Тюрин Виктор: другие произведения.

Чужой Среди Своих, Главы 10-11

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


   ГЛАВА 10
  
   С заданием и возвращением нам на этот раз сильно повезло, и мы уже через три недели были в Москве. Весна. Солнце грело ярко, правда, не жарко. Набухшие почки только-только стали превращаться в маленькие клейкие зеленые листочки. Птицы распевали на все голоса. Проезжая по улицам столицы, я сейчас думал не о весне, не о том, что снова остался живой и здоровый, не о том, что меня ждет отпуск. Просто за обратную дорогу я анализировал, теперь подвел свои размышления к итоговой черте и окончательно решил, что мне просто повезло попасть именно в группу Камышева. Пусть мои действия были ограничены определенными рамками, но самостоятельности и свободы действий мне вполне хватало, как и адреналина в крови, чтобы чувствовать себя, как и прежде, вольным стрелком. Командир принял меня, какой я есть, не навязывая мне условий социалистической морали и пропуская мимо ушей, недовольство нашего парторга Мирошниченко, который считал, что я халатно отношусь к занятиям по политучебе, что нет во мне живой активности в обсуждении вопросов работ Ленина-Сталина, так и их конспектировании.
   - Ты разгильдяй и лоботряс, Звягинцев! - кричал на меня в таких случаях раздосадованный парторг. - Мы какую работу Ленина последний раз разбирали?!
   - "Государство и революция". Работа Ленина датирована 1917 годом. Книга создана в период подготовки социалистической революции, когда вопрос о государстве приобрел для большевиков особую важность....
   - Я прекрасно знаю, что у тебя отличная память! - перебил он меня. - Где твоя тетрадь?!
   - Вот.
   - Так ты над ним не работал! Где выписки и ссылки из текста?!
   - Не успел, товарищ капитан.
   - Почему твои товарищи все успевают, а ты нет? Вот ты мне прямо ответь на мой вопрос?!
   - Виноват, товарищ капитан.
   - Ты мне зубы не заговаривай! В бою ты первый, а в учебе последний! Неужели ты не хочешь стать членом партии, достойным строителем коммунизма! Ты посмотри на своих товарищей! Сашко - уже полгода в кандидатах ходит! Швецов на днях заявление на прием в партию подал! А ты?
   - А что я?! Считаю, раз вы меня ругаете, значит, я не дорос до настоящего строителя коммунизма, вот и не подаю заявления!
   - Ты мне зубы не скаль, Звягинцев! Не будь ты отличным бойцом, я бы с тобою по-другому поговорил! Как ты понять не можешь, что политическая учеба - это не просто необходимые для нашей борьбы знания, это наше оружие с буржуазными идеями! Только досконально зная диалектику марксизма-ленинизма....
   Вообще-то я неплохо вписался в коллектив, за исключением некоторого отчуждения, к которому, впрочем, уже давно привыкли, уже считая это моей чертой характера. Но было еще одно "но". С точки зрения моих сотоварищей может это и выглядело мародерством, но я исходил из фразы: "что с бою взято, то свято". Вот и на этот раз, у немецкого майора я реквизировал отличные швейцарские часы и изящную фляжку с коньяком, украшенную то ли графским, то ли баронским гербом, посчитав, что мертвецу эти вещи без надобности. Камышев смотрел искоса на мое приобретательство, но ничего не говорил. Только Мирошниченко, как парторг, на обратном пути прочел мне длинную лекцию о том, что советскому человеку и комсомольцу, не к лицу заниматься подобными вещами. На что я ему сказал, что у меня, как у человека искусства, просто страсть к изящным вещам.
   - Это мародерство, Звягинцев, как не назови. Знаю, что ты хочешь сказать. Тысячи и десятки тысяч наших солдат делают то же самое на поле боя. Но ты - не они! Тебе партия и народ поручают ответственные задания особой важности! Именно поэтому мы должны быть уверены в тебе, как в себе!
   - Товарищ капитан, обещаю, что теперь буду это делать незаметно. Вдали от посторонних глаз.
  Он посмотрел на меня тяжело, потом укоризненно покачал головой, после чего сказал: - Что ты за человек такой, Звягинцев, никак тебя понять не могу!
  Я промолчал. Мирошниченко какое-то время смотрел на меня, а потом снова заговорил: - Тут я недавно говорил о тебе с командиром. Знаешь, что он мне ответил? Он сказал: принимай его, Володя, таким, какой он есть!
  Я снова промолчал, тогда Мирошниченко попытался сломать меня взглядом, но вскоре сдался:
   - Ты не боец Красной Армии, а махновец какой-то! Исчезни с моих глаз, Звягинцев!
   По возвращении, приняв у себя дома ванну, я переоделся и отправился в гости к Сафроновым. Дверь открыл Костик. Если при виде меня на его лице расплылась радостная улыбка, то у меня лице, наверно, сейчас читалось удивление.
   - Привет, Костик! Как ты?
   - Здорово, тезка! Вылечился я, вылечился!
   - Слушай, а ты чего так вырядился? Или на солдатские гимнастерки с погонами в столице мода пошла?
   - Все потом! Ты давай, проходи!
  Я посмотрел через его плечо вглубь квартиры.
   - Погоди, малыш, а что ты меня один встречаешь? Где, скажи на милость, твои папа и мама?
   - Едут, дяденька. Через двое суток будут в Москве.
   - Как едут? Ты сказал, когда мы виделись в последний раз, что они через пару недель будут. Они что окольными путями добираются, через Дальний Восток?
   - Все намного проще. Папаша перед самым отъездом заболел и дней пять лежал с высокой температурой, после чего еще неделю приходил в себя. Ну и с билетами у них не сразу получилось.
   - Ясно.
   Вошел, огляделся. Все по-прежнему. Костик поставил на стол бутылку вина и бутылку водки, потом притащил пару банок консервов, хлеб, небольшой кусок копченого сала и половину кольца полукопченой колбасы.
   - Это что? Где мясное ассорти и заливная осетрина?
  Тезка неожиданно потерял чувство юмора, приняв мою шутку всерьез.
   - Извини, Костя, но половину твоего аттестата я отдал соседке. У нее двое маленьких детей и муж, хоть вернулся с фронта, но без ноги. Инвалид. Тяжело ей сейчас.
   "Что-то Костик быстро меняться стал. То как мотылек порхал....".
   - Отдал, так отдал. Давай рюмки. Как там Сашка?
   - Воюет, наш лейтенант Воровский. Пару дней тому назад от него письмо пришло. Потом дам почитать. Ты надолго на этот раз? Или опять на пару часов?
   - Дней пять буду. Гуляем?
   - Гуляем!
  Выпили. Закусили. Снова выпили.
   - Так чего ты гимнастерку одел, тезка?
   - Неделю, как зачислен на курсы телефонистов - релейщиков. Мне туда направление дали от райкома комсомола, после моего выступления. Так что, через полтора месяца - на фронт.
   - Ты не подумал о том, что эту войну и без тебя выиграют?
   - Знаешь, не подумал! Зато до сих пор помню, как ты на меня тогда смотрел! Думаешь, не понял?
   - Ты мне загадками не говори!
   - Помнишь, прошлый раз, когда я тебе сказал, что испугался армии и попросил отца сделать мне бронь. Ты тогда презрительно на меня смотрел! Дескать, что ты за мужчина! Война идет, а он в тылу отсиживается! Скажешь не так?
   - Было такое. Отрицать не стану. Только к чему ты клонишь?
   - Знаешь, у меня было время подумать. Несмотря на твое такое отношение, ты меня тогда не бросил! Помог! Еще как помог! Из такого болота вытащил! Вот я и решил, что меня твоя снисходительность не устраивает. Какая у нас может быть дружба, если ты в героях ходишь, а я трусом в твоих глазах выгляжу! Да и сам хочу доказать себе, что я мужик! Понимаешь?! Настоящий мужик!
   "А Мирошниченко говорит, что я только плохие примеры подаю. Услышал бы он сейчас эту пламенную речь, то наверно бы прослезился от радости".
   - Что ж, ты выбрал свою дорогу. Тебе по ней и идти.
   - Пойду! Не сомневайся. Знаешь, я тут пару раз наведывался в институт. Видел кое-кого из своих сокурсников, разговаривал со многими. Одногруппника своего встретил, Сергея Крупинина, он воевал на Украинском фронте. Потерял левую кисть руки. Сказал, что осколком бомбы, как острым ножом обрезало. Лицо спокойное, глаза неподвижные, смотрятся так, словно из стекла вырезаны. Они у него были сухие, но у меня осталось такое ощущение, будто его душа плачет, - при этом, Костик, нервно передернул плечами, но продолжать не стал, а вместо этого неожиданно произнес тост:
   - Давай выпьем за тех, кто остался там и никогда не вернется домой!
  Выпили. Снова какое-то время говорили, пока мне в голову не пришла мысль: поменять обстановку.
   - Не пойти ли нам в ресторан, друг мой Костик?
