньги... Впрочем, даже среди бывших крестьян начинался картинный бум, и поместья обставлялись, в подражание нашим, предметами настоящего искусства...
Так что, как это ни парадоксально, с жиру мы не бесились. Драгоценные камни не могли спасти другие жизни или сделать кого-то богаче; и, наоборот, наши подземные замки дали работу, жизнь, благосостояние, мастерство и занятость многим тысячам людей, которым не нашлось места для применения способностей в обычном мире... Это трудно понять, не понимая суть экономики, которая основывается на взаимном обмене труда людей. Но их труд и безумное мастерство не были бы востребованы в окружающем мире без нас – никакая страна не смогла бы купить столько предметов искусства, никому не было бы нужно столько драгоценных камней, никакая знать бы не оплатила того, что мы достигли взаимным трудом друг друга – и так тысячи безумных украшений лежали в наших лавках в столицах мира. Труд тысяч художников по алмазам, гениев света и бриллиантовых панно вообще был бы невозможен без нас. Но взаимный труд друг друга, не зависящий от денег того, кому ты делаешь, но оцениваемый, дал изумительные накопления и достижения... Но только, к сожалению, моей волей, находчивостью, оборотистостью, торговитостью, деловитостью и даже жесткостью... К тому же мы создавали тысячи университетов и школ по всему миру, давая ученым людям возможность жить занятиями наукой, а не только паханием земли или заработком денег, то есть создавая возможность для них жить умом... Взаимный труд давал жизнь тысячам людей, на которых не хватило места крестьянина, то есть в системе элементарного обеспечения тех потребностей тела, без которых нельзя выжить... И эти новые струи жизни и мастерства, наоборот, способствовали всеобщему богатству... Чем богаче самый обычный, самый простой человек и житель, тем больше расцветают ремесла и тем все становятся богаче, нагнетая спираль ремесел. В противном случае многие люди не только были бы без работы, нищими, но и голодными, ибо крестьян и простых ремесленников в Англии достаточно... Создавая круг взаимных обязательств и накоплений внутренних богатств общин, мы давали возможность появления совершенно новых искусств и разворачиванию гения, который делает картины или скульптуры или мозаики, а не просто выращивает пшеницу... Ибо крестьянин мозаику не купит. Недаром расцвет искусства обычно связан с чудовищно богатыми республиками, как это не мерзко – Флоренция, Венеция, Голландия, Греция... Впрочем, это верно только для материальных проявлений, ибо Индия, Япония, Китай или Тибет дали взамен именно нематериальную культуру философии, духовного роста, поэзии и расцвета великих искусств души, как икебана, которые не купишь за деньги...
Остановились мы в одном из наших уютных подземных дворцов. В котором стены просторных комнат были полностью украшены драгоценными камнями, с купальнями в теплых источниках, туннелями на поверхность, ведущими в одно из наших поместий под Лондоном. И удивительно уютным и удобным, ибо мама часто тут отдыхала с Мари, когда нас не было, и это было одно из первых требований к такого рода помещениям, особенно подземным...
Свет в таких подземных дворцах только искусственный, потому там особые требования. Мы отделываем их полностью хорошо ограненными концентрирующими свет камнями. Все стены, потолки, даже полы до миллиметра, камешек к камешку, чтоб они накапливали свет. Независимо от того, как наверху ценят эти стекляшки – драгоценными или не очень. Здесь у нас ценится умение сиять лишь от одной свечи в центре, когда комната словно вспыхивает бесконечностью огней... Когда стенки полностью пылают огнем... Либо наливается бездонным теплым ласковым рассеянным светом... В зависимости от задумки специального светового гения ювелира... Выложенные драгоценностями, они не были темными и мрачными, а Сияющими... И радостными. Гении делали... Таких у нас несколько... Больше таких специалистов в мире нет, ну а этот, что делал дворец, неповторимый и божественный Мастер в своей области... Впрочем, получает он от нас и еще нескольких людей столько, что ему больше ничего и не надо, только бы творить, ибо куда девать деньги он не знает... И больше ни у кого нет ни столько камней, ни подземных дворцов, чтоб он мог применить свой удивительный талант. Некоторые стены словно раскрываются в бесконечность, некоторые ласково вплетают в душу дивные живые извивающиеся узоры, постоянно меняющиеся, если ты чуть сдвинешь голову, некоторые потрясают безумно прекрасными обликами, словно рождающимися из света, сотканными из лучей и пламени... Делал гений... Но, увы, массы о нем вряд ли узнают... Огранить, подобрать, разместить камни – я даже представить не могу, как ему удается словно ткать из лучей эти облики и узоры... Он, кажется, сам не знает... С самого детства мальчик жил в окружении камней и складывал из них картины...
Я ходила, лаская пальцами родные стены... Всего одна свеча зажигала комнату огнем, похожим на дневной...
Мы не ценим стекляшки, а ценим искусство и красоту. В так отделанных подземных дворцах даже теплей душевно жить, чем наверху – они не давят душу, а их красота смягчает отсутствие солнца своей безумной пламенной жизнью...
Обычно темнота подавляет душу и жизнедеятельность, но, по странному стечению каких-то неведомых причин, такие живые дворцы с живым светом камней лишь животворят душу и жизнедеятельность. Наоборот – зажжешь живой огонь, ибо тут есть камин и вытяжка дыма в продуваемые пещеры с просто чудовищной тягой, и душа просто радуется в миллионах лучах пламени, точно все в ласковом, веселом огне, ты сама в огне, все пылает, переливается миллионами языков... Даже простая свеча уже радует душу, а почему – один бог знает!
Попав в подземный замок, куда даже японский наемный убийца не смог бы забраться, даже полк солдат не смог бы сюда выстрелить, даже армия не взяла бы этот замок – я отдыхала душой. Сначала часами размокала в безопасности в теплом, светящемся источнике, который так приятно расслаблял усталое израненное тело...
А купальни переливались всеми цветами радуги, причем вода освещалась изнутри... Изумительно теплая... И, говорят, лечебная... Я могла часами нежиться тут или в других подобных местах после задания, отмокая душой, ранами и усталым телом...
А потом топала мокрыми ногами босыми ногами по пластинкам изумрудной дорожки с распущенными волосами под ворчание мамы, что всегда требует вытереть ноги. Так хорошо хоть на мгновение не думать об убийцах и убийствах в родном тепле... Наверное, мама и Мари поэтому так любят эти дворцы, здесь чувствуешь себя семьей, отдыхаешь душой... Даже когда расслабленная тащишься в свою комнату...
Вернее это я подумала, что потащилась. А сама уснула прямо в воде в купальне. Благо спать в воде любого убийцу клана приучают с детства, еще до того, как младенец ходить начинает. Я видела слишком много специально обученных детей, спокойно спящих в открытом море даже во время шторма, чтобы вообще тревожится за это. Ты просто выныриваешь во сне, когда тебе надо вдохнуть, не просыпаясь. А если волна, затаишь дыхание, а потом опять выдыхаешь так же после, даже не замечая. Но нужны специалисты, которые знают, как воспитывать...
Отец все равно вытащил меня из воды, Мари растерла, завернула в полотенце...
Я даже не стала просыпаться, так устала, а родители не стали будить и трогать.
- Пусть поспит, - услышала я тихий голос отца, боящегося разбудить меня. – Может молодость победит, и она проснется забыв. А то она не могла уснуть, что-то выкрикивала, кричала и даже плакала во сне всю ночь...
- Травма психики... - тихо сказала Мари, - наверное, он был ей симпатичен, и она была слишком открытой с ним... Она всегда словно открывается сердцем к симпатичным людям, будто одно сердце прямо глядит в глаза...
Дальше я не слушала, а полностью уснула.

Говорят, что я провалялась пять дней, не знаю, психические потрясения залечиваются тяжело, как сказала Мари.
Я спала. Пользуясь тем, что сюда проникнуть даже армия не могла, а комната закрывалась намертво изнутри – каменная стена просто опускалась с потолка и блокировалась, я здорово отдыхала без зазрения совести. Телохранители шастали по Лондону без особых успехов. Что-то наклевывалось, а что?
Срочно требовалась некая леди, которая спала. Отец рвал и метал – я обычно просто чудом разрешала задания по случайным крошечным намекам, а он и привык. Сейчас голова болела и этим я заниматься решительно не желала.
Мало того, наше появление в Лондоне произвело непонятное впечатление на людей.
- Здоров, Пол! – сказал отец идущему навстречу лорду.
- П-п-при-в-вет...
- Ты чего Пол? – удивился отец.
- П-п-привет... - тот истерически и сумашедше глядел на него во все глаза.
- Тебе плохо Пол?
- П-п-привет...
- Ты куда Пол!? – пораженно заорал отец, видя, что тот развернулся и убежал.
- Привет! – сказала я всем своим, хихикая.
Понятно, что такая встреча произвела абсолютно гнетущее впечатление на таких тонких людей, как я.
Мы шли дальше по этой улице, по которой прогуливались аристократы, но дальнейшее поведение людей было какое-то не правильное.
Исполненные внутреннего мира и ненарушимого добродушного довольства лица встречных знакомых и незнакомых лордов при виде нас вдруг начинали изменяться, дергаться, вздрагивать, дрожать, широко раскрываться, креститься, отступать в ужасе, метаться ошалелыми выряченными глазами по сторонам, ничего не говоря и просто затравленно отступая, а два чинных и углубленных голландских дипломата дернули прочь так, сбрасывая на ходу неудобные предметы одежды, мешавшие шибко бегать, что аж засюрчало.
Кто-то кричал, кто-то упал мертвый, некоторые умоляли на коленях пощадить, не губить душу христианскую, два священника крестили нас, запрыгнув на трехметровые тумбы и подобрав рясы, но проявляя храбрость.
- Что-то непонятно как-то люди себя ведут... - задумчиво проговорила я. – Может мы неправильно оделись? Или лица у нас чем-то намазаны, а мы сами не видим? Или они нас похоронили, а мы тут расхаживаем?!
Мы еще прошли туда и обратно с тем же результатом, причем китаец был доволен сзади меня, говоря, что наконец-то я веду себя как нормальная китайская принцесса, перед которой все должны падать ниц и прятать лица, иначе отрубят голову. И даже сам предложил отрубать. Но некоторые прочно сидели на столбах и деревьях, что приводило меня в недоумение.
- Лу! Лу! – подскакал, махая шляпой вовсю, на коне Джекки издалека. – Как я рад, что вы приехали!!!
Он больно пнул меня ботинком с коня.
- Как я рад, что вы живы!!!! - еще сильнее завопил он изо всех сил в дикой радости, видя, что я отлетела в сторону. – А я то думал, что вы мертвые тут ходите!!! – восторженно ликовал он, подкидывая шляпу.
Лицо родителей исказила судорога.
Но принц стойко не пугался. Правда, слезши с коня, держался и ликовал он издалека и осторожно.
- Я плохо себя чувствовала... - осторожно сказала я.
- А королю Франции принесли в министерство аж сто шестьдесят твоих голов! – размахивал он шляпой, не слушая меня. – Ура! Как ты себя чувствуешь сейчас?!?
Я вдруг поняла, что он хотел сказать этим вопросом. И мне стало дурно.
Он вдруг зачем-то прекратил кричать и, почему-то уже тихо и заикаясь, спросил:
- А можно я тебе поцелую руку?
Он смутился просто отчаянно.
- Пожалуйста! – я протянула ему ее.
Но мама жестоко вырвала ее из рук принца.
- Кажется, вы забыли спросить разрешение! – жестко сказала она.
Принц с жалостью смотрел на пустые руки у самых губ.
- У меня! – сказала мама.
Принц выглядел растерянным.
- Успокойся, - сказала я маме. – Он прикоснулся ко мне серебряным перстнем, проверяя, не оборотень ли я...
Принц вообще смутился и потерялся, аж жуть.
- Но все же даже если бы мы были мертвыми, то достаточно было бы нас спросить, это не объясняет, чего они так разбегались... - тактично перевела разговор я.
- Ах, да! – спохватился принц. – Здесь же министерство и посольства, а сейчас обед... А до этого ходили какие-то глупые слухи о том, что якобы на вас напал корпус солдат и поэтому из десяти тысяч человек никто не ушел, а крик их был слышен даже в Амстердаме... А вам показалось мало, и потом вы уничтожили голландский флот, причем несчастных потерпевших крушение расстреливали картечью... Так они здесь все пьяные от ужаса ходили и покаянные цидули вашему папе писали о верности и любви, эх! – он вздохнул.
- Да-да, - сказала я, - дурацкие легенды...
- О Мари всякие слухи идут... Мол, она одна уничтожила вражеский флот... - он с интересом посмотрел на Мари. – Мари, правда, ты Берсерк?
- Конечно, конечно... - засуетилась я.
- Видела бы ты отчеты, - не обратил внимания на мою суету Джекки, здорово глядя на Мари. – Там описано как ты одна стреляла из пушек, в одиночку уничтожила флот, командовала, а Лу только переносили, как багаж, а потом еще и утопили, вернее вытащили в последний момент из воды...
Я смотрела на сестру большими влюбленными глазами с громадной гордостью и бессловесным благоговением перед старшей сестрой, даже на цыпочки вытянулась. Пылкое обожание маленькой младшей сестры перед моей любимой героиней, уходящей тайком на подвиги, пылало во взоре. Даже слезы восторга тайком стирала. На цыпочках тянулась и была горда. Так горда! Мне хотелось закричать: Смотрите! Моя сестра оборотень-вурдалак!! То есть Берсерк, конечно...
- Я так рада, что ты узнал это не от меня... - тихо склонилась я к принцу.
Я услышала, как от забора, мимо которого мы прошли, и который слышал разговор, побежал кто-то прочь.
- Какой ужас, они узнали одну из наших самых страшных тайн! – вскрикнула я и упала в обморок. – Быстрей догоните его, а то раскроется, что я просто служанка и привлекаю к себе внимание, тогда как за все отвечает Мари и тихо проделывает самые трудные дела...
За первым явно побежал второй. Догоняет! Услышал крик моей души.
Меня отпаивали валерьянкой и нашатырным спиртом какая-то барышня.
- Ах, я такая нервная! – вскрикнула жалобно я.
Надо мной суетились.
- Они всегда держали меня только как прикрытие... - жалко пискнула я принцу. – Такие добрые, они столько для меня сделали, несчастной сироты... - я заплакала.
И здорово отомстила графу. Отцу. Настроение было мерзким. И, тем более, что отец в Англии снова стал задирать свой графский нос, так что я его только и называла – граф. Как я ни сопротивлялась, я все равно потихоньку превращалась в экономку, что не добавляло мне настроения.
Мы в конец с ним рассорились и переговаривались только через Мари.
- Я не экономка, я лишь компаньонка, я вас обманывала... - ревела я.
Принц поспешно утешал меня и бережно утирал слезы платком.
- Ничего, ничего... - полуобнимал он меня, почему-то, наоборот, обрадовавшись и полностью переключив внимание на меня, уже не отрываясь от меня. – Я заберу тебя отсюда, такой ты мне больше нравишься, мне не нужна жена убийца...
Мари стояла над нами, кусая губы и щелкая челюстями. Особенно когда принц уже дважды отшатнулся от нее в ужасе, когда она случайно приблизилась. Будто у нее выросли клыки, и лицо изменилось. И он только разглядел трупные пятна на красивом лице.
Зато отец вел себя по-прежнему плохо. Он не признавал меня дочерью.
- А может я действительно подкидыш и ублюдок, бедная воспитанница и приживалка-экономка? – с тоской подумала я, глядя на графа. – И меня держали здесь из сострадания? И из могучего сострадания ко мне и любви к своему отцу граф наступил на горло собственным предрассудкам и скрывал свои добрые английские убеждения? Может, он всегда таким был – непоколебимым англичанином в основе, который убежден, что незаконнорожденные – люди второго сорта и не имеют права на уважение общества, и не могут даже быть в этом обществе? И он заранее готовил меня не к семье, а к роли экономки и бесплатной служанки? Может, лишь благородство души мешало ему отдать меня в детский приют и слегка глушило его твердые английские убеждения, которые и не менялись, а я всегда была человеком второго сорта?
Сердце болело.
Я отвернулась.
А может действительно - я ублюдок, никто, вечная служанка? Реветь хотелось ужасно.
И теперь, когда граф в отставке, мы ему и не нужны, пора указать каждому его место, как требует его английская суть... Он всегда таким был – накачивала я себя, - воспитание обычного доброго англичанина-вурдалака никуда не девается. Эти "добрые" люди на самом деле состоят из самых сатанинских предрассудков и даже не замечают этого, подавая грошик служанке или этому несчастному плебсу... Ах-ах, какой мезальянс! Ты представляешь, она вышла замуж за бывшего купца! За художника! А то, что эта дурочка за всю жизнь не сделала ничего своими руками, ничего полезного, глупа как пробка, пуста как проститутка, то это ничего не значит. Значение имеет только абсолютно не имеющее никакого реального значения происхождение от древнего местного бандита или шестерки, дворового, прихлебателя какого-нибудь самоуверенного авторитета, уверенного, что из-за его солдат ему дана власть. Король!
Я, оказывается, все время была воспитанницей и служанкой, а не дочерью! Просто прелестное открытие в конце жизни.
Настроение, сами понимаете, было каким. Когда тебя не признают дочерью, а совесть не позволяет выкинуть брата и отца за борт элементарным толчком, то на душе глухо, как в душном колодце.
И я, предполагается, должна была к этому привыкнуть. И с этим смириться.
Наверное, они меня с кем-то спутали, - лихорадочно думала я, фантазируя уже совсем по детски, а это пока еще не раскрылось. Разве кто мог всерьез подумать, что я смирюсь с ролью служанки и экономки? Где-то, наверное, есть такая же девочка, похожая на меня, которая смирится с ролью служанки. Недаром меня всё с кем-то путают... Неужели кто-то даже мог подумать, что я могу смириться и покорно служить аристократам по рождению, якобы добровольно быть человеком второго сорта? Возмутительное легкомыслие. Впрочем, я не считала аристократов людьми первого сорта и вовсе не хотела ими быть, просто возмутительное пожизненное положение и жесткая схема, в которую я якобы была помещена, как в установившуюся навсегда систему отношений, требовали от меня действия.
А может я глава заговора, призванного смыть этот позор с лица земли, но все забыла? – вдруг напряженно подумала я. – Недаром, мысли, как его организовать приходят и складываются так легко, мало ли я этих ханов сменила? Просто потеряла себе память, а они меня ждут там, что я его возглавлю, и в Англии не станет дураков?
- О чем думает Лу!? – напряженно спросила мама.
- О заговоре... - меланхолично ответил индеец.
Мама облегченно вздохнула.
- То ли возглавить его, то ли перенаправить... - сказал индеец. – Ей не нравится общество, в котором даже аристократ-отец родную сестру не может воспринимать иначе, как просто прислугу знати, если у нее нет его же титула... Она думает, как устранить аристократию от страны и людей, чтоб они остались только забавными шутами без особой резни и чудовищных потрясений...
Хорошо, что этого никто не слышал.
Мама побледнела.
- Если отец дурак, это не значит, что дочери должны быть такими же... - прошипела она. – Я так думаю, видите ли, он боится, что о нем подумают, и боится поставить аристократов в неловкое положение через их общение с тобой в его красивом доме... Попав домой, он стал святее, чем папа римский... Иначе почему он тебя прячет от аристократов, несмотря на твое дурацкое сходство! Я сто раз ему говорила – наплюй на сходство, признай открыто, пусть думают, что хотят, плевать на королеву! Он должен был давно тебя удочерить. Я ему всыплю!
Я ничего не поняла. Наверное, я стала дебилом.
- Но ты, Лу, все равно должна защищать свою Родину, - укоризненно сказала мама, - кто бы ни был дурак. Никаких заговоров!
- Прелестно... – весело сказала я. – Я люблю свою Родину, и когда мне докажут, где я родилась, я буду защищать ее до последней капли крови... ее врагов...
Мама только скрежетала зубами. Она укоризненно смотрела на меня, и яростно – на отца. Я поняла, что возможно, у них будет страстная ночь.
- Я люблю короля... - напевала я, а все шарахались от меня в сторону.
Некоторые, почему-то, закрывали глаза, а другие приседали в глубоком поклоне, но смотрели куда-то в сторону. Точно от стыда за меня.
- Вот видишь! – сказала мама с убеждением. – Им стыдно за тебя! Как ты себя ведешь! Чтоб лорды в ужасе закрывали глаза и не смотрели прямо на тебя!
- Их ужасает то, что ты появилась в сопровождении служанки! – убежденно сказала я.
- А зачем бы тогда они тебе кланялись?! – ехидно спросила мама. – Они просто в ужасе от того, как ты себя ведешь!
Я растерялась.
- Они прослышали, что ты хочешь примкнуть к восстанию! – мама торжественно показала на меня пальцем.
- У них хорошие осведомители... - я почесала голову. – Я только сегодня это подумала. Кстати, откуда они узнали, что тогда из пушек стреляла только Мари? Откуда те подробности, что знал Джекки!?
- Действительно, - сказала мама. – За нами шпионски шпионил шпион! Это безобразие!
Можно представить, в каком веселом настроении мы шли в наш родной дом дружным шагом под взглядами сотен людей.
Наш родной дом был рядом с министерством в самом дорогом районе.
Он был роскошным и незащищенным.
Вряд ли кто может представить, как мне хотелось туда идти.
Спрашивать принца, арестуют нас или нет, пошлют за нами армию или нет, все как-то стеснялись. Я спросила и получила ответ, что я тебя люблю, или в таком роде. От вопроса, пошлет ли его мама на нас тоже армию, принц только хихикал.
Это всех нервировало.
Все шли в самый богатый дом Лондона, как на эшафот. Индеец останавливался на каждом углу и, вздыхая, смотрел на витрины товаров. Идти ему туда хотелось не больше, чем на роскошную виселицу.
Но мы шли.
Ибо впереди гордо шел папа, рея, как стяг, в своем плаще. Он шел вперед, чтобы грудью закрыть нас (я так мечтала). Лицо у него было перекошено. Но шел.
И кто бы мог подумать, чем вызвано такое самоубийство?
Оказалось, что от графа потребовали проявиться в Лондоне с дочерьми. Наглядно, ощутимо. Чтобы все видели. Как хозяин, ничего не боясь и заявляя – я здесь. Здороваясь за руку. Это и было министерское задание. Закрыть грудью корону. Амбразуру с пушкой. А я то так надеялась, что мы в отставке. Оказалось – это ошибка. Министр оговорился. Он сейчас заикается, - объяснили нам, - и слова его нельзя принимать всерьез.
Сказали, что это последнее задание.
Но я и без этого знала, что это будет последняя глупость. Всего я в жизни видала, но жить в особняке в центре Лондона, по-моему, может только идиот... С садиком. А идиоты шли впереди.
Нервы у Мари тоже никуда не годились.
- Я люблю жить в Лондоне! – вызывающе сказала она.
Я передернула плечиками.
- Это правда, Лу!
Я косо посмотрела на нее.
- Тут хорошо! – строго сказала Мари.
Я усиленно закивала.
- Ты знаешь, когда моросит дождь, меня охватывает такое ощущение свежести, так хорошо на душе! – мечтательно сказала Мари.
Я торжественно и медленно согласилась.
- Когда я сижу дома, а дождь по стеклу, мне наоборот хорошо работается, хочется творить, размышлять и учиться... Это просто с детства... Когда-то в детстве мне тут было так хорошо с книжкой или сидеть и мечтать... Или читать привозимые вами буддийские и тибетские рукописи для учеников из "Золотых правил"... - у Мари зажглись глаза, и она встряхнула волосами. – Видимо это наслоилось, и я люблю грозу, сильные капли по стеклу, сильней, чем пустыню Сахары...
Я внимательно поглядела на сестру.
- Неужели у тебя то, что происходит часто и немного неприятно, не вызывает счастья детства? – спросила Мари.
- Нет, когда по стеклу бьют пули, я не становлюсь маленькой, - расстроено призналась ей я.
Я тяжело помолчала.
- Но ты не волнуйся, - сказала я. – Я обязательно что-нибудь плохое придумаю, чтоб вспомнилось детство.
Все облегченно засмеялись во все горло. В семье снова был мир.


Глава 35.


- Ты поедешь на бал!
Вот уже полчаса в нашем доме длился скандал. Прошло несколько дней, как мы жили открыто, на широкую ногу, закатывая такие вечера, что о них говорила вся страна. Голова моя работала, как лучшие часы, устраивая чудовищные по красоте приемы, хотя самой мне было появляться на них запрещено. Каждый вечер отличался изысканной индивидуальностью, своеобразной аурой, чарующей, пленительной красотой и оригинальностью... По крайней мере, на это меня хватало. Как и на то, чтоб следить, чтоб среди гостей не было убийц. Теперь мой ум должен был работать на развлекаловку! Не скажу, чтобы роль затейницы мне слишком нравилась.
- По моему, граф решил просто оттянуться за долгую сдержанность и пост за наш счет, - шепнул мне китаец, которого достало разносить вино. – Он лишь прикрывает превращение тебя в тамаду заданием министерства... Войдя во вкус, он закатывает роскошные обеды.
Но графу этого показалось мало. Как и того, что я должна была, по младшинству в семье, вынюхивать среди гостей. Оказалось, что задание министерства пошло еще дальше – мы должны были приехать на королевский рождественский бал! Куда в королевский замок будет приглашено свыше двух тысяч самых знатных людей!
Мне не было шестнадцати, меня туда никто не приглашал, туда могли пройти лишь самые знатные люди страны, близкие знакомцы короля, чьи титулы занимали целые пергаменты, а предки шли аж до обезьяны... Две тысячи человек, я их не контролирую, роту убийц прислать можно. Потому меня ни капли не волновало, что заговорщики там ходят по крышам. Я не самоубийца. Пусть танцуют. Ля-ля-ля.
И потому сообщение отца, что я тоже еду на бал, меня, мягко говоря, потрясло. В громадном зале, насквозь простреливаемом с ярусов, снять человека пулей – раз пукнуть. Я сама могу вогнать нож кому угодно в этой толчее пар и джентльменов, и ведь ты ничего не сделаешь, если кто в танце или так приблизится к тебе со спины.
- Ты поедешь на бал! – жестко сказал граф.
Я фыркнула.
- Говорят там сплошные распутники, – сказал граф маме. К тому же участились соблазнения, изнасилования и похищение молодых девушек, что легче всего на таких громадных балах маскарадах.
Я удивленно подняла брови.
- Я лучше пущу с Мари одну Лу, чем целый отряд бойцов охраны для Мари... – устало сказал он. – С Лу я буду абсолютно спокоен за дочь, раз королева требует представить ее ко двору!! – истерически вдруг выкрикнул он, и я вдруг поняла, что его что-то мучает отчаянно, что-то серьезное, а не признание меня дочерью, а я не вижу этого у родного человека, и он только что на что-то отчаянно и безумно решился, махнув рукой. - А с Мари буду полностью спокоен за Лу, а с их телохранителями – за нравственность их обоих. И возьми с собой своих монстров! - крикнул он мне.
- А кем я буду выглядеть? Служанкой? – злобно крикнула я. – И как я туда попаду?
- Ты поедешь с нами как компаньонка или гувернантка дочери.
- Сделай и себе платье покрасивее, – ласково улыбнулась мать, скрипнув зубами от слов отца.
Так начался этот веселый бал, и если б я только знала, чем он закончится!

Платья всегда получались у меня даже словно сами собой. Мы с Мари смеялись, когда бились над нашими нарядами. Мари была просто счастлива, что я еду с ней на бал, и что нас вместе представят двору.
Я промолчала.
- Я так рада! – сказала она. – А то меня бесит, что папа считает тебя горничной и слугой.
Я показала ей язык. Надо было еще встретиться с бароном де Логаном и отдать распоряжение относительно новых кораблей. Кстати, он еще не рассчитался со мной, а, по слухам, спланированный совместный рейс принес ужасно громадную прибыль. Эти жемчужины можно было купить у туземцев за пол цены. Надо было обговорить новую идею, только недавно пришедшую мне в голову. Да еще проследить за прекрасным, купленным мной вчера конем.
Еще я думала, что ураганы разрушали постройки на этих островах, зато там полно ракушечника и кораллов. Если б я смогла организовать там настоящие каменоломни по-современному, с железным инструментом, и разработать специальные дома, где большие камни каменным замком сцеплялись бы один с другим своей формой в единый монолит, а не цементом, то все было бы окэй. Как в древних постройках, сделанных без всякого цемента и пережившие тысячелетия, ураганы, тайфуны и бесчисленные землетрясения, просто пригнанными, и сделать крыши у этих домов полукруглыми, как в арабских домах в Сахаре, то никакие ураганы жителям были бы не страшны... И жемчуг потек бы ко мне рекой, ведь в теплом влажном климате дерево гниет очень быстро...
- Вот это ум! – шокировано прошептал один из доверенных, которого я вызвала, чтобы продиктовать моим людям задачу разработать такое здание до размера каждого камня и проекты каменоломен и мастерских для островов...
Подгонять, конечно, каждый камень один к одному, чтобы они со всеми садились в замок, конечно, адская работа, но если их сделать стандартными и разработать размер каждого камня заранее, и поставить на поток, то можно штамповать эти дома пачками. И ни землетрясения, ни ураганы для таких одноэтажных зданий вообще не страшны, ибо камни не выпадут никогда. Каждый камень держит другой замком. А круглую со всех сторон каменную постройку самый безумный ураган не сдвинет. Ибо там не за что зацепиться, особенно если окна временно задвигать железными щитами на ураган. Но нужны были современные мастера по камню, станки, железные инструменты, технологии, железо, которого сейчас нет на островах, но которое вполне могут доставить мои корабли... Моя сила – у меня свой флот, и я могу делать крупные перевозки целых производств. Люди лягут костьми на пороге моей мастерской, чтобы первыми поставить себе такие дома, как в Сахаре, где часты песчаные бури... Особенно, при правильно проведенной психической обработке, унижении старого до "нищеты" и презрения к старому, и пущенных слухах, что король за безумную сумму сделал такой же дом, - тогда они сделаются предметом зависти...
- Ты меня не слушаешь! – капризно сказала Мари. Я с любовью глянула на подругу. Мы росли как сестры. Даже более того – я не знала знатных семей, где сестры были так близки, и где было бы столько игр, проказ, смеха – все местные сестры такие чопорные, как куклы.
Мари многому от меня научилась. Она почти сама спланировала себе наряд.
Но внезапно мне в голову пришла идея платья для Мари, навеянная виденными вчера на корабле китайскими тканями, когда мы с Мари рассматривали заказанный мной из Китая товар. Целая эскадра кораблей с отборными тканями для моих магазинов и портних в Лондоне.
Мы с Мари хохотали, рассматривая набрасываемые эскизы возможных нарядов. Но я так до вечера ничего и не придумала.
Идея, пришедшая мне во время разговора с Мари, была слишком смутной.
Так я проходила два дня, а в голове все крутились фасоны. Другим людям проще идти на бал, чем нам с Мари. Они могут просто пойти к самой модной портной. И ее оденут в лучшее платья сезона. А что делать мне, если я сама эти фасоны для них рисую?! – огорченно подумала я. – Никто же не знает, что восемь из десяти этих самых модных магазинов принадлежит мне, и это здорово обогащает графа, увеличивая и без того чудовищное богатство семьи. Граф никогда не вмешивается в мои дела, и, кажется, даже плохо в этом всем понимает, как я никак не пыталась его научить. Просто доволен, что его чудовищные богатства становятся еще чудовищней, а что и куда – лишь бы предоставляла популярный отчет. Он так и не смог сообразить, как я смогла на обычном зерне сделать последние два миллиона, и еще и помочь бедным! Но ведь засуху было так легко предвидеть, надо было только пролистать отчеты за последнюю сотню лет и сопоставить угрожающие признаки погоды весной...
...И я увидела это платье ночью во сне... Я даже проснулась от потрясения... И увидела словно себя и Мари на бале... И все те думы и намеки словно сложились в ансамбль такой дивной красоты, что сердце мое дрогнуло и налилось покоем и теплом...
Проснувшись, я стала лихорадочно зарисовывать фасон и мельчайшую отделку платья Мари, и каким способом надо поместить драгоценности, бешено боясь, как бы не забыть хоть малейшую деталь этого странного, дивного, даже немножко нечеловеческого чуда. Проснувшись в час, я проработала до утра, пытаясь запечатлеть дивный, ускользающий из памяти узор... Он должен был так подчеркнуть ее невероятную красоту, чтобы в тысячи раз усилить все ее особенности, войти в резонанс с ней... Я сама не верила себе, что я это создала и придумала... От одного только вида в воображении его меня охватывала мелкая дрожь, как от Мадонны на картине Рафаэля. Мне все говорили, что я гений, но я знала, что это действительно будет настоящее – оно завораживало даже меня...
Когда мама пришла утром, заявив, что пришел барон де Логан, я только невидяще подняла на нее глаза, не понимая, кто передо мной и что мне что-то говорят.
- Не заболела ли ты, доченька, – встревожено спросила она, приложив ладонь к моей голове.
Я долго смотрела на нее, прежде чем до меня дошло. А потом отмахнулась от нее, сказав, что пусть барон придет через неделю.
Мама встревожено поглядела на меня. Она выглядела очень встревоженной и напряженной.
- Пусть отчитается перед Мари, – наконец через силу сказала я, витая где-то в облаках, и ни желая не только говорить, но и прерывать сосредоточения.
Я увидела удивленные глаза матери, но ничего ей не сказала.
- Не трогайте меня, – только и потребовала я, и закрылась. Я вся горела. Семь дней я работала взаперти, исчеркивая бумагу и не замечая ничего вокруг. Равнодушно слушая встревоженные голоса за дверью; умоляющий голос графа, требующего открыть дверь; сквозь туман работы и полного поглощения ею рявкнула на причитания из-за двери приглашенного нашего врача семейства и послала тревожащего дверь и встревоженного барона де Логана туда, куда порядочных мужчин порядочные леди никогда не посылают; и после этого пригрозила убить первого же, кто войдет в дверь, и лишь после этого меня оставили в покое. А я не помнила себя... Лишь иногда перехватывала что-то из приносимой и оставляемой за дверью еды и забирала вытребованные мной краски, ткани, камни и материалы...
И только на седьмой день, отдав своим самым талантливым портнихам и ювелирам выкройки, наброски и рисунки каждой детали, устало опрокинулась на кровать и уснула как убитая...