   - Действительно! Почему не пойти двум советским людям в ресторан, в свободное от войны время?
   - Только ты в гражданку переоденься, товарищ рядовой телефонист.
   - Так точно! Будет сделано, товарищ младший лейтенант!
  Пока он переодевался, я выпил на посошок, закусил и вдруг подумал о том, что часть моего гардероба висит в шкафу Костика
   - Эй, друг! Ты мои вещи еще в ломбард не заложил?
  Тот выглянул из своей комнаты, засмеялся, и ничего не говоря, махнул рукой, подзывая. Я посмотрел на висевший в шкафу костюм. Совершенно новый. Одел его после того, как пошил, только один раз. Стал переодеваться, одновременно глядя, как Костик крутиться возле моей гимнастерки с медалями.
   - Слушай, дай мне одну на время! Пофорсить!
   - Все! Больше Константину Павловичу не наливать! Пошли!
   - Почему мне нельзя медаль поносить?
   - Да потому что есть указ 2 43, согласно которому тебе за эту медаль могут отвесить до года тюрьмы. Хотя для такого матерого уголовника, как ты....
   - Все! Больше не слова! - резко махнул рукой Костик. - Идем!
   - Погоди! - я подошел к зеркалу.
  Костюм, сидевший на мне как влитой, был шоколадного цвета. Рубашка из крученого шелка. Ботинки тупоносые, простроченные. Ну и, конечно, шляпа темно-коричневого цвета с широкой темной лентой на тулье. Сдвинул шляпу чуть наискосок: - А вот теперь пошли!
   В ресторане я не был с памятного 1941 года. Как и тогда ярко светили громадные люстры под потолком, на столах лежали белоснежные скатерти, а в зале неспешно работали официанты, разнося блюда и принимая заказы. Несмотря на то, что вечер еще только наступал, в зале было довольно много людей. В своем большинстве, офицеры.
  Солидная купюра, с ходу врученная официанту, помогла нам сесть за столик на двоих, у самой стены. Музыка еще не играла, и музыканты, сидя на сцене, еще только настраивали свои инструменты. Присмотрелся. Фронтовиков, было немного. Усмехнулся про себя. За последние полтора года я легко научился отличать боевых офицеров от тыловиков. Официант с ходу принес два заказанных графинчика, по триста грамм. С вином и водкой. Вечер еще только начинался, поэтому разгон надо было набирать постепенно.
   - Что будем заказывать? Ассортимент у нас сейчас небогатый, время такое, сами понимаете, но предложить кое-что можем. Из закусок рекомендую: буженина, колбаса сырокопченая, горбуша слабосоленая, огурчики и грибы, - я согласно кивнул головой и сделал подтверждающий жест рукой: давай. - Из горячего могу посоветовать: котлеты с жареной картошкой с лучком и на сале....
   - То, что надо! - перебил я его. - Горячее через час принесите.
   - Как скажете.
  Костя уже вертел головой по сторонам и одновременно давая негромкие оценки красоткам, сидевшим за столиками. Вскоре пришел официант и поставил на стол тарелки с закусками, затем пожелал приятного аппетита и удалился. Заиграла музыка. Мы выпили, потом сразу приняли по второй и взялись за закуску. Чуть-чуть насытившись, я стал слушать музыку, а Костик пошел знакомиться с какой-то девушкой. Я неожиданно почувствовал себя легко и расслаблено, со мной это и в прежней жизни бывало редко. Ушли, растворились где-то в глубине меня сырые, промозглые ночи, белесые от ужаса глаза немецкого подполковника, когда тот понял, что его сейчас зарежут, как овцу, белый, мертвый свет осветительных ракет на нейтральной полосе. Я снова вернулся в мир, где продается газировка с сиропом за три копейки, веселые люди пьют шампанское, девушки улыбаются молодым людям, а молодой нежный голос поет про весну. Неожиданно, словно пробившись сквозь какую-то завесу, до меня донесся голос Костика: - Ты что, спишь с открытыми глазами? Говорю тебе....
   - Я слушаю тебя.
   - Ты не слушай меня, ты смотри левее от эстрады, около колонн, столик на шесть человек. Там компания сейчас рассаживается.
  Я посмотрел в ту сторону, какую он указывал и замер от неожиданности.
   - Я ее знаю.
   - Кого? Ту красавицу из восточной сказки?
   - Да. Ее зовут Таня.
   - Познакомишь?
   - Сам подходить не буду и тебе не советую. Так как ты все равно не отстанешь, сразу скажу: у нее папа в комиссарах ГБ ходит.
   - Ну почему так? Как красивая девушка, так папа обязательно... комиссар. Ладно! Тогда посмотри туда. Девушки. Одна в зеленом, другая в синем платье. Начнутся танцы, подойду, познакомлюсь. Ты как сегодня настроен?
   - Время покажет, - я усмехнулся. - А пока давай махнем.
  Через час зал наполнился до предела. На эстраду вышла певица. Зал сразу захлопал.
  Ее стройная фигура была затянута в длинное белое эстрадное платье с серебристыми блестками, а на голове, в тон платью, надета серебристая чалма, украшенная длинным ярко-синим пером. Молодым и звенящим голосом она пела простые, задушевные, лирические песни. Временами хлопало открытое шампанское, звучали разнообразные тосты, слышался женский смех. Вечер набирал обороты. Кавалеры начали кружить по залу в поисках симпатичных женщин и девушек, чтобы пригласить на танец. Костя уже дважды водил в танце подруг, которых себе наметил. Вот только у него за это время появилась пара конкурентов. Майор, с голубыми просветами на погонах и двумя орденами, несмотря на свой зрелый возраст, довольно лихо отплясывал и за словом в карман не лез, заставляя смеяться девушек. Другой, старший лейтенант с медалью "за боевые заслуги", которую он, судя по всему, заслужил за канцелярским столом. Уже в этом времени я научился танцевать, и вроде получалось неплохо, но это было сделано для того, чтобы поглубже залезть в шкуру советского студента. С Таней мы встретились глазами, синхронно кивнули головами, в знак того что узнали друг друга. И на этом все. Она была с компанией. Две девушки и трое мужчин. Они немного пили и много танцевали. Расстояние между нашими столиками было сравнительно большое, поэтому, только изредка слыша отдельные фразы громко произнесенных тостов, можно было догадаться, что там празднуют день рождения одной из девушек. Сначала я принял их за компанию отпрысков облеченных властью товарищей, но судя по обстановке царящей за столом, через какое-то время поменял свое мнение. Один из тостов был поднят за клятву Гиппократа, а значит, часть из них работала где-то в больнице или госпитале. Как только начинала играть танцевальная музыка, к Тане подходили мужчины с приглашением потанцевать. Чаще она отказывала и танцевала с кем-нибудь из мужчин своей компании.
   "Интересно, отказала бы она мне?".
  Мне почему-то захотелось получить на этот вопрос ответ. Тогда я задал себе вопрос: может, мне эта девушка нравилась больше, чем я считал? Нет, тут же ответил сам себе, на данном этапе жизни мне нужны надежные и безотказные, как трехлинейки, подруги. Вроде, Оленьки. После чего продолжил слушать музыку, есть горячее и пить водку, но скоро я заметил, что недалеко сидящая от врачей компания, хорошо одетых, молодых парней, перебрав, потеряли чувство меры и стали проявлять слишком пристальное внимание к девушкам, причем львиная доля доставалась Тане. Не только мне не понравилось их поведение, но и тройке офицеров-фронтовиков, сидевших за соседним с ними столиком. Они быстро вразумили пьяную молодежь. Те сразу затихли и только изредка исподтишка бросали на них злые взгляды. Приближался комендантский час, зал постепенно стал пустеть, люди расплачивались и уходили. Ушли и офицеры, осадившие зарвавшуюся молодежь. Я посмотрел на часы. Без десяти девять.
   "Надо выдвигаться. Пока дойдем.... - только я так подумал, как увидел, что пьяная четверка, рассчитавшись с официантом, подошла к столу с восточной красавицей и что-то негромко им сказали, а вернее, пригрозили, после чего, слегка пошатываясь, пошли к выходу. Что это была угроза, стало видно по испуганным лицам девушек и нахмуренным - у молодых людей. Хотя они старались сделать вид, что ничего не произошло, и даже подняли бокалы под еще один тост, но сейчас даже со стороны их веселье выглядело искусственным. Когда-то в той жизни, в юности, я походил на этих нетрезвых парней, был наглым и задиристым, но прожитая мною жизнь, все расставила на свои места. Люди пришли отдыхать, так зачем им портить настроение? Тем более такой красивой девушке. Решение я принял быстро.
   - Костик, - тот как раз вернулся к нашему столику после танца с девушкой. - 10 минут тебе на то, чтобы окончательно договориться с подругой. Шляпу мою возьми, а затем жди меня в метрах пятидесяти от входа в ресторан. В направлении остановки. Все понял?
   - Что произошло?
  Не отвечая, я кинул деньги на стол и пошел к выходу. Проходил мимо столика врачей в тот момент, когда они рассчитывались с официантом и не заметил, как мне в след посмотрела Таня.
   Пьяная компания стояла недалеко от входа, подальше от яркого света, падающего от ресторана. Они чему-то смеялись, когда я подошел к ним.
   - Курить есть, мужики?
   Двое из них, как раз курили. Один из них, буркнул, что нищих в Москве что-то много развелось, а второй кинул свой бычок на землю и небрежно так бросил: - Вон там лежит. Можешь взять!
  Их смех еще звучал в воздухе, когда доморощенный юморист, получив удар ногой в низ груди, сильно дернулся всем телом, перед тем как тяжело рухнуть на землю. Стремительно сократив расстояние, резко ткнул кончиками пальцев в основание глотки второго парня. Тот, хрипя, только еще оседал на землю, как мое ребро ладони разбило переносицу третьему, и затем, уже со срывом дистанции, заехал локтем в челюсть последнему отморозку. Он еще падал, как я развернулся к ним спиной, быстро зашагал к остановке, держась темной части улицы.
   На их стоны и вопли быстро сбежался народ. Кто-то пытался оказать им помощь, швейцар, услышав крики из толпы, сразу помчался к администратору, в кабинете которого стоял телефон. Среди собравшейся толпы была, только что вышедшая из ресторана, компания. Девушки только бросили по быстрому взгляду на скорченные на земле фигуры и отвернулись, а парни некоторое время смотрели на них со злым любопытством. Таня пробежала глазами по собравшейся толпе, но не найдя кого искала, только пожала плечами.
   - Ну, что, идем ребята? - предложила она, посмотрев на часики.
  До начала комендантского часа оставалось сорок минут, поэтому надо было торопиться. Большую часть дороги парни и девушки обсуждали довольно странное совпадение. Хулиганы, которые им угрожали, вдруг оказались сами избиты.
   На место происшествия первым приехал милицейский наряд на мотоцикле, за ним спустя какое-то время подкатил милицейский автобус почти одновременно с автомобилем скорой помощи. При виде прибывшей милиции народ стал быстро расходиться. Спустя час, после обхода свидетелей и работников ресторана, один из оперативников подошел к следователю и уныло сказал: - Никто ничего не видел! Ничего странного, ничего необычного! В ресторане было тихо, вот только эта четверка, перепив, начала приставать к людям, но офицеры- фронтовики их быстро на место поставили, после чего они ушли. Так как время шло к комендантскому часу, народ постепенно стал уходить из ресторана. Швейцар говорил, что слышал, как кто-то пару раз вскрикнул, а затем все стихло. Посчитал, что парни между собой выясняли отношение. Не поделили девушку. Весна. Кровь молодая.
   - Ты мне давай тут без лирики! Время? Когда это было?
   - Это не я говорю, а слова швейцара передал. Время, было, начало десятого. Точно он не помнит. Так что, если кто мельком и видел, что произошло, так они уже по пути домой.
   - Просто отлично, - буркнул следователь. - Никто ничего не видел и не слышал, вот только четверо парней осталось лежать на земле. Этот неизвестный или неизвестные весьма хороши в рукопашном бое, не так ли, Грошев?
   - За несколько минут так отделать четырех крепких парней, это уж точно надо умельцем быть. А где у нас такие специалисты есть, Василий Константинович?
   - Ты думаешь.... Нет, только не это. Хотя с другой стороны, если это каким-то боком касается государственной безопасности, то у нас это дело могут забрать. М-м-м.... Что было бы весьма неплохо. Хм. Кстати, Грошев, где твой Симченко? Пусть документы потерпевших....
  В следующую секунду следователя перебил ревевший двигатель мощной машины, которая вынеслась на полной скорости прямо перед рестораном. Тонко и противно взвизгнули покрышки, когда автомобиль резко затормозил. Передняя дверца распахнулась в тот же миг, как машина остановилась. Из нее выскочил капитан-порученец, подскочил к задней дверце и распахнул ее. Из темноты салона важно вылез незнакомый милиционерам человек в папахе, с генеральскими звездами на погонах. Оперативник при виде его негромко усмехнулся: - Никак сынку генеральскому приложили.
  Следователь недовольно посмотрел на него: - Чему радуешься, Грошев. Теперь мы пахать будем 24 часа в сутки, не разгибая спины.
  
   Спустя два дня мы с Костиком поехали на вокзал, чтобы встретить чету Сафроновых. Павел Терентьевич имел нездоровый вид, несмотря на то, прошло столько времени с начала его болезни. Приехали к ним домой, где немного посидели за столом, а потом я стал прощаться, так как путешественники настолько устали, что даже этого не скрывали. Зевали во весь рот и терли слипшиеся глаза. Распрощавшись, поехал к себе домой.
   Дни летели быстро, несмотря на выматывающие тело тренировки и занятия по специальным дисциплинам. За май и два с половиной летних месяца нас три раза забрасывали в немецкий тыл. Круговерть заданий, тренировок и занятий просто захлестнула. Мне еще никогда не приходилось воевать с таким напряжением сил и нервов. Даже моя натренированная годами войны (множеством перенесенных нагрузок, немыслимых для обыденной мирной жизни) психика была на пределе. За это время погибли Ваня Дубинин и Леня Мартынов, и еще двое новичков, только пришедших к нам в отряд. Были легко ранены Мирошниченко и я. Нам нужна была серьезная передышка. Недели на две, а лучше на три. Наши командиры это тоже прекрасно сознавали и пытались исправить положение, но им отвечали: - Люди на фронте каждый день гибнут тысячами, а вы что? Почему вы отдыхать должны, когда вся страна в едином порыве...!
   Единственным плюсом от этой свистопляски, были отправляемые Камышевым на нас наградные листы, которые подписывались высоким начальством без промедления. Так к моим медалям прибавился орден "Красной звезды".
   Последнее задание было очень тяжелым. Почти сутки пришлось уходить от погони, а затем два дня, без еды и воды, отсиживаться на болоте. Именно там, в зеленой жиже, мы похоронили еще одного новичка, получившего тяжелое ранение, а при переходе линии фронта был тяжело ранен Камышев.
   Не знаю, как остальные, но стоило мне узнать, что командир будет жить, я обрадовался, причем не столько заверению врача, сколько тому, что мы, наконец, получим долгожданный отдых. Исходил из того, что нашему командованию придется подбирать полноценную замену командиру, которому еще потом придется принимать на себя обязанности и срабатываться с коллективом. Значит, по моим расчетам, мы могли, как минимум, рассчитывать дней на десять-двенадцать отдыха. По прибытии на базу узнали, что Камышева транспортным самолетом уже доставили в Москву, в госпиталь ГБ, где ему сделали операцию. Узнав об этом, мы сразу договорились, что на следующий день пойдем все вместе и навестим командира.
   Госпиталь встретил нас запахом карболки, хлора, специфическим шумом, состоящим из стуков костылей и шуршанием колесиков носилок, словами и фразами, которые просто неотъемлемы для подобных учреждений.
   - Иванов, Сапожков, Урманов - живо на перевязку! Колоть два раза в день! По два кубика внутривенно! Татьяна Васильевна, срочно готовьте Тяпнева из шестой к операции! Ефимов! Ты чего здесь?! Живо в процедурную!
   Вся наша группа носила темно-красные нашивки за ранение, за исключением Феди Зябликова, от которого, как шутил Паша, пули бегали. Имея круглое, краснощекое лицо и курносый нос, он вообще не походил на парашютиста - диверсанта, у которого за плечами три заброса во вражеский тыл и десяток убитых фашистов. Сейчас он шел среди нас с гордо выпяченной грудью, на которой висел недавно полученный им орден "Красной звезды".
   Дошли до офицерского отделения, где сестра выдала нам халаты и направила к лечащему врачу, закрепленному за палатой, где лежал подполковник Камышев. Его мы нашли на половине дороги, в коридоре, где он разговаривал с... Таней. Девушка была в медицинском халате, на ее голове была белоснежная шапочка, а на шее висел стетоскоп.
   "Она работает врачом при папаше-комиссаре из ГБ? Чудеса, да и только".
   - Извините, что вынужден прервать ваш разговор. Нам сказали, что вы доктор Моргулин, - обратился к нему Мирошниченко.
   - Да. Это я, товарищи. Танечка, извини, пожалуйста, потом договорим.
   - Ничего, Иван Сергеевич. Я пойду.
  Врач развернулся к нам: - Чем могу быть полезен?
  Девушка сделала несколько шагов, потом остановилась рядом со мной, улыбнулась и сказала: - Здравствуйте. Я вас не сразу узнала. Вы в форме совсем по-другому выглядите.
   - Здравствуйте. Зато я вас везде сразу узнаю. Хоть в вечернем платье, хоть в медицинском халате. Хотя,... - я сделал паузу, - честно говоря, не ожидал вас здесь увидеть.
  Девушка чуть-чуть нахмурилась.