Я ничего не сказала Мари, – нечего разочаровывать девочку. Ведь она себе делала платье. Пусть это будет ей сюрприз. Я хотела сделать ей платье под стать ее сказочной красоте, чтоб она была в нем броской нечеловеческой феей, покоряющей с первого взгляда.
И только на следующее утро я встретилась с бароном де Логаном.
- Чем это вы были заняты? – с любопытством спросил он. – Болели?
- Подготовкой к балу, – честно ответила я.
Ответ его шокировал. А потом он внимательно осмотрел меня.
- Какая вы еще девочка, – со вздохом восхищения сказал он. – Вы еще не передумали, чтобы выйти за меня замуж?
Усталая, с бледным лицом, я восприняла это, по меньшей мере, как издевательство.
- Ах, вы такой шутник и баловник, что даже ваша старость незаметна, – жеманно сказала я, потупив глаза.
Он выругался.
- Змея, – сказал он сквозь зубы тихо и беззлобно... – Мне всего пятьдесят лет!
Я ухмыльнулась.
- Пятнадцать, – представилась я.
- Но я сказочно богат! – сказал он.
Я только захихикала.
Он выругался и махнул рукой.
- Я и забыл, что в твоих руках сосредоточены сотни миллионов. Но, будучи моей женой, ты будешь действительно считаться владелицей, тогда как сейчас владельцем всех этих заработанных тобой чудовищных богатств считается граф...
Я махнула рукой.
- И за что такой талант девчонке? – печально сказал он. – Все, чего ты касаешься рукой, обращается в золото...
- Не заговаривай зубы. С чем ты приехал?
Он дал профессиональный и жесткий отчет без всяких виляний. Как профессионал профессионалу начальнику. Правда, я еще долго мучила его, задавая вопросы. В конце которых он вытер пот со лба и пожаловался:
- Ты меня полностью выпотрашиваешь. Я так не устаю и не волнуюсь даже когда встречаюсь с нашим королем и министром финансов!
- Они что-то понимают в бизнесе? – с интересом спросила я.
Он выругался.
- Пиранья! – обозвал меня он.
- Что это значит? – спросил вошедший граф.
- Маленькая рыбка, – механически ответила я, рассеянно раздумывая над последним предложением, которое я еще не успела обговорить с бароном, и рассеянно покручивая золотые кудри. – Он видел ее в своих путешествиях в Америке.
- Он опять делает тебе комплименты, – злобно взвился граф, уничтожающе взглянув на барона. – Я же ему говорил, что тебе нет еще шестнадцати...
Барон давился от смеха на стуле.
- Ну?! – спросил граф.
- Ты не мог бы погулять, пока я с ним обсужу финансовые вопросы? – механически спросила я, постукивая карандашом.
Граф рассердился.
- Я хотел бы знать, сколько мы получили прибыли, – сурово и напыщенно спросил он.
Я пододвинула к нему цифры...
- А сколько прибыли?
Я назвала, вычтя затраты на снаряжение экспедиции и кораблей.
- Мы окупили ее... - констатировал он.
Я кивнула.
Он, удовлетворенный, гордо ушел.
Барон тихонько засмеялся, когда он закрыл дверь.
- Ну ты и стерва... Нет, не хочу тебя женой – а то еще ты мной так крутить будешь... - поддел меня он.
Я только рассмеялась. А потом склонилась к нему.
- Слушай, что я тут задумала...
За что я люблю барона, так это то, что этот дерзкий, мужественный мужчина схватывает все с полуслова. Через полчаса он уже усвоил все детали и восхищенно смотрел на меня.
- Вот это ум! – завистливо сказал он. – Я понимаю, что у тебя абсолютная память, что ты мгновенно считаешь, что ты перечитала и перерыла всю литературу, даже финансовые отчеты за последние сотни лет... Но, чтоб так ...– он вздохнул. – Я ведь знаю об этом больше тебя, видел своими глазами, но даже и представить тех выводов и обобщений не мог, которые ты шутя сделала на расстоянии.
- Это рисково, – сказала я.
- Выходи за меня замуж, – без всяких шуток серьезно сказал этот мужественный и испещренный шрамами все еще красивый мужчина. – Мы с тобой поплаваем и попутешествуем в самых диких и опасных местах на славу, не то что эти рохли... Пройдемся с тобой по Амазонке...
Я шутливо ударила его веером по пальцам.
- Мне еще пятнадцать...
- Как жениться, так пятнадцать, а как на бал... - обиделся он. – Такой чепухой столько заниматься! Девчонка! – он насмешливо вздернул нос.
Я показала ему язык.
- Конечно, ты с головой в хлопотах...
- Платье для Мари такое сделала! – восхищенно похвасталась я, закатив глаза, по-детски желая поделиться секретом. – Приходи посмотри! – мне хотелось, чтобы хоть кто-то разделил со мной радость творческой удачи. Наверное, это у нас, мастеров, кастовое.
- Постой, - вдруг нахмурился он. – Это что, ты сама платье для нее шила, как последняя горничная?! - вид у него был, прямо скажем, звероватый. И чего он взъярился? – Ты что, не будешь на бале, а занималась тряпками для этой...
Я оборвала его.
- Она что, не могла пойти в один из твоих салонов, а использовала тебя как простую... - не унимался он.
- Я тоже иду на бал... - обиженно прервала его я.
Он успокоился и вздохнул, почему-то внимательно смотря на меня.
- Граф сказал, что ей нужен телохранитель, потому что участились случаи похищений и изнасилований, – добавила я.
Он выругался.
- Ты уже сделала себе платье?
- Нет... - я запнулась. – Да и не хочу себе яркого, – добавила я. – Не люблю выделяться, к тому же я горничная...
Он почему-то снова начал звереть.
- У вас тут в Англии, – злобно начал он, – такие снобистские предрассудки...
- К тому же я некрасива...
Барон заругался.
Но я не заметила, мечтательно глядя в окно и продолжая:
- Вот если бы я была такая как Мари, – мечтательно вздохнула я.
В ответ я услышала распространенное ругательство и удивленно взглянула на него.
- Бабы-дуры, – сказал он. – Совершенно не ценят то, что по настоящему ценно.
Я подумала, что чем-то его обидела и перевела разговор.
- Я хотела бы сделать себе красивое, но неброское платье, – мечтательно сказала я. – Чтоб меня на фоне Мари, как это бывает всегда, совершенно не видели. Но, присмотревшись, заворожено застывали. Не броско, но с глубокой красотой. Чтоб оно завораживало. И гармонировало с сестренкой... Чтоб оно не бросалось в глаза при первом взгляде. И не мешало Мари, обращая внимания на горничную (барон вызывающе фыркнул). Но, чтоб вглядевшись, ахнул от тихой красоты. Так и Мари будет со своей вызывающей красотой, и я себя не обижу. И никого не затрудню, ибо рядом с ней на меня никто не обратит психологически внимания, как и положено компаньонке в пятнадцать лет... Но и мое платье должно быть красивым, – мечтательно сказала я.
Я все сегодня какая-то мечтательная.
Он снова странно поглядел на меня.
- Ты придешь? – жалобно спросила я. – Это мой первый бал, и я немного боюсь... Посмотришь на меня... Хоть я и охранница и компаньонка... И иду туда контрабандой и обманом, ибо даже если не считать, что я слуга, мне еще нет шестнадцати.
Расслабившийся и заворожено вытянувшийся на локтях, словно погруженный в созерцания меня барон, снова зашипел от последних слов.
- Будет скандал, – вздохнула я.
- Конечно, приду! – твердо сказал он. – Первый танец за мной...
- Вряд ли мне придется танцевать, – усмехнулась я. – Я иду как телохранитель... Да и люди будут злиться на меня, узнав, что я простая служанка...
- Ты можешь пойти туда как баронесса, – яростным шипением оборвал мой монолог барон, так что я едва расслышала его сквозь эту злость.
Я так и не поняла, чем я его достала.
- Барон! – предупреждающе сказала непонятно как проникшая сюда мама. – Она еще маленькая... И ей пятнадцать... Ваши намеки неприличны!
- Что же неприличного, если я прошу ее руки! – взбешенно подымаясь, сказал барон.
- Кончайте шутить! – встала я. – Я еще не придумала себе платье на бал, а вы уже обсуждаете... Да я буду смотреть за Мари...
- Ты будешь танцевать! – покраснев и взглянув на барона, сказала мать. – Это отец черт знает что придумал!!!
- Но, мам, мне действительно только пятнадцать... А на балы ходят с восемнадцати!
Мама смутилась.
- Это граф придумал и приказал, – извиняюще сказала она. – Он боится за Мари, а с Лу она может идти хоть ночью в бандитское кубло, и останется девственной...
Барон что-то презрительно проворчал сквозь зубы...
- Но вы не ответили на мой вопрос? – обратился он через мою голову к матери. – Я могу ухаживать за ней?
Это как через мою голову они решают такие вопросы? – разъяренно подумала я, даже онемев от такой наглости.
Мать заметно напряглась от его вопроса.
- Барон, я запрещаю вам это делать, – необычайно высоким голосом сказала мать. – Клянусь, если вы соблазните Лу, я подошлю к вам ее собственных убийц... - мама явно имела моих слуг, несчастного китайца и индейца.
- На что вы намекаете?!? – вытянулся барон. – Я человек чести!
- Ах, оставьте, – устало сказала мать. – Вы прекрасно знаете, что ей приходится отбиваться от мужчин.
Я ошалело взглянула на нее, просто парализованная таким заявлением.
- Что, опять? – яростно спросил барон. – Что на этот раз случилось!?
Я недоуменно глядела на него, лишь потом вспомнив, что он был в плаванье и ничего не слышал.
- Да на этот раз ее попытался изнасиловать сам старший принц, – устало сказала мать. – Они все считают, что раз служанка, так можно делать, что угодно... Хорошо еще хоть Лу заехала этому жирдяю по морде...
- Я убью его, - побелев и вцепившись пальцами в спинку стула так, что они стали белыми, угрожающе прошипел барон. – Я вызову его на дуэль...
- Это не считая того случая во Франции, о котором вы, наверное, не знаете, когда она чуть не до смерти запорола напавшего на нее знатного мерзавца...
- Я забираю ее отсюда! – бескомпромиссно сказал барон.
- Вы что совсем сдурели?!?! – взбешенно заорала я, вскочив. Наконец придя в себя от такого разговора и сумев заговорить. – Это что, я по-вашему, не могу постоять за себя?!? Что это за разговоры в моем присутствии и обо мне!!!!
Они мгновенно смущенно вскочили и замолчали как нашалившие дети.
- Я это, леди, кажется, сказал лишнее, – покаянно целуя мои руки, сказал барон.
- У нас с вами деловые отношения, – непримиримо сказала я. – Не забывайте этого, барон, иначе я найду другого партнера... В свои пятьдесят лет вы слишком стары, – добила его я. – Старее графа, – добавила я, чтоб он не мучался от сердечных ран.
Барон извиняюще смотрел на меня.
- И вообще, я не собираюсь жениться, – надменно подняла я нос, и голос мой стал неожиданно высоким. – Я решила, что мужчины все скоты и что я в них не нуждаюсь... Покиньте мой кабинет!
Они оба беспрекословно вышли.
- Вы что, совсем сдурели, она же еще ребенок, – услышала я тихий укоризненный голос мамá, тихо упрекающий его. – А вы с ней о браке, о руке, и это маленькой девочке... Ей бы в куклы еще играть, какие мужчины в этом возрасте...
- Я все время об этом забываю, – горестно вздохнул барон. – Когда я с ней говорю, она выглядит на все пятьдесят...
Я ахнула, прикусив язык, желая убить его на месте... Глаза мои против воли косили в зеркало. Я высолопила язык. Это что он говорит о женщине, - я выгляжу на пятьдесят?!?


Глава 36.


Я ничего не сказала Мари о платье для нее. Тем более, она делала свое. Пусть это будет для нее сюрприз. Подарить ее наряд горничной всегда можно суметь. К тому же женщины есть женщины, и глаза их всегда загораются на новое платье. Я знала, что она не обидится. К тому же у нее будет выбор. А в своем она может ходить по саду. И на приемах дома, – успокаивающе подумала я. Совесть нуждалась в пище.
А потом занялась текущими делами, как ураган разметая скопившиеся завалы.
Все в замке на цыпочках ходили мимо моего кабинета, включая графа.
- Сегодня зла, – слышала я, как слуги передавали друг другу и матери. А я же только хотела быстро разрешить все эти дела! Впрочем, сидящий против меня управитель, так не думал, если судить по его дрожи.
- Вы родились женщиной по ошибке, – печально сказал он, когда со всеми трудными и запутанными вопросами, на которые он потратил неделю, было покончено в пол часа. – Вы уже сейчас можете править страной.
Я проехалась по поместью, потом ввалилась к Мари, захватила ее, и мы устроили с ней гонки на новых лошадях.
- Тебя что-то давно не было, – лукаво сказала она. – К балу готовилась? – осторожно спросила она.
- А то все боялись тронуть тебя, – добавила она. – Ходили тут на задних лапках...
Я лукаво глянула.
- И я тоже, что ж ты думаешь, – спокойно ухмыльнулась она.
- Как хорошо, что у меня есть такая подруга, – сказала я.
- Помнишь, как мы чуть не утонули в штормовом океане, купаясь тайком во время бури? – задумчиво спросила она. – Как нам потом от мамы попало!!!
Мы обе рассмеялись. Да, воды тогда наглотались! И соленой!
- Что это ты похоронную затянула, точно ты уже взрослая! – я ткнула ее пальцем.
- Мне уже восемнадцать! – гордо сказала она. – Я скоро выйду замуж и стану солидной...
- И станешь паинькой? – невинно спросила я.
Она не выдержала и фыркнула.
- Как тетя Лала?
Мы обе заговорщицки переглянулись и расхохотались.
Она ткнула меня пальцем под дых, но я увернулась. Она так и не смогла меня догнать. Мы гоняли по полю в догонялки прямо напрямик сквозь кусты, овраги и лес, пока полностью не запыхались, а кони не стали исходить пеной. Наконец я спешилась возле дома, все равно опередив ее.
- Как я счастлива, что у меня есть ты! – сказала Мари.

Я так много думала о том, какое должно быть у меня платье, что чуть не стала бредить им. Этот первый мой настоящий бал, хоть я и шла туда контрабандой, чуть не заставил меня свихнуться... Никогда не думала, что я буду столько думать о каком-то бале. А я то всегда насмехалась над Мари, подъюживая ее, когда она прихорашивалась перед мужчинами, вместо того, чтоб идти с нами играть, петь, веселиться и смеяться... Поистине – женщины дуры, – подумала я, – и сходят с ума из-за таких пустяков, – думала я, не в силах не думать о платье и злясь на себя.
Отчего-то лицо запоротого во Франции англичанина-мужчины не выходило из головы. Я так хотела выбросить его и эти чертовы платья из мозгов...
Но уже спланированное платье для Мари заставляло меня напрягать мозги. Почему-то мне не хотелось быть в чем-то худшем. Тщеславие! А может я вертихвостка? И это прорезалось только с возрастом?
Какое платье надеть мне? Я только об этом и думала, что оно даже сниться стало мне.
Домашние только разводили руками – сглазил кто-то девочку, ходит с пустыми глазами, в пространство смотрит.
- Может, ты влюбилась? – спросил граф. – Так скажи в кого...
Я теперь мстительно называла отца графом.
- Угу, – хмуро ответила я.
- Чтоб я знал, кому отказывать, – устало продолжил граф. – Это нормально, переходный возраст, влюбленности разные... Быстро пройдет...
- Возраст или влюбленности? – хмыкнула я.
Граф усмехнулся.
- Жива курилка!
Я не обращала внимания, перелопатив все исторические материалы про платья, которые могла еще достать. Ведь большинство я знала наизусть и без этого. Я просто свихнулась, целыми днями сидя перед белой стеной. Я знала, чего хотела, но никак не могла окончательно конденсировать смутную мысль. Я набросала свыше шести тысяч набросков за эти дни и еще десятки тысяч промоделировала и отбросила в воображении, но это все было не то. Это мое преимущество – воспитанное с детства китайцем точное воображение. Настолько точное, что я могу видеть перед собой то, что хочу, даже с открытыми глазами с мельчайшими деталями, расстояниями, размерами, отношениями – точно как настоящее. Мои салоны могли радоваться, у них было фасонов и работы на годы вперед, но это все было не то...
Не то... Не то...
Отвлекало меня только то, что я тайком от Мари ездила в ателье и смотрела, как воплощается мой план для нее, корректируя по ходу. Ведь даже ткань надо было создать по моим рисункам... У меня ушло несколько дней, прежде чем я сумела придумать тогда такие материалы, чтобы суметь передать этот изумрудный глубокий оттенок в жизни, а не в воображении...
Я сходила с ума...
Как ни странно для меня, это платье я увидела тоже ночью... И захолодела даже во сне от восторга... И немного от ощущения вины перед Мари, что это платье затмит все, что я до сих пор видела, и даже то, что я сделала для нее... Но я не могла отвести от него глаз, рассматривая его в воображении со всех сторон, прямо на себе. Я боялась, что от красоты картин, рождаемых воображением этой вещи, я сойду с ума. Проснулась я немного не в себе, буквально убитая тем, что я все-таки придумала. Или увидела где-то. И заворожено начала его делать.
Я не понимала, в каком мире я нахожусь. Мне кажется, я утеряла грань между реальностью и сном. Я ничего не ела. Я просто горела... Никто меня не мог отвлечь...
- Пусть там падает небо, – рявкнула я на стук в дверь, – не трогайте меня...
Они оставили меня, после того как на стук в дверь я просто выстрелила, сбив через дверь шляпу с доктора...
- Поразительная точность, – дрожа, ворчливо сказал он, и удалился. – Значит, она не сошла с ума...
А я плыла. Завороженная картинами той небывалой красоты и гармонии, которая открывалась перед моим внутренним взором. Я складывала из крошечных камней этот дивный, завораживающий ум рисунок, от которого мой мозг сходил с ума, погружаясь в теплый восторг.
Не знаю, как все это я выдержала. Как сомнамбула, я ездила по своим портным, по ювелирам, стоя у них за спиной с дрожащими руками и сама указывая огранку каждого крошечного камешка, и выкладывая рисунок...
- Только не говорите никому, – тихо сказала я Юниксу, моему главному гению ювелиру.
- Вы делаете платье для королевы... - понимающе прошептал он охрипшим горлом, облизывая просохшие губы, когда увидел то, что начало получаться. Я покачала головой, но он не слушал, заворожено глядя на ткань. Он был участник многих моих проектов, но, увидев, что получается, отложил все, заперся и занялся платьем, отдавая ему дни и ночи без сна. У него был полубезумный взгляд, когда он увидел мои рисунки.
- Похоже, я войду в историю, – шептал он.
Вообще, это платье было внешне неброским, даже простое. Но, если остановить на нем взор... Так бывает... Оторваться даже мне было невозможно, как я и хотела. Впрочем, только знаток и утонченный человек понял бы всю его завораживающую красоту. Она не была эффектной – она была глубинной, затягивающей, настоящей. Она была такой, что человек терял голову...
- А почему б тебе не выйти за меня замуж? – хмуро сказал Юникс, когда я первый раз примерила еще неготовую болванку, смотрясь в зеркало.
Я поперхнулась. Он был один из самых богатых людей города.
- Как тебе не стыдно, – укоризненно, по-детски сказала я, глядя на себя в зеркало. – А я уже думала, что ты хоть не путаешь деловые отношения с личной жизнью.
- Но я мужчина! – сказал он угрюмо.
- Это не повод делать предложения горничной...
Он что-то прошептал сквозь плотно сжатые зубы.
- Ты богаче королевы!
Я фыркнула. А потом обернулась к нему и показала ему язык.
- И потом мне всего пятнадцать лет.
Он, закусив губы, смотрел на меня, не подымая глаз.
- Скоро будет шестнадцать, – для честности добавила я.
- Ты будешь на этом балу? – хмуро спросил он, закалывая мне брошку, но руки его непривычно дрожали.
- Конечно, – между своими сотрудниками у меня недоговоренности не было, они знали, кто я, и где живу, поскольку на меня работали. – Я буду охранять Мари, – легкомысленно сказала я.
Он сжал зубы так, что скулы побелели.
- Мне оставишь первый танец? – наконец спросил он, пытаясь отвлечься.
Я скорчила ему мордочку.
- У меня его уже просили...
- Кто?!? – угрожающе спросил он.
Я недоуменно поглядела на него.
- Барон де Логан, – я неожиданно ухмыльнулась, – мама ему так всыпала!
- Тогда второй, – твердо сказал он.
- Я вообще танцевать не буду, – успокоила его я. – Я не могу оставить Мари, которую могут похитить и изнасиловать.
- Если вы будете разгуливать по королевскому замку в платьях по пол миллиона фунтов, то вас не только изнасилуют...
- Оно не обошлось мне по себестоимости и в сотую долю этой суммы, – легкомысленно сказала я, ничуть не тревожась. – Ты забываешь, что мы сами добываем и обрабатываем камни, делаем ткани, а потом, я и сама их создаю...
- Но я говорю, сколько оно может стоить... - не сдавался он. – Там же никто не знает, кто ты, и откуда ты взялась... Тебя похитят прямо в платье вместе с охраной...
Я засмеялась.
- Какая трагедия...
- Я встревожен этим ублюдком принцем... - не успокаивался Юникс, – ему не следовало протягивать к тебе свои грязные руки...
- Тебе тоже не следует это делать, – фыркнула я, глядя, как он поправляет то, что, по моему мнению, совершенно не нуждалось в этом. Я запоминала, что нужно сделать, что изменить, чтоб уже настоящее платье выглядело таким, как я его задумала. Воплощаемое произведение всегда нуждается в доделке и изменении, исходя из особенностей материала. Попутно я осмотрела свою совершенно невзрачную и незапоминающуюся рожу, и показала ей язык, огорченная таким уродством.
- Куклу дать? – спросил Юникс.
- Гу, – дурашливо сказала я.
- И почему я тебе помогаю? – недоуменно спросил Юникс. – Когда ты такая девочка?
А потом вдруг спохватился.
- Это твой первый бал? – подозрительно спросил он.
- Угу, – не раскрывая рта, чтобы не выпустить булавку подтвердила я, внимательно крутясь перед зеркалом и рассматривая получаемую картину.
- Тебя кто-то сопровождает?
- Это я сопровождаю, – разозлилась я.
Он не слышал.
- Я буду тебя сопровождать!
- Гы, – сказала я, прикидываясь дурочкой, - а граф с графиней куда?
- Пошли их...
Он не договорил куда.
- И Мари? – обиженно спросила я. - Я же иду с ними и со своей сестрой... И буду с ними... И потом, я сама еще не знаю, как я туда попаду, а мне еще желательно протащить туда двоих своих слуг хоть под видом клоунов!
- Это бал и ты должна танцевать! – словно забил в меня гвозди Юникс.
- Слушай, как тебе не стыдно, – не выдержала я, - Ты уже такой взрослый и пожилой, а пристаешь к некрасивой простушке, похожей на свою лошадь... Мало того, что я некрасива собой, в отличие от Мари, так ты еще издеваешься! А я так думала, что на нее похожа...
- Зрелые люди лучше тебя знают, что надо ценить и что для них красиво, – проворчал Юникс, поправляя мою прическу. – И потом, я люблю лошадей... И не говори мне, что ты похожа на эту безмозглую куклу...
Я яростно взглянула на него.
- Займемся платьем, займемся платьем, – поспешно сказал он, встретив мой взбешенный взгляд...

Только когда платье было готово, я смогла спокойно спать. Кстати, я никому ничего не говорила. Я считала, что платья нужно выложить именно в день бала, тогда никто не сможет ничего отказать.
- Ты точно лису съела, – сказала мать. – Такой у тебя довольный вид.
- Ну, не думала я, что столь прозрачна, – невинно проворчала я.
Они рассмеялись.
Я не собиралась говорить о том, что у меня есть платья для себя и Мари до самого дня бала. Впрочем, подозреваю, что это был секрет полишинеля.
Впрочем, сейчас я отдыхала душой.
И составляла для своих портних эскизы платьев для каждой из известных красивых и некрасивых женщин Лондона. Это была увлекательная работа.
- И как ты их всех помнишь? – восхищалась Мари, когда мы с ней разрабатывали костюмы именно для этого сказочного бала для каждой конкретной женщины, делая так, чтоб каждая из них была красивой. Меня особенно интересовали не столько красивые женщины, как то, как превратить с помощью наряда дурнушку в красавицу, скрыв платьем ее недостатки и усилив все прекрасные черты. Они еще только пойдут к портным, а у тех будут уже рисованные наброски, а часто и платья. А ну примерим вот это... смотрите, оно как раз будто на вас сшито! Вы в нем как королева, неужели пожалеете такую крошечную сумму! Женщины часто даже не знали, восхищаясь платьями, что их часто планировали мы с Мари именно лично для них, чтоб подчеркнуть их красоту.
Изо всех моих магазинов приходили восхищенные отклики.
Мы с Мари так увлеклись этой работой, что были даже немного недовольны, когда этот день бала приблизился.
- Завтра должен быть бал! – устало сказала я.
- Мы еще не выполнили все заказы! – строго сказала Мари.
- Я же не ежик! – вздернула нос я. – Я тоже хочу получить удовольствие.
- Мы на этом бале заработали уже сотни тысяч, – не сдавалась Мари.
- И косоглазие, – невинно добавила я.
Мари вздохнула.
- Было так интересно...
- Ну ладно, – сдалась я. – Сколько там...
- Я так и знала... - радостно сказала Мари.
- ...что ты лошадь, – невинно продолжила я ее предложение.
Она захохотала и замахнулась на меня рукой...
Впрочем, составление платьев было для меня мастерством. То есть я четко знала, как психологически убрать ощущение полноты, сделать женщину более тонкой за счет психологических нюансов, проявить красоту ее лица, подчеркнуть те черты, которые сделают ее привлекательной, как скрыть недостатки лица с помощью драгоценностей и помады. Платья рождались у меня быстрей, чем я видела в уме конкретную женщину, и гораздо быстрей, чем я могла зарисовывать... Ты уже просто думаешь платьями, как поэт строчками... А громадный опыт и знания позволяли почти мгновенно решать ситуацию... Широкая практика, знание одежд сотен народов, позволяла мне находить такие решения, которые выглядели по меньшей мере оригинально и неожиданно эффектно. Тем более, что это на один вечер, оно не успеет надоесть...
Пусть теперь не спят портнихи...
Отослав наброски экипажем и успокоив таким образом движение совести Мари, я уснула прямо в одежде...
Но я так и не успела поспать.
- Подъем соня! – это какой-то гад решил поиздеваться над нашей девочкой, которая только закрыла глаза после бессонной ночи.
Я лягнулась.
- Ма, она спит в сапогах! – восторженно закричал чей-то голос.
Я поняла, что это настоящий садист.
- Дайте мне поспать хоть часик, – пробормотала я.
Но не тут то было. Какой-то изувер пытался стащить меня с кровати.
- Люди, я только что уснула! – взмолилась я.
- Дай ей поспать немного, – услышала я голос матери. – Совсем заморился ребенок.
- Да этот ребенок ростом с меня! – обиженно сказала Мари.
- Я это тебе припомню, – сказала я.
- Она не спит!!! – радостно завопила Мари, пытаясь растрепать мои волосы.
В общем, я встала. Вы понимаете, с каким настроением.
- Как ты себя чувствуешь?
Садистский вопрос. Хуже всего может быть только пресловутое: "ты спишь?".
- Ууу, – ответила я, пытаясь приглушить боль в голове.
Я и подумать не успела, как опять уснула. Только блаженно уловила сквозь сон, что меня куда-то несут. Это было так хорошо... Блаженство близко, ибо откуда-то потянуло свежестью, очищающей душу... Рай...
- Раз, два, три...
А потом у меня появилось блаженное ощущение, что я зависла в воздухе и полетела.
- Полетели, - простонала от удовольствия я. - Летаю во сне!
- Аааа!
А потом у меня появилось ощущение, что я попала в что-то холодное.
Плюх!
Брызги полетели во все стороны.
Застонав от ярости, я заработала руками, ибо меня бросили в холодную воду. Тысячи холодных иголок воткнулись в тело. Я заорала во все горло.
И полностью проснулась в бассейне.
Точно метеор я вылетела из бассейна, куда какой-то садист специально налил ледяную воду из колодца. Куда и сон делся.
Конечно, первое, что я увидела, это Мари, которая стояла на краю бассейна, сунув руки в боки, и хохотала во все горло. Кто же еще!
Помогавшие ей нести меня слуги стремительно разбегались во все стороны. Я успела заметить Джексона.
- Я тебе припомню! – крикнула я ему вслед. Но он не остановился. Зная, что если я его поймаю, то будет очень больно.
- Ну?! – угрожающе спросила я Мари.
Она тут же подала мне полотенце.
- Двенадцать часов дня! – ответила она. – Пора одеваться, ведь нам выезжать в пять часов...
Я захлопала глазами и выглянула в окно. И вправду, день уже перешел давно за свою половину.
- И почему меня не разбудила раньше?! – разъярено сказала я ей. – Как же я успею одеться за пять часов?


Глава 38.