   - Тогда где, в вашем понимании, мне место?
   - Вы зря обижаетесь. В моих словах....
   - Костя! Звягинцев! Идем! Скорее!
   - Вот так всегда. Не дадут поговорить с красивой девушкой. Извините меня, но я спрошу прямо: вы не хотите встретиться со мной сегодня вечером?
   - Не могу. У меня сегодня дежурство, - это было сказано быстро и резко, так что я ее слова посчитал за отказ.
   "Ничего удивительного. У нее, наверно, таких предложений с десяток за день".
   - Извините. Рад был вас увидеть. До свидания.
   - До свидания.
  Я быстро догнал парней, которые сразу забросали меня вопросами. Откуда знаешь? Где познакомился с красавицей? Счастливчик! Повезло человеку! Но вопросы, на которые я не собирался отвечать, сразу прекратились, стоило нам оказаться за порогом палаты. Так как это был четвертый день после сложной операции, нам дали на разговоры всего двадцать минут.
   - Как чувствуете себя? - первым делом поинтересовался Мирошниченко.
  Командир слабо усмехнулся: - Отлично. Как все... прошло?
  Капитан коротко отчитался, затем ребята наперебой стали рассказывать, что все отлично, на улице лето, ходят девушки в красивых платьях, а командир еще холост. А это непорядок! Да еще где-то фашисты недобитые бегают, так что пусть командир прекращает валяться в кровати. На радостях парни так сильно расшумелись, что прибежавший на шум врач, состроил сердитое лицо, и принялся нас отчитывать: - Вам тут что, товарищи офицеры, цыганский табор, что ли?! Вы бы еще тут пляски устроили! Ваши голоса через три палаты слышно! Тут тяжелые больные лежат! Им покой нужен! Все! Свидание окончено! Уходите!
   Выйдя из госпиталя, мы разбежались в разные стороны. Мирошниченко - к жене и детям, Леша Смоленский пошел или к матери, или к невесте, а Дима Сашко и Паша Швецов - к своим девушкам. У остальных ребят тоже были свои дела. Много дел. Им, приехавшим из глубинки, столица до сих пор казалась миром чудес, которые непременно надо увидеть, пощупать, попробовать. Я, как и в прежней жизни, продолжал оставаться одиночкой. К тому же у меня своих дел хватало, но первым делом у меня стояло приобретение мебели для своей квартиры, а так же несколько комплектов постельного белья. Так что неделя за хозяйственными хлопотами пролетела незаметно.
   За сутки до сбора мы должны были звонить дежурному части, где квартировали, и узнавать, нет ли для нас какого-нибудь срочного приказа. Я рассчитывал, что дадут отбой и у меня будет еще несколько дней для отдыха, но мои расчеты не оправдались. Наше руководство поступило хитрее. Командование прекрасно понимало, что полноценную замену Камышеву в короткие сроки найти нельзя, а для разведки и диверсии командиром сойдет и его заместитель Мирошниченко. Они были правы. По знанию людей и планированию тонких комбинаций командир был на две головы выше своего заместителя, зато как разведчик и диверсант тот шел с командиром наравне.
   Прибыв в нашу казарму, я вдруг неожиданно увидел, кроме наших парней, трех незнакомых офицеров. Полковник с седыми висками и озабоченным видом. Недалеко стояли два старших лейтенанта, лет под тридцать. Крепкие, плечистые парни. Взгляд жесткий и цепкий. На груди у обоих офицеров нашивки за ранение, ордена и медали. Моя интуиция при виде этих людей тихо взвыла.
   "Военная разведка. Им чего здесь надо?".
  Подойдя строевым шагом, кинул руку к фуражке:
   - Товарищ полковник....
  Тот просто отмахнулся от меня, не прерывая тихий разговор с Мирошниченко. Я отошел к нашим ребятам. Тихо спросил: - В чем дело?
  Получив ответ: ничего неизвестно, приготовился ждать. Скоро вслед за мной пришел Паша Швецов и Дмитрий Дольский, из новичков. Теперь вся наша группа была в сборе. Мирошниченко, увидев, что все собрались, встал.
   - Товарищи офицеры, разрешите представить вам товарища полковника Рокотова Илью Владимировича, из Разведывательного управления. Он изложит нам суть предстоящего нам задания.
   - Товарищи офицеры! - полковник встал. - Буду говорить кратко. На ближайшее время намечено наступление наших войск. Направление определено, войска стянуты и находятся на позициях, вот только неожиданно к нам поступили сведения о какой-то перегруппировке в тылу противника в направлении нашего главного удара. Об этом сообщили партизаны, действующие в тех местах, затем их рация замолчала. Сразу подключили авиаразведку, но ничего нового, за исключением обычных передвижений в немецких тыловых частях, она не показала. Тогда было принято решение сбросить через линию фронта две группы разведчиков. Одна из них вышла на связь сразу при приземлении, но потом замолкла. В следующую ночь - вторая, которая просто бесследно пропала. Одновременно с ними через линию фронта командование отправило одну за другой четыре группы пеших разведчиков. Задача у них была одна: захватить офицера, но все попытки оказались неудачными. К чему я вам это говорю, товарищи офицеры?! Вы должны проникнуться всей важностью поставленной перед нами задачей и подойти со всей ответственностью к ее решению! Сейчас именно на вас возложены наши надежды! Именно от вас зависит насколько сильным и неожиданным будет наш удар! Помните, что успешное выполнение вами задачи спасет десятки тысяч жизней наших солдат!
  Дальнейшее выступление я пропустил, пытаясь разложить по полочкам полученную мною информацию.
   "Армейская разведка облажалась по полной программе. Сроки прошли, докладывать нечего, начальство рвет и мечет. Вот только почему мы? Непонятно, но с этим потом! Зато понятно другое. Немцы сейчас начеку, а если они действительно что-то задумали, то настороже вдвойне. И теперь нам предлагают завербоваться в смертники. Я, конечно, герой, но не до такой степени. Надо думать".
   - ...теперь о сроках! Вам дано три дня на подготовку и пять дней, это предельный срок, на выполнение задания!
  После его слов наши парни стали переглядываться. Никогда у нас такого не было. Нормальное время подготовки - от двух до трех недель, правда, в последнее время, его урезали до полутора-двух недель. Но три дня?! Полковник видел, какое впечатление произвели его слова, поэтому обвел нас всех глазами и только потом продолжил: - Да, это предельно жесткие сроки! Командование это прекрасно понимает, поэтому усилило вашу группу двумя армейскими офицерами, опытными разведчиками! Так же с вашей группой пойдут два радиста. Вопросы есть?
   - Товарищ полковник, разрешите обратиться? - поднялся Швецов. После кивка полковника, он продолжил. - Новые люди. Нам надо с ними сработаться и три дня....
   - Товарищ старший лейтенант, эти сроки определил не я, а верховное командование. Это приказ! Вы все, советский офицеры, комсомольцы и коммунисты! Вам оказал доверие народ и коммунистическая партия! Это налагает на вас....
  Когда он закончил, пришла моя очередь спросить: - Товарищ полковник, разрешите обратиться?
   - Обращайтесь!
   - Почему в этот поиск идем именно мы? Ведь это стандартная задача для армейской разведки!
  Мирошниченко, стоящий чуть позади полковника, бросил на меня злой взгляд, но этого показалось ему мало, и он мне показал кулак. Дескать, пусть только он уйдет, ты у меня получишь! Мой вопрос был задан с тайным умыслом. Полковник должен был, следуя согласно элементарной логике начальника, задать мне в лоб вопрос: что, лейтенант, трусишь? На что я уже приготовил ответ: как все нормальные люди, хочу жить. После чего, я так надеялся, меня отчислят из состава группы, как не оправдавшего доверия, а уже затем, исходя из обстоятельств, буду думать, как жить дальше.
   После заданного мною вопроса, я оказался в перекрестие взглядов. Кто смотрел на меня осуждающе, у кого в глазах стоял вопрос: как ты умудрился такое ляпнуть, Костя? Мне было плевать, что обо мне думают, я напряженно ожидал реакции полковника. Вот только она оказалась неожиданной для всех и в первую очередь для меня, так как к такому варианту ответа я оказался совершенно не готов.
   - Вопрос был задан правильный. Мне не хотелось говорить об этом, но прямо сейчас я понял, что вам, товарищи, надо знать правду. Мы подозреваем, что за нашими провалами стоит немецкий шпион. Именно поэтому операцию передали вашему управлению. Еще вопросы есть? Нет? Тогда на этом все, товарищи офицеры!
  Когда полковник ушел, ко мне подошел Мирошниченко и тихо, с тщательно скрываемой злостью в голосе, сказал: - Я тебе, Звягинцев, это еще припомню!