Тщательно вымывшись в горячей воде, причем мои косы яростно терли три женщины, в том числе и Мари, чтоб они быстрей высохли, я отдала последние приказания. Как известно, женщине на одевание надо много часов.
Я выкупалась, привела себя в порядок и почувствовала себя человеком. Всюду чувствовалась хорошая нервозность, характерная для важного события. Китаец сидел, и, не в силах успокоить волнение, кидал свои ножи в дверь. Это понятно – бал! Все поглядывали при этом на меня, точно я была именинницей.
- Это твой первый бал! – торжественно сказала мама. Даже граф глядел на меня, и в глазах у него, кажется, были слезы.
Неужели я так плохо выгляжу? – подумала я.
- Как быстро она повзрослела, – сказал граф. – Я же помню ее совсем маленькой хулиганкой... Нагло спрашивающей меня, кто я такой и что мне от нее надо...
В глазах у мамы были настоящие радостные слезы, точно я собиралась сегодня взрослеть.
- Вот ты и выросла, мой кукленок, – ласково и немного печально шепнула она мне, обняв меня.
Я посмотрела на нее в первый раз полными от слез глазами.
- Мама, – тихо сказала я.
Она прижала меня к себе.
Мы замерли, простояв так не знаю сколько. Знаю только, что на душе у меня было хорошо.
- Пора одевать платья! – ворвалась в комнату легкая, как перышко, Мари, весело кружась и сама подпевая себе у зеркала. На ней было очаровательное, легкое, прекрасное детское платье, делающее ее совсем юной девочкой. Точно весна ворвалась в дом. Она сделала его сама.
- Золушка, – шепнула я ей, только сейчас заметив, как она похожа на маму.
- Ну как? – спросила она нас. Они с мамой были вылитая копия друг друга – рост, фигура, лицо – все.
- Отлично! – выдохнули мы обе. Это было лучшее, что она до сих пор делала. Но я сейчас видела в уме на ней свое платье, и эта фантастическая картина, признаться портила удовольствие от ее творческого успеха. Рядом с моим платьем оно было крошкой и совсем не смотрелось, и я боялась ее обидеть и погасить ее пробудившуюся веру в себя, когда покажу свое, ведь она так талантлива! Ах, я всегда такая серьезная и солидная, строгое искусство, хотя иногда рядом с громадной симфонией так прекрасно звучит легкая напевная детская песенка.
- А ты в чем поедешь?
- Я сделала тебе платье, – разочаровано сказала я. - Но ты справилась сама.
Она довольно улыбнулась, напевая, и показала мне язык. Я заметила, что она слегка подкрасила глаза, чтоб они казались еще больше – большими и детскими.
Заметив, как я расстроена и огорчена, сестра, как всегда, сострадательно смирилась и поспешила мне на помощь. Ведь я чуть не плакала.
- Я хотела сделать подарок! – чуть не выкрикнула я.
- Если хочешь, я примерю твое платье, – ласково сказала сестра.
- Да нет, – тоскливо сказала я, вытирая слезы, – я, наверно, одену его сама...
Не зря мы были подругами столько лет – Мари кинулась мне на помощь.
- Я сейчас же примерю твой подарок, – строго сказала сестра. – И прекрати плакать!
Мама поддержала ее.
- Обязательно примерь!
- Если твое будет прекраснее, я надену его! – торжественно пообещала сестра. – Только ты не обижайся, если я выиграю, ведь это честное состязание талантов! Мы честно выберем.
Только этого я и ждала!
Все женское население поместья с интересом собралось вокруг свертка. Горничные, поварихи, служанки, - все, уже не отделявшие себя от нашей семьи и считавшие нас родными, теперь болели за нас. За Мари.
- Мама, ты будешь судьей! – закрутилась довольно Мари.
- Я могу одеть то, что проиграет – у нас с тобой одинаковые фигуры, – пообещала мама. – Лу всегда делает что-то фантастическое. Она с интересом взглянула на тяжелый сверток, будто это принесли ей.
Меня немного расстроило такое явное проигрышное настроение, точно я не могла победить, и я нахмурено протянула руку к тяжелому свертку, который принес Джо.
- Я, наверно проиграю, – хмуро сказала я, – и тебе придется это одеть.
Мари хихикнула.
Мама с радостью потерла руки.
- Я с удовольствием надену твое платье, – предвкушающе сказала она. – Что ты такое придумала?
Я никак не могла развязать сверток, потому что рука моя дрогнула.
- Давай я открою, – сказала мама.
Все с любопытством уставились на сверток.
Бумага упала на пол, шурша. Я обернулась, ибо кто-то меня толкнул – это вошел барон дэ Логан и вытягивал голову, пытаясь разглядеть, что там такое. Я хотела выругать его, но в комнате, когда упали последние обертки и мама расправила платье, вдруг установилась потрясающая странная тишина.
Я недоуменно обернулась, давно забыв, после того, как делала свое, как оно выглядит, и увидела, что все заворожено уставились на платье, раскрыв рты.
А Мари буквально вцепилась в него, широко раскрыв рот, и руки у нее слегка дрожали, будто кто-то собирался отобрать его у нее. Она дрожала от возбуждения и восторга.
- О Боже, – сказал тихо Логан, а мама пыталась отобрать платье у Мари. Но Мари буквально вырвала его у нее из рук, и бросилась со всех ног одевать его. Когда мама повернула лицо ко мне, на глазах у нее были слезы.
- Бессовестная, – тихо сказала она. – Так ты над нами смеялась. Как ты могла быть такой жестокой, что позволила мне подумать хотя бы на несколько мгновений, что оно мое, что я смогу надеть его и поехать на бал. Я всю жизнь буду терзаться и вспоминать, как я могла надеть это платье, и жалеть, что никогда не одену такой красотищи и не буду в нем на балу...
Я рассмеялась и обняла ее.
Логан, стоявший сзади, почему-то был хмур и зол, как туча.
- Я и тебе сделаю потом что-нибудь подобное, – пообещала я.
И тут в комнате раздался общий вздох восхищения и восторга. Даже Логан, подходивший ко мне, взглянув, споткнулся и ахнул.
Это не была Мари, вошедшая в комнату высоко подняв голову. Казалось, незнакомая богиня влетела как вихрь, и спустилась на землю. Куда делись знакомые черты лица? Платье оттенило некоторые линии, превратив ее в сказочную, неземную красавицу сказочной легкости и прозрачности, точно изумрудное облако. У девочек, смотревших на нее, на глазах выступили слезы.
- Королева, – заворожено шепнула ей мама.
Знакомая и родная Мари куда-то исчезла, и сейчас стало видно, что она невероятно красива. Так красива, что дух перехватывало даже у женщин. А Логан смотрел на нее так, что скулы побелели, не в силах оторвать глаз.
- Это платье должна была одеть ты, – безжалостно бессознательно сжимая, как тисками, мою руку, дрожа от ярости, сказал он мне на ухо.
Я укоризненно посмотрела на него.
Он увидел это и аж от отчаянья наклонил голову, сжав веки до невозможности, точно не мог этого вынести или ему больно было это видеть.
Мама поспешила к нам.
Вид у нее, когда она услышала слова Логана, был почему-то теперь виноватый, точно она тревожилась, что я все делала для ее дочери, а сама осталась с носом.
- Может... я... быстро переделаю тебе ее платье... - запинаясь, сказала она, по-собачьи глядя на меня. – Мы еще успеем...
Она не знала, что сказать мне, заискивающе глядя, понимая, что ее дочь не просто одета как королева, а словно сама богиня...
- Лу, ты на нас не обидишься? – спросила она, не зная, куда девать глаза. Ибо понимала, что нет таких сил, чтобы заставить дочь снять приготовленное специально для нее платье и обменять на свое обратно. Логан неприлично уставился ей в глаза, пытаясь смутить ее.
Я же была абсолютно счастлива, что мой подарок не отвергли.
- Понравился подарок? – спросила я.
Мари кинулась мне на шею.
Мама облегченно вздохнула, поняв, что я счастлива, что мой сюрприз удался, а не обижена.
Я радостно засмеялась. Мари была абсолютно счастлива. Правильно, надо было сначала дать ей ее платье, и почувствовать себя виноватой, что она оделась как богиня, чтоб они не чувствовали себя ущемленными, когда я переоденусь – подумала я.
- Боже, какая красотища, – наконец, заговорили женщины, придя в себя.
Мари, заметив состояние матери, и поняв его, тоже смутилась.
- Если б я только могла предвидеть, что ты задумала, – вздохнула она. – Теперь я чувствую себя безжалостной богатейкой перед бедной родственницей, еще к тому же и надругавшейся над бедной трудящейся золушкой... Просто ужасно, – виновато сказала она. – Может, возьмешь мое платье? Хоть ты и будешь выглядеть в нем бедной родственницей, а я в своем рядом – неблагодарной знатной скотиной, но все же это одно из лучших и дорогих в Лондоне. Все-таки я твоя лучшая дизайнер, а ты лучшая в Лондоне...
Я покачала головой.
- Оно как раз на маму... - сказала я.
Мама покраснела от удовольствия.
- Ах, как нехорошо, – по-матерински жалостно глядя на меня, покачала она головой, желая, чтоб у меня было тоже прекрасное платье.
- Брысь переодеваться, – шлепнула ее по заду я.
Она все-таки виновато оглядывалась на меня, пока выходила из комнаты, но через пару минут уже вернулась, довольная и красивая, поправляя платье.
- Ну как? – спросила она у нас, зардевшись.
- Отлично, – мы обе выговорили это одновременно и засмеялись.
Мама действительно сказочно помолодела, и для нее платье выглядело сказочно. Мари, как дизайнер, поправляла его на ней, внося последние штрихи, которые она видела в воображении.
Я же кое-что поправила на ней самой, объяснив, как я вижу его и что я хотела сделать, и что добавить помадой и тенями. Логан с интересом взирал на все это. Вообще-то его надо было его выпереть, но к нему все привыкли как к одному из членов большого поместья.
Наконец, они обе обернулись ко мне, и я тщательно осмотрела их.
- Ну как, можно ехать? – пытаясь заслужить мое одобрение, спросили обе.
Я улыбнулась.
- Пойдем...
И тут ощутила на плече тяжелую руку Логана, бойца и путешественника.
- Никуда в этом платье она не поедет! – тяжело и жестко сказал он обеим женщинам. – Мы сейчас же едем в магазин и, если у нее нет, купим нормальное бальное платье!
Он был просто чудовищен в своей ярости и дикой жесткой злости.
Мама и Мари недоуменно взглянули на него, а потом на меня, и ахнули. Я была в обыкновенном рабочем платье.
- Ты что, себе не приготовила платья? – ахнула Мари. – Боже, я сейчас же сгоняю в ближайший наш магазин...
Я опустила глаза вниз на свое платье и преувеличенно сплеснула руками.
- Боже, я забыла надеть свое простое платье, которое я сшила для бала! Вы меня подождете? – я отчаянно смутилась. Какая я растяпа! И старалась не смотреть им в глаза. Чтоб они ничего не заподозрили до поры до времени. Ничего, их время еще придет, нечего их расстраивать заранее.
Я уловила лукавый взгляд матери, точно я ее не обманула своим притворством. Все-таки она помнила, что я всегда была одета не хуже Мари.
Не оборачиваясь, я быстро сбежала, и поспешила переодеваться. На сие дело тоже было нужно время... Нора, горничная матери, поспешила за мной, чтоб помочь мне одеть платье...
Но, когда она увидела платье, руки ее задрожали. Она даже шевельнуться не могла и только моляще извивалась, пытаясь что-то выговорить.
Я недоуменно взглянула на нее.
- Ах, ваша светлость, – наконец с трудом выговорила она, по ошибке назвав меня королевой. – Нельзя надевать такие красивые вещи... Вы и так привлекаете мужчин как магнитом, так теперь вас просто будут пытаться украсть...
Я не выдержала и засмеялась.
- Куда с моей рожей... - махнула рукой я на ее вымыслы, зная точно свою "красоту". – Вот если бы я была как Мари...
- Но у Мари до сих пор ни одного предложения, а у вас уже десятки безнадежных отказников, рыскающих за вами как потерянные по миру, хоть вам пятнадцать... к тому же вас уже с полсотни раз пытались изнасиловать...
- Ничего себе критерий красоты! – обалдело проговорила я.
- Но меня то принц и не пытался, хоть я видела его сотни раз, – хладнокровно сказала Нора.
- Закончили! – я хлопнула в ладоши. А потом посмотрела в зеркало, повертелась со всех сторон и показала своему отражению язык.
- Эх, барышня, вы бы хоть вели себя по взрослому, раз выглядите как звезда с неба, – осуждающе сказала Нора. – Куда там Мари...
Я осторожно повернулась перед зеркалом туда, сюда, и сама себя не узнала. А потом обратила внимание на странное поведение Норы.
Она смотрела на меня со страхом, хоть и сама одевала.
- Вы, видно, волшебница... - с дрожью проговорила она. – Не может человек такое сотворить... Не даром мама говорит, что вас потому нашли младенцем и без родителей, что вы фея, а не человек. Ибо человека невозможно так любить, как вас любят все, кто вас знает. Потому то вы и сирота, что упали с неба...
Я ухмыльнулась.
- А мужчины жалуются, – легкомысленно сказала я. И, оглядев себя в последний раз, раскрыла дверь...
Мари, кружившаяся перед зеркалом и входившая в новую роль, заметила меня краем глаза, когда кружилась, вернее мое неброское пятно цвета, и спросила, оборачиваясь:
- Ты сделала себе неброское пла...? – она ошеломленно застыла, оборвавшись на полуслове. Казалось, никакая сила не сможет заставить ее оторвать от меня взгляд, когда она, кажется, просто разом смолкла, не в силах говорить.
Мари онемела.
В комнате застыла странная тишина. Я слышала, как бьются их сердца и тихо шуршал шелк в моем платье на ветерке. Мне почудилось, что они испуганы. Казалось, они ошеломленно впились в меня взглядом. Я испуганно принишкла – у них были такие странные глаза!
В это время Логан, который, очевидно, пропустил мимо ушей половину представления и слова Мари, обернулся.
- О Господи! – тихо проговорил он, изменившись. Он буквально пожирал глазами мою фигурку. Странно – он никогда на меня до сих пор так не смотрел – обиженно подумала я. А он в это время бессознательно выпрямился, и, заикаясь, произнес:
- Ваша светлость, вы кто?
Было смешно видеть, как изгибается этот мужественный человек перед красивой женщиной, словно циркуль. Платье состарило меня – подумала я.
– Вы пришли, чтобы ехать на бал с графиней? Можно я провожу вас на бал и буду вашим кавалером? – совершенно забыв, что обещал это самое мне, заколдовано предложил он, нескромно пожирая меня глазами. Он со мной заигрывал! Это было совершенно по-французски. Я видела, что он абсолютно не узнавал меня. Я чуяла это по его ошалелым глазам.
Я не выдержала и засмеялась.
- Вот и верь после этого мужчинам! – весело сказала я, обратившись к Мари. – А ведь он перед этим предлагал мне руку и сердце! Хорошо еще, что я отвергла этого донжуана, а то б разочаровалась через несколько минут...
Барон, не поняв, откуда голос, обернулся назад, пытаясь меня увидеть сзади. Настолько психологически он не сравнивал меня со мной. Я ему это припомню!
- Ах! – сказала я, раскрыв рот от смеха.
Обернувшийся уже барон снова дернул голову назад, отчего мой смех перешел в рыдание.
- Он совсем потерял голову, – визжа от смеха, сказала я.
- Ах! – барон глухо охнул, наконец, узнав меня по голосу, бледнея как полотно.
Мари зачаровано смотрела на меня.
- Бесстыжая, – подошла ко мне мама. – А я целый час мучила и корила себя, что ты оденешься просто...
- Просто? – невинно переспросила я. – Так это платье я специально делала как простенькое и неброское...
По тому, как они все, наконец, ухмыльнулись самыми широкими ухмылками, точно львы, я поняла, что они со всем, буквально со всем согласились.
- Особенно этот алмаз, – хмыкнула мама.
Единственными драгоценностями, которые я явно надела, был подаренный лично мне одним индийским раджей за спасение от голода его целого княжества гигантский алмаз на груди, который я так любила, в совокупности делавший меня похожим на светящуюся звезду. Я его только потому и поставила на одежду, что его оптические свойства изумительно подходили к моей задумке. К тому же он был слегка задрапирован и не бросался в глаза. Кроме серег было еще только памятное мне кольцо запоротого до полусмерти негодяя, изумительную красоту которого я полюбила. Перстня естественно. К тому же сейчас, надетый на палец, как это происходит при помолвке, перстень защищал меня, по моему мнению, от ненужных посягательств на бале. Вряд ли кто-то будет пытаться напасть на меня, зная, что я помолвлена.
- А это что за кольцо? – хмуро спросил Логан.
- А это подарок одного типа во Франции, – легкомысленно отметила я, "не увидев", как вытянулось при этом лицо барона.
- Которого она запорола до полусмерти, – уточнила Мари, знавшая эту историю.
- Ничего страшного, – успокоила я их, – он далеко и не узнает, к тому же он действительно предлагал мне выйти за него замуж... после того, как я его отхлестала, – ради справедливости тихо добавила я. И громко сказала. – А кольцо на пальце защитит меня от приставаний мужчин, создавая иллюзию, что я помолвлена. Хоть и не все будут знать, что я служанка и воспитанница, и распускать руки, но там столько знатных мужчин, что я решила перестраховаться – я поежилась.
Барон выругался, хлопнув себя по карманам:
- Я сейчас вернусь... - быстро сказал он. – Как я не подумал о кольце.
- Стой! – скомандовала я разозлено. – Неужели ты мог подумать, что я надену чужое обручальное кольцо? Что обо мне подумают, когда все раскроется? Они будут думать, что ты меня соблазнил и бросил!!!
У Логана стал на редкость довольный вид.
- Я тебя не брошу, – пообещал он. Умышленно пропущенная первая часть предложения вывела меня из себя. Но мама удержала меня, иначе было бы много крови.
- Логан! – хмуро сказала она. – Вы заигрываете с моей дочерью, а я вам это не разрешила.
Он скорчил рожицу.
- Повинуюсь!
А потом внимательно посмотрел на меня, и, видимо впервые отметил невероятно громадный алмаз. Который огранила я сама под руководством Юникса, который отчаянно боялся, что я испорчу камень. Но я предварительно огранила полсотни маленьких алмазов со своего рудника, чтобы разобраться в этом бизнесе.
- Ты не можешь так идти! – хмуро сказал он. – Ты сама знаешь, что этот сумасшедший золотой маркиз предлагал тебе за этот камень полмиллиона фунтов. Я не могу идти с дамой, на которой платье стоит больше государственной казны!
- Да, каждое платье само стоило бы в свободной продаже около полумиллиона фунтов, – хладнокровно подтвердил неизвестно как прошедший через заслон дворецкого разодетый Юникс. – Поверьте оценке профессионала, я мог бы попытаться продать их соответственно за полмиллиона и миллион фунтов с камнями прямо сейчас королевским семьям, – Он по очереди поклонился Мари и мне. - Это настоящие гениальные произведения искусства, за которые рвут глотку и подсылают убийц.
- Если вы боялись, что вас могут похитить, то это дурная шутка, что вы собрались на бал в этих платьях... - хмурый как туча, сказал Логан.
- Но это мой первый бал! – возмущенно сказала я.
- Мне придется вызвать отряд охраны, чтоб тебя не украли! – строго повернулся он ко мне.
Я же, наоборот, пребывала в чрезвычайно смешливом настроении.
- Может, я специально это сделала, чтоб пробовали красть меня, а не Мари... Пусть крадут меня! – я вьюном вертнулась вокруг себя, как девочка.
Логан и мама осуждающе качали головой.
- Леди, я пришел проводить вас на ваш первый бал! – воспользовавшись тишиной, торжественно сказал мне Юникс, важно протягивая мне руку.
- А это кто? – спросил в пространство Логан, точно это была собачка.
- Смотрите, какой-то грубиян пробрался в ваш дом, - показывая в упор на него рукой, так что даже ему пришлось отстраниться, недоуменно сказал матери Юникс. С таким видом, точно Логан был какашкой.
Я захихикала.
Мужчины напыжились, как петухи. Но я поняла, что ювелиру будет худо. Куда ему устоять против бретера и бывалого путешественника, избороздившего полсвета. Впрочем, вспомнила я, Юникс по моему примеру брал уроки борьбы у меня и китайца, так что зрелище обещало быть интересным. Но, как всегда, взрослые оборвали все интересное.
- Прекратить! – высоким срывающимся голосом крикнула "весна". – Еще не хватало мне только драки в моем доме из-за моих дочерей.
Но они не слышали.
Я оглушительно свистнула по-мальчишески двумя пальцами так, что заложило уши и в комнату ворвались в полном боевом вооружении оба моих телохранителя, одетые в цвета наших с Мари платьев под пажей.
Оба кавалера подпрыгнули. А потом извиняюще повернулись к графине.
- Это Юникс, мой лучший ювелир... - представила мужчин друг другу я. - А это барон дэ Логан, один из моих лучших бретеров и деловых партнеров, – деланно закатила в восторге глаза я.
- А это наши пажи, – обратилась я к Мари, представив своих "монстров" в новом цветном облачении. Они будут нести наши шлейфы, которые мы там снимем... Я так и не придумала другого способа, как провести их мимо швейцаров...
Все оглядели моих телохранителей, оценивая маскарад.
Мари облокотилась на подоконник, пристально разглядывая меня и не обращая на "пажей" никакого внимания, ибо привыкла к ним с детства как непременному дополнению наших игр и части семьи. Ее явно занимало другое.
- Если эти двое, – кивнув на барона, рассудительно сказала она, – чуть не перегрызли глотки из-за Лу прямо у нас в доме, где их хорошо знают, то что же будет в королевском замке, учитывая, как она действует на мужчин? Мама, я боюсь!
Я закатила глаза и сделала вид, что падаю в обморок.
Мари чуть не закатилась смехом, по привычке отвечать на мои проказы, но заблестели искорками только глаза.
В это время Юникс шагнул к маме:
- О Мари, – немного специально сказал этот подлиза, – как вы сегодня прелестно выглядите...
Мама покраснела от удовольствия, что ее приняли за дочь.
- Ах, Юникс, вы мастер говорить комплименты...
- О, – притворно охнул этот льстец. – Графиня! Я вас не узнал!
Я притянула насмешливую Мари за руку, желая шепнуть что-то на ушко...
В это время вошел граф. Папá.
Он ошарашено уставился на нас с Мари.
А потом весь изменился и франтовато изогнулся, как до этого барон Логан, изысканно кланяясь и целуя нам руки с дурноватым и ошеломленным выражением на лице. Как все-таки действует на мужчин вид красивых женщин!
- Вы пришли, чтоб ехать на бал с нашими леди? – буквально пожирая дочь глазами, спросил он пересохшими от волнения губами. – Вам говорил кто-то, что вы не похожи на людей, ваши светлости? Феи! Господи, почему же я вас нигде не видел?!?
Он повернулся к жене, узнав ее по голосу. Но сейчас, слишком занятый нами, не обратил на это даже внимания, восприняв равнодушно как должное. Кажется, он вообще не заметил, в чем она одета.
- Дорогая, где девочки, почему же они не идут... что они себе там думают, – строго сказал он.
И снова обернулся к нам с заискивающей улыбкой.
- Они сейчас будут, я ручаюсь. Я им всыплю, что заставили ждать таких богинь! Вы разрешите хоть проводить вас до экипажа?
- Да папа! – не выдержала, наконец, его поведения Мари, рассерженная донельзя и желая его проучить. Она и представить, видимо, не могла отца в таком виде, ухаживающим за дамами.
Графа словно ударило. Его буквально отшатнуло на стенку.
- О Господи, – сказал он, схватившись за сердце.
Логан, уже пришедший в себя и привыкший к моему виду, неприлично хихикал на пару с Юниксом и мамой. Горничные заткнули рты ручками, чтоб не выглядеть вызывающе.
- Я надеюсь, вы простите мне, – он обернулся ко мне, - ле...
Он так и не договорил это "леди", оборвав на полуслове, закусив губу, потому что хихиканье перешло в громовой хохот. Хохотали все, а Мари аж съехала на пол.
Граф, наконец, пришел в себя и рассердился.
- Что вы себе надумали, – рассержено выговорил нам с Мари граф под общий хохот, – надевая такие вызывающие платья! Вот уже не думал!!
- Кто ж думал папа, что ты такой ухажер! – смеясь, ответила ему Мари.
- О граф, вы такой галантный кавалер! – закатив глаза, сказала я, но потом отпрыгнула от него, хохоча во все горло.
Он попытался достать меня рукой и хорошо отшлепать, но у него это не получилось.
- Пора ехать, девочки! – наконец, прервала всеобщее веселье мама. – А то опоздаем...
- Вы, конечно, проводите нас до двери, граф? – церемонно спросила я. Но, не выдержала роли и еле увернулась от его шлепка, визжа от смеха.
- Ах! – сказала мать. А потом обратилась к молодым людям: - Ну, молодые люди, кто из вас проводит девочек к карете? – весело спросила она. – Лу? – она выставила меня вперед.
- Я!!! – одновременно сказали Логан с Юниксом, одновременно шагнув вперед.
- Не все вместе, – фыркнула от смеха я.
- Кто из вас самый благородный, возьмите под руку Мари, – скрывая недовольство их поведением под деликатным намеком, сказала им графиня.
Они оба схватились за мои руки, а я, смеясь, отбивалась от них.
- Так, кончайте веселье, – рассердилась графиня. – Логан, вы возьмете под руку меня... А вы, Юникс, Мари.
На лице мужчин отразилось такое явное разочарование, что Мари огорченно отступила.
Но графиня не обратила на них никакого внимания.
- Принц, вы не проводите эту даму к карете? – спросила она куда-то назад, взяв меня за шкирку.
Я удивленно обернулась, и с восторгом увидела молодого Джекки, с которым мы столько играли.
Но он посмотрел на меня как сквозь пустое место. Не скажу, чтоб я восприняла это как следует. Ну, ничего, я ему это припомню!
- Ой, тетя Дженни, как хорошо, что я вас застал! – нимало не смутился под моим взглядом принц. – Я как раз к вам! Еле успел, аж запыхался!
- И по какому ты делу? – недоуменно спросила графиня.
Принц смутился.
- Я хотел пригласить вашу воспитанницу Лу на бал, – покраснев, важно проговорил он. – И, надеялся, что вы со мной ее отпустите... Все равно, ей еще пятнадцать и нельзя танцевать, так мы переоденемся пажами и будем играть и веселиться, пока вы будете танцевать... Я взял два приглашения, она так хотела увидеть этот бал! – он помахал ими. - Ручаюсь своей честью за ее безопасность и честь, – он гордо выпятил грудь.
И удивленно огляделся, недоумевая, почему оба мужчины возле дам смотрят на него с таким видом, словно собираются его убить.
Графиня потрясенно замерла, не зная, что и сказать и как выбраться из этого щекотливого положения. Мне все-таки было пятнадцать.
- Не бойтесь, что опоздаете, я ее сам привезу! – весело сказал он. – Вон, внизу, я захватил лучший мамин экипаж!
- Ну... - наконец, сказала мама и в поисках поддержки взглянула на меня, а не на графа. Слишком уж они тут привыкли к моей помощи.
- Я надеюсь, вы простите меня, принцесса? – нимало не печалясь и не смущаясь, спросил меня молодой принц, кланяясь. – Простите, не знаю вашего имени... Чудесный наряд... - он вздохнул. – Жаль, что я не могу подарить его Лу...
Я, наверное, изменилась в лице.
Он, видимо, заметил это и быстро поправился:
- Вы, наверно из курляндских королевств? Обязательно сопроводил бы вас на бал, будь мне шестнадцать, но мне пока пятнадцать и рано ухаживать за дамами...
- Ну вот и катись отсюда, а Лу доедет сама, – сквозь зубы совершенно невежливо сказал Логан.
Графиня зло взглянула на него.
Джекки удивленно глянул на Логана.
- Это младший сын короля... - представила она их друг другу. – Барон дэ Логан, ваше высочество...
- Очень приятно, – буркнули оба сквозь зубы, вызывающе рассматривая друг друга.
- Видите ли принц, – осторожно сказал отец, – до меня дошли странные слухи что мою дочь Мари хотят похитить или соблазнить, потому я... попросил Лу сопровождать ее на бале в качестве охраны под видом компаньонки. Хоть ей и нет шестнадцати... Вы же знаете, какой она боец?
- Так Лу едет на бал? – восторженно вскричал принц. – Я буду с ней танцевать все время! Тетя Дженни, можно я буду ее кавалером!
Он аж прикрыл глаза в восторге.
- Такая удача... - повторил он.
- А мама что твоя скажет? – осторожно спросила графиня.
- Ах, тетя Дженни, – легкомысленно махнул он рукой, – разве Лу вас спрашивает?
Я фыркнула.
Принц встревожено оглянулся, ища меня счастливыми глазами поверх присутствующих.
- Лу, где ты, переодевайся быстрей, а то опоздаем, – с абсолютной непосредственностью во весь голос прокричал принц, уверенный, что я где-то наверху.
Мари фыркнула от смеха и прикрыла рот рукой.
- По какому поводу этот юнец так себя ведет?! – выступил вперед разъяренный Логан. В своих путешествиях он совершенно истерся от почтения к титулам, ибо там были важны иные качества, скорость удара, выдержка, мужество. – Какое он право имеет так обращаться к Лу!?!
- Барон, берите под руку меня и идемте к экипажу, – быстро сказала разъяренная графиня, стремясь предотвратить разгорающийся скандал. – Вы уже второй раз за день пытаетесь устроить у меня в доме бучу...
- Правильно, не надо было его пускать, этот скандалист плохо влияет на Лу, – невозмутимо подтвердил Юникс.
- Если тарантулов засунуть в одну банку, мы получим ваше поведение в этой ситуации... Бал, похоже, ожидает быть прекрасным, – обиженно сказала Мари мужчинам, презрительно фыркнув.
- О, это вы Мари, – удивленно сказал принц. – Ради Бога, простите, я вас не узнал и принял за принцессу, как вашу соседку...
Он повернулся, указывая на меня. И открыл рот. Я получила удовольствие, глядя, как вытягивается его лицо.
Он закрыл рот, а потом открыл его снова, неотрывно глядя на меня. А потом сглотнул слюну и снова открыл рот.
- О, принцесса, простите, – виновато сказал он, - ой, Лу, это ты... черт... вы инкогнито?
Я подняла брови.
- Лу, это действительно ты! – сказал, наконец, он. – Я прошу прощения, ваше высочество за свои дерзости, – он низко поклонился мне и поцеловал мне руку. – Я хочу предложить вам свою руку и...
- Черт побери этого идиота!!! – громко воскликнул Логан, вырвав руку из руки герцогини. – Лу тебе не принцесса... И если ты, идиот, этого не понимаешь, то мотай отсюда... Она простая девушка... Баронесса... Я сам доведу ее до лошадей...
Барон перехватил меня под локоть. Но это было начало. Потому что принц яростно перехватил меня за другой локоть, не давая ему утащить. Они бы мне не дали устоять. Я бы грохнулась на землю, но в это время, видя, что он остается с носом, Юникс, бросив Мари на произвол судьбы, с рычанием вцепился в мою руку.
По-моему, они совсем озверели и потеряли рассудок. Господи, это как оказаться среди зверей.
- Пре-кра-тить!!! – заорал во все горло шокированный граф, так что все подскочили. – Вон, все вон из моего дома!!! Чтоб ноги я вашей больше здесь не видел!!! И не смейте подходить к нам на балу!
- Но, граф, я прошу руки и сердца вашей... - обратился к нему принц.
Но граф без всяких сожалений вытолкал его взашей на улице.
- Граф, я... - пытался выкрутиться молодой принц.
- Ей всего пятнадцать! – рявкнул вконец взбешенный граф. – И если я еще услышу от кого-то эти распутные вещи, я всажу в этого мерзавца пулю, кто бы это ни был!!!
- Я сам это сделаю! – пообещал юноше Логан, глядя на принца.
Но граф вместе со слугами выкинул и его...
Я же, обессилено упав на диван в гостиной, то ли хохотала, трясясь как безумная, и не могла остановиться, то ли плакала так...


Глава 39.


Пришла я в себя оттого, что кто-то лупил меня по щекам.
- Мама! – разъяренно сказала я. Это называлось у нее успокоить.
- Так, никуда ты не пойдешь! – сказал, войдя в гостиную граф, сбрасывая перчатки. – Это была ошибка!
- Но, граф, а платье, – растеряно сказала я, сразу поднявшись.
- Папа! – не выдержала Мари. – Да эти платья стоят миллион фунтов!
Граф опять взялся за сердце.
- Вы подумали, что подумает о вас королева, когда вы так заявитесь нагло одетые, будто она бедная родственница! Да лучший жеребенок стоит пятнадцать фунтов! Знал бы я, сколько вы растратите... – болезненно проговорил он. – Всыпал бы обоим!
- И чего там подымать такой вой из-за какого-то миллиона, – хмыкнула себе я.
Граф снова схватился за сердце и ему поднесли валерьянку.
- К тому же, дорогой, они все равно останутся в семье... - сказала графиня. - Кстати, Юникс предложил попытаться их продать соответственно по пол и одному миллиону фунтов... Он говорит, что они – произведение искусства, а у него нюх на такие вещи...
Граф повеселел.
- Платья действительно убийственные, – согласился он. – Я как увидел, так меня как кто между глаз ударил, – честно сказал он.
- Но я же не виновата, – жалобно сказала я.
- Это что же они вытворять на бале будут, – поежился граф, – они же и тут вели себя как заколдованные.
- Да я же выбрала себе самое простенькое платье! – закричала я. – На фоне Мари меня просто не увидят, ибо она бросится в глаза! Я ж оделась как камеристка!!!
- Так-так, – сказал граф, нервно постукивая пальцами по подоконнику. – Значит, у тебя есть еще лучше? – нервно спросил он.
Мама нервно хихикнула.
- Лучше, наверное, солнце с неба!
- Она колдунья, – убежденно сказала Нора. – Вспомните, лет десять назад девочки даже мечтать не могли о таком платье.
- Это потому что они ходили под стол, – саркастически сказала мама.
- У меня два телохранителя, – напомнила им я. – И без меня они никуда не пойдут, как я им не прикажу... Как вы без них на балу будете? Правда, не пойдете? – спросила я телохранителей, оборачиваясь к ним.
- Не могем! – дружно ответили они.
- Вот видите! – сказала я.
- Лу украдут, – продолжил китаец.
Я поперхнулась.
- Наверняка украдут... Прямо в платье... Не могем... - сказал индеец.
- И Мари украдут, – сказал китаец. – Хорошо украдут! – с восторгом протянул он. – Красива!
- Красивая скво! – поддержал индеец. – Орлиный Глаз бы украл!
Я так зыркнула на них, что они прикусили языки. Ничего себе помощь в убеждении графа в необходимости идти на бал! Как бы граф не взъярился, – осторожно подумала я.
- Разве королева не обидится на вас? – нежным голоском спросила я.
- Еще неизвестно, кто нас пригласил, – буркнул граф. – Я что-то после сегодняшнего выхода в этом сильно сомневаюсь, – он зыркнул на меня.
- Эх, испортили вы, граф, праздник, – печально сказала я. – А мы так его ждали!
- Смотри Лу, ты должна мне пообещать, что куда бы тебя старший принц и кто бы то ни было другой ни приглашал на бале посмотреть отдельные покои и комнаты, ты не пойдешь! – тихо сказал граф.
Мы обе с Мари сразу ободрились.
- Будешь все время возле нас! – сказал он.
- Клянусь играть самую что ни на есть компаньонку и гувернантку Мари, – пообещала я с лихвой. – Не флиртовать, не драться, не убивать... - перечислила я.
Я скрестила за спиной пальцы.
- Папа, мы окажемся в центре тайфуна... - хмыкнула Мари.
- А ты, подопечная, молчи, – повеселела я.
- От горшка два вершка, а пищит, – поддела меня Мари, намекнув, что мне пятнадцать, а ей уже можно выходить замуж. И закрутилась довольная.
- Идзем? – спросил китаец.
Граф перекрестился.
- Туда не пускают пятнадцатилетних и простолюдинов.
- Если я опять что-то выкину, вы можете сказать королеве, что мне всего пятнадцать... И что я вообще бастард, а не простолюдин... - успокоила их я.
На этот раз за сердце схватилась графиня.
- Этого еще только не хватало для полного счастья после скандала, оправдаться перед королевой тем, что тебе там не место, и мы тайком провели тебя контрабандой...
Мари хихикнула.
- Представляю их лица при таком оправдании...
- Подумаешь, она всего лишь женщина... - пожала плечами я. – Не понимаю, что вы так ее опасаетесь. Ну, обидится...
- Она больше не пригласит нас в свой дворец, – укоризненно сказала мама.
- Ну и что... У меня платье дороже стоит, чем он весь...
- Но приглашение королевы...
- А меня туда вообще не приглашали, – огрызнулась я. – И вряд ли пригласят...
- После того, что произойдет сегодня точно...
- Скандал! – сказала графиня. А потом встала – Поехали!