   Я знал, что нахожусь на плохом счету у нашего парторга. Меня он считал хитрым, жестким, изворотливым и беспринципным человеком, которому не только не место в рядах коммунистической партии, но из комсомола надо гнать каленой метлой. При этом он учитывал мнение Камышева, которого беспримерно уважал, а так же не мог отрицать мои боевые качества, которые, будучи человеком честным и справедливым, ставил даже выше своего уровня подготовки. Я был для него совершенно непонятным человеком, и то, что держался несколько обособленно от других, его даже радовало, так как ограничивало мое тлетворное действие на других бойцов нашего отряда. Следом подошел Паша Швецов, который сменил погибшего Мартынова на посту комсорга: - Если бы я тебя не знал, Костя, то подумал бы, что ты отъявленный трус. Это, конечно, не так, но сразу тебе говорю, этого я так не оставлю! Вернемся после задания, и я поставлю вопрос о твоем безответственном поведении, порочащем имя советского офицера, на комсомольском собрании!
   - Вернемся - отвечу, - раздраженно буркнул я в ответ.
   - Товарищи офицеры! - раздался голос Мирошниченко. - Подойдите!
  Мы собрались возле висящей на стене карты.
   - Задача перед нами стоит простая и в тоже время очень сложная. Нам надо пройти по двум этим квадратам. Смотрите! Показываю на карте, - капитан тупым концом карандаша обвел два серо-зеленых квадрата. - Основа нашего задания, заключается в следующем: захватываем пленных, развязываем им языки, а полученные данные передаем командованию. Действовать нам надо будет быстро, а поэтому, передвигаться будем на захваченной у врага технике. Командование особенно интересует....
   Спустя двое суток в нашем бараке появились два последних члена нашей группы. Радисты. Сержант-разведчик Миша Кораблев. За плечами у него было четыре ходки в тыл врага и медаль "За боевые заслуги". И девочка Маша. Так я ее назвал про себя из-за маленького роста, стоило мне ее только увидеть. Своими большими синими глазами она напомнила мне Наташу Васильеву. У Маши Урусовой не было той красоты, зато было очень милое и хорошее лицо. Родом она была из Ленинграда и буквально на днях узнала о смерти своих родителей и младшего брата. За плечами у нее была трехмесячная работа в тылу врага в составе разведывательно-диверсионной группы.
   Новички, которые были приданы нашей группе, были опытными, смелыми и решительными людьми, но этого было мало, надо понимать друг друга с полуслова, знать, как поведет себя твой товарищ в экстренной ситуации. Вот этого мы не знали. Был еще один минус. Так как нам придется действовать в непосредственной близости от противника, то мы собирались действовать под видом фрицев, а к форме необходимо знание немецкого языка. Из группы могли сойти за настоящих немцев, только я и Камышев. Еще могли сойти за фрицев, при простом и непродолжительном разговоре, Мирошниченко, Леша Смольский, Швецов и Сашко. Зябликов и Дольский - знали в объеме средней школы. Теперь к ним можно было причислить еще троих - радистов и армейского разведчика Гришу Мошкова. Второй старший лейтенант, Саша Ветров, выгодно отличался от них, но это стало ясно, когда мы узнали, что у него за плечами школа военных переводчиков.
   Потом приехал капитан из шифровального отдела. Василий Владимирович Никольский. В нем сразу чувствовалась интеллигентность. Да и внешность у него была по стать какому-нибудь профессору - преподавателю столичного университета. Лет под пятьдесят, в очках. Со всеми он познакомился обстоятельно и что удивительно, запомнил наши имена и фамилии с первого раза. Как мы потом убедились, память у него была просто фотографическая. Он сразу посадил нас заучивать наизусть таблицу кодов, а кроме этого, карта местности, на которой нам предстояла действовать. Она была разбита на восемь квадратов, каждый из которых получил название какого-либо дерева. Ольха, береза, дуб.... А эти "деревянные квадраты", как мы их сразу окрестили, были разбиты в свою очередь еще на четыре квадрата. Танки, артиллерия, пехота, штабы - им всем был присвоен цифровой код.
   - Теперь вы, Звягинцев, - он тыкал указкой в карту. - В этом квадрате вы обнаружили штаб 21 немецкой танковой дивизии. Что вы передадите радисту?
   - Береза-3. 11-21-ТД.
   - Хорошо. Садитесь.
   - Сашко! Вы обнаружили пехотный полк....
  С радистами он работал отдельно. Перед самым вылетом мы узнали, что позывным нашей группы стало слово "рассвет".
   При подлете луна неожиданно выглянула из-за туч. Гул самолетных двигателей немцы видно засекли давно, но не стреляли, так как самого самолета не видели, а тут его им подали, как говориться, на "блюдечке с голубой каемочкой". Зенитные батареи не заставили себя долго ждать. Транспортник тряхнуло раз, второй, третий. Быстро повернувшись, мы приникли к иллюминаторам. В воздухе вокруг нас замелькали облачка разрывов зенитных снарядов. Вдруг пол резко ушел из-под наших ног, самолет пошел на снижение. Спустя пару минут, из кабины выглянул штурман и крикнул, что самолет приближается к месту выброски. Не успела за ним закрыться дверь, как инструктор громко скомандовал:
   - Приготовиться!
   Мы сразу выстроились в цепочку. Стоило инструктору распахнуть дверцу бортового люка, как по ушам сразу ударил оглушительный рев моторов. Время словно остановилось. Наконец, над кабиной пилотов замерцал зеленый огонек.
   - Первый пошел!! - крикнул во весь голос инструктор. - Второй пошел...!!
  Когда пришла моя очередь, я уже был готов шагнуть в темный провал люка, как в этот самый миг транспортник сильно и резко качнуло, одновременно по обшивке застучали осколки разорвавшегося рядом зенитного снаряда. Меня пошатнуло, и только с большим трудом мне удалось удержаться на ногах.
   "Время! Скорее вниз! - этой мыслью я рванулся к люку и прыгнул в темноту. Сброс парашютистов должен был занять минимально короткое время, люди не разлетались далеко друг от друга, и как можно быстрее собрались после посадки. Сегодня это жесткое правило, пусть случайно, при непредвиденных обстоятельствах, но было нарушено. Я попытался выследить с высоты купола парашютов, но так и не смог ничего разглядеть. Теперь надо было рассчитывать только на то, что они нас видят, а собравшись, направятся как можно быстрее в нашем направлении. Грузового контейнера у нас не было. Форма, оружие и маскхалаты - все это было немецкого образца. Кроме этого у каждого был сухой паек на три дня и запасные батареи для раций.
   Приземлился я очень удачно, на самой опушке леса, а из-за задержки во времени у меня был шанс повиснуть на дереве, а то и вовсе скользнув по ветвям, со всей дури грохнуться об землю. Выкарабкавшись из-под полотнища, я сразу посмотрел вверх и засек только два опускающихся парашюта. Где еще один? Быстро огляделся. За спиной стоял, погруженный во мрак, лес. Впереди шли заросли кустарника, а за ним расстилалось поле, что было там дальше, скрывала темнота. Начал быстро скручивать полотнище парашюта, время от времени подавая сигналы фонариком. Спустя полчаса рядом со мной собралась те, кто прыгал после меня - радист, армейский разведчик Григорий Мошков и Паша Швецов. Судя по всему, разрыв во времени, разрубил нашу группу на две части.
   - Как будем действовать?
  Не успел вопрос Швецова повиснуть в воздухе, как издали послышался нарастающий рев двигателей грузовиков. Машины двигались в нашем направлении. Мы переглянулись. Нам всем было понятно: надо уходить, причем срочно. Вот только куда?
   - Судя по тому, что смог рассмотреть сверху: мы, приблизительно, находимся где-то здесь, - я подсветил карту фонариком, а затем ткнул пальцем на место на карте. - Я определил наше местонахождение по характерному повороту дороги. Вот он. Если все правильно я понимаю, то мы сейчас в двух-трех километрах от нашей группы. У кого какие мысли?
   - Фашисты как-то быстро появились, - негромко сказал радист.
   - Считаю, что полковник был прав, когда сказал про "крота", - подтвердил его невысказанное обвинение армейский разведчик.
   - Нам прямо сейчас уходить надо, пока немцы не начали разворачиваться.
   - Согласен, Костя, - поддержал меня Павел. - Уходим вглубь леса.
  Только мы начали движение, как над лесом стали взвиваться осветительные ракеты, потом послышался приглушенный расстоянием лай овчарок. Мы остановились и с минуту прислушивались. Вдруг ударил пулемет, за ним другой, следом зачастили автоматы.
   - Не останавливаться! - скомандовал я.
  Если до этого могли еще думать, что немцы бьют наугад, простреливая лес перед собой, то когда раздался взрыв гранаты, никто из нас уже не сомневался, что там идет бой. Схватка не на жизнь, а на смерть. Я не знал, что у капитана Мирошниченко был особый приказ. Именно на такой случай. В случае обнаружения разбить разведгруппу на две части. Одна должна взять на себя погоню, пока вторая группа будет выполнять задание. Вот только он не думал, что подобная ситуация произойдет сама по себе. Командиром группы, которая должна была отвлечь немцев, он намеревался назначить меня, так как капитан считал, что группа во главе со Звягинцевым, сможет долгое время уходить от преследования.