Конечно, мы опоздали. Ждали только одну королеву...
Но все по порядку...
Джекки, конечно, никуда не уехал. Как и Логан и даже Юникс, богатейшие люди, кареты которых были не просто чудовищно богатыми, а ужасно богатыми. Юникс даже для такого дела украсил карету бриллиантами, чтобы везти меня на свой первый бал.
Граф ругался сквозь зубы, – они все подстроили так, что присоединились к нам по пути впереди, просто подождав по дороге.
Джекки, мальчишка, впереди на дороге, весело насвистывал на облучке одной из лучших королевских карет, которая и венчала наш многострадальный кортеж. Так и ехали – карета с королевским гербом во главе, за ней две ослепительных, а потом наша карета, которая была настоящим произведением искусства.
Графиня, конечно, волновалась, пропустят ли меня без приглашения. А со мной – всех моих китайцев. Ну и банду мы тащили в гости за собой на одно приглашение – можно было отряд накормить! А ведь швейцары на королевском приеме – что тебе овчары! Могут завернуть даже герцога, если у него нет приглашения, и гудбай! Неприятно мне, когда кто-то тыкнет тебя в морду индейцем. Конечно, дам сдачи, но такой скандал!
Я немного волновалась, как самозванка. Эти швейцары такие наглые!
Когда мы ехали по городу, посмотреть на наш кортеж сбегались со всех сторон люди. Это же надо такое увидеть во мне. В раскрытое окно доносились буквально чудовищные слухи – говорили, что приехала сама русская царица, что едет королева Франции, что везут невесту принцу. А вид китайца на облучке второй кареты говорил, что невесту везут из далекой страны. Когда выглянул в окно индеец, раздались слухи даже, что она похожа на обезьянку.
Джекки развлекался тем, что высовывался и махал народу, что вызывало волны рева восторга.
Мари не выдержала, и высунула голову, чтоб его предупредить... И тут же все стихло... На мгновение... Толпа ошеломленно замолчала...
А потом раздались безумные крики браво!!!
А вслед за ними словно девятый вал повсюду понесся слышимый даже в карете гул голосов, расходившихся впереди и сзади нас, что невеста сказочной красоты.
Граф стоически сносил мучительство, закусив губу, тогда как графиня нервно мяла цветок, не зная, как поступить... И чем этот кошмар кончится.
Я и Мари были не на шутку довольны и веселились во всю. Даже если бала мы не увидим, будет что вспомнить. Я даже подпрыгивала, не обращая внимания на мрачный и затравленный взгляд графини. Такая шутка!
Ради этой одной поездки стоило поработать. Мы с Мари еще так не выезжали. Отличный первый выезд на первый бал.
Джекки украдкой махал мне на поворотах, когда граф не видел, вызывая просто вой восхищения.
Всем хотелось увидеть удивительную красавицу невесту.
Очевидно, слухи распространялись подобно урагану, потому что улицы по пути нашего продвижения были не просто запружены народом. Люди лезли со всех сторон, напирали на первые ряды, матери подымали детей повыше, мальчишки висели на окнах и на фонарях как гроздья винограда, громко комментируя происходящее. С высоты им было видно нас с Мари, и при нашем приближении они на мгновение замирали, онемев, и даже не отвечали на встревоженные вопросы – что там? что там? - а потом несся восторженный свист и искренний до безумия рев.
По мере приближения к замку чудовищные толпы все росли, пока не превратились просто в безбрежное, возбужденное, приветствующее нас море. Похоже, здесь собрался весь город – вся бескрайняя площадь была забита до горизонта... Мужчины закидывали нас букетами цветов...
Теперь уже граф нервно мял пальцами железную табакерку, не замечая, что корежит ее, а упавшую графиню горничная отпаивала валерианкой. Папá и мама были из крепких духом.
- Вот видите, – довольно сказал графу индеец. – Я был прав. Сколько людей собрались украсть Лу... - он укоризненно покачал головой.
- Я был бы рад единственному – оказаться как можно дальше отсюда! – задыхаясь и выпятив глаза, как карась на песке, разрывая одним рывком душивший его воротник, прошептал отец.
Мы же с Мари, взявшись за руки, наслаждались как могли... Глаза наши светились, лица раскраснелись, мы заворожено радостно смеялись, ввергая людей в шок...
- Нас непременно вышлют, непременно вышлют, – бормотал что-то себе под нос граф, механически уставившись в стенку кареты. – Только вот куда?
Я неодобрительно глядела на него. Какой неженка! Крики приветствий и восторга, видите ли, его подавляют! Хорошо еще, что он не мешал нам с Мари получать невинное удовольствие от нашей первой поездки на первый бал.
По мере приближения к замку люди стояли уже в два этажа, а бешеный рев перешел в сплошной приветственный вой. Он был такой безумный, что осыпались стекла...
Графа пришлось отпаивать валерианкой.
- Слабак, – презрительно пробормотала я. Мне с каждой минутой становилось только интереснее. Мари потом сказала, что глаза мои сверкали как звезды, а люди падали в обморок от шока красоты. Умеет утешать, зараза – ведь она сама сияла как солнце. Всякий раз, когда она высовывалась, непрерывный рев становился вообще невыносимым для слуха.
Мы ехали к одиноко стоящему королевскому замку по бушующему людскому морю. И сам замок стоял как утес среди волн. Весь облепленный спасшимися человечками в дорогих одеждах, взиравших недоуменно на наш кортеж.
Мы, конечно, значительно опоздали, и ворота уже закрыли.
Мы с Мари расстроено смотрели на приближающиеся запертые, как перед осадой, громадные врата с поднятыми мостами.
Графиня очнулась на немного и даже обрадовано вздохнула, уверенная, что нас не пустят и придется ехать домой, хоть и с позором.
- Может, нас и не пустят, – с надеждой прошептала она.
Но я даже не двинулась улыбаясь. Мне было видно то, что она еще не видела – человечки отчаянно бегали. Швейцары не проверяли – они суетились как бешенные.
Так и надо, так и надо.
Увидев, что происходит, мама опять отказала. Она была слишком уверена, что нас не пустят.
Но она забыла, что впереди сам собой ехал на бал Джекки в лучшей королевской карете. Какое там не пустить принца!
- Они приняли нас за королевский кортеж! – шепнула я Мари.
- Сначала насладимся, – сечь нас будут после, – храбро ответила она. – В конце концов, мы только едем на бал, на который приглашены... - извиняюще сказала она.
- А то, что мы опоздали, так не виноваты же мы, что перед замком собралась толпа и мы никак не могли проехать! – прокричала на ухо ей я, найдя изумительный довод и абсолютно успокоившись на этот счет.
А я еще беспокоилась насчет швейцаров!
Со стен, где скопилась приглашенная знать, доносились самые чудовищные предположения, еще похлеще чем в городе. Ведь тут каждый говорил с полным серьезом, пытаясь выглядеть осведомленным.
Боже, как забегали все эти важные слуги, опуская мост и поднимая врата.
Суета царила страшная, будто при приезде самых дорогих королевских иностранных персон.
Рев достиг своего апогея!
Швейцары вытянулись мимо нас в низких поклонах в струнку, кто-то даже стал на колени.
Мы въехали в замок, засыпаемые сверху драгоценностями и цветами из лучших королевских оранжерей. Высыпавшую на стенах знать захватил какой-то экстаз. Они рвали с себя ценности... Вся знать, не понимая что происходит, старалась отличиться, надеясь, что им это зачтется.
Китаец и индеец ловили драгоценности на лету, долго и непрерывно, хмуро ворча, что их некуда класть...
- Надо было взять карэту побольце! – озабоченно укорял он, уверенный, что так и надо, что иначе его госпожу и не надо встречать.
Наконец, мы въехали во двор, приближаясь к месту выхода из кареты.
Я с отвращением посмотрела на графа и графиню. Когда надо было вкушать плоды такого торжества, они лежали как мертвые. Они могли испортить нам весь день своим ворчанием.
Мари тоже хмуро смотрела на них.
Но мне уже на все было наплевать и море по колено.
И вдруг я радостно подпрыгнула, хлопнув себя по лбу.
- Мари, зачем нам эти старики, – сказала я, отбирая пригласительный билет из рук лежащей в обмороке графини. – Ведь пригласили то молодых, тебя! Тебе вполне достаточно компаньонки и гувернантки! Пойдем на бал две, а слугам скажем, чтоб они отнесли их в комнаты, ибо из-за толпы старики расклеились.
Кареты как раз замерли.
- Пригласили то нас! – я умолчала, что меня не приглашали, разве что принц что-то лепетал. – Вот пойдем одни и оторвемся по полной программе без этих пугливых зануд...
- Замок в моем воображении уже зашатался, – расхохоталась, поддев меня, Мари.
Мы развеселились. И то хорошо. Я тщательно отодвигала от себя вопрос, что нам за это будет. Если честно сказать, то я вообще об этом не думала – такое у меня дурацкое сложение мозга, за которое меня часто упрекает мама. Мы оправили на друг друге платья, готовясь к выходу.
Откуда же нам было знать, что все приглашенные уже приехали, и ждали только королеву. И потому все знатные гости, эти принцы, герцоги и графы, две тысячи этих высоких болванов, высыпали из бальных залов, привлеченные небывалым ревом.
Швейцар, открывавший двери кареты ошеломленно замер.
И Мари вышла...
Об этом потом рассказывали легенды. И передавали шепотом вдали от молодых девушек, чтоб дочери даже не слышали, что подобные скандалы вообще могут быть, и не растлевали воображение бедных детишек. Не дай бог, развратятся, нечего им даже слышать подобную дерзкую выходку...
На самом деле, конечно, все было немного не так. Мари не вышла. Во-первых, я ее собственно вытолкнула, ибо она сопротивлялась и замешкалась, а мне хотелось наружу. Поглядеть на этих людей. Потому я просто без всяких сентиментальностей ее толкнула, и она чуть не грохнулась. Но, поскольку, как она говорила, подобной штуки она от меня ждала, как всегда, то получилось, что она просто выпорхнула, легенькая и неуловимо быстрая, как весна. Говорили потом, что это еще усилило впечатление ее сказочности и красоты, этот мгновенный и неуловимый книксен всем окружающим.
Все замерли. После дикого рева мгновенно установившаяся тишина казалась оглушающей. Люди не дышали.
- О Господи, какая красотища, – прошептал кто-то.
На всякий случай, остановленная внезапно замершей площадью, я подождала немного, давая ей насладиться триумфом. А совсем не желая посмотреть, что ей за это будет, как потом говорила Мари.
Дав ей время, чтоб она вполне пережила ощущение первой леди и переживания себя и своего платья самой красивой на земле, я спокойно вышла вслед за ней.
Они ахнули.
Я хотела выйти степенно и спокойно, как важная леди, но у меня не получилось. Увидев ступеньку, я все забыла, и просто спрыгнула с подлучки, как маленькая девочка, вместе на обе прижатые ноги, слегка приподняв платье до колен, весело улыбнувшись зачарованно уставившимся на меня большими глазами людям. Тут же сделав им книксен, слегка разведя платье руками, словно разведя ими в стороны. Мол, извините. Оно все равно слегка поднялось при прыжке.
Я не могла понять, почему все снова смеются. Даже Логан теперь хорошо улыбался мне, как солнечному лучику. Видимо я их шокировала своим детским прыжком на обе ноги.
На всякий случай очаровательно улыбнувшись им, от чего они снова замерли, я обернулась к входу в замок. Две полные противоположности, две прекрасные девочки, мы, говорили, были просто убийственны в своей юной весне. Мужчины стояли раскрыв рот.
Я так и думала, что нам придется идти без провожатых мужчин самим, но тут, словно придя в себя, с первой кареты спрыгнул, наконец, принц. И со всех ног бросился ко мне, чтобы проводить самому. Бегом, чтоб не опередили барон Логан и Юникс, ибо они как раз это и делали, абсолютно забыв про Мари.
Снова расцвели улыбки, ибо принц буквально дернул ко мне через маленькую площадь, как настоящий мальчишка, даже споткнувшись передо мной от своего рвения. Но, бандит, нимало ни смутился этим, а преклонил передо мной колено, целуя мою руку...
Над площадью пронесся шквал аплодисментов. Мы были на возвышении, и это было всем видно.
Подоспевший Логан и Юникс, скопившиеся вокруг меня, будто это я, а не Мари была важной персоной, яростно выругались сквозь зубы.
- Логан, возьмите Мари под руку и идемте же в замок, – укоризненно сказала ему я.
Принц победно улыбнулся ему в лицо и, легко поклонившись окружающим, весело и беззаботно повел меня к замку, легкий и быстрый, как перышко. Он тянул меня, радостно раскланиваясь со знакомыми, по мальчишески счастливый, что ведет меня.
- Ты знаешь, я об этом даже и не мечтал, – восторженно сказал он мне.
- Боюсь, что после встречи с твоей мамой я буду там, где и не мечтала... - угрюмо протянула я.
- Не волнуйся, я ей такое скажу, что она забудет про все, что было до этого, – беззаботно сказал принц...


Глава 40.


Я только смеялась над непонятными шутками Джекки, когда шли сквозь огорошенных людей.
- О Боже, на ней же надето на миллион фунтов, – потрясенно сказала какая-то дама, чуть не толкнув меня от желания понюхать мое платье и потрогать его рукой. А ведь отборные аристократы, собранные здесь, вполне могли заменить собой ювелиров. – Кто же это такая?
- Один алмазик только тянет не менее чем на полмиллиона, – ошарашено проговорил ее кавалер, пожирая меня глазами. – Да у самого богатого из нас, герцога, как говорят все состояние и то меньше четырех пятидесяти тысяч фунтов...
- Боже, да мне за мою самую последнюю удачную книгу заплатили всего пятьдесят фунтов, – лопотал кто-то. – Господи, эти тряпки стоят больше казны целого государства. Из-за таких и происходят революции...
Надо помнить, что в этот период двадцать фунтов это были громадные деньги, на которые фермер работал весь год, и сорок фунтов платили автору за удачную книгу...
Мужчины завистливо провожали нас глазами, а дамы кусали губы, глядя на мое платье.
- Почему я не видела подобного платья? – злобно спрашивала своего мужа одна немолодая дама. Тот, наоборот, ежился от платья. И держался почему-то за бумажник.
- Это лихтенштенские принцессы, – слышалось в толпе раздетых гостей.
Я шла себе гордо.
- Это русские княжны...
Я намеренно сказала Джекки по-русски, что он дурачина.
- Это французские принцессы...
Я не сомневалась, что это я.
Поскольку никто ничего не знал и не мог знать, а все говорилось с полной уверенностью, то слухи расходились самые дичайшие.
- Ничего себе сестренки!!! – прошептал кто-то, открыв рот. – Они что, со звезд прилетели?!?
- И вправду Лу, ты не оттуда? – серьезно спросил принц.
Я дурашливо толкнула его под ребро.
- Веди себя прилично. На нас смотрят. Ты и так знаешь, откуда я.
Это восторженное внимание, когда все ошалело смотрят на тебя и ведут по ненормальному, начинало мне надоедать. Все хорошо в меру. Даже не высморкаться двумя пальцами. Я поняла слова мудреца, что плоды славы горьки.
- Они так и будут пожирать меня глазами? – тихо спросила я принца. – Как мы будем танцевать и веселиться, если они пялятся на меня как бараны?
Но принц, наоборот, был доволен.
- Не понимаю, почему они так смотрят на меня, – я уже начинала пугаться того, что происходит, потому что люди, рассмотрев меня вблизи, немели и делались какими-то странными. За нами тянулся шлейф тишины. – Может, им не нравится, что ты идешь с такой дурнушкой, у которой такое некрасивое лицо?
Принц странно поглядел на меня.
- Это хорошо, что ты такая, – через силу выговорил он. – Иначе мне придется остаток жизни драться на дуэлях, – загадочно сказал он.
Я удивленно поглядела на него. Он не слыл таким драчуном...
Слава Богу, не все придворные могли видеть, кто вышел из кареты.
Путь нам преградил высокий седой старик-мажордом, обратившийся к принцу с каким-то затруднением по поводу организации приема. Принц растерялся.
- А где дядя? – сказал он. – Спроси у него или мамы, я об этом не думал...
В это время я, погруженная в свои думы, услышав обращенный технический вопрос, и забыв, где нахожусь, почти механически ответила на него. Сколько раз мне приходилось отвечать и оформлять подобные дипломатические приемы графа! Идя по замку, я уже почти механически отмечала, что нужно сделать, как разместить такую кучу гостей в этих комнатах, как превратить прием в праздник, что и когда подать, что и уже сделано и что не сделано. Я сама не заметила, как это все усвоила, сколько гостей, кто, что, где...
Услышав мой ответ, мажордом удовлетворенно и восхищенно кивнул, потом вдруг внимательно взглянул на меня, брови его удивленно поднялись, и больше он к принцу не обращался, говоря о проблемах только со мной.
Слуги забегали, выполняя приказания. Странно, они все подчинялись мне беспрекословно.
- Но у нас негде будет разместить такую прорву гостей на ужин. Нужно будет прекратить танцы и расставить столы, ибо здесь нет помещений, – наконец пожаловался он. - Я уже говорил принцу, что прием из-за этого выйдет скомканным. Эта проблема в таком маленьком замке неразрешима – здесь больше нет комнат для такого большого количества людей, – проинформировал он скорей просто для информации, чем спрашивая. Он явно считал, что эту проблему с нашими средствами нельзя решить.
- Поставьте столы прямо среди цветов в оранжерее, – механически ответила я. - Это будет только изысканно. Часть столов расставьте на крыше замка по периметру, а часть в бойницах. Гости сочтут это за романтику. Вызовите еще один оркестр и посадите на крыше, пусть играет медленные танцы и пусть они танцуют под звездами. Вечер сегодня теплый и хороший... И пусть горничные осыпают их лепестками цветов.
- О Господи, как просто, чудно и быстро вы все это решили, мадам, аж не верится, - восхищенный таким решением, старик распорядитель низко поклонился мне. Сомневаюсь, что он заметил во мне женщину, скорей в нем говорил восторг мажордома.
Принц ошарашено посмотрел на меня.
- Господи, да он же никогда меня не слушался! – обиженно сказал он. – А перед тобой на цыпочках все они забегали!
Я подняла брови.
- Ты забываешь, что я горничная, и знаю, что делать...
- И как ты мгновенно все решила! – завистливо сказал он.
Я пожала плечами.
- Ты классная хозяйка. Я теперь понимаю, почему они так спешат... - потрясенно сказал он, но не договорил и резко оборвал.
- Ты долго будешь говорить загадками? – возмущенно спросила я.
- Хозяйка... Хозяйка... - улыбаясь и внимательно по-новому рассматривая меня, повторил он, очевидно вспомнив, как меня называли так в поместье. А потом радостно засмеялся, хлопнув руками. – Хозяйка!
- Это прозвучало как негодяйка? – выгнула я бровь.
- Не знаю, как это звучит, но это чудесно, – серьезно ответил он. – В моих ушах это как райская музыка...
- Что-то она там у тебя часто звенеть стала, – подозрительно спросила я. – То от моего голоса, то...
Но он внимательно рассматривал мое лицо, будто в первый раз увидев.
- Некрасивая? – глотнула слюну я.
- Алмаз тоже бесцветен, – совершенно серьезно вдруг сказал он. – Но он неожиданно вдруг сверкнет огнем или нежно лучится внутренним светом, – со всей серьезностью произнес он.
- Ну и мастер ты говорить комплименты, – осудительно покачала головой я.
- Пойдем танцевать, – весело потянул меня за руку маленький принц.
Мы вошли в зал, весело раскланиваясь во все стороны.
- ...Где вы были! – встревожено накинулась на меня Мари. – Лу, ты же обещала маме, что не будешь отходить от меня в разные комнаты. Ты еще девочка, такая маленькая, и многого не понимаешь! Я вся за тебя испереживалась! – совсем как взрослая старшая сестра проговорила она, с заботой и мудростью старшей смотря на меня с высоты своих восемнадцати лет. И приказала. – Не отходи от меня. Я боюсь, они все на тебя так смотрят!
Я хмыкнула.
- Ты совсем как мама!
- А тебе всего пятнадцать! И я боюсь за тебя! Эти люди совсем не то, что я хотела, и тебе не пара – они смотрят как звери!
Я удивленно взглянула на них.
- Жеребцы! – со злостью сказала сестра.
- Я отлично объезжаю лошадей, – потупилась я.
- Я не сомневаюсь, что они с копытами! – отрезала сестра.
- Ржут, – согласилась я, наблюдая, как в углу мужчины, барон с Юниксом, смеются над ней.
В это время принц подбежал к нам.
- Вот ваши бальные карточки! – вручил он нам те карты, на которых на таких вечерах распределяют танцы. Он только где-то неизвестно шастал только что.
Я увидела, что лицо, когда он вручил мою карточку, стало подозрительно довольным.
Я взглянула на нее, и лицо у меня, очевидно, вытянулось.
Мари не задумываясь тут же вырвала у меня ее из руки.
- Что там? – подозрительно спросила она.
И ахнула.
Моя карточка была снизу вверх заполнена именем принца, так что места просто не осталось. Он записал на себя все танцы.
- А ну немедленно принеси новую! – разозлилась Мари. – А то я ей совсем запрещу танцевать! Я все-таки старшая сестра, или кто!!!
- Ты уже старая, – довольно подтвердил принц.
- Ну так слушайся, - строго сжала губы Мари. До нее видимо, не сразу дошло, что он сказал. – А то я пожалуюсь твоей маме...
- Ей будет не до тебя... - легкомысленно сказал тот.
- Я не разрешаю Лу с тобой танцевать, – хмуро сказала Мари.
- Она тебя слушается? – с любопытством спросил принц.
Мари выругалась так, что принц, не ожидавший услышать такое от леди, побежал за новой картой.
Подошедший Логан элегантно взял карточку из моих рук.
- Можно? – спросил он. – Я запишу себя на танцы...
Я лукаво улыбнулась.
- Конечно...
Отвернувшись, я начала наблюдать зал, который во все глаза наблюдал за нами.
Сзади послышалось шипение.
- Ну нет!!! – сквозь зубы сказал Логан.
Обернувшись назад, я недоуменно увидела, как Логан с яростью рвет карточку на части.
- Ну, нет, я этого не допущу! – сквозь зубы ругался он.
В это время вернулся принц, и с ожиданием протянул карточку Мари. Я ухитрилась вытянуть шею и заглянуть в нее. Теперь он записал себя только на половину танцев.
- Ну как? – заискивающе спросил он Мари. – Можно?
Она улыбнулась.
- Ну... можно, – наконец решила она. – Изо всех зол ты, конечно, меньшее. Ты хоть малый...
Принц недовольно нахмурился.
Мари положила карточку на столик. На нее тут же опустились ладони Логана и Юникса.
- Можно? – запоздало спросил Юникс у меня. А Логан уже что-то быстро писал.
- Вы ведете себя нагло! – сказал Юникс, вырвав у него карточку. – Сначала спрашивают у дамы.
- Я ее сопровождаю, – хмуро ответил Логан. – И должен оградить ее от всяких проходимцев, – пронзительно глядя на него, ответил Логан.
- Вы ведете себя вызывающе! – тихо прошипела уже сквозь зубы Мари, чтоб не слышали окружающие. – Что вы себе позволяете? Вы, что, не соображаете, что компрометируете Лу! Вы что, не знаете, что больше трех танцев с одним мужчиной, и девушка считается опозоренной!!! – она чуть не кричала.
Принц затянул ее в комнату, дверь которой была у стены, чтоб люди не видели скандала.
- Ты слышал, принц, – нагло сказал Логан, держа в руках карточку и считая вслух его танцы. – Раз, два... десять... Я вызываю тебя на дуэль!
- Когда вы друг друга убьете, хоть дышать станет легче, – злорадно сказал Юникс. – Я могу быть секундантом...
В это время в комнату вошли китайцы.
- Всыпьте им всем! - приказала я. – Чтоб ни драться, ни появиться здесь не могли! Чего не ожидала, что воспитанные люди умудрятся скомпрометировать меня на моем первом балу!!! – гневно вскричала я. – И меня больше уже нигде не примут!!!
Они все виновато сощурились...
Я отвернулась, не в силах сдержать слезы.
В это время стремительно вошел граф Вернуэльский, который отлично знал нас с Мари и много сотрудничал со мной по разведению лошадей. По счастью, он был женат, и был для нас как дядя. Из-за его спины выглядывал довольный негодный мальчишка. Я вспомнила, что до взросления принцы не имели права драться на дуэли, и за них были специальные люди, вынужденные делать это. Граф был известный бретер, приставленный к принцу, его дядя.
Стремительно войдя, он увидел нас с Мари и с ходу остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Он ошеломленно переводил взгляд с нее на меня, не в силах говорить.
Я обернулась к нему.
Он потрясенно разглядывал меня минуты три, а потом вдруг воскликнул, будто его ударило:
- Лу! – мы с ним недаром столько разводили коней, он хорошо меня знал, лучше, чем Логан, и очень любил. – Что происходит? Почему ты плачешь?
- Они передрались, барон Логан вызвал принца на дуэль, Юникс подъюживал, и оба они хотели убить принца, дядя Джордж, – наябедничала Мари.
- Лу попросила меня сопровождать ее на бал, – вызывающе сказали одновременно все трое, уничтожающе глядя на других. – А эти выскочки никто!
Граф взглянул на меня.
- Я не понимаю, что происходит... - на глазах моих были слезы. – Я только спросила, придет ли Логан на бал, потому что хотела показать ему свое платье; сказала Джекки, что хотела бы побывать на этом балу; и вообще сказала Юниксу, что первый танец занят... Я ничего не понимаю, что случилось... почему они так себя ведут... и что я сделала... Я так ждала этот бал, так ждала, думала танцевать, а он превратился в сплошной кошмар... - я не выдержала и разрыдалась.
Граф уничтожающе взглянул на всех троих, поникших как школьники, угрожающе вращая в руках злочастную карточку, на которую он взглянул и хмыкнул. Похоже, он понимал, что происходит.
- А где граф с графиней, Мари? – строго спросил он. – Как вы с Лу оказались здесь одни? И как я пропустил, что Лу исполнилось семнадцать...
- Папе с мамой стало плохо в карете, – поспешно сказала Мари. – Ну и мы решили пойти одни, чтоб не пропустить бал... Я знала, что девушке с компаньонкой, – она махнула рукой на меня, - это можно.
- Так, – угрожающе протянул граф, – так значит "мы решили"? Что вы себе девчонки думали? Вы немедленно пойдете к моей жене и тетке, и будете под их покровительством и присмотром весь бал! Ужас, ужас, ужас... Как можно было быть здесь без присмотра?! Вы могли вконец скомпрометировать себя, хуже, вас могли...
- Кому из мужчин граф разрешил сопровождать вас? – спросил граф Мари.
- Папа вообще запретил им приближаться к нам и буквально выгнал из дома, – злорадно отомстила мужчинам Мари.
- Так! – устало сказал граф. Он внимательно тут еще раз взглянул на карточку, и, рассмотрев, рассердившись, порвал ее в клочья.
- Вы чем думаете? – зло спросил он мужчин. – Что было бы с Лу, увидь кто эту карточку... И кто эта компаньонка? – вдруг вспомнил он слова Мари.
- Лу?!? – яростно переспросил он, поймав смущенный взгляд Мари.
- Но отец...
– Мари, я не знаю, что вы с графом там себе придумали, - яростно протянул он, – я не позволю Лу втягивать себя в скандалы. Боже, узнай кто, что ей всего пятнадцать... – вдруг вспомнил он. И обернулся ко мне. – Малышка, это каким образом ты здесь оказалась до официального семнадцатилетия? – подозрительно спросил он. – Или граф не знает?
- Ой, дядя, – затараторила Мари, – это все папа...
- Папа стал волшебником и ускорил время, сделав пятнадцатилетнего ребенка семнадцатилетней, – ехидно спросил граф.
- Да нет, – нетерпеливо оборвала его Мари. – Кто-то сказал ему что-то про меня, и он вбил себе в голову, что меня собираются соблазнить, похитить или изнасиловать... Вот он и попросил Лу быть со мной на балу – ты ведь знаешь, что лучше ее телохранителя и бойца найти невозможно...
- И вы не надумали лучшего, как пойти одни без родителей в этих платьях! – совсем взбесился граф. – Я понимаю, Мари, у Лу мозгов нет, от нее всего можно ждать, но ты же уже совсем взрослая девушка!
- И совсем я не идиотка, – обиделась я.
- Вы пойдете сейчас к моим, – безжалостно схватил и потянул нас за собой граф как детей, – и будете стоять там как две девочки, пока я не найду ваших родителей. А ты Лу, вообще будешь танцевать только с тем, с кем разрешит моя бабушка!
- Но, дядя, я позвал тебя быть секундантом, а не затем, чтоб ты забирал Лу, – разъяренно сказал принц. – Ты меня перед моей невестой позоришь! Она не нуждается в твоей защите в моем замке... Куда я ее пригласил!
- Ах, ты ее пригласил? – обманчиво ласково спросил граф. – И граф этому обрадовался?
- Я просил у него руки и сердца Лу! – гневно сказал принц.
- В пятнадцать лет? – обманчиво ласково продолжил допрос граф.
Принц покраснел.
- Я могу это делать! – запальчиво воскликнул принц.
- И что граф ответил? – ласково спросил дядя Джордж.
Принц покраснел еще гуще и замялся.
- Он пообещал убить его, если услышит подобное еще раз, – охотно пришел на помощь принцу Логан, чуть ли не пропев это ему в лицо. Он всегда готов помочь ближнему, так и дышит.
- Он пообещал убить любого, кто еще раз сделает это! – внес ясность принц, нагло глядя на Логана. – И я уверен, что он имел в виду вас! Ведь вы сегодня уже делали Лу предложение, хоть ей пятнадцать, не так ли? – презрительно сказал принц.
- Мне не нужно ждать, пока я повзрослею, – высокомерно ответил Логан. – Я уже взрослый мужчина и не нуждаюсь в одобрении мамочки...
- Но ведь вам отказали, – злорадно сказал принц. – Какой раз, я слышал от прислуги... Вам ясно сказали "нет", а вы, старый развратник, все лезете откуда вас погнали...
Они были готовы вцепиться друг другу в глотки.
- Сдохните, сдохните, – приговаривал в стороне Юникс, с вожделением смотрящий на них, будто колдун над жертвами, хлопая руками.
Я не знала, то ли смеюсь, то ли плачу этому бардаку, крепко вцепившись в руку дяди Джорджа.
- Хорошо, что они рвут друг друга... А то прошлый раз они вцепились в Лу и каждый тянул на себя, и это было ужасно, – тихо сказала дяде Мари, потихонечку отступая назад, чтоб не привлечь внимание дерущихся зверей.
- Вы что, болваны, не понимаете, что если вы подеретесь, старик и мальчишка, вы безвозвратно скомпрометируете пятнадцатилетнюю Лу, так что ей не отмыться! – со странной ухмылкой сказал им граф, осторожно закрыв меня.
- Плевать! – сказали оба одновременно. – Я буду вынужден жениться на ней, а только этого я и хочу...
Они произнесли это в унисон.
- ...Я увезу ее во Францию, – сказал Логан. – И плевать она хотела на всех дам...
- ...Я увезу ее в свое королевское поместье, – сказал принц. – И плевать она хотела на всех дам.
Я ошалела от такого негодяйства.
- Они совершенно негодные женихи, – потер руки Юникс. – Граф, вы видите, что я веду себя достойно. И прошу вас, мы ведь друг друга хорошо знаем, походатайствовать перед графом, сказав, что я честно прошу руки его воспитанницы Лу...
- Чтоб он пристрелил дядзю Джордза... - не выдержал и хихикнул китаец.
Граф точно впервые заметил моих пажей.
- А эти как сюда попали?!
- Это пажи! – торжественно сказала я. – Они должны были нести шлейфы...
- Так, так, – сказал граф, – вот, значит, какие принцессы приехали...
А потом внимательно поглядел на нас.
- Граф хоть видел эти платья? – он покачал головой. – Они же стоят больше миллиона!
- Полтора, – тут же деловито проинформировал его Юникс. – Если ваша жена захочет такое, мы можем принять заказ... - Деловой человек взыграл в нем. – Вот это миллион, а это пол миллиона, – указывал он. - Недорого берем, граф...
Граф, все состояние которого вместе с богатейшими поместьями укладывалось в двести тысяч, побледнел.
- Если вы предложите их моей жене или дочерям, я вас пристрелю... - совершенно искренне и серьезно, разом лишившись чувства юмора, с перекосившимся лицом пригрозил он.
Теперь уже захихикали остальные мужчины.
И тут граф словно только что заново обнаружил китайцев.
- Последите, чтобы они не сцепились, – попросил он их, зная моих телохранителей. – И чтоб никуда отсюда не ушли, пока я не отведу девочек к моим...
- Если сцепятся – бейте, – злорадно приказала Мари. Я только уныло покачала головой.
- Госпоза, что нам делать? – церемонно спросил меня китаец. – Бить?
- Только если будут кусаться или друг друга убивать, – печально покачала головой я. – И не нарушьте их достоинство...
- Музкое? – понимающе спросил китаец. И сказал Джо, когда мы уже вышли: – Кастрировать не нада.
- Похоже, твои охранники очень своеобразно поняли свою задачу и я должен вернуться как можно быстрее, – под визжанье Мари встревожено сказал граф.
Я промолчала. Не хватало, чтоб мне еще сегодня досталось после всего сегодняшнего.
- Принцессы? - вскочили сидевшие дамы семьи графа и лихорадочно поклонились. Противные дочки, я их терпеть не могла, они вечно надувались и цацкались с кавалерами, приезжая к нам в поместье, вместо того, чтобы играть. – Ты привел знакомить их?
Как завороженные, они смотрели на наши наряды.
- Дорогой, ну представь же нас... - сказала его жена.
- Представляю, – сказал граф, – это Мари, дочка графа Кентеберийского, твоего дяди, а это Лу...
Они недоумевающе смотрели на нас, не понимая графа, будто он говорил абсурд.
- Мари? – ошарашено спросила их бабушка, которая была у нас в поместье на прошлой неделе, заглаживая скандал с принцем. Она широко открыла рот.
- Дорогой, это что, шутка? – спросила его жена. – Вы не волнуйтесь, ваши светлость, – обратилась она к нам, у него иногда бывает туговато с чувством юмора...
- Бабушка, – ласково сказал граф, обращаясь к своей теще. – Ты что, не помнишь Мари и Лу, двух озорниц, дочерей твоей племянницы? Они тут такое учудили!
Обе озорницы стояли с совершенно непроницаемыми лицами совершено не виновато, словно не понимая речи, как две светские иностранки, ожидающие, пока их представят на родном языке.
- Парле ву франсе? – спросила я бабушку, принужденно улыбнувшись, как человек, дожидающийся, пока его представят. Я слегка напоминала глухую. И по-французски же добавила: – Ваш замок просто чудо...
Граф ошарашено замер.
- Ну, дорогой, ты знаешь, твои шутки перешли всякие границы, – рассержено зашептала графу графиня, внешне широко улыбаясь нам. – Я всегда знала, что у тебя напрочь отсутствует чувство юмора.
Дочери синхронно укоризненно поглядели на отца. И даже отодвинулись от него.
Мари стояла с невозмутимым лицом.
- Черт побери, эти продувные девчонки меня доведут до удара! – воскликнул граф. – Слушайте, что они устроили...
Мари поняла намек. Наверное, она не хотела слушать.
- Ваш отец такой фантазер и выдумщик, – игриво сказала она по-французски, обращаясь к графине-жене, будто приняла ее за дочь, не поняв, о чем так лопочет граф. Мари потрепала его по подбородку. – Представьте, это в свои то пожилые годы он предложил мне руку и сердце! Такой живчик!
Я думала, что графа удар хватит. А когда графиня злобно взглянула на него, то ее.
Дочери были в шоке и смотрели на отца.
А бабушка! Я дорого бы дала за то, чтоб посмотреть, как она будет живьем есть своего сына.
Граф растеряно посмотрел на нас. Похоже, его самого при этом снова посетили сомнения, не чокнулся ли кто-то здесь.
В это время из кунсткамеры с живыми редкостями, где были заперты наши кавалеры, раздались крики пытаемых мужчин. Как только я сообразила, граф сломя голову кинулся туда. Минута, и мы с Мари были там. Зрелище было не для слабонервных. Трое мужчин были привязаны к батарее модного в Англии парового отопления, этой новомодной новинки, а индеец сидел возле двери и довольно точил нож.
- Они все, наконец, дали обещание на тебе жениться, – на своем ломаном языке довольно сказал он. – Они все слабые как скво и сломались после первой пытки. Госпожа теперь может выбирать любого, – уверенно сказал он, убежденный, что этого то я и добивалась, когда приказала, чтоб они не убежали...
Я этого не выдержала и сползла по двери, истерически хохоча и не в силах остановиться.
Рядом не выдержала Мари, забыв про все роли, содрогаясь от хохота и будучи не в силах нащупать землю под ногами, так тщетно хватаясь за дверь... Пока граф лихорадочно закрывал ее, не пропуская любопытных, из которых внутрь прорвалась только бабушка.
Его жена и дочь колотили снаружи, крича – открывай, мерзавец, что ты задумал сделать с принцессой!
Я же просто была не в силах подняться, задыхаясь от смеха.
- Лу, выручай меня, я поклялся на тебе жениться! – во все горло истерически закричал принц. – Забери своих волкодавов, и мы тут же поедем в церковь!!!
- Когда я женюсь на тебе, – проворчал, подвывая от боли, Логан, – мы первым делом сошлем твоих китайцев на рудник...
- Мы поженимся сегодня же, и поедем выколачивать долги, – деловито и спокойно-хладнокровно вещал Юникс, найдя выгоду и уверенность духа в любом положении. – Я понял, как с помощью твоих верных слуг мы вернем все наши долги...
Закинув голову и закрыв глаза, по которым текли слезы, я ржала, как помешанная, вместе с Мари, переглянувшись с которой мы снова начинали визжать от смеха... Мне уже было наплевать на бал, тем более что я понимала, что танцевать мне более не придется... Как бы не затанцевать где-то на льдине среди белых медведей на каторге, когда все откроется.
Снаружи раздавались бешеные стуки.
- Что ты делаешь с девочками, проклятый кобель! – вопила там мадам. – Почему они плачут! Бессовестный развратник, ты хоть о дочерях подумал, что им за это будет!!!
Граф, оттащив бабушку за шкирку в угол, яростно объяснял ей ситуацию.
Не сразу, но она поняла ситуацию.
- Так им и надо! – ужаснулась она, как ни странно осудив именно мужчин. – Что с девочками наделали! Так бесстыже их опозорить!
Я даже смеяться перестала от такого утверждения.
- Бедняжка, – глядя на меня, она аж всхлипнула.
Я открыла рот.
А бабушка, заметив, что они до сих пор привязаны, выругалась, и, бесстрашно взяв из рук Джо нож, и пошла к мужчинам.
- Что же теперь делать? – на ходу размышляла она.
Мужчины настороженно и напряженно впились глазами в нож. Бабушка храбро собиралась обрезать веревки, но, по привычке, забыла то, что хотела сделать, задумавшись.
- Может взять с них слово молчания и чтоб они не приближались к ним даже на полкилометра? – задумалась бабушка, остановившись перед принцем и погрузившись в свои размышления. Принц с ужасом смотрел на нож и бабушку. Хоть он и пытался держаться гордо, но жилка на лице у него трепетала.
- Белый скво не так пытает... - сказал Джо, подойдя к ней. – Смотри, как это делать правильно...
С этими словами он хладнокровно неожиданно уколол Юникса в нерв и тот начал извиваться и вопить от боли.
- Все сделаю, все сделаю... - зашептал он на родном языке, с ужасом смотря на нависшую бабушку.
- Не надо, я и сам, – прошептал, тщетно пытаясь отшатнуться от приближающегося графа, принц.
Я совсем умерла от смеха, и на меня даже уже рассчитывать было нельзя, чтоб остановить этот балаган. Мари держалась за меня. У нас случился припадок. То ли смех, то ли уже рыдания.
- Плачут бедняжки, – слышалось за дверью...
Я заплакала еще сильней. Теперь уже стонала.
Бабушка шепотом требовала от мужчин, чтобы они дали клятву больше никогда не подходить ко мне и близко и тут же торжественно отказались от предыдущей клятвы на мне жениться. Лица всех троих были крепко сжаты, и они угрюмо молчали, не отвечая ни слова.
Она все ласково уговаривала их, натыкаясь на хмурые лица, и с трудом скрывала обуревавшую ее с каждым мгновением злость.
- Ах, так! – разозлилась старая карга. Она, очевидно, совсем взбесилась от ярости. Ибо подбежала к громадному пустому аквариуму с муравейником термитов в центре, что был в этой комнате вместе с пираньями, змеями и прочими диковинками. Термитник был сделан очень здорово – его окружала полоса воды, и муравьи не могли выбраться, и жили в этом кусочке стекла.
С силой схватив, почему-то муравейник, бабушка дяди Джорджа обрушила куски муравейника на головы этих прикованных негодяев. Заталкивая кишащие кусучими и разъяренными разрушением их дома термитами куски муравейника им за пазуху. Мужчины бешено задрыгались.
- Мама, что ты делаешь! – вскричал граф. И начал вырывать куски у нее из руки.
- Ах так!!! - разъяренная бабушка, видимо, в ярости из-за того, что он мешал ей, обрушила громадный кусок термитника на голову графа, так что он оказался с ног до головы обсыпанный красной крошкой. А потом еще и толкнула его на разгромленный термитник.
Потрясенный граф лежал на термитнике и ошеломленно смотрел на мать. А потом вдруг вскочил и, бешено подпрыгивая и бья себя по спине и бокам, и стал с криками срывать с себя одежду.
По лицам привязанных мужчин текли слезы, они мычали; размазанные красные и черные полосы грязи делали их похожим на клоунов, когда они делали гримасы.
Увы, термиты были живыми и настоящими, хоть невозможно было представить, кто приказал привезти и поставить их в комнаты для гостей вместе с аквариумами с пираньями с другой стороны комнаты.
Очевидно, чтобы утихомирить адскую боль, граф опрокинул на себя стоявший горшок, не поняв, что это не вода, а бочонок томатного соуса...
Я изнемогала. С Мари же случилась истерика, и она даже руку поднять не могла, чтобы тыкнуть пальцем в них, как хотела: она только содрогалась и только тихие слезы текли по ее лицу.
Джо, не в силах выдержать вида пытаемых так жестоко мужчин, сам обрезал веревки, и они с криками заметались по комнате, высоко подпрыгивая и срывая с себя шмотки. Посредине бешено танцевал, хватаясь за задницу, полуголый граф, которому досталось больше всего. Он совсем обезумел от боли и уже ничего не видел.
И в это время, наконец, взломали дверь. Мы с Мари лежали на земле в обнимку, словно патриции за завтраком, и тихо визжали, стоня, глядя на группу крутящихся и подпрыгивающих мужчин с голым разрисованным графом во главе.
Чуть впереди нас сидели, с восторгом глядя на эту картину, как в театре, хохочущий китаец с индейцем, вытиравшим слезы.
От вида голого размалеванного графа, отплясывающего джумбу, с вломившимися спасателями случился шок.
- Ах, мой сын такой шутник, – с трудом сказала ворвавшейся знати по-французски сквозь смех тут же нашедшаяся старая бабушка, сидевшая впереди всех, вытирая льющиеся слезы. – Принцессы совсем впали в депрессию от долгого пути, и граф с мальчиками решил их повеселить... Не волнуйтесь, все было пристойно, ведь я здесь... - выговорила она, с трудом сдерживая рыдания.
Графиня с криком вцепилась графу в лицо и упала в обморок прямо на муравьев...
От вида открывшейся двери мужчины, наконец, пришли в себя и ринулись в нее, сметя стоявших зрителей. Очевидно, они "поделились" с теми немного своими термитами при ударе, потому что некоторые дамы стали вдруг подпрыгивать и вертеться, ничего не понимая и в ужасе задирая платья. Вскочившая с муравейника графиня с окружившими ее проклятыми дочерьми, не подумавшими, где они присели над матерью, плясала не джумбу, а канкан.
Я думала, что я умру... Мари только сдавлено хрипела, а по лицу бабушки катились большие-большие слезы...