   Мы двигались по лесу, при этом стараясь держаться параллельно дороге. Шли в противоположную сторону от тех мест, куда нам надо было двигаться по плану армейской разведки. Спустя какое-то время, звуки ночного боя пропали, только осветительные ракеты продолжали висеть в той части леса. Выбрали участок, в двухстах метрах от дороги. Спали, как говориться, в полглаза, поэтому слышали, как несколько раз проезжали машины и мотоциклы. Окончательно проснулся я от того, что на меня кто-то смотрел. Не успел повернуть голову, как мелькнула рыжая тень и исчезла за стволами деревьев в предрассветных сумерках.
   Небо только начало светлеть, а лес уже наполнился звуками, шорохами и птичьим щебетанием. За лесом между поредевшими стволами деревьев чувствовался простор, пока еще не видный глазу из-за стелящегося по земле рассветного тумана. Постепенно проснулись все остальные разведчики. Я и Гриша Мошков, сходили к дороге, чтобы осмотреться. То, что мы увидели, ни мне, ни ему не понравилось. За дорогой раскинулось большое поле с редким вкраплением кустарников. В ста метрах от нас у небольшой рощицы стояли две большие палатки, охраняемые часовыми. За ними виднелся грузовик и полевая кухня. По левую сторону от нас, уже на самой дороге, стоял мотоцикл. Водитель, помахал немного руками, разминаясь, а затем стал толкать в плечо задремавшего в коляске пулеметчика. Тот стал ругаться, говоря, что Ганс дурак и мог бы дать ему поспать еще минут двадцать, так как эти лентяи, Вилли с Альфредом придут заступать на пост, как обычно, на десять минут позже. Солдат, когда вылез из коляски, со стонами и вздохами, стал разминать застывшую спину, при этом недовольно бурча, что они тут делают, раз русских диверсантов уже взяли.
   Мы осторожно отползли обратно. Вернулись, рассказали Паше и радисту, что лес практически блокирован. По крайней мере, в нашем направлении. Наш шанс выжить - это выкинуть рацию и спрятаться в глубине леса, но это было мое личное мнение. Выскажи я его, меня сразу посчитают трусом и предателем. У нас не было времени маневрировать, к тому же мы пропустили один сеанс связи. Следующий должен состояться через полчаса. Если мы не ответим, то могут послать еще одну или даже несколько групп разведчиков, а выйдем на связь - обозначим себя, после чего за нами будут гоняться все, кому не лень.
  Все это понимали, поэтому мой вопрос: - Что будем делать? - поняли правильно.
   - Передаем кодовую фразу и быстро уходим вглубь леса. Запутываем следы, а затем следуем в направлении, согласно поставленного перед нами плана. Достигнем этого места. Здесь кончается лес, и начинаются болота, - Гриша показал на карте место и закончил, - и где-нибудь пробуем проскочить. Я прекрасно знаю, как немцы не любят болота и пару раз пользовался этим, отсиживаясь. Не боись, прорвемся парни. Ну как согласны?
   "То есть, подставляем себя фрицам и одновременно пытаемся выполнить приказ командования или посмертно стать героями. Хороший план. Дальше некуда".
  Паша и радист почти синхронно кивнули головами в знак согласия. Сказано было все правильно, но при этом резко уменьшало шансы на выживание. Разногласий прямо здесь быть не должно, поэтому следом и я кивнул головой.
   Мы на скорую руку перекусили, после чего Кораблев вышел на связь и передал условленную фразу "рассвет встает". Теперь, там, на большой земле, знали, что разведгруппа начала работать. В дальнейшем выходить на связь мы имели право, только в случае получения нами проверенной информации. Еще до отправки нам сказали, что несколько радиостанция будут постоянно на приеме, ожидания наших сообщений. Согласно утвержденного командованием плана, нам нужно было двигаться в направлении небольшого городка, который одновременно являлся узловой станцией, и сейчас находившейся где-то в семидесяти километрах от нас.
  
   Машина генерала Рихтера остановилась в трех метрах от затормозившего мотоцикла охраны. Следом за машиной генерала остановился грузовик, следовавший за легковым автомобилем. Адъютант генерала, выскочивший из машины, подбежал к задней дверце, открыл и вытянувшись, замер. Стоило генералу выйти из машины, как тут же к нему направился полковник Зайдель, в сопровождении майора Хольца и капитана Вернера. Чувствовалось, что все три офицера сильно волнуются, это было видно по их ломким и резким движениям. Генерал Рихтер, отвечающий за безопасность тыла группы армий, слыл жестким и непреклонным человеком. Слухи о нем ходили самые разные, но были и общеизвестные факты. Три виновных, по его мнению, офицера закончили жизнь самоубийством, а еще около десятка были разжалованы и отправлены рядовыми на Восточный фронт.
   Его сухое, аскетическое лицо с глубоко сидящими глазами и тонкими, сухими губами напоминало обтянутый кожей череп. "Череп". Так его звали за глаза и произносили эту кличку всегда шепотом.
   - Господин генерал....
  Оправдательная речь полковника, которую он готовил последние полтора часа, была прервана небрежным жестом генеральской руки. Тот оглядел стоящих перед ним офицеров пустым, ничего не выражающим взглядом, и от этого их сердца и так колотящиеся от страха, забились еще сильнее.
   - Полковник, два часа тому назад вы сказали, что с русскими диверсантами все покончено. Группа уничтожена, а рация захвачена. Это ваши слова?
   - Так точно, господин генерал, - полковник побледнел еще больше.
   - Потом, через сорок минут, вы снова позвонили и сказали, что на связь вышла русская радиостанция. Это как понять?
   - Господин генерал, мы не знали, численности русских парашютистов. Как и не знали, что она будет состоять из двух самостоятельных групп, каждая из которых имеет рацию. Мы не учли это, но район высадки до сих пор блокирован двумя армейскими батальонами и ротой СС. На место выхода русской рации уже отправлена мобильная группа капитана Фуллера. С минуты на минуту мы ждем от него сообщений. Капитан Вернер!
  К ним шагнул капитан, держа в руках карту. Не успел он ее протянуть, как Рихтер остановил его движением руки, затем чуть повернул голову и отдал приказ своему адъютанту, стоявшего у него за спиной: - Капитан! Шнитке, ко мне!
  Спустя пару минут из кабины грузового автомобиля гибко и легко выпрыгнул атлетически сложенный офицер в маскхалате, а затем таким же легким и пружинистым шагом приблизился к группе офицеров. Не успел он встать по стойке "смирно", как генерал представил его: - Господа офицеры, перед вами обер-лейтенант Шнитке, командир специального подразделения "Призраки". Он, и его люди отлично зарекомендовали себя в Чехии, Голландии и Франции. Сейчас они прибыли к нам, на Восточный фронт, вместе с 27-й гренадерской дивизией из Бургундии. Я не ошибся, обер-лейтенант?
   - Никак нет! Все точно, господин генерал!
   - Именно им я поручаю закончить эту операцию! Полковник, вы меня поняли? Поиск русских будет проводить группа Шнитке, а значит, рота капитана Фуллера переходит в его распоряжение! Теперь... - генерал прервался, глядя на подбежавшего к ним лейтенанта - связиста.
  Наткнувшись на холодный взгляд Рихтера, связист резко затормозил и перешел на четкий, печатающий шаг.
   - Господин генерал...
  Новый резкий, нетерпеливый жест генерала прервал начавшего по всей форме доклад офицера.
   - Капитан Фуллер передал, что его люди вышли на след русских диверсантов, господин генерал! - выпалил одним махом лейтенант и замолк, преданно глядя на Рихтера. Тот не обращая внимания на стоящего по струнке связиста, бросил быстрый взгляд на командира спецподразделения.
   - Берите своих людей, обер-лейтенант, и немедленно отправляйтесь!
   - Слушаюсь, господин генерал!
   - И еще. Оставьте здесь несколько своих людей. Пусть походят по лесу. На всякий случай!
   - Яволь, господин генерал!
   - Теперь, вы господа! - генерал повернулся к стоящим на вытяжку офицерам. - Вы прекрасно знаете, что перед нами стоит задача сохранить тайну операции "Железный кулак". По моей просьбе генерал Рунг выделил вам еще две роты СС. Полковник, мне нужна крупномасштабная карта!
   - Господин генерал, пройдемте к моей штабной машине! - с нескрываемым облегчением предложил полковник Зайдель, надеясь, что для него все еще может и обойдется.
  
   ГЛАВА 11
  
   Мы шли по самому краю леса, готовые при любой опасности нырнуть в чащу и раствориться среди деревьев. Спустя два часа мы наткнулись на следы пребывания фашистов. Клочки газет. Смятая пачка от сигарет. Помятая трава. Со стороны дороги были слышны звуки: рев двигателей машин, гул множества голосов и резкие, отрывистые команды офицеров. Как только мы слышали подобный шум, то сразу уходили вглубь леса. Очередное свидетельство, что блокада плотная и нам лучше из леса не соваться. Единственное, что нас частично успокаивало, так в этой части леса, где полночи прочесывали лес, не должно было быть немецких солдат, и надеялись проскочить этот участок без проблем.