Глава 41.


Через пол часа мы все еще сидели в одной из комнат с отцом и матерью Мари, приводя себя в порядок.
- Уезжаем! – первым делом скомандовал очнувшийся и пришедший в себя граф.
- Было отдано приказание никого отсюда живьем не выпускать, – тихо и заискивающе сказала я. – Королева захотела увидеть нас живыми...
Проклятая бабулька уже рассказала графу и графине Кентеберийским, что произошло. Графиня снова упала в обморок, а граф сидел, сжав руками виски.
- Ходячая катастрофа, – сказал он мне. – Скажи мне хоть, что мне делать?
- Господи, чего вы волнуетесь, – недоуменно проговорила я. – У нас есть еще Франция...
- Но моя репутация...
- Твоя репутация не идет ни в какое сравнение с репутацией дяди Джорджа... - сказала Мари.
Я не могла даже улыбаться, ибо болели скулы.
- О Господи! – сказал граф.
- Он застрелится? – любопытством спросила я.
Граф люто взглянул на меня.
- Принц и Логан тоже? – с сожалением спросила я. – А где я возьму такого ювелира, как Юникс, – я печально поникла.
Граф кусал руки от злости.
- Это была большая ошибка, – наконец напряженно заявил он.
- Жаль, что тебя там не было, – сказала Мари.
- Что?!?!
Я представила, как граф танцует голым, и села на пол от смеха.
- Вы танцуете, папá? – спросила я.
Граф готов был нас обоих убить.
- Ой, папа, я вовсе не то имела в виду, – задыхаясь от смеха, извинилась дочь. – Я имела в виду, что там было так интересно, – мы никогда еще так не развлекались, правда, Лу?
- Цирк! – авторитетно подтвердила я. – Вам не обязательно было участвовать граф, но оно стоило того, чтоб увидеть самому... Вы много потеряли... Вам не обязательно было прыгать...
Мне пришлось поспешно вскочить и отпрыгнуть, ибо граф озверел.
Мари задыхалась от смеха.
- Ой, папа, ты такой шалун! – сказала она по-французски.
Теперь уже я задыхалась от смеха.
- Клянусь, я вас обоих сейчас разложу и выпорю! – угрожающе пообещал граф. – Несмотря на то, что вы выглядите взрослыми!
- Джо, ты где? – просто так, от нечего делать, спросила я.
- Моя тут! – ответил китаец, сидевший у двери.
Граф ощутимо помрачнел.
- Давно уже пора заняться твоим воспитанием, – встревожено сказал он. – Для начала отослать китайцев...
- А потом Лу укладут и... изнасылуут! – с чувством махнув рукой, сказал китаец. – Сколько их было уже!
Граф выругался.
- Лу, что ты с ними делаешь? – выругался граф.
Я ошалела от такого несправедливого обвинения.
- Ницего не делает, – откликнулся китаец. – Я всегда внимательно слезу, цтоб она до брака с ними ницего не делала! Цто мы, цесть не понимать?!
Китаец кажется, обиделся.
А вот я обиделась точно.
- Что это вы себе позволяете? – хмуро спросила я. – Что хочу, то и буду делать с мужчинами! – я махнула кулаком. И вообще, сегодня я окончательно увидела их звериную сущность, – они мне не нужны! – истерически выкрикнула я.
- Они что, танцевали совсем голые? – с ужасом спросила очнувшаяся графиня. – И вы видели, юные девочки, их звериную сущность?! – она снова упала в обморок. Мари грохнулась на кровать рядом с ней, а я упала рядом.
- Кажется, сегодня классный день! – размазывая слезы, истерически выкрикнула я, задыхаясь от смеха.
- Я так и знала, что еще ничего не кончилось, – радостно выдохнула Мари.
Граф уже просто боялся подходить к нам и нападать на нас. Он явно подозревал, что в этом случае нарвется на просьбу не показывать свою звериную мужскую сущность и только яростно мугыкал себе под нос от злости, бросая на нас затравленные взгляды из дальнего угла.
Мы с Мари хохотали безостановочно до бесчувствия, глядя в потолок, пока не обессилели. Я уже просто сдвинулась и не могла остановиться. Достаточно было мне, повернувшись, встретиться с Мари глазами, как мы начинали давиться снова.
В дверь осторожно вошла старушка.
Увидев ее, нас Мари чуть не скрутил припадок.
- Прекратите, бесстыжие девчонки! – крикнула она.
- Весь час так, – обречено сказал граф. – Никак не могут успокоиться...
- А, так у них истерика! – удовлетворенно сказала бабушка.
Мы с Мари начали просто рыдать во весь голос, перестав сдерживаться.
- Я не могу, – жалобно простонала я. – Мне... мне... больно...
- Ах уж эти мужчины, – сочувственно сказала бабушка. – Звери!
Китайцы грохнули. Мы с Мари завизжали, не в силах остановиться.
- Что же вы хотели, – виновато сказала бабушка, рассердившись на то, что она не понимала, что происходит, – потри любого мужчину и наружу выпрет звериная су...
Нас с Мари разбил паралич. Мы так и корчились на земле, как в падучей.
- Граф, прекратите немедленно!!! – визжа от смеха, сумела крикнуть я. – Вон, вон, все вон, я не могу вас видеть!!!
Услышав мой молящий дикий крик, в комнату ворвался уже известный мне мажордом со слугами, и, увидев мое состояние, почему-то, я до сих пор не поняла почему, они дословно выполнили мое приказание, яростно вытолкав графа и бабушку взашей, как те не сопротивлялись. Почему они мгновенно подчинились именно мне, это вопрос, но творилось невероятное...
Боже, что творилось! Я просто рыдала во весь голос, глядя, как за руки и ноги графа выносят из комнаты, - от вида отца меня начали бить спазмы. Слезы летели в четыре ручья во все стороны от моего красного как рак лица, когда бабулька сопротивлялась.
Мари отвернулась к стенке, чтобы уже не видеть этого кошмара, потому что она не могла этого выдержать между всхлипываниями.
Она повернулась, чтобы увидеть, как очнувшуюся и ошалевшую от такой картины графиню выносят из спальни прямо с диваном. Ничего не понимающая графиня-мама, плывя как на корабле, закрыв лицо руками от страха визжала во весь голос, пытаясь проснуться от кошмара, а мы с Мари достигли последней стадии, уже просто мыча от истерического невыносимого смеха. Я боялась, что меня хватит удар и на сегодня все кончится...

- Что с ними? – встревожено спросил кто-то.
- Лежат как мертвые, уставившись в потолок, – раздался в полумраке тихий голос.
- Осторожно, там ее китайцы, – ойкнул кто-то.
Дверь мгновенно закрылась.
Застонав, я приподнялась.
- О Боже, – сказала я, чувствуя, как болит ноющее тело. Говорить совсем не хотелось. – Не могу понять, почему я чувствую себя такой обессиленной, ведь я еще даже не танцевала.
- Мама всегда говорила, что мужчины доводят женщин до изнеможения, но я никогда не думала, что это так плохо... - простонала Мари.
От двери кто-то захихикал. Я рассмотрела снова всунувшуюся вихрастую голову.
- Мир, дружба народам, Китай, – поспешно сказал Джекки, углядев китайца, и подняв две сложенные руки, помахав ими ему. – Как насчет того, чтобы пойти танцевать? – быстро обратился он к нам.
Я ойкнула.
- Что-то все попытки плохо кончались, – застонав, проворчала Мари.
- На этот раз я выставил охрану, – успокаивающе сказал Джекки. – Враги не пройдут! Логан к тому же не может идти. У него, сказали, нет в замке запасной одежды...
Мари облегченно вздохнула.
- Теперь бы еще тебя куда-то засунуть, – сказала она. – И все будет класс.
Принц, кажется, обиделся.
- А мама? – спросила я.
- Она танцует...
- О? – сказала Мари.
- Слушай, а что про нас говорят? – вздохнула я, приподнимаясь. – Нас еще где-нибудь будут принимать?
- Ходят слухи, что от вашей красоты мужчины дуреют... Граф Кентеберийский упал в обморок... Граф Вернуэльский тронулся от вашего вида и танцевал голый, предлагая вам графство, руку и сердце, пока его не скрутили санитары... Уже было две кровавые дуэли...
- Логан убил моего Юникса? – вскочила я.
- Не волнуйся, это только слухи, – успокоил принц от двери.
- Но он действительно танцевал голый, – хихикнула Мари.
- Мари, прекрати, – устало простонала я. – Я не могу больше смеяться, это уже просто больно и не радостно!
- Так, Джекки, слиняй, – совершенно непочтительно строго обратилась к его высочеству Мари. – Мы будем приводить себя в порядок.
- Слышал бы тебя кто-нибудь из твоих поклонников, упал бы в обморок, – прохихикал Джекки, делая вид, что падает, но дверь аккуратно закрыл. – Только не сидите тут час, как это делают дамы...
- Идзи, идзи, – сказал китаец, толкнув его в спину.
- Когда женюсь, первым делом вышлю абсолютно всех китайцев из страны, – чувствуя себя в защите за дверью, обозлено крикнул Джекки, удаляясь.
- Поцему китайцев? – удивился тот.
- Видишь ли, на большое торжество всех воров выпускают из тюрьмы, – смутилась Мари. – Всякое доброе дело хорошо... Или дать свободу разноцветным птичкам, выпустив их из клетки, чтоб летели до самого своего дома...
- Ага... Всех цветных домой... Доблое дело, – уловил наконец связь китаец. – Дать, цтоб летели до самого Китая. - И добавил. - Не бывать ему твоим музем.
- Пожалуйста, заткнитесь все, – попросила я их. – И куда исчезла та радость, с которой я ехала на свой первый бал? – печально спросила я. – Аж плакать хочется...
- Догнать его? И дать ему за все в мире? – предложил китаец. – Я могу догнать и дать ему?
- Догоним и всыплем за то, что госпожа злая, – согласился индеец.
- У него такой красивый скальп, у тебя, смотри, таких нет, – просто так сказал ему китаец.
Пока они так легкомысленно болтали, мы с Мари приводили себя в порядок.
Пришлось подождать, пока лицо примет нормальный цвет, умыться, причесать заново волосы, вычистить и привести в порядок платья, навести макияж, выпить чашечку меду... В общем, столько дел.
- Когда мама говорит, что ей надо привести себя в порядок, это значит целый час, но я то думал, что вы втрое моложе, – рассерженно сказала голова Джекки, всунувшись в дверь.
Мари удивленно подняла на него глаза. Она снова была красавицей. У Джекки захватило дух. Он пялился на меня.
- Что вы пьете? – с интересом спросил он.
- Мед, – хладнокровно ответил китаец. Он всегда носил с собой фляжку на поясе, поскольку это лучше всего бодрило в тяжелом бою, когда лишь мгновение чтобы перекусить.
- Что!?! – лицо у Джекки вытянулось.
- Мед, – недоуменно подтвердил китаец. – Лу всегда его пьет, когда устает. А сегодня она будет одна, будет целая ночь и оцень много мужчин и ей надо быть оцень бодрой...
- Да вы понимаете, что вы делаете!? – ворвалась как метеор, бабушка, очевидно стоявшая за спиной Джекки, выхватив из наших рук чашечки с медом. Она разом выдула их и всю флягу. И облизала губы. – Вы что, обе, сошли с ума?
- Но я всегда подкреплялась медом, когда приходилось скакать всю ночь до утра, – недоуменно сказала я.
Я думала, бабушку снова хватит удар. Она минуты три изучала мое детское невинное лицо, пока разъяренно не выпалила:
- Хватит!
- А в чем дело? – рассержено спросила Мари. – Мы голодны...
- О Боже... – сказала бабушка и опустилась на стул. – Вы хоть знаете, как мед действует?!
- Как возбуждающее, – удивленно ответили мы, – и можно снова шалить, драться или бросаться навстречу врагу с новыми силами... Ты буквально набрасываешься...
- Угу, – отвлеченно ответила бабушка, видимо вспомнив разговоры, которые шли о нас. – Идемте-ка быстрей, и больше никакого меда... Обещаете?
Мы непонимающе уставились на нее, разъяренные до безобразия.
- Что происходит?! – требовательно спросила я. – В чем нас на этот раз подозревают!?!
Тут уже смутилась бабушка.
- Ну, понимаете... - растеряно сказала она. – Если женщина выпьет меда, она будет накидываться на мужчин...
- Драться? – недоуменно подняла я брови. – Вы считаете, что мы устроим драку?
Джекки хихикнул.
- Нет, – сказала с трудом бабушка. – Просто от меда женщины... ну это... ну... мужчин это самое...
Я увидела, что Мари делает мне большие глаза, предупреждая меня, и поняла.
- Извращенцы какие-то, – протянула я, никак не в силах представить, что это нужно делать с медом, чтоб было это самое. Ничего в голову не пришло... Кроме того, что я вспомнила, как кто-то говорил, что он хочет меня облизать... Может женщины мажут себя медом, чтобы мужчины облизывают? Ничего, – подумала я, – обязательно все потом выясню у Мари, что же эти извращенцы делают с таким чудесным продуктом... Но сейчас, чтоб меня не приняли за совсем невинную дурочку, удовлетворенно кивнула. Мол, я не буду делать это самое, успокойтесь...
- Ну, пошли, – ошалело вздохнула бабушка.
- Я поняла, они целуются, намазав губы медом, – наконец озарило меня. И я почувствовала себя взрослой и удовлетворенно гордо взглянула на Мари. Я догадалась сама и не надо даже спрашивать сестру. – Губы сладкие, – довольно сказала я со знанием дела, - и мужчины летят, как мухи на мед. Да, бабушка?
- Да, да, – сказала бабушка, странно взглянув на меня, прикусив губы и поспешно тяня меня за руку собой. И сумасшедше ворчала. – Убью того, кто ребенка втянул в это... Что они себе думали...
Странная она какая-то, – подумала с опаской я. Но ничего не сказала, опасаясь чего-нибудь вроде термитника на свою голову.

Если я думала, что придется свободно танцевать, то я глубоко ошибалась. Нас уже у входа в зал встретила целая фаланга родственниц и пожилых дам, замкнувших нас фалангой. Естественно, сейчас, когда бал уже давно начался, нас никто не объявлял.
Мы так и двинулись, словно в атаку, когда мы с Мари были полностью с ног до головы закрыты телохранителями.
- Еще не хватало только рубить головы тем, кто на нас посмотрит, как это делают в Китае, когда идет император, – проворчала я.
- Так и надо, – согласился китаец, кивая. – Этого не хватает...
Я хихикнула.
Нас почти не было видно со стороны – так нас защищали от этих опасных мужчин.
Но это построение сыграло с нашими женщинами злую шутку. Слишком странное, оно привлекло внимание.
Даже при этом все было бы хорошо, если б, входя в зал, не приходилось проходить возвышение, чтобы все видели, кто прибыл. И если б они не шли таким широким клином.
Конечно, они уперлись в танцующие пары, и мы с Мари оказались на возвышении. Я с интересом оглядела зал. И почувствовала, как странно он замер.
Холод побежал у меня по спине, когда я поняла, что люди останавливаются и замирают, странно уставившись на нас. Они впились в нас взглядом. Я с опозданием лихорадочно вспомнила, что сильные эмоции толпы заражают друг друга, особенно если до этого она возбуждена и подогрета слухами, а настоящее незнакомое произведение искусства может вызвать у впервые увидевшего его человека обморок. Несомненно, мы с нашими платьями стали для толпы гипнотизирующей точкой, подобно двум глазам удава. Я видела, как факиры завораживали людей, прося смотреть их на блестящий предмет, и потом делали с ними, что хотели...
Даже оркестр прервался на неоконченной ноте...
Один из мужчин потерял сознание. Да они просто слышали, что люди теряют сознание от нашей красоты, и теперь зомбированы! – поняла я. Они увидят все, что надо. Они не видят Лу и Мари, они видят чудесные платья и автоматически считают, что и дамы такие же прекрасные. Вот почему королевы всегда красивы...
Тысячи глаз неотрывно смотрели на меня, впившись в светящуюся точку у меня на груди. У меня почему-то было такое ощущение, что я держу в руке их сердца. Я слегка посуровела, и они точно вытянулись передо мной в струнку...
Они не дышали.
Тишина, после только что царившего шума и гама и воя оркестра, была убийственна.
- Богини Ника и Афродита, – громом прозвучал вместо официального представления чей-то потрясенный голос.
Я, улыбнувшись, сделала книксен.
Мари слегка запоздала, будто она моя старшая Афродита.
Все засмеялись нашему представлению, и некоторые молодые люди восторженно зааплодировали. Я исподлобья повела на них своими большими пронзительными глазами, и они замерли, покраснев, будто школьники, уличенные в детском поступке.
В это время один из удивительно властных людей в центре зала подозвал к себе герцога и что-то шепотом спросил, вперив в меня суровый и пронзительный взор. Тот так же ответил ему, поклонившись. Мужчина ни на секунду не оторвал от меня взгляда, пронзительно смотря на меня... Он выглядел шокированным...
Я тряхнула головой, разметав свои волосы и сменив положение.
Заметив напряжение, в зале снова на мгновение воцарилась мертвая тишина. Мы напряженно смотрели с ним друг другу в глаза.
- Мари, дочь графа Кентеберийского и Лу, – наконец, объявляюще сам сказал он, представив нас. – Прошу любить и жаловать...
Все ахнули и снова застыли.
Наш кортеж двинулся дальше.
Мари выглядела потрясенной.
- Что произошло? – встревожено спросила я Мари. – Почему все выглядят еще более шокированными, чем до того, как объявили, кто есть кто?
- Потому что нас вместо мажордома представил сам король, – хмуро сказала Мари.
- Мне надо быть польщенной? – подняв брови, спросила я.
- Не знаю, это в первый раз, – напряженно ответила Мари.
- Успокойся и чувствуй себя как дома, – легкомысленно пожала плечами я.
Мари казалась шокированной.
– Что, этого до этого он этого ни с кем не делал? – спросила я.
- Не знаю, но мне это не нравится, – односложно буркнула Мари, повторив почти те же слова. Я решила ей отомстить.
- Успокойся и получай удовольствие, – фыркнула я. – Нас просто представлял гостям хозяин дома...
- К тому же отец Джекки, – поддела меня Мари.
- Надеюсь, он не станет валиться в обморок, – не осталась в долгу я. – К тому же он что-то напряженно выглядит.
- Боишься получить такого тестя? – нагло шепнула мне на ухо Мари.
Я нисколечки не расстроилась.
- Смотри, шепну будущему тестю, – сделав страшную рожу, угрожающе шепнула ей я. – И он прикажет тебя выпороть!
Я не выдержала и расхохоталась вместе с Мари.
Мари все-таки испуганно взглянула на не отводившего от меня взгляда короля.
- Не бойся, – успокоила я ее. - Ему нечего волноваться о дочери конюха. (Таким был один из совсем глупых слухов о моем происхождении.) Мальчишки женятся в тридцать лет, а к тому времени я стану несносной старой девой... - я скорчила рожицу - ну точь-в-точь идущая рядом тетка.
Мари фыркнула.
- Перестань смешить меня, – строго сказала она. – Я сегодня столько смеялась, что сама мысль начать сейчас снова вызывает во мне ужас! Скулы просто болят. К тому же король вряд ли согласится танцевать перед нами голый, как Джекки...
Я не выдержала и захихикала.
Начался бал. Если б я знала, чем он кончится, зареклась бы ходить по балам!

Нас доконвоировали до места как опасных преступников. Мою карточку, конечно, мне в руки даже не дали. Ее держали две бабушки в окружении подозрительного вида горилл и отсеивали каждого, кто проявил подозрительное рвение.
Гордый принц все время вертелся вокруг нас с Мари.
- Мне, конечно, отдадут первый танец? – важно спросил он. – Как хозяину замка?
- Ах, принц, – тихо сказала бабушка, глазами показав ему на дверь, - я бы посоветовала держаться отсюда как можно дальше... И от Лу... Вы уже показали, как вы можете танцевать...
Мы с Мари не выдержали и хихикнули.
- Я хочу записать первый танец! – упрямо сказал он. И вызывающе громко обратился к графу: - Граф, вы, конечно, будете рады, что я открою бал первым танцем с вашей дочерью? Вы же не оскорбите хозяев?
Граф ему хотел что-то сказать такое... Но, увидев скопившуюся знать, передумал.
В это время меня просто утащили в самую гущу старух за руку, чтоб я не могла и пикнуть.
- Конечно, – поспешил заверить граф. И ухмыльнулся, – Мари, ты ничего не имеешь против того, чтоб открыть бал с принцем? Вы же не оскорбите мою дочь неожиданным отказом, ваше высочество, раз согласились?
Лицо Мари стало напряженным.
- Папа, – я не давала согласия! И с этим противным мальчишкой я танцевать первый танец не буду! Это плохая примета!!!
- Вот видите принц, – очень огорченно развел руками граф. – Мои дочери отказали вам! Они уже старые. Они думают, что недостойны таких молодых кавалеров!
- О, принц, – успокаивающе сказала графиня, – вы еще так молоды – гордитесь этим! Юность так быстро проходит... Когда-то, лет через пятнадцать, когда вам разрешат жениться, вы еще посмеетесь, встретив на балу Лу или Мари с дочерьми, что были так пылки, и глаза ваши застит печаль о юности... И мы тоже были так молоды, – скажете вы мужу Лу... И может даже очаруетесь ее дочерьми...
Я думала, что принц разорвет маму в клочья или будет ее кусать.
- Ну, графиня, никогда бы не подумал, что вы оскорбите главу бала в его собственном доме, – злорадно сказал принц. – Отказав ему в танце...
- Вы хотите танцевать со мной принц, – лукаво сказала графиня. И подняла брови, – Первый танец?
Лицо принца вытянулось.
Она обернулась к мужу.
- Дорогой, ты разрешишь мне открыть бал?
Когда она обернулась, принц уже стоял в стороне, размышляя, как пробраться сквозь старух, которые намеренно вставали на его пути и каждая заговаривали с ним, ко мне. Я с интересом наблюдала за ним. Честно сказать, мне хотелось бы, чтоб первый танец со мной танцевал кто-либо посолидней. А то все будут смотреть на меня, как на кнопку...
- Неужели вам не хочется, чтоб хозяин бала танцевал...
- Со мной? – говорила кокетливо старуха. – Ах, ваше высочество, я так рада! – хихикала та. – Вы такой шалунишка! Со мной давно уже никто так ни шутил!
- С вами вообще уже давно никто не шутил, – ворчал сквозь зубы принц, пытаясь пробиться с другого конца.
- Ах, ну неужели хозяин бала не может танцевать, – гордо говорил он следующей, и быстро добавлял, наученный горьким опытом, – с Лу! Этот так некрасиво!
- Его величество король сам хочет танцевать с Лу?? – сделала большие глаза старуха. – Не уверена, чтоб это понравилось вашей маме, принц, ибо Лу такая красавица, а ваш отец уже в летах! – ахнула она.
Принц озверел.
- Чем вы мотивируете отказ от моего предложения? – взбесился он.
- Ваше величество хочет жениться на мне?! – всплеснула руками чудовищная полуглухая и, по-моему, свихнувшаяся старуха, которая мало что понимала, что происходит. Она не поняла иронии и смотрела на мальчишку откровенно жадным взглядом... Выжившая из ума старуха, в юности бывшая первой красавицей и впадавшая в детство, даже не поняла, что это шутка...
Я схватилась за Мари, чтобы не упасть, широко раскрыв рот и боясь спугнуть такой момент.
Принц замер.
- Дорогие мои, - раздался ее голос, - поспешите ко мне, принц сделал мне предложение...
Я умирала от смеха, отчаянно стараясь не хохотать во все горло и закрывая лицо руками. Ведь в Англии такое слово обычно железно держат, сказанное – дело чести - иначе его никто не будет уважать. Мари отчаянно уткнулась в меня, но я плохая салфетка – я тряслась.
Мама отчаянно закрывала лицо салфеткой, но это она тряслась, и было видно, как во все стороны от ее покрасневшего лица летели во все стороны слезы...
- О дорогой! – схватила старуха Джекки за руку, - пойдем, я представлю тебя моим родным. – Послушайте, какая у меня радость!!! – завопила она. По лицу ее текли благоговейные слезы.
- Мама, ты, наверное, ослышалась, – в ужасе сказала ей одна старуха, тщетно пытаясь оторвать ее от Джекки, который сам в шоке отрывал старухины пальцы от рук.
Я хохотала уже открыто, но Мари еще закрывала лицо руками, содрогаясь от смеха...
- Ты ведь подтвердишь, дорогой, ведь слово мужчины – слово чести, – немного встревожено проговорила старуха. – О нет, постой, – ловко перехватила она его руку, – не смущайся, я буду отличной женой... Я понимаю, что ты немного смутился, – растеряно проговорила древняя старуха, отчаянно удерживая вырывавшегося принца, – но сейчас ты увидишь моего папу и деда, и поймешь, как был нелеп твой страх.
Я не выдержала, и села на пол, закрыв лицо руками. Очевидно, от мысли, что Джекки вот сейчас отправится прямиком к "папе", который, наверное, дважды перевернулся в своей могиле вместе с еще в прошлом столетии почившим дедом, мне сделалось дурно.
- Папа, где ты!!! – закричала старуха, оглядываясь по сторонам. – Покажись!!!
Мне стало худо от смеха, и я повалилась на свои колени, а на меня навалилась рыдающая от смеха Мари.
- Где ты, скорей благослови нас!!!
Я как представила, как ее "папа" вылазит из могилы, стуча костями, и благословляет принца тенью отца Гамлета, так чуть не свернулась. В могилу давно сошел ее сын, а она еще жива.
Один граф стоял с дурнуватым видом, смотря на принца с интересом, как дурачок.
- О Господи, венчайте скорей, жених молодой, такой нетерпеливый, – старуха хихикнула, ибо Джекки выделывал что-то непонятное.
Мы с Мари просто лежали.
В это время в зал вошел епископ.
- Венчать? Кого венчать? Где помолвка? – растерянно спросил он. – Кто нетерпелив?
У принца не выдержали нервы. Он, как это увидел, так, забыв про все, дернул прочь. Но не рассчитал, насколько еще сильна старуха, и, запутавшись в чьем то шлейфе, прямо со старухой рухнул на пол в аккурат под ноги епископу... Оказавшись перед ним на четвереньках, а успевшая подняться старуха – на коленях.
- Чего вы стоите, благословите их скорей, папá!!! – дурным голосом провизжала я.
Епископ механически занес руку для благословения. Он ничего не понял, кроме любящей пары. И, к тому же, у меня всегда получалось приказывать, а люди думали потом.
И тут принц не выдержал. Он рванул прочь так, что одежда треснула. С треском оставляя клочки одежды, он, прямо на четвереньках, ринулся со всей мочи из зала, волоча за собой упрямую старуху.
Мы с Мари умерли, рядком сидя на полу. Это уже не был смех.
- Принц! Принц! – вопили мы, подпрыгивая как на скачках, поддерживая любимую кобылу.
- Стой! – орала старуха. – Я с тобой всегда!!! Я твоя жена!
Не разобравшись, епископ кинулся за ними. Увидев это, Джекки совсем тронулся. Он буквально молотил ногами и руками по полу, волоча за собой старуху и вцепившегося в нее епископа.
- Именем церкви, – сказал епископ...
Видя, что ему не оторваться, ошалевший принц начал сбрасывать одежду, яростно вырываясь... С ним случилась истерика – нервы совсем сдали.
- Ах! – по залу пронесся вздох восторга. Принц сумел вырваться из любящих рук. И теперь опережал старуху.
В зале не ржал, наверное, только слепой. Мы улюлюкали и свистели.
- Остановись, я же твоя навеки, – вопила невеста, хватаясь за него.
А принц, наконец, оторвавшись, прямо на четвереньках бешено рванул прочь, имея лишь не более полуметра отрыва.
- Жениха, жениха держите!!! – дурным голосом вопила я.
Не разобравшись за спинами, какие-то сердобольные дамы начали ловить Джекки.
Визг, свист, поощрительные крики превысили всякое соображение.
- Принц!!! – скандировали мы, выкидывая вверх руки. Все болели за него, как на скачках.
Ржание и рев стояли хуже, чем на скачках. Все болели, кричали, свистели стоя. Дамы рыдали в платочки, опершись на мужчин.
Я, откинувшись на стенку, хохотала, как безумная и хлопала в ладоши.
Задерживаемого принца догоняла старуха. Обезумев, принц ринулся прямо под ногами преградившей ему путь с широко расставленными ногами какой-то тетки, и дальше мчался с белой попоной на спине.
Трибуны засвистели.
- Ставлю сто фунтов на белую лошадь!!! – провопила я.
Трибуны взревели, когда принц на полной скорости обогнул кинувшуюся ему навстречу какую-то старуху.
- Третьей идет красная!!! Она обходит старую кобылу, – голосом профессионального комментатора болельщика провизжала я. – В забеге лидирует лидер скачек Принц!
- Ва!!!! – вопили трибуны.
В Англии нет ни единого человека, который не бывал бы на скачках. А для знати это настолько привычно, что они включились в боление просто автоматически, делая ставки.
- Обходит, обходит! – безумно кричала я, с трудом перекрикивая чудовищный шум, подпрыгивая и ободряя обезумевшую старуху. – Быстрей, Ванга, ему не уйти!!!
Наконец принц вышел на финишную прямую и сумел таки вскочить на ноги. И рванул так, что оставил далеко старуху и кардинала, первым пересекя финишную черту выхода.
- Ааааа! – взревели в восторге трибуны.
Я же, заложив два пальца в рот, бешено свистела, так что у окружающих заложило уши, выражая свое высшее одобрение.
- Первой прибыла лошадь по кличке Принц! – сумела перекрикнуть рев я.
Грохнул хохот и аплодисменты.
В это время принц, очевидно, пробежав по какой-то лестнице, оказался на третьем этаже бальной залы и услышал последние слова.
- Ну, Лу, погоди!!! – изо всей силы провопил он в бессильном неистовстве, потрясая кулаками, затормозив на мгновение, прежде чем скрыться в лабиринте коридоров. – Подожди, я тебе это припомню!!!!!


Глава 42.


- Чего это ты накинулась так на еду? – удивилась я, вся красная от смеха и слез, увидев, как растрепанная Мари, прямо с пола подошла к одному из столиков и начала совершенно бестактно бешено поедать все подряд. – В конце концов, это просто неприлично! Ты меня шокируешь!
- Я сомневаюсь, что в Тауэре, где мы будем теперь жить, хорошо кормят, – хладнокровно ответила она, быстро запихивая еду себе в рот, будто опасалась, что ее отберут.
- Я что-то не помню, когда мы его купили, – растеряно сказала я.
- А нас там поселят в государственной квартире за казенный счет... Наедайся папа! – непринужденно посоветовала она подошедшему графу.
Я же сначала причесалась и поправила платье, а потом пристроилась к Мари.
- После скачек у меня всегда такой аппетит! – пожаловалась я.
Мари подавилась.
Шедшая к нам бабушка дяди Джорджа споткнулась.
- Мои последние в жизни танцы, – печально сказала Мари, с тоской и сожалением оглядев зал.
- Чего это ты так тоскливо, – удивилась я, раздирая зубами закуску. – По-моему, здесь довольно весело. Никогда так не веселилась...
Мари снова ткнулась лицом в бутерброд.
- Обожаю танцы, – заталкивая себе в рот бутерброд с красной игрой, промычала я. – Только пока только они голые танцевали перед нами, когда же будем мы?
Подошедшая впритык к нам бабушка снова споткнулась.
- Привет! – сказала она.
- Добрый вечер, – удивленно сказала я, ведь мы уже познакомились. – Вы не собираетесь замуж?
Мари фыркнула в бокал, а, потом, отложив все, отвернулась, не в силах успокоиться.
- Могу просватать чудесного мужика...
- Ты зараза крылатая, – печально сказала бабушка. – Ты хоть думаешь, прежде чем делать?
- А я тут причем! – возмутилась я, закусывая губу. – Я только смотрела!!
Я тщательно облизала и вытерла пальцы, забыв, что не дома в кругу своих.
- А когда будут танцы?
Они ахнули.
- Господи, Лу, что с тобой делать? – чуть не плача спросила мама.
- Отбить руки как Нике, чтоб не делала гадости, – сказал подошедший и уже переодевшийся и вымывшийся дядя Джордж, непонятно как дерзнувший вернуться сюда, – и поставить на крыше замка в углу, чтоб любоваться издалека...
Наверное, граф уловил что-то подозрительное в том, как я изменилась и подозрительно улыбнулась, потому что отпрыгнул, не ожидая продолжения. А, поскольку он был в узком фраке, ему пришлось сделать это двумя ногами одновременно.
- Щелкунчик! – восторженно от души захлопала в ладоши я. – Ах, граф, вы такой шалун, что вы еще придумали?
Меня не стали даже упрекать, а просто нечестно накинули мой собственный шлейф сзади, и, закутанную, как в мешке, просто понесли в угол, обхватив поверх, как я не отбивалась и хохотала, взбешенная таким коварством.
- Это не честно по отношению ко мне, ведь я уже не маленькая! – смеясь, сказала я, выпутываясь из шлейфа, ибо ко мне в детстве иногда применяли похожий способ, когда я была уже совсем несносна и никого не слушалась. – Вы взрослые, но не благородные!
Я поправила растрепанные волосы, мило надувшись, как ребенок, все еще смеясь.
- Ты сам виноват, дорогой, – сказала графиня, – что взял ребенка с собой вопреки всем правилам. Она так долго не была в Англии, что все это для нее лишь очередной костюмированный маскарад, которых вы уже сменили сотни при разных дворах...
- Я никогда не делала гадости, – обиженно сказала я на слова графа, слизывая с руки остаток джема. – Мы с Мари никогда не выкидывали жестоких шуток...
- Ага, а кто устроил для гостей "веселую" игру, при которой выигравший обязывался своей честью при всех тут же съесть редкий заморский фрукт – апельсин, а потом проигралась вдрызг каждому по тридцать семь апельсинов, – мама угрожающе посмотрела на меня, – подсунув бедным мальчикам, которые в этом не разбирались, грейпфруты?!?
Мы с Мари захихикали как зарезанные, не проявляя ни малейших признаков раскаяния. Воспоминания о том, как они ели, были одними из моих самых приятных...
- Вот уж было "веселье"...
- Но мам... - подавившись от смеха, запротестовала Мари.
- Молчи!
- Но мама, кто же заставлял их обыгрывать меня? – с изумлением невинно спросила я.
- А они потом обходили наш дом десятой дорогой, шипя - здесь живут проклятые садисты! – не слушала графиня. – По самой дальней дороге, не в силах вспомнить без дрожи пытку... Больше я их не видела...
Я не выдержала и снова хихикнула.
- И это мне такая плата за мою доброту и редкую щедрость, когда я, оторвав от сердца, накормила их бесплатно до отвала редким ценным изысканным фруктом, – печально сказала я. – Люди никогда не ценят доброты...
- Добрая душа, – сочувственно вздохнула мама.
- Да я ж искренне сочувствовала принцу и подбадривала его бежать быстрей! – не выдержала такой явной взрослой несправедливости я. – Кто ж, как не я, поставил на него сто фунтов!!!
Мне просто заткнули рот.
Так и пришлось сидеть на лавочке молча, пока Мари ела.
- Я тоже хочу есть, – негодующе сказала я. – Что это за поход в гости, когда я умираю с голоду? И что это за хозяин, который сбежал?!? Бардак какой-то!
Все как-то странно посмотрели у меня за спину и замерли.
- Вы позволите хозяину это исправить? – ласково, но насмешливо сказал сзади взрослый мужской голос, показавшийся мне чуть знакомым. Я ошеломленно крутанулась на скамейке, сумев сделать это вместе с ней, в шоке сидя глядя вверх. Я то думала, что сижу у стены, а это ширма!
Запала странная тишина.
Лавочка, правда, почему-то раскачивалась.
Где-то я этого пожилого донжуана видела. Но эти скачки совершенно отшибли память.
Минуты две мы смотрели друг другу в глаза, но я его переглядела. Игры в гляделки мне всегда удавались.
Он смутился.
И только тогда я обратила внимание, что все молчат.
Сидя на скамеечке смотреть ему в глаза и лицо было неудобно, приходилось задирать высоко голову, чтобы рассмотреть стоявшего почти в упор ко мне человека, и я поджала ноги, ухватившись за скамейку.
Он все молчал. Странный человек, связывавшийся у меня в голове с мажордомом. Тишина в зале стояла какая-то абсолютная. Я, дура, на нее не обратила.
- Может, нас кто-то представит? – сидя, весело и легкомысленно спросила я, вспомнив, что у англичан не принято знакомиться самому. Надевая одной рукой упавшую от моего детского поступка туфлю и жизнерадостно кося на него глазами. Сидя так неудобно!
- Это К-кароль! – почему-то так плохо представил его дядя Джордж, точно его термиты покусали за язык, что я заругалась. Он с трудом выдавил имя и замолчал.
- Кáроль, да? – сама переспросила я, повторив вслух его имя, искоса глядя на него, и ожидая, пока ему представят уже меня. Мои глаза утешали его – ничего, я знавала имечка и похуже.
Но дядя Джордж молчал.
- А меня что, ему так и не представят? – не выдержала я. – Дядя Джордж, ты представил его мне, почему ты не представляешь меня? Или он настолько плохой человек, что ты не хочешь, чтоб я его знала?
- Ах, – окружающие затаили дыхание.
- Он не выглядит таковым, – сообщила я. - К тому же он не бретер и дуэлянт, и его можно сбить ударом кулака, – сделала я профессиональную оценку.
- Лу, быстрее встань, – мучительно выдавила из себя Мари. – Трон, трон, – делала она губами какие-то странные знаки.
- Ой, я заняла вашу скамеечку! – я мгновенно вскочила.
С окружающими случился обморок. Я не понимала, чего они такие замороченные.
- Ножки болят, – наконец сострадательно сообразила я, наклонившись над ним; поняв, наконец, почему он так глядел на эту скамеечку и то, что я перед ним развалилась, а он стоял. – О, я бегемотиха! – я была сокрушена. - Вы не можете танцевать да, решили смотреть на старости лет, а я лишила вас последнего удовольствия, – раскаяно протянула я.
- Не надо меня казнить, лучше в Тауэр... – бормотала раз за разом дикую чушь с серьезным видом Мари. Так, что мне захотелось закатиться смехом. Она всегда меня смешила. Умение ее выдать с серьезным видом чушь непревзойденно. – Хоть лет на девяносто, но не казнить...
- Садитесь, садитесь дедушка, – я с трудом усадила его на скамеечку, потому что он от смущения и воспитанности, что нельзя сидеть мужчине при женщине, отчаянно сопротивлялся. Но куда ему против меня... – Вы не смотрите что я женщина... В ваши девяносто лет для вас уже все равно, что женщины, что мужчины, все одинаково... И как я могла так ошибиться, – извиняюще пробормотала я. – Должна сказать вам комплимент, что в свои года вы довольно молодо выглядите... Меня ввело в заблуждение то, что ваш костюм похож на павлиньи перья командира отряда кораблей моих пиратов бретера барона дэ Логана, хотя я сразу увидела, что вас можно сбить с ног одним плевком... - легкомысленно щебетала я.
Оглянувшись, я увидела, что мама без сознания, лицо ее было ослепительно белым, а глаза закрыты, и если она оставалась на ногах, то только потому, что ее поддерживал за руки граф, который отвернулся к залу, не обращая на нас с дедом никакого внимания, и что-то рассержено мугыкал. Дядя Джордж, просто отобрав у какой-то бабушки нюхательные соли, взапой с шумом нюхал их... В общем, все развлекались, как могли... Мне даже тоскливо стало, что они все отвернулись, оставив меня одну, как всегда, нянчиться с этим стариком... Придворные почему-то вовсю хихикали, все красные, закрыв лица руками и платочками, а часть просто корчилась на земле, а я все пропустила и даже не знала, что там такого интересного случилась...
Еще раз оглянувшись, я увидела, что бабушка делает мне страшные глаза, отчаянно указывая мне на сидевшего без сил и как-то странно глядевшего на меня во все глаза снизу вверх дедушку на лавочке.
- Я же не извинилась, – с опозданием спохватилась я, внимательно оглядывая глазами зал. – Простите меня, дедушка, я больше не буду садиться на вашу скамеечку, я не знала, – я сделала ему книксен. – Простите, я оставляю вас на вашу ровесницу, – я указала кивком на бабушку, – надеюсь, у вас будет о чем с ней поговорить, и вы приятно проведете время... Чтоб искупить свою вину, я приставлю к вам своих слуг...
Жестом я подозвала Джо и китайца, и приказала им последить, чтоб старик никуда не вставал, пока не отдохнет.
- Он очень слаб и болен, ему нельзя вставать и перенапрягаться... Последите за тем, чтоб он ни в чем не нуждался и нормально поел, а я пока потанцую... - сказала я, оглядывая зал. Принципиально не заметив, как вытянулось при этих словах лицо бабушки, с ужасом смотревшей на зал. Не знаю, чего она ожидала! – взбешенно подумала я. – Она восприняла мое невинное желание самой идти танцевать с таким видом, будто с залом уже покончено...
Джо с его чудовищной силой мгновенно подтащил к старику стол с наедками.
Раскачивавшиеся вокруг меня бабушки и придворные были в полубессознании, и я подумала, что они успели накачаться каким-то неизвестным мне наркотиком и теперь кайфуют. Я видела такое в Китае и среди индейцев, и всем сердцем ненавидела эту мерзость. Они что-то нюхают! – увидела я, - а мужчины подносят обмершим женщинам под нос флакончики. Вот почему эти балы так привлекательны, это просто большие притоны, а нам с Мари это не говорили, – огорченно подумала я. Оставаться среди них я не собиралась, а собиралась найти еще не обкуренного молодого человека и всласть повеселиться как нормальные люди среди молодых людей, а не среди этих полумертвых деревьев. Ах, мама! – с яростью подумала я, вспомнив ее белое лицо. – Приедем домой, я тебе еще прочитаю лекцию о вреде наркотиков и промою мозги! Сейчас уже не буду трогать. Вот почему они так волновались...
Сзади меня китаец, повязав на груди старика белый слюнявчик, с помощью Джо сам кормил старика, не давая ему брать руками, а сам совая халву в рот. Как это принято на востоке как выражение наивысшего почтения, засовывая ему в рот разные сладости, набивая ему полный рот и не давая ему подниматься или даже самому двигать руками...
- Сидзи, сидзи, – приговаривал он. – Дрозит беднязка...
Его укутали у меня на глазах с ног до головы в теплое покрывало.
Поняв, что там все нормально, я решительно направилась в зал, сообразив, что если я сама не потанцую, так первый бал так на этом и кончится.
- Совсем безобразное зрелище, – бормотала я, наблюдая корчившихся на полу под действием какого-то наркотика придворных, не обращавших на меня внимание. Их больное внимание сейчас все было занято выпучившимся стариком, которого ласково кормил и поил Джо. Лицо старика с выпяченными сумасшедшими глазами теперь являло все признаки большой старости. Ах, несчастный – у него же отдышка и подагра, и к тому же такой полубезумный вид, будто сейчас его хватит удар, и он ничего не соображает и иногда закрывает глаза от кошмара. Надеясь, что сон кончится, и он, наконец, проснется.
- Ваше величество, ваше величество, – услышала я сдавленный шепот где-то далеко сзади. – О Боже, что она сделала с троном, теперь его придется чинить... Ножки совсем вырваны с мясом... Я даже ума не приложу, как эта юная катастрофа сумела его развернуть...
Я мгновенно обернулась, сбив кого-то с ног, ища глазами короля...
Откуда то сверху из-за ширмы мне почудилось истерическое рыдание Джекки, очевидно, наблюдавшего всю картину из-за ширмы или из-за цветов.
Я тщательно оглянулась. Но никого не увидела, кроме несчастного старика, послав ему ободряющую улыбку и пожелание хорошо проводить время и быть паинькой.
Оба мои слуги предвосхищали каждое его желание, поя его с рук и кормя с ложечки...
Но он что-то стал совсем плох.
- Что папа, достала она тебя все-таки, – послышался сверху злорадный голос Джекки, перемешавшийся с истерическими рыданиями и диким хохотом филина. – Я говорил тебе, не приближайся к моей невесте, а ты – она воспитана, воспитана...
Я внимательно оглядывала зал, вглядываясь в лежащие лица, ища увидеть старуху и по ней найти короля.
- Никак не могу найти эту проклятую старуху, чтобы познакомиться с твоим отцом, – вслух пожаловалась я Джекки. – Помоги мне и укажи, где он...
- Старуху еще не выслали? – испуганно спросил Джекки, высунувшись из-за гардины на втором этаже, и облегченно вздохнул, поняв, что ее здесь нет. А потом помахал мне рукой:
- Когда мой отец кончит ужинать, я буду носить тебе передачи до тех пор, пока ты не дашь мне руку и сердце... - злорадно заявил он.
- Кто-нибудь избавит, наконец, меня от этих проклятых выродков?! – далеко выплюнув сливу, рассержено провопил старик.
Но придворные, очевидно, совсем не горели желанием жертвовать собой из-за какого-то старика и боялись подходить близко. Достаточно одного взгляда на моих телохранителей, как на тренированных бойцовских охранных собак, чтоб расхотелось совершенно это делать.
- Не надо волноваться, – ласково погладил его по голове, как ребенка, китаец, вытирая платочком слюну с его щеки. – Все будет хоросо! Может вас отнести в туалет?
Лицо старика стало розовым.
- Ах, как я не понял, цто вы это не можете! – всплеснул руками китаец. – Лу же говорила! Ну ницего, мы отнесем сейчас вас в комнату и сделаем вам клизму...
Укутанная с ног до головы в покрывало, чтобы было теплее, голова начала яростно ругаться, постоянно выплевывая все, что в нее засовывали и извергая оскорбления.
Даже белая от чего-то Мари стала смеяться и рухнула на пол как подкошенная... Я была рада, что ей полегчало, и помахала ей рукой... Наверное, ей в первый раз дали наркотик, а он в первый раз всегда так действует... А мне не дали, раз мне пятнадцать... - с обидой подумала я. И впрямь, на этих придворных гримасы старика действовали стократно сильнее, чем на меня.
- Вперед мои славные воины! Смелей!! – выпучив глаза, хрипло сумасшедше вопил он. – На штурм!!! Разбейте этих подлых филистимлян!!!! - сипло и свирепо свистел он, пытаясь привстать. – Не покиньте вашего отца в беде! На штурм! На штурм добрые христиане!!!
Даже я не выдержала и засмеялась. А потом огорчилась. Я поняла, что старика случайно прямо на балу разбил припадок безумия, и он только казался нормальным, будучи слабоумным. То-то так кричит! Джо несильно бил его кулаком по макушке, пытаясь привести его в сознание, а китаец ласково уговаривал. Я поняла, почему окружающие так странно себя вели с ним, и почему он так горевал из-за своей скамеечки. Понятно, что меня даже не хотели ему представлять. Очевидно, это был местный шут и дворовой безумец.
Я с состраданием поглядела на него.
- Джо, унесите его в комнату, – сострадательно сказала я и с укором обратилась к окружающим. – Почему же вы не сказали мне, что это старый сумасшедший, и что он безумен? – укоризненно сказала я. – То-то вы так смеялись над ним? Хотели и надо мной посмеяться, столкнув с местным шутом? Но ведь он же больной старый человек, как вам не стыдно!! – гневно сказала я, сурово глядя на всех. – Как не стыдно использовать старого сумасшедшего в качества шута?!? – я чуть не плакала.
С Джекки творилось что-то невероятное. Он лежал на полу и тыкал пальцем в сторону бедного безумца, вернее пытался это сделать. Но не мог, задыхаясь от безумных спазмов жестокого хохота, лишь изредка вытирая залитое слезами лицо.
- Па..., па... – дергая рукой в направлении старика, что-то неразборчиво шепелявил он, глядя, как китаец лупит разбушевавшегося безумца по голове.
Но выговорить силы у него не было.
Набежавшие лакеи, охрана и мажордом, смотрели во все глаза на извивавшегося безумца и смеющуюся меня раскрыв рты, а мажордом заложил в свой рот палец. И нелепо хихикал, как настоящий дурачок.
И тут приподнявшийся с пола Джекки, наконец, смог внятно выговорить слово:
- Папá, – внятно сказал он, показав рукой в ту сторону. Я ошалело оглянулась, но никого там не увидела, кроме безумно ругающегося старикана, которому китаец зажал рот, чтоб он не оскорблял мой слух. Ласково старика уговаривая, что ругаться не хорошо. Они его свяжут, положат, и он проснется как целенький.
- Что тут происходит?! – заорал, ворвавшись в зал и увидев сумасшедшего, секретарь короля. Я знала его, это был граф Рихтер.
Он яростно подбежал ко мне.
- Кто вы, черт возьми?!? – заорал он мне в лицо. – И что вы здесь делаете?!?!
Я растеряно съежилась, ничего не понимая. Что я такого сделала, что они накинулись на меня за мою доброту?
Он ошалело смотрел на меня.
Я виновато глядела на дядю Рихтера.
Он внимательно вглядывался мне в лицо.
- Лу? – наконец, ошалело выдохнул он. – Что ты тут делаешь?
- Но дядя, я приехала, я приехала на свой первый бал, – растеряно сказала я. – И сейчас мы веселимся, а скоро будем танцевать...
Мари нервно хихикнула.
- Убью своего секретаря, – сказал дядя Рихтер. – Ведь я ему приказал в обязательном порядке предупредить меня, когда тебе будет семнадцать и будет твой первый бал... Вы танцуете?
- Конечно! – сказала я, протянув любимому дяде руки. – А почему молчит оркестр? – с любопытством спросила я.
Тут дядя обернулся и опять наткнулся на сумасшедшего, который не давал себя унести моим китайцам, отчаянно извиваясь. Те уже закутали его и пытались заткнуть ему в рот кляп. Зал заворожено наблюдал за этим, катаясь от хохота.
- Папá, – снова внятно выговорил принц, с неодобрением разглядывая положившего мне на плечи руки Рихтера.
Тот где-то минуту напряженно разглядывал мычавшего ему что-то сумасшедшего, по растрепанному красному лицу которого катились слезы.
- Ты знаешь дядя, – жаловалась ему я в спину. – Они так жестоко подшутили надо мной, подсунув мне какого-то сумасшедшего и целый час хохоча надо мной. Откуда ж я знала, что он безумец! Он только молчал, когда мне его представили, а я и не поняла... А потом начал безумствовать! Кто это? - нетерпеливо дернула я его, ибо он о чем-то напряженно рассуждал.
- А, это! – наконец повернулся ко мне граф, что-то себе наконец решив.
- Он! – я топнула ногой.
– Старый дурачок... - успокаивающе сказал он равнодушно, наконец, повернувшись ко мне. Старый дурачок буквально заметался в руках у моих сильных воинов. – Я и не знал, что его сегодня притащили в замок. И кому могло прийти в голову притащить сумасшедшего и так жестоко подшутить над вами обоими? – он ласково обнял меня. – Пойдем танцевать?
Он как-то странно властно взглянул на мажордома.
- И что твои убийцы делают возле старого сумасшедшего?
Я поняла, что все боятся подступиться к ним.
- Да хотят его унести, ибо у него явный припадок слабоумия, – охотно ответила я. – Ибо он звал на штурм, кричал - вперед мои воины, поразите несчастных филистимлян, ругался самыми плохими словами, которыми отец запретил мне говорить, – вспоминала я. – Но он не дается, а мои воины боятся его повредить...
- Папá, – снова приподнявшись и тыкнув рукой, произнес принц.
Граф яростно и сурово взглянул на него. А потом на сумасшедшего.
- Унесите его быстрей, – поджав губы, бросил граф, и вовремя, ибо беснование сумасшедшего достигло апогея.
- Может, позволите нам, принцесса, – заискивающе поклонился мне мажордом, - мои слуги, – он указал двоих чудовищных слуг, выступивших вперед, – они знают, как утихомирить старого дурочка, им это часто приходится...
Я глянула на него, а потом на Рихтера и тот кивнул. Я кивнула, отозвав китайцев, а те мгновенно вынесли его.
За ними вышел дядя Джордж, успокаивающе кивнув мне.
- Я послежу, чтобы дурачка не били, – сказал он мне, заикаясь.
- И пусть король сию же секунду покажется публике, – нетерпеливо бросил вслед секретарь мажордому, чтоб люди из-за легкомысленных инсинуаций принца действительно не подумали на него из-за этого небольшого сходства. – И к тому же у короля сегодня другая прическа. Поспешите, а то шутка кончится дурно.
Мажордом быстро выбежал. Слуги забегали.
- Папá? – снова выдавил из себя, правда, на этот раз удивленно, приподнявшийся на локтях принц, глядя ему вслед.
- Перестаньте паясничать и немедленно выйдите вон, ваше величество! – вызверился на него граф. – Ваши шутки кончились, и я выгнал ваших актеров! – рявкнул он на весь зал.


Глава 43.