   Мы уже дважды подходили к окраине леса, но постоянно натыкались на открытое пространство, вроде лугов, которое нам никак не пересечь из-за блокпостов, расставленных с этой стороны леса и мобильных патрулей на дороге. Решив уйти подальше от дороги, мы снова углубились в лес, но и здесь были везде следы немецких солдат. Потом Паша, шедший в голове группы, неожиданно поднял руку. Мы замерли. Он сделал движение рукой: подойдите. Стоило мне пойти, как я понял, почему мы остановились. На этом месте, возле старого, сухого, поваленного дерева, был бой. Осколки, торчащие в стволах деревьев, россыпи стреляных гильз, черные опалины на месте разрывов гранат, срезанные пулями и осколками ветки деревьев. Ни тел, ни вещей, ни оружия. Мы медленно обошли место схватки, и пошли дальше.
   Немецкие разведчики увидели нас первыми, но так как группа русских парашютистов была на одного бойца больше и сильно растянута, они устроили нам довольно хитрую засаду. Один дал длинную очередь по первой паре русских парашютистов, второй стрелял в меня, а третий должен был взять русского радиста живым. Спутал им все карты наш радист, который устал и случайно оступился. Стоило мне услышать легкий шум у себя за спиной, как тело мгновенно напружинилось, готовясь к действию. Резко пригнувшись, я моментально оглянулся и замер. Все делалось помимо сознания, на одних боевых рефлексах. Именно во время своего разворота, мельком, где-то на краю глаза, я поймал чужой взгляд.
   "Нас выследили".
  Я выпрямился, дал знак Кораблеву, следующему за мной: двигаться и осторожно пошел вслед ушедшей вперед паре наших парней. Если бы немцы почувствовали опасность, то они просто расстреляли бы нас, а так была возможность попробовать их переиграть. Вот только как предупредить парней?
   Унтер-офицер Карл Лямке насторожился, когда русский присел и исчез из его поля зрения. Он никак не мог понять: заметил он его или нет? По всему видно, что парашютист оглянулся на шум своего неуклюжего радиста, а не из-за него. На этот счет он мог дать голову на отсечение. Значит, через пару минут он должен осмотреться, понять причину шума, успокоиться и следовать дальше по своему маршруту.
   "Сколько их? - сейчас для меня это был самый важный вопрос. Спасаться бегством или попробовать вступить с фашистами в схватку. Так как дело шло о моей жизни и смерти, значит, мне необходимо сделать все, чтобы я жил, а мои враги умерли.
   "Выслеживают. Значит, их немного. Поиграем".
  Я еще не знал, какую тактику изберу, но при малейшей опасности был готов стрелять или бежать, но, ни в коем случае не дать себя убить. Сознание стало холодным и собранным, убрав все свои эмоции куда-то далеко-далеко внутрь.
   Вот только у гитлеровцев были свои правила игры, и меня от смерти спасло только острое чувство опасности, как и то, что я знал о засаде. В воздухе неожиданно звонко и дробно где-то впереди меня простучала длинная автоматная очередь. Следующая очередь должна была убить меня, но только фашист, целивший в меня, нажал на спусковой крючок, как я уже падал на землю. Пули просвистели мимо, с глухим стуком врезаясь в стволы деревьев. Уже лежа на земле, я услышал крик, переросший в протяжный стон, затем шум драки, вскрик радиста: - Сволочь фашистская! - все это завершилось новым стоном и шумным падением тела Кораблева. Под этот шум я быстро отполз в сторону от места своей предполагаемой гибели (так должен был считать немецкий разведчик) на десяток метров, потом переполз корневища громадной сосны и укрылся за ее стволом. С минуту стояла тишина. План их засады теперь был мне понятен. Мы не шли компактной группой, а растянулись, что очень неудобно для нормальной засады, но даже из этого опытные фашистские вояки извлекли выгоду. Один из фашистов срезал из автомата первую пару разведчиков, второй должен был убить меня, ну а на третий фриц должен был взять живым радиста.
   "Значит, их всего трое".
  Если я срежу очередью одного из них, то Кораблев сразу умрет. Немецкий разведчик не будет рисковать, прошьет одной очередью пленного и рацию, после чего оба гитлеровца не будут играть в героев, а быстро смотаются из леса за помощью. То, что я задумал, строилось на поведении, стрелявшего в меня, немецкого разведчика, который должен был сначала убедиться, что убил меня. Это было логически правильно, иначе они могли получить в любой момент пулю в спину.
   Гитлеровец появился из-за дерева бесшумно и неожиданно. Он стоял боком ко мне, настороженно прислушиваясь к шуму леса. Последующие события произошли в течение долей секунды. Взмах руки с ножом. Бросок. Немецкий разведчик успевает уловить краем глаза мое движение и начать разворачивать ствол в сторону русского диверсанта, как лезвие вошло ему в шею. Он захрипел и упал на колени, а в следующую секунду ткнулся головой в землю. И неподвижно замер.
   "Есть Бог на свете. Не выстрелил, - облегченно выдохнул я и осторожно двинулся в ту сторону, где слышал шум схватки, но шел не прямо, а по дуге, стараясь зайти вбок фрицу. Еще шаг, за ним второй, третий.... Осторожно выглянул из-за дерева. Немец, спрятавшись за стволом дерева, настороженно вглядывался в тут сторону леса, где последний раз слышал шум. Он не знал, что произошло, но тишина его явно настораживала. Он только на секунду оглянулся назад и бросил взгляд на пленного. Как он там? Я был на расстоянии семи метров от него и то, что мне удалось подобраться так близко к нему, можно было считать большой удачей. Вот только что с ней, этой удачей, делать? Малейшее неосторожное движение привлечет его внимание, а перестрелка в мои планы не входила, к тому же я не знал, где сейчас находится второй гитлеровец. Тут нельзя было рисковать. Мне надо убить его сразу, иначе он убьет Кораблева. Прошло несколько минут, и по его поведению стало видно, что он растерян и испуган. Непонятная тишина давила на немца, который пытался понять, что пошло не так в их плане. Я напряженно выжидал, надеясь хоть на небольшую ошибку немецкого разведчика. Наконец, он на что-то решился. Резко развернувшись, он подставился под мой автомат. Один короткий шаг в сторону и я нажал на курок. Мне была видна только часть его плеча и бок, поэтому я всадил в гитлеровца почти половину рожка. Он пошатнулся, вскрикнул, оперся плечом на сосну и стал медленно оседать, скользя спиной по дереву, но на середине пути его тело склонилось набок, а затем, с глухим шлепком упало на землю. Я сразу сменил место укрытия, перебежав к другому дереву. Вжавшись спиной в ствол, я настороженно замер, готовый открыть огонь на любой шум. Медленно потекли, вязкие и тягучие, секунды полные до краев напряженного ожидания. Где третий, мать его? Снова короткая перебежка, в ожидании выстрелов. Замер, прислушиваясь и только убедившись, что прямой опасности нет, быстро оглядел радиста. У него была разбита голова, но он был жив. Пробежал взглядом по рации. На первый взгляд она была в порядке. Снова затаился за стволом сосны, вслушиваясь в напряженную, бьющуюся по нервам тишину.
   "Что третий сейчас сделает? Скорее всего, чешет из леса. Если так, то нам хана. До дороги здесь.... Метров шестьсот по прямой, а значит.... - тут мои мысли прервала короткая автоматная очередь, в которую вплелся крик боли, и почти сразу ударила новая, но теперь длинная, очередь. Ситуация была неясна, но в любом случае, тем кто сейчас стрелял, было не до осторожности и я кинулся вперед, на звуки, скользя между деревьями и перепрыгивая через корневища. Остановился, только когда услышал характерное лязганье металла. Кто-то менял обойму. Пригнулся, осторожно выглянул из-за дерева. В шести метрах от меня третий разведчик, перезарядив автомат, с перекошенным от боли лицом, сейчас пытался зажать рану в бедре, одновременно нащупывая в сумке бинты. Только он их достал, как я вышел из-за дерева и тихо сказал на немецком языке: - Автомат в сторону отложи, а то неудобно делать перевязку.
  Немец вздрогнул, отбросил бинт и попытался схватиться за оружие, но уже в следующую секунду шмайсер был выбит у него из рук, а в переносицу уперся ствол автомата. Он попытался отпрянуть, но получив сильный удар по голове, упал на спину, раскинув руки.
  Забрав его автомат, я вытащил из кобуры пистолет и засунул себе за пояс, после чего быстро подошел к нашим парням, лежавшим где-то в десяти метрах от немца. Судя по всему, он срезал их одной очередью, но почему-то остался на месте, то ли ожидая сигнала, то ли не был уверен, что убил их. Когда он услышал выстрелы, видимо занервничал и каким-то образом подставился под пулю.