Все молчали, пока мы с графом Рихтером держались за руки.
- Ах, принц вы такой шутник, – укоризненно нервно хихикнула я. – А то я от того, что люди могли подумать, что я оскорбила короля, уже почувствовала себя как в Сибири...
Дядя Рихтер ласково прижал меня к себе.
- Успокойся! У него вечно дурные шутки! В детстве он до седых волос доводил родителей. Вы прямо с ним зеркальная копия...
Я улыбнулась.
- Пошли наверх, потанцуем при луне, – предложил мне руку дядя Рихтер. - Там так красиво и романтично. Интересно, кто так красиво придумал. И я тебе кое-что скажу...
- Никуда она не пойдет, – сказал вдруг разом протрезвевший принц, вскочив на ноги. – И первый танец она будет танцевать со мной!!
- О Боже, все сначала! – сказала пришедшая в себя Мари и обессилено упала на пол. Но не от смеха. Все забегали над ней, и над теми дамами и мужчинами, которые все еще лежали.
Граф Кентеберийский, папá, быстро пробирался к нам.
- Принц, – ласково спросил он, сжав виски, словно от кошмара, - вам же было запрещено приближаться к нам...
- Граф, да я к вам и близко не подходил! - разъяренно вскричал принц, - даже когда вы валялись там в отключке в карете! Даже не подошел, хотя думал, что вы с графиней умираете!
- Так-так, – нервно сказал граф, постукивая пальцами. Насколько я знала папá, в нем сейчас боролись нежелание терять такого заступника, если его собираются послать к белым медведям, и желание прямо при всех послать принца к этим самым медведям открытым текстом.
- Вы, конечно, понимаете принц, – нервно сказала мама, - что невозможно с таким отношением рассчитывать на благосклонность... даже гипотетически возможных родственников... и на какие-то отношения...
- Чем вам не нравится такой жених как я? – разъяренно спросил Джекки.
- Ну, вы понимаете Джекки, – напряженно сказала мама, – будь вам лет под тридцать-сорок, будь вы постарше, тогда можно было бы пойти на это, хотя это и вызвало бы гнев вашей мамы...
- Ну, так можете радоваться, – злорадно заявил им Джекки. – Потому что мой старший брат вчера весь вечер ругался с мамой и отцом, заявив им, что собирается заявиться к вам и просить руки!
- Поздравляю Мари! – восторженно хлопнула я сестру. – Не забудь меня, принцесса, когда муж твой станет королем!
Лицо у Мари ошарашено кисло вытянулось, точно она съела лимон без сахару, и она с дрожью передернула плечами, словно увидела старшего принца наяву.
- Вы что, сдурели что ли? – накинулась на меня она, вздрогнув от страха. – Как вы могли подумать такую гадость?!?
Я хихикнула.
- Неблагодарная ты скотина, Мари... Тебя осчастливили, а ты...
Она съесть меня была готова живьем.
- К тому же, если выбирать между Тауэром и первой партией Англии, я думаю, ты выберешь королевские драгоценности и спасешь всех нас от тюрьмы, – довольно сказала я.
Мари меня чуть не съела.
А потом внезапно вскинулась и по-новому глянула на меня.
- Так это не меня, правда Джекки? – успокоено расслабляясь, сказала она. Лицо у нее умиротворенно вытянулось, когда она покойно взглянула на меня. – Это тебя, Лу...
- Что!?! – я подпрыгнула, будто мне всадили иголку в одно место. Джекки хихикал.
- Это самое, – она выглядела как кот, только что слопавший мышь и сытно облизывавший нетронутые лапки.
- Чего!?! – яростно переспросила я ее.
- Ну вот ты и будешь спасать нас, – довольно сказала Мари. – Я всегда знала, что ты благородна...
Она замолчала, потому что я вдруг подозрительно довольно заулыбалась, захлопала кокетливо ресницами, потупившись опустила глаза, потерла руки, нервно хихикнула – в общем, стала выражать все признаки удовольствия.
- Ты, что рехнулась от такого известия? – нервно спросила Мари, судорожно вздохнув.
Я, кивнув, сумела даже выдавить пару слезинок.
- Ах, как жаль, что мне только пятнадцать, – я прямо горевала, приложив руки к щекам и качая головой. – Я не знаю, что бы я сделала, ради такого мужа... Мы и забыли, что мне нельзя... - и печально добавила. - Особенно, что ведь принято же первыми женить старших сестер...
Мари подпрыгнула, будто ей всадили спицу в зад.
- Принц не может этого не знать, – довольно добила ее я.
Мари икнула.
- Как и того, что мне пятнадцать... - сделала я контрольный выстрел, чтоб она не дрыгалась напрасно. Надо быть милосердным к ближнему.
Сестренка была в отказе от этого давно известного мне факта. Чего это она?
- Ах, как жаль, – причитала я. – Что я претендовать даже на это не могу, – я заламывала руки. - Ты не волнуйся сестренка... Брак от тебя не уйдет... Я укажу ему на небывалую красоту своей старшей сестры... - успокаивала я, жертвенно выпятив грудь и прикусив губу, точно отказывалась от всего. Дядя Рихтер откровенно при этом развлекался. – Ах, как жаль, что он не видел тебя в этом сногсшибательном платье, ведь его еще не было, он бы тут же пал к твоим ногам...
Мари прямо тут хотела раздеться...
- Я шепну ему, что он тебе нравится, чтобы привлечь к тебе его внимание, – плутовато пообещала я. – Сказав об этом можно влюбить невзрачного мужчину, – довольно сказала я.
Мари была готова меня убить прямо тут.
- Прекратите разыгрывать этот цирк, – не выдержала мама. – И кончайте делить шкуру неубитого медведя!
- Ты предлагаешь убить его? – я нервно хихикнула. - И приказать Джо снять с него кожу? Это мысль! – я аж приподнялась.
Мама нервно вздрогнула, бросив опасливый взгляд на Джо и, кажется, вспомнив про скальпы.
- И набить сеном, – успокоено сказала Мари, с надеждой взглянув на Джо. – Помнишь, как мы этого растлителя в Аризоне?
- Прекратите немедленно! – содрогнувшись, быстро сказала мама, нервно оглядываясь, не слышал ли этого кто-то. – И не показывайте хотя бы здесь свою распущенность и невоспитанность...
- И потом ведь королева хотела видеть дочь, а даже не дочерей, не говоря уже о горничных? – ни мало сим обстоятельством не печалясь, легкомысленно прощебетала я, вызвав у Мари инстинктивную мышечную реакцию отказа. И чего бы? - Мне же вовсе не надо ее видеть... Правда, дядя Рихтер? Королевская семья ведь блюдет традиции последовательности брака? – снова вызвала я дрожь Мари. – Ты желала так много предложений! – восхищенно сказала ей я.
Я хихикнула.
- У тебя будет муж, и тебе все будут завидовать! Такая партия!
- Ты прекратишь издеваться над ней или нет? – возмущенно прошипела мама. – Я давно подозревала, что у тебя садистские склонности...
- Вы только подозревали?!? – возмущенно спросил Джекки.
- Лу, тебе только пятнадцать? – возмутился дядя Рихтер. – А ты выглядишь как взрослая!! – сердито обвинил он.
Граф Кентеберийский прикусил язык.
- В этом доля моей вины... - смущенно сказал он. – До меня дошли странные слухи, что что-то замышляется против моей дочери... знаете, там разное хотят... - он нервно потер руки, – ну там... соблазнить, похитить, изнасиловать... – они извиняюще развел руками, - вы знаете, как это бывает на этих балах, – наконец, просительно улыбнулся он. И, видя, что граф Рихтер озверело ждет продолжения, спокойно добавил. – И я не решился отпустить Мари без Лу, раз уж королева повелела... Вы ж знаете, что при Лу никто и не пикнет... С ней можно смело отправить дочь в любой худший притон, – извиняюще сказал он.
И удивился, потому что лицо дяди Рихтера вытянулось.
Даже такой ненаблюдательный человек, как папа, заметил, как изменилось лицо дяди при последнем слове... - подумала я.
Я хихикнула.
- Он хотел сказать "в ваш замок", – поспешила исправить ошибку мама.
Мы с Мари дружно фыркнули от хохота.
- Прекратите, противные девчонки! – накинулась на нас мама. – Ну, сказали не то слово...
- Как тебе не стыдно, мама, – важно покачала головой я. – Так оскорбить графа Рихтера... Ведь он фактически содержатель этого...
Мама, фыркнув, замахнулась на меня.
- Ой, я сказала не то слово, – покаялась я, но все равно больно получила какой-то тряпкой по ногам.
- Ты сама подумала! – завопила я. – Я даже не договорила, кто хозяин этого...
Но договорить не пришлось, потому что мама снова замахнулась, и пришлось подпрыгнуть.
- Начинаются женские танцы, – подбирая юбку, хихикнула я.
Мари насвистывала, заложив пальцы в рот, прямо мне в такт вместо оркестра.
- Я рад, графиня, – сказал маме граф Рихтер, – что вся ваша семья вольно и без смущения почувствовала себя в нашем замке... Чудесно, что вы чувствуете себя как дома, развлекайтесь, прошу вас, не стесняйтесь...
Мама покраснела.
- Ох, граф, - устало сказала она, – мы так обрадовались, что с нашей семьи снята королевская опала, что совсем потеряли голову... Король больше на нас не сердится?
Граф нервно хихикнул.
- Он вообще больше ни на кого не сердится, – нервно хихикнула Мари.
- Правда, что Лу со своими бандитами чувствует в замке себя как дома и полной хозяйкой положения, и делает что хочет, потому что ей никто не решается противоречить, – не выдержала укоризненного взгляда графа Рихтера мама. - Но ведь это вы во всем виноваты!
Лицо у того вытянулось.
- Разве Лу виновата, что с самого детства она только и делает, что оказывается вместе с графом в самых горячих точках мира, - нервно сказала мама, - ибо графа немедленно после очередного сверхуспешно выполненного задания незамедлительно посылают с новым, не давая ему вернуться в Англию даже на месяц. Негодная девчонка с самого детства была рядом с ним, иначе он сошел бы с ума в одиночестве! Кто же виноват, что она стреляет лучше, чем ест ложкой, а убивать начала еще до того, как ходить, попугайничая и отстреливаясь исподтишка из пистолета графа на крыше кареты, пока отец рвал лошадей, уходя от погони... Его совали непрерывно в самый ад, и никто не знает до сих пор, как они оба выжили, ибо все тайные сотрудники и дипломаты ранга графа уже давно погибли...
- Но, графиня, разве граф не является одним из самых лучших дипломатов и тайных деятелей, - ошеломленно оборвал граф Рихтер, - которого министерство ценит не просто на вес золота и буквально дерется за то, чтоб его выделили хотя бы ненадолго для решения конкретного вопроса? О нем ходят легенды, а лучше дипломата, умеющего улаживать самые трудные и горячие вопросы и останавливать уже начавшиеся конфликты, у нас просто не существует... – растеряно продолжал граф. - Он постоянно нарасхват между ведомствами, и я знаю, что он сам предпочитает выбирать самые трудные и опасные вопросы, не любя тихой жизни?
- Правда? И не король отправил его пройти смертельную пустыню Сахара, когда я была беременна, а они с папой больны?
- Но, мама, - возмутилась я. – Отец один из самых лучших дипломатов и воинов, который может все! Как ты могла подумать, что мы побеждали и брались за самое важное только по прихоти какого-то человека! Ты оскорбляешь нас!! – я вздохнула. – Поверь, мы работали только ради будущего блага Англии, и знали, что делали, и что нам глубоко плевать, кто что на нас затаил! Отец один из крупнейших деятелей, принесших в сотни раз больше Англии, чем даже министерство...
- Да, я, как человек, к которому сходятся все данные и секретарь короля, могу подтвердить, что больше половины всех кризисных и опасных вопросов решились только благодаря графу, – честно сказал граф Рихтер. – И не знаю никого лучшего, чем он...
- И поэтому у него ни одной награды, тогда как у простых его же исполнителей самые высокие, к тому же врученные лично королем...
Но я не слушала ее, взъярившись:
- Думая, что мы победили там, где никто ничего не мог сделать, и обратили врагов на пользу своей страны только потому, что кто-то пытался задвинуть и убить отца, ты оскорбляешь наш подвиг! Плевать мы хотели на... - я прикусила губу и потом продолжила. – Мы делали только так и только как считали нужным для блага будущей Англии, а не чьих-то планов, поверь... И, поверь, я уже давно действую на благо страны так, как считаю нужным... У меня иные планы, и меня совсем не волнуют мелкие политические сплетни или королевские склоки...
- Может, граф предпочитал так неловко оправдываться перед вами, чтоб на него не падала вина, - неловко предположил Рихтер, - что он хочет уйти от жены... - он замялся, - а вы подумали на короля...
Рихтер прикусил язык. Ибо мама выглядела как пантера.
- Вы хотели сказать, что ему не нравилась юная жена, - подозрительно ухмыльнулась она, - на которой он женился как раз в один из своих недолгих приездов? И тогда почему мне за все пятнадцать лет не прислали ни одного приглашения на королевские балы?!? Или приемы, на которых был король! Я была одинокая пария!!!
- Мама! – возмущенно воскликнула я.
- А ты знаешь, что такое лежать одной ночью без сна, зная, что муж и дочь поехали на верную гибель?!? – с невыраженной мукой в глазах накинулась она. И я поняла, почему ее лицо часто напоминало мне мадонну, и вспоминала, как она смотрела на нас, когда мы уезжали, как мне казалось, на очередное приключение. В детстве я смотрела на это как на само собой разумеющееся и не задумывалась.
- И мучаться, мучаться, что с ними, представляя разные ужасы и зная, что позиция безвыходна... – лицо ее было странно напряженным, точно она не могла выдержать горя... - Еще и терзаться, что я сама посылала тебя с графом, тебя, маленькую, может быть еще на худшую участь, чем гибель? Когда это я поседела? – и такая вина и терзание была в ее глазах, что я содрогнулась.
- А причем тут Лу? – недоуменно спросил граф Рихтер.
- Без телохранителей Лу, которых подарил ей китайский император в три года, ее чувства опасности и ее умения организовывать людей отец бы не выжил и года, – странно взглянув на Рихтера, проговорила Мари. – Как это случилось с большинством, назначенным указом короля на ту же должность... Папа отличный дипломат и умеет вести любые переговоры и знает любой этикет, но Лу бесподобный боец, полководец, стратег и тактик... Я только сейчас подумала, как все это странно, – отец побывал по меньшей мере в тысяче самых горячих конфликтов за эти годы... Он решал проблему мгновенно... Но его часто в тот же день отсылали в другой ад...
- Мужа посылали дипломатом в самые дикие места, где предыдущий посол не продержался и года и погиб, – тихо сказала мама. – И где все знали, что сейчас там верная смерть... Это с самого начала, когда никто не знал, какой он дипломат и тайный сотрудник... Со смерти деда начался такой кошмар... Знали бы, что я переживала, часто отправляя Лу фактически на смерть, чтоб муж наверняка не погиб...
Мама не выдержала и заплакала.
- Я то и видеть сама могла мужа, только тайком выезжая с дочерью Мари в самые опасные точки под угрозу нашей гибели, где были маленькая Лу с отцом... - сказала она покаянно, - и хоть тем искупила свою вину. Дошло до того, что любовь в осажденном городе и штурмуемом городе я считала счастьем, потому что это хоть не то, что жить в армейском бивуаке на походе армии под обстрелом или среди команчей... - Она напряженно рассказывала про то, что тогда произошло. И как граф забрал меня маленькую у убитого на таком же задании деда, и как никто не знает, почему дед так привязался ко мне, что я, младенец, была всюду с ним, и он меня невероятно баловал... - Отец же, забрав маленькую Лу у деда, который неизвестно где достал ребенка, с которым не расставался, не смог сразу завезти ее мне. И так привязался за год к младенцу во время опасного задания, ухаживая за ней как мать, что вообще с ней не расставался...
Она вздохнула.
Я тоже.
- Сколько раз я была уверена, что мы все погибнем... Лу привыкла к войне и боям, а не к правилам поведения! Кто же виноват, что Лу пальцем сбивает здорового мужика, если благодаря этому старому безумцу она не провела со мной в Англии и нескольких месяцев!!! – выкрикнула сквозь слезы она.
- Дженни, – кинулся к ней граф Кентеберийский. – Что ты говоришь?!
- Ах, оставь, – яростно отбивалась от него мама. – Я хоть раз в жизни выскажу, что у меня на душе!!! Ты хорошо знаешь, что если мы и вырвемся после того, что сделала Лу, из замка живыми, нам не видать этой Англии до конца своей жизни... Так я хоть выскажу старому дураку, невесть за что невзлюбившему моего мужа и чуть не погубившего мою семью, – вырывалась она, - что о нем думаю!!!
- Графиня, – переминался с ноги на ногу шокированный Рихтер. – Король не может быть злопамятным...
Мы хихикнули.
- Граф, скажите ей, что это вы сами! – взмолился дядя Рихтер. – Что у вас жилка такая в крови!
- Признаю, – сказал граф. – Но, должен отметить, что те приказы, которые мне передавали лично от короля, прятая глаза, отличались удивительной глупостью. Меня посылали в зараженный чумой город, в местность, где царил дикий голод и засуха, в пустыню Намиб... Мы с Лу должны были думать, как обратить явную глупость на помощь Англии. Мы организовали своими средствами сопротивление эпидемии и лечение болезни, организовали за свой счет поставку продуктов и составили карту полезных ископаемых, обогатив себя и Англию, ибо организовали сотни рудников и приисков в самых диких местах, скупив открытые нами месторождения как кусок пустыни по дешевке... Лу не только боец, но и отличный геолог, – гордо сказал граф. – Но, честно говоря, граф Рихтер, за все сделанное мною для Англии я получал очень странное воздаяние и указания...
- Я рада, – злобно воскликнула удерживаемая на груди графом вырывавшаяся жена сквозь слезы, - что Лу всыпала ему хоть раз на всю катушку, за то что он выделывал с моим мужем ни за что!
Принц неловко хихикнул.
- Может, граф вел себя с моим отцом так же, как Лу? – спросил он.
Граф нервно хихикнул второй раз.
Мое лицо от мысли, что я все-таки так поступила именно с королем, стало белым. Я была в полуобмороке.
- Успокойся, он пошутил, – нежно прижал меня к себе, словно защищая, дядя Рихтер. Его голос звучал нежностью. – Это был старый дурачок...
Я немедленно успокоилась в его руках, секретарь лучше знает, но мне было немного дурно.
- Немедленно уберите от Лу руки! – взвился принц.
- А вы принц, - жестоко сказала мама, – немедленно прекратите ухаживать за Лу! Вам, выросшему в изнеженности, она не пара. Может, вы не знаете, что она собственноручно убила десятки тысяч бандитов, – безжалостно и зло сказала она. – Так спросите леди Мариет, она вам расскажет, что Лу сделала одним хлыстом с вооруженной бандой жестоких французских выродков, захвативших нас с Мари и графом и охраной из десяти солдат во Франции, а ведь и Мари и граф сами по себе отличные стрелки! И во что она их безжалостно превратила... Бедняжка Мариет до сих пор заикается и не может видеть Лу без обморока...
Принц побледнел.
- Я слышал эту историю, но не думал, что это правда... - заикаясь, сказал он.
- Ну, так поспрашивайте приезжих американцев о маленьком шерифе по кличке Безжалостная Смерть, ураганом пронесшимся по двум штатам вместе с напарником, и посмотрите, что станет с их лицами! – злорадно сказала она. - Люди там до сих пор вежливо здороваются с другом как джентльмены немедленно уже с десяти метров, а ведь туда ехали одни ублюдки, каждый из которых умеет стрелять с пеленок! Она со своими убийцами сдавала за вознаграждение отрезанные головы объявленных в розыск преступников целыми фургонами, ведь графа отправили под личную ответственность навести там порядок и покой, когда убили тридцатого начальника за месяц! А ведь девочкам было только тринадцать и пятнадцать лет, когда они вытворяли эту непристойность вдали от матери, переодевшись парнями с попустительства графа...
На принца можно было не смотреть. Минус один, – уныло подумала я. И кто маму тянул за язык вспоминать эту давнюю некрасивую историю, ведь я уже шесть месяцев чуть-чуть похожа на леди и так стараюсь!
- Я сомневаюсь, что даже ее собственный Логан сумеет удержать ее в своих руках, – накинувшись, добила принца мама. – А ведь это капер, дуэлянт, негодяй и бретер, каких поискать!
- Ну, мама, хорошо же ты говоришь о своих знакомых! – возмущенно сказала я.
- Ах, перестань! Ты прекрасно знаешь, что я сказала о нем только самое лучшее!
Мари нервно хихикнула.
- А мне он не показался таким уж плохим, когда мы брали тот капер... Классный командир...
Отец наступил ей на ногу, и она смущенно замолчала.
- Прошу прощения за безобразную сцену граф, – церемонно сказал он. – И позвольте нам откланяться. Что-то мои женщины почувствовали себя дурно... Принесите королевской чете и королеве мои извинения... А насчет вашего предположения должен сказать, что за всю жизнь ни разу не видел короля вблизи, – добавил он, - у меня просто не было времени, ибо большую часть жизни после Итона я выполнял задания, уже с детства помогая отцу в разных странах...
Мари нервно дрогнула.
- Может, ты не видел его так же, как и Лу? – со смешком, но нервно спросила она.
- Может вы подрались из-за женщины? – хихикнул Рихтер.
- Папа, ты ухаживал за королевой? – открыла рот я.
- Да в гробу я видел эту лошадь! – наконец не выдержал граф, ибо жена буквально вскинулась на него. – Зачем мне старая женщина, если у меня жена первая красавица!
Мама отмякла, зато из Рихтера можно было варить мясо.
- Не надо оскорблять женщину, даже если она некрасива! – обиженно сказала я, придя ему на помощь. – Это может плохо кончиться...
- Может король тут и ни при чем, – хихикнула Мари. – Папа, ты оскорбил Лу, ведь она, по чьему-то мерзкому замечанию здесь, вылитая королева... Может, она однажды и услышала...
Но граф Рихтер, словно этого и не слышал, а с остановившимися глазами внимательно смотрел на мое лицо, и губы у него дрожали.
- О Господи! – тихо сказал он. И хотел поцеловать меня, но его коротко ударил принц. Если б я не оттолкнула его, граф бы схлопотал второй прямой хук в морду...
- Я вам покажу Лу, – сквозь зубы рычал принц, ничего не видя от ярости.
Граф, получивший при мне по зубам, совершенно потерял голову. У него было такое злобное лицо...
Я так и не поняла, из-за чего нормально говорившие мужчины вдруг накинулись друг на друга. Господи, какое отвратительное зрелище! Они просто озверели. Я потихоньку отступала, чтобы меня не порвали в клочья, поддерживая платье, будто это были могущие укусить собаки. Ну, Джекки еще понятно, а вот превращение графа Рихтера в разъяренного боксера было совершенно непонятно; они схватились и молотили друг друга как на темном ринге, где идут смертные бои... Они забыли о всякой обороне и безопасности и лупили друг друга с таким нечеловеческим остервенением, будто им было уже наплевать на себя и они хотели только чем-то убить противника, что мне стало дурно... Убить... Убить... Убить... Лишь бы достать и ударить... Это была смертная кровавая драка насмерть и без правил... Рвать, рвать и рвать до смерти... Совершенно бездумно и пусто...
Мари испуганно отступала к стене не с спуская с них напряженных напуганных детских глаз...
...Мама отпаивала меня валерьянкой, ибо я была в глубоком шоке. Может, только это на мгновение остановило бойцов, ибо никто к ним не осмеливался приблизиться, с таким ожесточением они сражались. Они стояли надо мной и смотрели на друг друга с такой злобой, что мне снова стало нехорошо... И, я видела, что они были готовы снова броситься на другого, уже из-за того, что я лежала, молча обвиняя в этом друг друга, и рвать, рвать друг друга в клочья... Я видела в их глазах лютую беспощадную, бездумную ярость...
- Дьявол побери этого короля, где он шастает! – выругалась отчаянно мама, во весь голос призывая его. Ей было наплевать, что это неприлично – она, сжав зубы, глядела на вход, ибо только король мог остановить этих ничего не понимающих и лишенных здравого смысла зверей. Сейчас он был только отец Джекки, устроившего бучу вокруг одной из ее дочерей, и долженствующий ответить.
В это время запели трубы. Не знаю, чем бы все это и кончилось, если бы не вбежавшие в это самое мгновение в зал разодетые трубачи. Которые, гордо трубя, возвестили прибытие его величества...
Его величество торжественно вошел.
- Ах! - Джекки исчез, напоследок влепив растерявшемуся на мгновение Рихтеру хороший, но совершенно непрофессиональный правый, вложив в него всю массу своего тела. Так что того перекинуло в воздухе.
- Кошмар, – обречено прошептала мама. – Лу, ч-что ты с ними делаешь!?! – она чуть не плакала. Это "Лу" было просто истерическим. - Даже мой муж не вел себя так, как они, когда боролся за мою руку, а ведь он был хуже некуда...
Граф молча, не отвечая на провокацию, поднимал совсем обезумевшего графа.
- Я понимаю, что я скомпрометировал вашу дочь, – тяжело сказал Рихтер непослушными губами. – Я буду рад исправить и, когда приведу себя в порядок, мы, как джентльмены, обговорим с вами условия скорейшего брака...
- Ах, ты ее скомпрометировал, – прорычал неведомо как появившийся из-за занавески Джекки. – Ну, так поверь, я сделаю это сильнее, – с этими словами он хуком слева отправил так и не сумевшего подняться полностью Рихтера в дальний угол, пока внимание всех было отвлечено королем. И снова скрылся, ибо король уже спешил сюда...
Рихтер лежал себе отдыхая...
- Жду не дождусь, когда они начнут убивать друг друга, – протянула, нервно хихикнув, в странной растерянности Мари.
- Типун тебе на язык! – злобно накинулась мама на Мари. – Еще наговоришь!! И так мало?
Король взошел на возвышение и трубы еще раз возвестили, – пришел король! Его окружала богато одетая свита дворян, держащих руку на оружии, а блеск драгоценностей на одежде затмевал любую шлюху количеством нацепленных вульгарно бриллиантов, – подумала я, приподнявшись на локте и с интересом рассматривая его. Лежа как на пляже, ибо рисковать и становиться на ноги я пока не рисковала – голова чуть туманилась. Он здоровался со всеми, говоря, что задержался по дороге и только что прибыл... Со смехом расспрашивал, как понравилась шутка с подставным королем и принцем, которого играли актеры по просьбе негодного мальчишки Джекки...
- Эх, задержался в пути, – снимая перчатки и потирая руки, сказал король, – жаль, не успели мы с женой на эту комедию как хотели, войти в самом разгаре...
Где-то я его видела – мелькнула нелепая вялая мысль. Ведь я его никогда не видела, как папа. Слишком я уж переволновалась, и потому вяло разглядывала короля, подложив руку. Со мной иногда бывают такие периоды апатии...
- Лу, встань, – приказала Мари, больно пнув меня носком своего бального туфля в позвоночник. Заругавшись, я вскочила.
- Чувствуйте себя как дома, – процедила сквозь зубы я.
Именно этот момент и выбрал король, чтобы подойти к нам.
Чудесно, ну почему мне так везет, – угрюмо подумала я, увидев, каким стало его лицо.
Впрочем, он не подошел. Торжественно шедший к нам король, раскидывавший снисходительные приветствия и отвечавший на шутки – сколько лет, сколько зим граф Кентукийский, давненько вас не видел – наткнулся взглядом на меня и отчего-то остановился. Я так и не поняла, почему он не захотел ко мне приближаться, ну, сказала...
- А это тоже актер? – с интересом спросил один из подхалимов вокруг короля, указывая пальцем на лежащего дядю Рихтера.
Я хихикнула.
- Конечно... Унесите его... – брезгливо махнул король рукой. – Разве может граф Рихтер так себя вести? – хмыкнул он на сомнение в глазах окружающих, и тем развеяв его, ибо, действительно, представить чопорного графа дерущимся с принцем было фантастично.
Лицо у меня вытянулось.
- Жалкий актеришко, понес отсебятину... - мстительно сказал король и в глазах его вдруг зажегся огонек юмора. И он злорадно добавил. – Всыпьте ему плетей, чтоб больше не напивался в замке, раз уж его пригласили играть маскарад...
- Это моя труппа, – автоматически вступилась за Рихтера я, и слова сами выскочили словно сами собой как всегда, не думая, в нужный момент. – Пусть мои люди займутся им... - Вы же помните, ваше величество, уговор никого не казнить за шутки? – я мило и очаровательно улыбнулась. И удивилась, что король отпрыгнул, шокированный.
- А это кто? – подозрительно спросил придворный. – Тоже актеры?
Я увидела, как глаза короля подозрительно вспыхнули. Я, не смущаясь, прямо при короле негромко презрительно нагло свистнула.
- Это... - сказал король...
Сзади от меня тут же словно из воздуха выросли два моих телохранителя. Людей всегда потрясала эта чудовищная неожиданность и вкрадчивость их появления, поражала до дрожи – из-за их скорости она была просто невидима.
- Это... - король замялся...
Даже самому тупому и ненаблюдательному было ясно, что эти люди будут убивать... Особенно, если мне будет причинена какая-то обида. Я знала, что людей бросало в дрожь от одного их вида, если они хотели. Почему-то казалось, что их нельзя остановить. В большинстве случаев даже сражаться не приходилось – люди все понимали сами, как и то, что два таких профессиональных телохранителя такого уровня не могут быть у простого человека.
- Это горничная Мари, – злорадно сказал кто-то из подхалимов за спиной. Губы у Мари и мамы сжались.
Я злорадно хихикнула. Горничная, которая одета в платье дороже замка? Ну что ж, они свое получат...
- Ах, ваше величество, – мило пропела я. – Мне так понравился ваш родовой замок! Правда ли, что мама говорила, что он стоит огромную сумму, почти как мое платье?
Это был плевок не в бровь, а прямо в глаз. Король стал прямо бурым. Признав, что я просто горничная, он признавал, что он жалкий нищий.
- Ваша страна такая милая, – восторженно сказала я. – Вот только маленькая... - я жалостно вздохнула. – Мама говорила, что я только на свои платья потратила больше ее государственной казны... Как же ваши женщины еще и умудряются одеваться? – наивно спросила я.
На короля можно было не смотреть.
- Как...? – в ярости спросил он, запинаясь. – Она...? Сюда...? По...?
- Эту горничную пригласил принц, ваше величество, – не унимался придворный, – очевидно за какие-то особые заслуги... - с намеком сказал он и грязно мерзко хихикнул.
Мари стала просто страшной, а мама, мне казалось, сейчас просто убьет гада...
- Да это правда, – наивно сказала я. – Ваш сын уже трижды сделал мне предложение, – я сделала королю книксен. – Он, наверное, уже сообщил вам об этом? – мой детский голос выглядел крайне невинно, а потом погрустнел, – вот только граф в очередной раз отказал ему...
Зал мертво замер...
- Мезальянс, – презрительно сказал король.
- И вот мама сказала то же, – я уныло потупилась, вспомнив ее слова. – Выйдя замуж за сына китайского императора, говорит, с которым ты обручена с детства, ты хоть жить будешь так красиво и так дорого, как привыкла дома, а не в холоде и нищете... Китайская семья живет хоть в изысканных дворцах среди безумной красоты и искусственных водоемов и садов почти как мы... Но ведь кроме денег и роскоши есть же и какие-то соображения одной расы да и красоты мальчика! Наконец мальчик просто мне нравится и это же что-то значит? Да и лучше жить со своим соплеменником! – я расстроено закусила губу. – Но она все не слушает. Но ведь не все же быть меркантильной, вы бы сказали об этом маме, ваше величество, может она хоть вас послушает...
Я поправила гигантский алмаз.
Королю стало дурно.
- А это что, стекляшки? – непосредственно по-детски спросила я, указывая на прицепленное на кафтане зачем-то ожерелье. Мне было интересно. Поработав геологом и с детства тренируя наблюдательность, я уже распознавала камни по неуловимым признакам с первого взгляда. Я коснулась их пальцем, разом забыв окружающее. Любопытство терзало меня. – Зачем?
- Это драгоценности, – презрительно и хмуро сказал король, дернувшись как от удара.
- Да?!? – удивленно прикусила губу я.
- Если вы не разбираетесь в них, то мне приходится это делать, – злорадно сказал он.
Но, заметив мой явно неверящий взгляд, не выдержал.
- Есть тут ювелир? – хмуро спросил он. – Пусть он скажет ей, что это за камни! – зло и нетерпеливо бросил он.
Из толпы вытолкнули сопротивляющегося старика... Я с первого взгляда увидела, что он зубы съел на драгоценностях...
- Ну, что это за камни? – надменно спросил его король.
При взгляде на ожерелье лицо того побледнело. Он даже неверяще коснулся его рукой. Я увидела, как побледнело лицо и одного из придворных, очевидно ответственного за одежду короля.
- Ну... - поджав губы, сказал король.
- Ну... - мялся тот, потупив глаза.
- Да говорите же четко! – не выдержал король.
- Я меня нет инструментов, ваше высочество! – сделал попытку отвертеться тот.
- А ну граф Акто, подойдите сюда, – не выдержал король. – Вы отлично разбираетесь в камнях, ну так может скажете этой леди, что это за камни?!?
Граф охотно подошел. Повертел камни рукой, даже потер их как дурачок, неловко мугыкнул, глупо улыбаясь.
- Ну?!? – угрожающе сказал король, видя, что тот молчит.
- Вызовите королевского ювелира, – сказал кто-то сзади короля. – Эти камни им не по силам!
- Говори! – приказал графу король. – Все вы сговорились поставить меня в неловкое положение перед этой девчонкой...
- Слово вашего величества закон. Если вы прикажете, даже камни станут алмазами, – низко поклонился он.
- Алмазы! – вызывающе загалдели придворные. Ожерелье пошло по людям. Они вертели его на вытянутых руках и с восхищением прицмокивали. – Ах, алмазы!
Я фыркала.
- Чудесные алмазы! – восхищенно сказал последний придворный, возвращая ожерелье королю. – Такие алмазы!!
- И это тоже? – я ткнула рукой в по моему мнению отлично граненный горный хрусталь, которым были, по моему мнению многие крупные камни среди драгоценностей короля. Причем я с интересом разглядывала их – мелкие камни в украшениях были настоящие, потому так трудно было различить подделку...
- Это алмазы, – снисходительно оборвал меня с презрительной усмешкой король.
Но я только мугыкала, не слушая его, поглощенная его странной коллекцией...
- Вы звали меня, ваше высочество? – появился запыхавшийся ювелир.
Король механически ткнул ему ожерелье в руки. А потом спохватился и хотел забрать, но махнул рукой.
- Что это? – величественно спросил он.
Ювелир мугыкнул, надел очки, достал лупу... Потом нахмурился. И замугыкал что-то себе, вертя камни.
- ...Алмазы... – восхищенно загалдели придворные, закатывая глаза. И умудряясь еще бросать на меня гневные взгляды.
- ...Стекляшки, – сказал ювелир, бросив на меня гневный взгляд и очевидно приняв меня за ту обманщицу, что их подсунула королю. – К тому же сделаны под опалы!!! Как вы могли попасться на такую удочку, ваше величество, – сказал ювелир, расставив руки в боки и угрожающе рассматривая меня. – Конечно, она выглядит как куколка, но нельзя же до такой степени терять мозги от ее красоты, чтоб принять опалы за алмазы, а стекло за драгоценные камни. За сколько эта стерва вам их продала?
Король стал красным как рак. А ничего не замечающий ювелир шагнул близко ко мне и взял алмаз с моей груди, близоруко приблизив его к глазам...
- А это настоящий! - вздохнул он разочарованно. – На пол миллиона потянет... Наверное, она этим вас и обманула?
Он еще бестактно развернул меня, рассматривая камни на платье... Я охотно вертелась, даже сделав ему книксен, хоть мама и отец были вне себя от его наглости.
- На платье камни настоящие, – недоуменно сказал он. – К тому же оно само по себе бесценно, – восхищенно сказал он... - Я и не знал, что в наше время попадаются такие божественные мастера, делающие настоящие гениальные вещи... Я бы оценил его приблизительно в миллион двести тысяч фунтов ваше величество, но сумасшедшие знатоки могут дать и больше... Я знаю французского богача, который выложит за него, если жена его этот шедевр увидит, и все четыре... (В толпе ахнули). Можете покупать, я ручаюсь, таких нет ни у одной из королевских семей Европы и Азии... - бормотал он, совершенно забыв про все окружающее и восхищенно оглядывая с видом знатока каждую черточку. - Какое чудо, какое чудо! Хотел бы я увидеть этого гения, кто обезумел до того, чтоб это сделать... Это явно нечеловеческая вещь... Ах, совсем нечеловеческая... Оно просто безумно по красоте... Вы посмотрите, как сделан узор... - он замолк, потому что уловил за спиной напряженную тишину и удивленно оглянулся.
- А эти камни?! – весь красный от гнева дрожа от ярости спросил король, ткнув пальцем именно в те камни, которые я так презрительно и надменно ткнула пальчиком...
Ювелир посмотрел на него.
- Эти? – он поднял лупу. – Это...
Он вдруг замялся и начал внимательно рассматривать их, бледнея... Я презрительно ткнула пальчиком в отличный горный хрусталь.
- Кварц, – коротко фыркнула я, даже не удостаивая их словом.
- Ваше величество, – разом потерял свое величие ювелир, побледнев и испуганно зачастив... - Ваше величество, этого не может быть! Я ж сам делал эти драгоценности, я не виноват! Вас кто-то обманул! Я не виноват!! – нервно шепелявил он. – Я ставил туда настоящие камни...
- Скажите ей, что это! – не выдержал король, - А то эта девчонка меня доведет! Назовите камни! – его буквально трепало от злости, что тот зазря медлит. – Ну, что это!?!
- Кварц, – упавшим голосом сказал ювелир. – Отлично шлифованный кварц...
По лицу короля разлилась смертельная бледность.
- Кварц, Джо, – фамильярно подтвердил ему граф Акто, который уже давно вытягивал голову, пытаясь рассмотреть издалека тыкнутые моим пальчиком камни, и делал королю какие-то странные знаки, которые тот не заметил. – Ты одел что-то не то...
Король обернулся и без слов молча вышел прочь, выбив ногой дверь.
- Но я ставил опалы! – безумно заорал ему вслед в ужасе старый ювелир. – Клянусь, я ставил настоящие камни!!!
Я ошеломленно стояла. Тогда как они смотрели вслед ухнувшей двери.
- Это актер, – вдруг оскорблено завопил вдогонку королю тот самый льстивый придворный, – всыпьте ему плетей... Стража!!! Вдогонку, быстрей!!!
Мама ахнула, а граф закрыл рукой лицо. Мне послышалось хихиканье, но наверно я спутала его, ибо отец такой серьезный.
- Вся свита актеры! – вдруг сказала из группы отдельно стоящих людей какая-то разодетая дама.
Граф сел на стул, закрывая лицо и подозрительно вздрагивая.
Свита испуганно заоглядывалась, ибо настоящая знать начала гневно окружать ее.
– Не разбираться в камнях! Это скоморохи...
- Они нас дурачат! Мужчины, всыпьте жалким актеришкам по первое число, за то, что вздумали нас дурачить, – оскорблено сказала старая дама. – Подумать только, муж, вы пресмыкались перед простолюдином... Эй, стража... Позовите моих слуг!
- Мама, мы их сами выпорем... Подумать только... - сказали два молодца под потолок возле одного знатного семейства...
Все знатные юноши закатывали рукава...
- Будут знать, как играть с нами такие шутки...
Папá почему-то трясся, а я не понимала. Как он может быть таким жестоким!
Свита затравленно озиралась, отступая...
- Но мы настоящие... - вопили они, но их никто не слышал в гневном шуме обступившей толпы. Кто-то ударил одного из придворных по лицу и тот упал. Стекляшки! Остальные замолчали, побелев.
- Эй, слуги! Всыпьте им!!! – властно приказал какой-то старый лорд.
Появились высокие гвардейцы, с улыбками внимавшие дамам... Придворных держали каждого по двое сквайров или юных крепких лордов, не давая вырываться...
- Разложить и пороть их самим, – раздались гневные голоса. В толпе из двух тысяч человек всегда найдется куча недовольных смутьянов.
Отец лежал на земле и стонал. Припадки его усиливались, когда он кидал случайный взгляд на эту безобразную сцену. У него, наверное, от боли, катились слезы. Мари тоже нервно постанывала, взявшись за живот.
- Что они такое съели?
- Ааа, – кого-то из свиты подхватили под белы ручки, и, разоблачив, держали, а гвардейцы безжалостно секли их... Остальные обезумев, обречено вырывались, найдя пятый угол. Толпа безжалостно улюлюкала.
Я с ужасом смотрела на эту жестокую бойню... Всякая жестокость всегда была мне отвратительна. Тем более к малым сим, актерам...
- Нельзя же быть такими жестокими к людям искусства, – прошептала я.
Мамá раскрыла рот.
Я даже не знала, чем это кончится... Белые телеса уже нескольких придворных, с которых с хохотом срывали одежду, мелькали в глазах как пятна в глазах...
- Стойте! – заорал чей-то властный голос. – Что происходит?!?
В комнату ворвался наполовину одетый король, на котором еще болтался украшенный фальшивками сюртук.
И тут же все внимание взбесившейся толпы переключилось на короля. Раздался вой.
- Вот он самозванец!!! – заорал кто-то. – Это он!
Папá стало совсем плохо. Он катался по земле, и мы с мамой кинулись ему на помощь, не обращая внимания на окружающее. А там бесновались:
- Держи его! Обманщик! – люди рванули за королем.
Толпа гневно всколыхнулась.
- Актеришка! – вопили люди.
- Запороть его!!! – бешено завопил кто-то. – Хватайте его!!!
- Порите!!!
- Не дайте ему удрать, – дурным голосом визжал старый граф.
Люди все-таки схватили актера, – с ужасом вздрогнула я, - и с улюлюканьем потащили обратно, сорвав с него портки.
Разложив его по колоде, причем его держали два молодца-дубца, его изо всех сил стегали кнутом.
- Мама, - с мольбой протянула я к ней руки. – Они же запорют его до смерти только за то, что он простолюдин...
Но мама была занята отцом и ничего не ответила, презрительно фыркнув.
- Так ему и надо, – безжалостно сказала она.
Мое чуткое сердце не выдержало.
- Остановите же это безумие, – с заклинанием обернулась я к наиболее солидному из окружающих. Близорукий старый лорд, бывший родственником настоящего короля и ожесточенно радовавшийся чужому горю, которого я умоляла вмешаться чуть ли не на коленях, только презрительно смерил меня взглядом.
- Бить до смерти этих простолюдинов! – отвернувшись, завизжал он. – Шкуру, шкуру с него спускайте!!! Ишь, чего посмел, под самого короля рядиться...
Его голос утонул во всеобщем гуле.
Отца схватили судороги, и он корчился на полу, а я не могла помочь ни тому, ни другому...
А лорд разжигал бешеную толпу, умоляя линчевать негодяя.
Я разозлилась. Слезы были у меня на глазах.
- Ах, так, – я выхватила у самозабвенно вопившего гвардейца пистолет и не раздумывая выстрелила в цепь, на которой под потолком висела громадная люстра с тысячами свечей... Та рухнула прямо на улюлюкающую беспощадную толпу...
Несколько свечей зажгли чьи-то одежды... Легкие, почти невесомые накидки на некоторых дамах вспыхнули как солома...
- Пожар! – изо всех сил завизжала тонким голосом, уловив мой взгляд, под стеной Мари.
...Через минуту все было кончено. Обезумевшая толпа, потеряв всякое соображение и давя друг друга, в считанные мгновения вынесла и столы и двери, вынесшись наружу. Через мгновение в зале остались наедине только я, да неудавшийся стонущий актер... Я лениво и презрительно каблуком затоптала несколько оставшихся несчастных свечей, так напугавших баранов, и вместе с Мари подошла к стонущему и все еще державшемуся за высеченную задницу простолюдину.
- Чего ж вы не сказали, что вы актер? – укоризненно сказала я.
Он вздрогнул. И даже руки его замерли на заднице.
- Я бы сразу вас спасла, а так я думала, что вы сами остановите эту порку...
Руки его попытались закрыть задницу, выставленную наверх.
- Вы смутились, что вы простолюдин? – догадалась я. – Не волнуйтесь, я тоже по слухам дочь конюха, но нисколько не позволяю этому влиять на мое достоинство, – я ободряюще дотронулась до него рукой. – Успокойтесь, сейчас мой телохранитель посмотрит ваши раны... И не держитесь так за задницу, я видела и хуже...
Я обернулась.
- Джо! – кликнула я.
Пострадавший вскочил как ужаленный.
Я удивленно глянула на него.
В это время с третьего этажа свесилась удивленная голова Джекки.
- Папá? – удивленно снова спросил он.
Граф с графиней церемонно подошли к актеру, бывшему без порток и все еще закрывавшему свою задницу. Он медленно отступал, затравленно глядя на них. Он вовсе рехнулся.
- Джо! – крикнула я. – Иди помоги...
- Ваше величество, – обратился граф, - мы приносим вам... В это время за их спиной появился индеец с кучей каких-то волос.
- Где ты был!? – накинулась я на индейца, игнорируя причуды родителей.
- Джо добыла шестьдесят скальпов, – довольно сказал индеец. – Они совсем слабы...
Лицо у меня, видно, побледнело. Мари в полуобморочном состоянии оперлась на стену...
- Помочь? – недоуменно спросил меня Джо, с удивлением глядя на актера. – Но моя думай, ты сама его убьешь, он слабый...
Он вынул нож.
Несчастный выпоротый затравленно отступил, глядя то на Джо, то на графа. Джекки свесился с третьего этажа раскрыв рот.
- А, скальп снять, – догадался Джо.
Граф и графиня, не обратившие на бормотавшего сзади них телохранителя никакого внимания удивленно взглянули на голого безумца перед ними. У того клацали зубы. Несчастного всего трепало от страха. Он упал на колени и дрожал, беззвучно моля о пощаде. Руки у него были на заднице, будто связаны.
С Мари тоже творилось что-то дурное.
Граф с графиней шокировано переглянулись.
- Может, ты ему не поклонился? – тихо спросила мама.
- Ваше величество, - низко поклонился граф, очевидно приняв его за короля, видимо не замечая, что Джо за его спиной приблизился почти вплотную. Несчастный на коленях метался во все стороны, с мольбой глядя на всех и ища пощады.
- Джо, залечи ему раны, – скомандовала, разозлившись, я.
Безумец взлетел и с воплями кинулся прочь, даже не прикрывая задницу и вопя что-то про сумасшедших...
Мари нервно ржала, облокотившись на раму вышибленной двери.
- Папá?!? – шокировано спросил принц.
- Не волнуйся, это был старый безумец, я его узнала, – успокаивающе сказала я им с родителями.
С Мари случилась тихая истерика. Она захлебывалась слезами, визжа...
Оскорбленный в своих лучших чувствах Джо вернулся к своей громадной куче, в которой я узнала парики.
- У белых холодной страны странные скальпы... - недоуменно сказал он, с вожделением разглядывая связанную кучу париков. – Они сами сбрасывают их, как ящерицы хвост, стоит их только прижать... Не надо даже убивать, – презрительно сказал он, будто они были трусы, – достаточно дернуть...
После всего случившегося я не выдержала. Я упала на спину, обезумев от смеха, вместе с Мари. После трудного дня со мной случилась настоящая истерика...


Глава 44.


Мама безжалостно отхлестала нас с Мари по щекам, приводя, как она говорила, в порядок.
- Немедленно уберите что натворили, – гневно сказала она, когда мы виновато вскочили, тыкая рукой в разгром в зале.
Я, вскочив, одна стала танцевать в пустынном зале, сама себе напевая.
- Хоть сейчас немного все же потанцую! – сама себе сказала я, заправляя волосы, но стараясь держаться подальше от мамы. Чтоб никаким предметом она не могла попасть... - А то все мужчины, мужчины... А я так и останусь нетанцованная... - обижено сказала я.
Мари присоединилась ко мне, и мы вдвоем с ней здорово сплясали несколько танцев посреди фамильного королевского дома без всяких кавалеров. Но мама нас бесстыже прервала.
- Сначала наведите порядок, потом потанцуем, – скомандовала она.
- Может, сожжем его к черту, пока это худо не кончилось? – шепнула мне на ухо Мари, почти с ненавистью глядя на горы мусора...
Вздохнув, я пошла по пустынному замку, разглядывая его и выискивая забившихся в щели слуг. Не прошло и полчаса, как я заставила этих лентяев работать, организовав уборку и командуя наведением порядка. Впрочем, я в замке приказала многое переделать, потому что мне не нравилось...
- Здесь сделать так, а здесь так, – ходила и указывала я по замку, с тоской думая, что, как всегда при покупке нового замка его обустройством занималась конечно я, тогда как остальные отдыхали или наслаждались видом.
Через час напряженной работы, когда все слуги и не слуги, что попадались мне на пути, напряженно бегали, замок снова приобрел свой праздничный вид. Правда, сейчас он стал заметно красивее. Мама всегда говорила, что у меня золотые руки – сдвину чуть вещи и становится удивительно красиво, поправлю занавески – в мертвом доме становится уютно. Слуги с мистическим страхом смотрели на меня.
Только меня иногда мучил странный вой, доносившийся снаружи, но руки пока туда не дотягивались.
- Ах, вроде теперь снова красиво, – вслух сказала я, полностью изменив замок, - можно и танцевать. Жаль, что гости разъехались...
- Ваше величество, ваше величество, – зачастил слуга, – вы же приказали никого не выпускать. Ворота еще не открывали... Мы знали, что вам понравится... Они до сих пор сидят в пруду, – радостно отрапортовал он.
- Все здесь?! – я хлопнула в ладоши.
- Все две тысячи, – бодро ответил тот.
- Ах, платья... - с печалью сказала я. – Что стало с платьями...
- Не волнуйтесь, ваше величество, они все взяли красивую перемену, которую надевают к ночи...
- Ну так пойдите объявите им, что будут танцы! – радостно сказала я, еще раз хлопнув в ладоши.
- Выпускать? – переспросил слуга.
Я удивилась.
- Но так ведь они еще в пруду... - удивился тот моему непониманию.
- До сих пор?!? – у меня открылся рот.
- Ну, понимаете, - замялся он, – во время паники кто-то открыл клетки и выпустил волкодавов, и теперь они сидят рядком вокруг пруда и...
Я бегом кинулась вниз недослушав.
- ...и к тому же они никому не мешают в замке... - вдогонку мне бросил придворный.
Сзади отчаянно хохотала Мари, услышавшая наш разговор.
...Еще издалека я уловила истерические рыдания хохота Джекки, которого никак не могла найти в замке. Он сидел на берегу в обнимку с волкодавом и выл от хохота, глядя на высовывающиеся из маленького пруда головы двух тысяч гостей и злопамятно тыча в них пальцами, и снова падал на спину. Пруд был набит ими как сельдями, и все расширенными глазами смотрели на громадных оскаленных зверей, сидевших по краям и изо рта которых текли слюни... От вида этой знати с Джекки периодически случались дикие пароксизмы хохота и изо рта вырывался вой. Он явно отыгрывался на них.
- Джекки, перестань, – укоризненно уговаривал замолчать его из окна старый безумец. – Это же совершенно неприлично...
Увидев меня, Джекки скрутила истерика, а старый безумец мгновенно исчез, так быстро, что даже я ахнула.
Увязавшаяся за мной Мари истерически рыдала на берегу, увидев эту картину. Но я мужественно не обращала на это внимания.
- А теперь будут танцы! – радостно сказала я, став на берегу и хлопнув в ладоши, обращаясь ко всем людям и улыбаясь им. И удивилась, ибо они восприняли это известие не так, как я надеялась и как я сама воспринимала.
Люди обречено и механически начали молча раздеваться, изредка тяжело подбадривая друга словами типа – крепись; осталось не долго терпеть – будто шли на казнь.
Я удивленно смотрела на них, раскрыв рот.
- По одиночке или как? – обреченно спросил какой-то граф.
- Я согласен на все, – бормотал вслух какой-то синий старик, стягивая в воде штаны, – даже танцевать голым перед самим Сатаной, только уберите ваших волкодавов...
- Что танцевать? – все так же механически и обречено спросил тот же голос.
Джекки скрутила истерика. Мари выла во весь голос. А негодяй Джекки во всю пользовался ситуацией:
- Пусть каждый покажет все, на что способен! – истерически завопил он.
- Вы что, не поняли, сейчас будут танцы! – оскорблено повторила я. Обращаясь к тем, что в пруду.
Они заметно напряглись.
- Ч-что... что мы должны делать!?! – истерически со страхом выкрикнул кто-то прятавшийся. Его бил ужас.
Я непонимающе смотрела на них.
- Т-танцевать, – запинаясь, проговорила я. Прежние девичьи страхи и подозрения опять накатили на меня. – Неужели я такая с-страшная?
Мне хотелось разрыдаться.
Запала мертвая тишина.
- С вами?!? – ахнул кто-то.
Я отвернулась и заплакала.
- Фас их! – скомандовал Джекки своим волкодавам, разозленный их пренебрежением ко мне. Те кинулись в воду...
- Стой!!! – прогремел у меня над ухом чудовищный голос. – Что здесь происходит?!?
Я оглянулась.
- Дядя! – радостно воскликнул принц.
- Что происходит? – спросил дядя уже мягче.
- Да вот, – злобно сказал принц. – Не хотят идти на танцы! Ты смотри, чего устроили!!!
- Так! – угрожающе сказал дядя принца, уничтожительно взглянув на толпу.
Он долго молчал.
Там раздался гул протеста.
- И так уже полчаса, – злорадно сказал принц. – Они отказываются танцевать, оскорбили мою невесту, но я их...
- Так... - еще раз протянул его дядя, оглядев всех. И лицо его вытянулось. – Вы сейчас все выйдете из воды как порядочные люди, переоденетесь, и как миленькие пойдете на танцы, - приказал он, - а то...
Я уважительно посмотрела на него.
- Забастовка? – вдруг сказал он подозрительно...
Это модное слово прозвучало в его устах как "убийство".
Тихо стонавшее озеро мертво замерло. Даже булькать перестали.
- Джекки, - безжалостно скомандовал он, – я придумал, как их выкурить из воды... Быстро... Пойди пусти крокодилов, и никто там не останется... Поднять решетку!!!
Знать просто вынесло из пруда всем ошалелым стадом. Наблюдая гонки полуголой толпы, половина из которых была совсем голая, дядя только раскрыл рот. Обезумев, они ринулись в замок бешеной стеной как на штурм...
Джекки от шока ржал во все горло. Я каталась по полу, задыхаясь и стоня и мягко ободряя аутсайдеров забега криком "крокодилы!". Волкодавы выли и бросались на решетку.
Наконец, успокоившись, я привела себя в порядок и причесалась. Правда к озеру подходить не решилась. Там странно пахло. Я с удивлением увидела, что после них в озере почти не осталось воды, в которой еле-еле шевелились несчастные рыбки, да и та вода в озере была подозрительного цвета...
- Бедные рыбки, – сказала я. И посочувствовала им. – Вытеснили...
Я была очень сострадательна, только люди этого не видели.
- Джекки, а как они там оказались? – наконец спросил этот властный мужчина.
- Не знаю дядя, - подозрительно ответил Джекки уже издалека, вдруг поспешив исчезнуть. - Меня тогда не было... Спроси у папы, вон он...
Я резко обернулась, чтобы увидеть настоящего короля, но в окнах никого уже не было... Мари тоже смылась...
- Что, королева... – фамильярно хлопнул меня дядя принца по плечу. – Опять с мужем поссорилась?
Я открыла рот.
- А я тебя сразу узнал, – гордо сказал он, – хоть ты и разоделась как кукла и скинула лет тридцать с плеч, только слишком был слишком занят, помогая Джекки, чтоб подойти... - он надменно выпятил грудь.
Я ошарашено молчала.
Он снова бросил взгляд на окно.
Я снова резко обернулась, но там снова никого не было.
- Он никогда еще так не боялся, – довольно сказал дядя принца. – Что ты с ним на этот раз делала? Учти, я тебя больше мирить с ним не буду! – хмуро сказал он. – И что ты нашла в этом болване, такая красавица даже в сорок три года! Говорил я тебе тогда, выходи за меня, ты бы ни одной ночи спокойной не знала...
Лицо у меня, видно, вытянулось.
- Отличное платье, – сказал он, жадно глядя на меня.
Я ждала. Никогда со мной такого ужаса не было.
- Никогда со мной такого не было, – он плюнул. – Что ты со мной делаешь?
Я ахнула.
- Как я не замечал, что у тебя такие большие... - он совершенно неприлично уставился на мою грудь, сглотнув... - глаза...
Я в шоке глядела на него. Он со мной заигрывал!
Он это понял и снизил тон.
- И чего ты так предана этому ничтожеству?! – поддел меня он. – Я могу заменять его, как это делаю на приемах, и когда он в отъезде...
О Боже, – я чуть не рухнула в обморок, – мало того, что он принял меня за замужнюю женщину, так еще и склонял ту к флирту.
- Это была шутка, – поспешно сказал он.
Я почувствовала, как праведный гнев разгорается в моем сердце.
Этот мерзкий человек стоял на кромке озера, но не замечал этого.
- Потанцуем? – призывно улыбнулась я, протягивая ему руки и делая навстречу ему па. По фигуре он должен был шагнуть назад.
Он радостно шагнул назад. И упал с бортика в мутную вонючую грязь, куда уже выпустили крокодилов, жадно пожиравших несчастных золотых рыбок.
Я, в ужасе хлопнув руками и отчаянно прижав их к груди, отчаянно ржала. Наблюдая за тем, как измазанный в грязи франт тщетно пытается взобраться по узкой стенке, удирая от крокодила... Впрочем, крокодил тоже не мог взобраться до него, что меня оправдывало...
Хотя он перебирал ногами очень быстро, он оставался на одном месте.
Покончив с рыбками, крокодилы сели рядочком внизу этой горки и вожделенно ждали. Несчастный же бешено рвался вверх и визжал, работая руками и ногами по скользкому настилу как в лихорадке и еле успевая оставаться на месте... Я просто умирала от смеха.
Потом встала, и, отряхнувшись, отправилась в замок. Пусть побегает немножко, ему полезно. Полчаса, и жира как не бывало.
Лицо несчастного, когда он увидел, что я ухожу, стало просто белым.
- Сюда, сюда! – простонал он.
Я осторожно подошла и осторожно присела на корточках на бортике, подобрав платье.
- Что вы делаете? – с любопытством спросила я, заглядывая вниз.
Он отчаянно заругался, с отчаянием закатывая глаза.
- Крокодилов ловлю! – прохрипел яростно он.
- А как? – с интересом спросила я.
В это время привлеченный моим хохотом Джекки сел на корточках рядом на кромке. И с любопытством во все глаза уставился на дядю.
- Что вы делаете? – ошеломленно спросил он.
- Крокодилов ловит! – со знанием дела ответила я, увлеченно наблюдая.
- А как? – тут же выплюнул косточку сливы, заинтересовавшись ужасно, Джекки.
Лицо несчастного, ранее белое и искаженное от ужаса из-за отчаянных усилий удержаться на сколькой плоскости, стало просто черным.
- Джекки спаси! – взмолился он. – Я знаю, твоя мама всегда была садисткой, но ты же... ты же... ты же не в нее!!!
- Что?!? – даже слива вылетела изо рта Джекки от такого оскорбления.
- Ты в папу!!! В папу!!!! – заорал дядя. – Чтоб ты жил как он!!!
Лицо Джекки приняло просто оскорбленный вид.
- И чтоб люди с тобой поступали так!!! И чтоб вся жизнь твоя была праздником как этот для него!!! – дружелюбно и подхалимски завыл дядя, пытаясь достучаться до совести Джекки, ибо крокодилы зашевелились, но напрасно. Совесть не пробуждалась. Лицо Джекки только вытягивалось с каждым новым оскорблением. А дядя, очевидно, не слишком то и соображал, какое впечатление производят его завывания с подвывом, ибо крокодилам наскучило долгое ожидание обеда и они начали проявлять нетерпение и недовольство, ерзать там и карабкаться в гору. То есть звать официанта и обед в одном лице, который слишком, по их мнению, долго не шел. Публика стучала ложками и хвостами. Выступление для разжигания здорового аппетита через махание обедом под носом, по общему мнению их, слишком затягивалось... Дядя попеременно выл, но не намеренно выл, просто у него иначе не получалось, когда он спасался от крокодилов...
Наконец дядя стал сдавать.
- Будете желать жену своего родственника? – хладнокровно спросила я.
- Никогда!!! – в ужасе выдохнул дядя.
- Джекки, подай хорошему человеку веревку! – строго сказала я.
А потом встала и тщательно отряхнула платье, попрыгав на двух ногах.
Ошалевший дядя перевалился через кромку и в изнеможении рухнул у моих ног.
- Спасибо, – простонал он.
- Всегда рада подать хорошему человеку веревку, – вежливо поклонилась я, ответив стандартно, как учила мама, и быстрей повернулась. Я тщательно выбила ладошкой подол и ушла в замок. Здесь больше не было чего делать.
Но в замке я не успела пройти и пяти шагов, как натолкнулась на маму. Лицо ее выражало ужас и страх, прическа растрепана.
- Где ты пропадала?! – накинулась она на меня так, будто я, по меньшей мере, умерла. – Господи, какой кошмар, – она заплакала, – вас с Мари нет, по замку бегают голые придворные, я не могу вас найти... Я же говорила вам, чтоб без нас не отходили ни в какие отдельные комнаты, – крепко держа меня за руку, она разрыдалась... - А что бы, если б они голые накинулись на вас...
Мари уже сидела в комнате под охраной и видно ей здорово попало, поскольку вид у нее был крайне смирный и угрюмый.
- Я всегда говорил тебе, что королевский замок это притон, – нервно ходил граф. – Немедленно уезжаем!!! Обнаженными делать кроссы... Подумать только... И я еще привез сюда невинных девочек! Позор! А Лу ведь к тому же даже нет и шестнадцати!!! – в ужасе сказал он. – Никогда не прощу себе, что она это видела...
- Мари, тебя изнасиловали? – в ужасе спросила я.
Мари презрительно фыркнула.
- Черта с два, – прошипела она.
- Два раза? – глаза у меня вытянулись.
Она покачала головой.
– Двое? – упавшим голосом спросила я. – Два "черта"? Как же ты могла? Как успела? Ты же была рядом со мной!
Мари попыталась выцарапать мне глаза.
Мама успокоила меня...
- Ничего с ней не случилось. Я вмешалась вовремя...
- Но, мама, они только спрашивали дорогу до отведенных им покоев! – взбесилась сестра.
Я облегченно вздохнула.
- Голые? – подозрительно спросила мама. – И просили провести до спален?
- К тому зе с ней все время был Джо, – хладнокровно сказал индеец. – Мы помним, что нам приказала госпожа. Мы следили за ней даже в туалете...
- Он обыскивал их прежде чем я могла войти, – хихикнула Мари. – А там были голые женщины... Нарисованы...
- Мари, прости меня, – серьезно сказала я, – я не подумала, что там тебе может грозить какая-то опасность...
- Я что, ребенок? – обиделась она. – Я убиваю взрослого мужчину, к тому же у меня на ноге примотан пистолет и нож...
Я успокоено расслабилась.
- Хорошо, – сказала я.
- А кстати, а что ты делала? – подозрительно спросила мама.
- Да-да, – нахмурилась с видом гордой старшей сестры Мари. – Где это ты была, когда дала слово не лазить без мамы в отдельные комнаты...
- Я спасала дядю Джекки, – с видом оскорбленной невинности оскорблено сказала я. – Можете спросить его. Он попал в пруд с крокодилами и пол часа никак не мог выбраться, а я ему помогала изо всех сил это делать...
- Да, этцо правда, – сказал китаец. – Моя видела из окна. Лу сидела и смотрела...
- У тебя добрая душа, Лу, – растрогано сказала мама. А потом спохватилась. – Что значит сидела...
- Ну... смеялас... - вспоминал китаец.
- После того, как она же его самого туда и столкнула, – мстительно наябедничала Мари.
- Это правда, Лу?! – сурово спросила мама.
- Сущий бред! – я возмущенно вскочила.
- Успокойся, – успокоил маму граф. – Лу никогда не допускает настоящей опасности, у нее на нее обостренное инстинктивное чувство, которое подвело бы другого...
- Только у нее извращенное представление, что такое настоящая опасность, – холодно отбрила его мама.


Глава 45.


Чтоб не выглядеть вызывающе, когда спорят старшие, я села точно так же смиренно пригорюнившись, как Мари, даже руки сложила так же. Но, очевидно, мое усердие чем-то не понравилось старшим. Потому что мне опять попало.
- Прекрати издеваться над нами, Лу! – сердито сказал граф.
Я еще раз посмотрела на Мари, чтобы определить, чего же мне опять не хватает в моем смирении, и полностью передрала даже выражение ее губ, старясь изо всех сил выразить свое полное смирение. За что, по совершенной несправедливости, схлопотала от мамы тряпкой по голове.
Совершенная несправедливость, – обижено подумала я. – Я же старалась раскаяться как можно полнее и точнее.
- Надо рвать когти, – сказала отцу мама, набравшаяся мудрости от своих дочерей в бесконечных перипетиях. – Если до этого нас еще не казнили, то это не значит, что подобное легкомыслие скоро кончится... После последнего номера, что отколола Лу, нами займутся всерьез...
Граф только вздохнул.
- И это называется бал! Придется спустить тебя с Мари по веревке, тогда как Лу с китайцами будут прикрывать отход...
- А может проще? – возразила мама. – Мне не хочется, чтоб дочери попортили платье. Может Лу просто прикажет открыть ворота и опустить мост, и мы смоемся? Лу с Мари пойдет впереди, мы будем идти сзади и делать вид, что гуляем по замку, китайцы будут делать вид, что несут поднос с едой...
Судя по всему, ей просто не хотелось лезть по веревке.
Я осторожно быстро сняла платье и переоделась в давно найденную тряпку какой-то горничной. Не хватало еще платье испортить. Я вздохнула, глянув на него, – потанцевать так и не пришлось. А чтоб этого не было видно, если придется командовать слугами, ведь слуги все равно привыкли к моему голосу, надела сверху плащ.
С сомнением взглянув на себя в зеркало, я открыла дверь. И столкнулась с отрядом солдат человек в сто, командир которых как раз подходил к нашей двери.
- Простите, мисс, вы не знаете, где находится граф Кентеберийский с женой? – спросил он.
Я увидела в конце длиннейшего коридора каких-то двоих старичков.
- Вроде бы вон они, – равнодушно махнула рукой я, хмыкнув. – Только учтите, они очень хитрые, много по свету поездили, если вы к ним так заявитесь, то они могут и назваться чужим именем... А зачем вам?
- Это наше дело...
Я фыркнула.
- Ваше так ваше...
- А двоих красавиц вы здесь не видели?
Я гордо подобралась и даже забыла про все окружающее, так мне понравилось название себя красавицей.
- Красавица я! – с детской гордостью похвасталась я.
Солдаты поглядели на меня и хихикнули.
- Выше нос держать, кнопка! – ласково сказал командир. – Нам нужны настоящие красавицы!
Тут, старики, уже и так здорово прибитые сегодняшними событиями, увидев направляющихся к ним солдат, рванули прочь.
- За ними! – заорал капитан.
- А я...? Красавица...?
Капитан только фыркнул.
- Ты нам не нужна...
- Ну... - удивленно протянула я... - как знаете...
Едва я зашла в комнату, как меня грубо схватили мои родные и заперли дверь. А потом облегченно приникли к ней, тяжело дыша.
- Ты что, совсем сумасшедшая? – спросила меня мама. – Сама себя им предлагать?
Но я их не слышала, все еще звеня внутри от обиды, – я, оказывается, не красавица!
- Ай, мама, отойди! – не выдержала я. – Тут такое случилось, а ты с такой чепухой лезешь! Жизнь потеряла свой смысл.
- Что будем делать? – хмуро спросила Мари. – У меня пороху только на пять выстрелов... А их много...
- Сотня всего... - отмахнулась я.
- Лу, ты почему не волнуешься? – подозрительно спросила Мари.
- Ты же слышала, – отмахнулась я от глупых вопросов, – я могу идти куда захочу в любое время...
Мари ахнула.
- Я им не нужна, я не красавица... - у меня выступили слезы.
Мама ахнула.
- Черт побери этих идиотов!
Но ни Джо, ни китаец их не слушали, а уже спускали в окно тонкую веревку... Впрочем, китаец бы вылез и без нее, а я так вообще никогда не нуждалась в веревке...
- Ты первая? – спросила Мари.
- А я вообще не нуждаюсь в веревке! – высказала я все, что было на душе.
Окружающие немного побледнели при простом слове "веревка".
- В Тауэре государственных преступников не вешают, а четвертуют, – укоризненно наставила меня Мари, сердитая, наверно, что я не знаю таких простых вещей. - Нечего маму пугать...
Мама напоминала хорошо побеленную стенку.
- Девочки, прекратите баловаться, ситуация начинает мне не нравиться...
- Джо, ты взял мое платье? – спросила я.
- Угу... - ответили оба.
Граф что-то ворчал.
- Да успокойтесь вы, оба, – сказала я им с мамой. – Меня никто не тронет и не узнает, я полностью спокойна. Я всегда вызволю вас из самых мрачных и пыточных застенков и сниму даже с дыбы перед виселицей... Выйму из петли...
Мама ахнула от такого утешения.
- К тому же в замке две тысячи напуганных гостей, и убей меня бог, если они найдут нас в ближайший час не зная нас в лицо, если я сказала им, что в этой комнате вас нет...
- Ты им это так и не сказала, – подправила Мари.
- К тому же большинство знати будет мало настроено пускать солдат и говорить им правду. В таком скоплении они могут искать нас до утра...
- Тук-тук-тук, – раздался стук.
- Кто там! – весело спросила я, пританцовывая себе.
Лицо мамы вытянулось в ужасе.
- Открывай стерва! – скомандовал грубый голос. – Ты натравила нас на родственников короля!!!
- Какое горе! Как же я могла так ошибиться! – откровенно ломала руки я, пританцовывая. Я наблюдала краем глаза, как, спустив маму, китаец помогает спуститься графу, другой рукой раскручивая железную плеть, в которой вместо кнута был стальной трос. Страшный тренированный мой удар перерубал ей человека как мечом, только на гораздо больших расстояниях. Ужас, сколько мне пришлось потренироваться и изменять его, прежде чем я достигла этого, владея им лучше, чем кнутом... Впрочем, мне достаточно было попасть и обычным кнутом по глазам или по шее, чтоб с человека было достаточно...
С силой пустив кнут, я для пробы насквозь перебила им деревянный стул...
- Только не убивай их сразу, Лу, – с тоской протянул граф. – Эти дураки ни в чем не виноваты... Это же не вражеский стан, а Родина.
Я хмыкнула. Когда меня пытаются арестовать, я становлюсь невосприимчива к расовым предпочтениям. Все нации для меня равны!
Пока они ломали дверь, я переодевалась в кимоно, которое всегда носила на приемы – в нем было удобнее сражаться, да и шелковое, оно было красивее, хотя мы были похожи в нем на мальчиков... Раз бой, я должна быть удобно одета.
Джо выкладывал перед собой ножи и томагавки, неизвестно как пронесенные в зал, но я хладнокровно отправила его за окно... вслед за своими...
Можно было спуститься вниз, но тогда они бы поняли, куда мы ушли, а так... Если я выйду через дверь, им будет не до окон...
Когда они, наконец, "открыли" дверь, я задумавшись стояла, опершись на стену и помахивая хлыстом.
- Вам кого-нибудь надо? – механически спросила я, подняв на них глаза.
Их, кажется, хватил шок от такого наглого поведения.
А может, они карпы от рождения, – подумала я. – Чего это они разевают рты?
- Это она, она!!! – внезапно во весь голос закричал один из солдат. – Это она натравила нас на бедных старичков!
- Ну и что же они сказали? – меланхолично спросила я, внезапно заинтересовавшись.
- Ты, стерва! – взревел капитан, который перестал мне нравиться, ибо у него наружу поперла звериная суть. – Ты ответишь за все! Ты одна в этом виновата! Знала бы ты, что мы с ними сделали!!!
Я не выдержала и подавилась от смеха в ладошку.
- Они во всем признались?
- Вы!!!! – ревел тот белугой.
- Все старички на одно лицо... - недоуменно пожала плечами я. – Я же сказала "вроде бы"... Такая ошибка! – я закатила глаза.
- А где граф Кентеберийский?!? – буквально провыл капитан.
- Вы что, хотите, чтоб я вам опять показала?! – неверяще спросила я.
Тот схватился за сердце.
- Его что, тут нет!?! – угрожающе спросил капитан.
- В чем вы меня подозреваете!?! – я подняла половинку стула и даже заглянула под нее, чтоб убедиться, что там нет графа. Почему-то моя ретивость и желание помочь вызвали у взрослых, как всегда, обратную реакцию бешенства.
- Где ты его прячешь? – тихо проскрипел капитан, сгорая от злости.
– На что это вы намекаете?! – взвилась я. – Вы ведете себя совершенно неприлично! Вы делаете грязные непонятные намеки порядочной девушке!
Я заглянула под кровать и радостно сказала.
- Его здесь нет!
Я так и не поняла, чем это я их довела. Они почему-то не радовались вместе со мной. Они буквально дергались.
- Какая ошибка, – я заглянула внимательно под вторую половинку разрубленного стула, чтобы поглядеть, не там ли граф, но этим невинным жестом довела их еще больше. Когда я еще потрогала там руками, чтобы убедиться в этом, они просто взбесились.
- Ты скажешь, где он? – проскрипел капитан. – Ты же не открывала дверь?
- Я что, сказала, что он здесь? – с любопытством спросила я.
Удивительно видеть, что делают с людьми простые вопросы.
Чтобы побыстрей хоть немного умаслить их, я внимательно заглянула еще и под табуретку.
- Что вы делаете?! – удивленно спросил, очевидно начальник этого капитана, застав меня за этим зрелищем.
- Ищем графа Кентеберийского, – заискивающе побыстрей ответила я, подобострастно улыбаясь.
От того, каким стали их лица, а, прежде всего, лицо начальника, обращенное на подчиненных солдат, я даже скромно потупилась.
Я думала он убьет их.
А от того, каким стали лица солдат и первого капитана, я отпрыгнула к стенке.
- Вон отсюда! – взревел главный начальник.
- Ухожу, ухожу, – я подняла успокаивающе руки вверх и покрутила ими, успокаивающе улыбаясь во все горло, показывая, что я ухожу.
Никогда не могла понять, почему явное выражение моего почтения доводит взрослых до белого каления. Мари всегда делала так, но ее хотя бы за это не били, – жалобно подумала я.
- Она над нами издевается!!! – завыл начальник.
- Но ведь я только хотела уйти... И побыстрей... - жалобно сказала я. И поддобрилась. – Как ваше сиятельство и говорили...
Лицо его стало белым.
Я скромно, потупившись, хихикнула – клянусь, я точно скопировала, как это, потупясь, делали знакомые подруги Мари, когда они смущены, чтоб полностью соответствовать английскому стандарту и ничем не выделятся!!!
Я думала, их хватит удар немедленно и тут же.
Увидев, что с ними сделала, я на цыпочках попыталась осторожно уйти отсюда.
- Совсем сумасшедшие, – недоуменно прошептала я.
Я делала им, отступая, знаки руками, вращая ими и шевеля пальцами, чтобы хоть немного отвлечь этих бешенных сумасшедших от своей персоны, пока я убегу... Папа не зря говорил, что сюда нельзя, вот только он забыл упомянуть, что это желтый дом.
Я, высунув, показала им свой язык и сделала глупое лицо. Кто-то говорил мне, что сумасшедшие не тронут, если примут тебя за своего. Может, они хоть немного отвлекутся и успокоятся.
- Ууу, – сказала я, покрутив ладонями у виска.
- Хватайте, хватайте ее!!!! – провизжал в полной невменяемости начальник, бессильно опершись на стенку и совсем став похожим, наконец, на психбольного.
Я юрко шмыгнула мимо него к выходу.
Ловко захлопнув за собой дверь и тут же закрыв ее снаружи на ключ, я обессилено привалилась к ней, тяжело дыша и глядя на стоящих в коридоре солдат и знать.
- Что там? – прокричали они, бегом спеша ко мне на помочь.
- Бандиты, – прохрипела я, чувствуя, как снова ломают дверь. – Хотели сделать со мной плохо! – я пустила слезу.
- Отойди, мы им всыплем! – закатывая рукава, сказали знатные лорды.
Я дернула оттуда.
- Только задержите их! А я пришлю вам подмогу...
Я побежала по коридорам, крича:
- Вперед, славные воины! Там бандиты дерутся со знатью! Кто смел и не забыл честь, бросайся на простолюдинов!
Молодежь, знатные юные павлины, сегодня вся горя после вынужденного купания желанием снова вернуть себе достоинство в чужих и своих глазах, и показать, что они славные парни, кучей ринулись туда, где уже кипела драка... Уж очень им хотелось заслужить благосклонность короля...
- Кто хочет заслужить прощение короля, бросайтесь в бой! – изображая горничную, на бегу завывала я.
Они очень хотели заслужить благосклонность короля... Толпы бросились туда...
- Арестовать! Арестовать! – кричали там. Все принимали это на свой счет и, естественно, устроили потасовку. После сегодняшнего все казалось людям правдой. Меня обгоняли бегущие женщины, вопящие, что их насилуют, что король приказал арестовать всех, спасайся кто может, ибо женщин насилуют и истязают... Не выдержавшие такого надругательства мужчины с ходу вступали в бой в защиту своих дочек...
Я бежала, вытирая слезы. Ибо смех задушил меня, просто рыдания напали. Я периодически натыкалась на чью-то грудь и просто рыдала, содрогаясь.
- Ничего, девочка, – слышала я в ответ, - мы покажем этим ублюдкам!
Женщины в ужасе убегали, спотыкались, падали, плакали, голосили, отупело визжали, если натыкались на кого-то...
- Только поймайте мне вон ее!!!! Ловите ее, ловите ее!!! – доносился временами бешеный рев начальника. – Я не знаю, что я с этой сукой сделаю! Поймав, тащите ее в казарму!!!
Бедные англичанки, которые в юности считались бы скомпрометированными бесповоротно, окажись они наедине с мужчиной в комнате, просто падали в обморок, справедливо считая, что сейчас то их и... Это самое... В казарму... Естественно, каждая понимала, что кричат именно о ее светлости; именно ее хотят это самое эти посягнувшие нечистые... После сегодняшнего все было возможно. От ужаса они совсем помрачнели.
Я, естественно, рвала вперед как на крыльях, раз такое в замке творится. Я ж девочка порядочная.
- Король повелел изнасиловать всех дев до одной!!!! – вне себя от ужаса кричала я, убегая со всех ног впереди.
Дикий визг сопровождал мои обезумевшие вопли. Периодически все начинали визжать...
Я тоже визжала до опупения, стараясь не отстать от коллектива, особенно когда мои товарки уставали. И тогда я их поддерживала... Естественно, вы понимаете, совесть не позволяла оставить их одних на этих извергов...
- Даю тысячу фунтов, кто притащит мне девку! – перекрыл безумный шум страшный звериный рык.
И тут женщины поняли, что вот оно, началась оргия. Даже невинные девочки сообразили, что началось самое страшное. Рев, визг и плач превысили все возможное... Никогда не думала, что можно так кричать, когда тебя даже убивают. Говорили, этот женский визг слышали за сотню километров, даже, кажется, замок зашатался, а стекла лопались и вылетали кусочками...
Все понимали, что уже всех женщин того, и извращенцы хотят только молоденьких... Девок нет... За них платят бешеные деньги, чтобы только... это самое... невинную девственницу...
- Дети мои, дети мои, – кричала в отчаянии я, жалея и спасая, как матерь, их всех.
- Я сейчас ее поймаю... - бешено ревел, как гудок, поверх всего постоянный бормочущий звук, чудовищным чудом перекрывая адский звук, добавляя всем скорости. - Поймаю, и...
- И что?!?
- Но дети у нее точно будут, – ревел вслед убегающим мужчинам адский нечеловеческий глас.
Крик достиг апогея. Никто и подозревать не мог, что люди могут так нечеловечески кричать. От этого адского визга волосы становились дыбом и кровь стыла в жилах. Что ж они там с ними делают, – с ужасом подумала я. От дьявольского, безумного крика у меня мороз бежал по спине.
Люди кричали, забыв про все. Поняв, что пришла толстая, страшная смерть, они кричали еще истошнее и страшнее. И от этого крика остальные сходили с ума еще больше, ибо там же с ними, о боже, что там делали!
Как-то Джекки, играя со мной, проговорился, что в замке есть тайные ходы. При этом его пальцы непроизвольно дернулись вот так. Напрасно он это сделал. Сменив за жизнь десятки тысяч домов, замков, дворов, многие из которых были весьма похожи на опасные притоны, я уже определяла тайники и скрытые двери и люки просто уже инстинктивно. А отточенная с детства наблюдательность облегчала это. Поэтому стена с рисунком из серебряных крестиков остановила мое внимание.
Я на мгновение остановилась, пропуская мимо себя женщин с риском для жизни, но глаз словно сам отметил рисунок из крестиков, которые были не так покрыты патиной, как остальные. Впрочем, обычный нетренированный взгляд даже за час их не выделил бы. Я иногда и сама не знала, как это я делаю. Так малыш, играющий на инструменте с раннего детства, уже не помнит и не понимает, как можно иначе. Точно так же автоматически я отметила тогда и почти незаметное движение пальцев принца.
Где-то минуту я прижималась к стене, оглядываясь, тщетно нажимая выделенные крестики в той последовательности, которая запомнилась по принцу или подобные варианты, которые могли быть. Голоса уже были рядом.
- Черт! – я выругалась про все люки вместе взятые.
И тут я увидела прямо перед собой отверстие – оно открылось почти неслышно, и я его даже не замечала, так ловко это черное пятно было замаскировано среди узоров. Сделано было гениально – здесь были такие зеркала, что даже открытую дверь обнаружить сразу не было никакой возможности, особенно в темноте. Чисто психологическая иллюзия была создана так, что зеркала маскировали провал. К тому же внутри на стенке был такой же самый узор, вернее оптически такой же, ибо ход был на самом деле вбок, а не прямо.
По коридору бежали солдаты, но они меня еще не видели. Не задумываясь, я шагнула туда. Там я опять увидела крестики и не думая нажала ту же комбинацию, что была последней.
Солдатики уже бежали прямо на меня. Я набрала еще одну комбинацию. А потом еще другую, беззвучно ругаясь сквозь зубы и тряся эту дверь.
- Смотрите в оба! – рявкнул кто-то почти уже над ухом. – Она не должна уйти. Мы ее выследили и обложили, она где-то здесь... Я сам хочу убить эту мерзость...
- Ого! – подумала я.
Он начал уже оборачиваться.
Положение было аховое. Я была в узком тупичке. Если сотня даже болванов выстрелит в эту сторону, то мне придется расстаться с бренным телом, а кнутом в этой трубе... И, хуже всего, я сама сюда залезла...
Я видела, как разворачивается его голова, а сама не могла даже выстрелить, ибо посчитала накладным тащить пистоль... Мерзость... Подумать только, – укоризненно думала я, готовясь п