   Гриша Мошков неподвижно лежал на земле, уткнувшись лицом в землю. Я насчитал у него на спине три пулевых отверстия. Паша Швецов лежал на спине, в нескольких шагах от него, в луже крови. Он был еще жив. Я присел на колено. В его глазах что-то мелькнуло: он, похоже, узнал меня.
   - Надо.... Выполнить.... Задачу....
  Его последних жизненных сил хватило лишь на то, чтобы вытолкать через сухие, потрескавшиеся губы эти три слова. Несколько секунд я смотрел в его мертвые глаза, потом встал, вернулся к немцу, связал его, а затем тщательно перевязал его рану. Глядя на окровавленные бинты и на его маскхалат, мне в голову неожиданно пришла мысль.
   Я вернулся за Кораблевым и рацией. Плохо соображающего радиста, я почти тащил на себе. Посадил его рядом с пленным немецким разведчиком, затем перевязал ему голову. Бледное, без кровинки, лицо. Мутные глаза.
   - Ты как?
   - Не знаю, Костя.
   - Потерпи, Миша. У меня тут образовалось одно срочное дело.
   Очнулся унтер-офицер Лямке быстро, от резкой и пронзительной боли в паховой области. Он был сильным и волевым человеком, но увидев перед собой молодое, жестокое лицо с холодными безразличными глазами, он почувствовал ледяной комок под сердцем. По моим предположениям, часа через два здесь будут наши преследователи, а уйти с Кораблевым, в его теперешнем состоянии, просто нереально. Или просто бросить его здесь. Вот только подлой сволочью я никогда не был, но при этом чертовски хотел жить, а для этого мне было нужно для начала выбраться из этого леса, то есть прорваться сквозь оцепление. В этом мне должен был помочь этот крепкий и пока еще самоуверенный немец, который сейчас с ненавистью смотрел на меня. У меня была хорошая практика в ведении допросов, но на этот раз я превзошел самого себя, так как решался вопрос: жить мне или умереть. Эмоции ушли, растворились без следа, и для меня он уже не был человеком, поэтому сейчас все что я с ним делал, выглядело так, словно я строгал острым ножиком кусок дерева, и когда он это окончательно понял, то сразу сломался. Когда я увидел, что в его глазах поселился панический страх, замешанный на острой, всепожирающей боли, только после этого я остановился и сказал ему: - Расскажешь все - умрешь быстро.
   Он не сразу понял меня. Пришлось повторить ему несколько раз, пока смысл дошел до затуманенного болью сознания.
   - Да. Все... скажу.
  Около часа я вел допрос, спрашивая, потом переспрашивая, уточняя, пытаясь поймать его на лжи, и только потом убил.
   Обыскивая трупы, я нашел несколько банок консервов, фляги с водой, карту с пометками и жетоны. Металлические бляхи, мы, с Кораблевым, повесили себе на шею. Наши маскхалаты и оружие ничем не отличалось от обмундирования немецких разведчиков. Последним штрихом нашей маскировки стали окровавленные бинты, которые я намотал на себя и Кораблева. К этому моменту он немного пришел в себя и уже мог самостоятельно идти.
   - Я дополнительно намотал тебе на шею бинт, поэтому на все вопросы, которые будут тебе задавать, ты ничего не говори, а хватайся за горло и хрипи. Понял меня?
   - Понял. А дальше?
   - Дальше.... Спроси что-нибудь попроще, парень.
  Шагал он тяжело и неуверенно, несмотря на то, что теперь я нес рацию и оружие. Идти нам, правда, пришлось недалеко и вышли мы из леса где-то в пятидесяти метрах от немецкого блокпоста. Гитлеровцы при виде нас настороженно замерли и еще только выпучили удивленные глаза, как я заорал во все горло: - Группа "Призраки"!! Командир обер-лейтенант Шнитке!! Рейн!!
  Последним я выкрикнул пароль, и сердце мое при этом сжалось. Если унтер-офицер соврал.... Нет. Все правильно. Солдаты кинулись к нам с оружием в руках, но явно не для того, чтобы брать в плен. Двое из подбежавших солдат подхватили Кораблева, который прямо обвис у них на руках. Еще один подхватил рацию.
   - Унтер-офицер Курт Лямке. Кто у вас старший?
   - Командир блокпоста унтер-офицер Фридрих Зейдлиц, господин унтер-офицер! - вытянулся передо мной солдат.
   - Врач есть?
   - Никак нет, господин унтер-офицер!
  Подбежавший ко мне унтер-офицер оказался мужчиной лет сорока и при этом имел огненно-рыжие волосы. Вытянувшись передо мной, он отрапортовал: - Командир блокпоста унтер-офицер Фридрих Зейдлиц!
  Не дав ему опомниться, я вкратце рассказал о нашей героической схватке с русскими парашютистами, после чего потребовал врача и рацию, так как мне нужен срочный разговор с генералом Рихтером. Услышав звание и фамилию генерала, унтер-офицер явно растерялся и растерянно доложил, что рации у них нет, зато есть мотоцикл, с которым можно послать курьера.
   - У меня раненый, унтер! Какой, к черту, курьер! - придав себе разозленный вид, заорал я на него. - Бездельники! Вам бы здесь только брюхо жратвой набивать! Сам доставлю!
   На мое счастье, отделение Зайдлица прибыло на этот пост два часа назад, поэтому немцы знали о прибытии специального подразделения "Призраки". Ошарашенный появлением раненых немецких разведчиков специальной группы, которые приехали, как слышал унтер-офицер, с генералом Рихтером, унтер окончательно растерялся и сразу выделил мотоцикл разъяренному разведчику. Сейчас он молил Бога об одном, чтобы этот бешеный разведчик не наговорил ничего лишнего генералу. Иначе из роты охраны он мгновенно окажется в окопах передовых частей, причем в звании рядового.
   Спустя десять минут мы мчались по большаку, оставив за спиной блокпост.
   - Куда мы теперь? - усталым и тусклым голосом спросил меня Кораблев.
  Я бросил мельком на него взгляд. Он был неестественно бледный. Губы сухие, потрескавшиеся. Глаза мутные.
   - Пока не знаю. Сначала попробуем выжить.
  Кораблев ничего не ответил. Я и в самом деле не знал, что мне теперь делать. Мы чудом проскочили. Сколько у нас осталось времени до того момента, когда на нас начнут охоту, наверно, сам бог не знал. Единственное, что мы должны сделать в течение часа, так это сменить обличье, форму и машину. Тогда у нас будет шанс скрыться.
   Я объехал деревню и выскочил на проселочную дорогу, а спустя пять минут сзади нас появилась легковая машина. Шофер подал сигнал, требуя освободить дорогу, но вместо этого мотоцикл остановился, перегородив дорогу.
   Выскочивший из машины водитель, уже спустя пару секунд сучил ногами и скреб руками асфальт недалеко от машины. Перескочив через тело, я подбежал и направил ствол автомата на сидевших на заднем сиденье двух офицеров. Полковник и майор смотрели на меня испуганно и непонимающе, не сразу осознав ужаса сложившейся ситуации.
   - Господа, нам нужно поговорить. Выходите из машины и держите руки подальше от пистолетов.
  Немецкая форма, довольно вежливая просьба, сказанная на чистом немецком языке, и направленный на них автомат, все это ввергло их в короткий шок. Первым опомнился полковник, бросив руку на кобуру, но уже в следующую секунду ствол автомата с силой ударил его в лицо, заставив закричать от резкой боли. Так как майор продолжал таращить на меня испуганные глаза, я резко открыл заднюю дверцу, а затем выдернул из машины полковника. Тот шлепнулся в дорожную пыль, мне под ноги. Я отпрыгнул назад и повел стволом автомата: - Майор, теперь твоя очередь.
  Тот не спуская с меня глаз, словно слепой, судорожно и неловко, вылез из машины. Он только открыл рот, как получил удар в солнечное сплетение - немцу показалось, что из него выпустили кишки. Он только сложился пополам, как последовал удар автоматом по голове, после чего он провалился в пустоту. Только сейчас я посмотрел в сторону мотоцикла. Кораблев стоял около коляски, держа в руках автомат. Он должен был подстраховать меня. Я кивнул ему головой: подойди. Пока он следил за пленными, я загнал мотоцикл и машину в лес, предварительно загрузив в нее труп водителя, связанного майора и полковника. Спустя час, я знал то, ради чего погибло столько людей.
  Полковник, оказался начальником штаба танковой дивизии, а майор был заместителем командира танковой дивизии по тылу. Оба ехали с совещания, на котором им были поставлены задачи, когда вступит в действие план германского командования "Железный кулак". Если полковник вел себя достойно и сломался только под пытками, то к майору я насилия не применял. Он все рассказал сам, при этом очень просил не убивать его, потому что он просто военный инженер и не убивал русских солдат. К тому же у него большая семья - четверо детей. Я клятвенно пообещал оставить ему жизнь.
   - Господин Кляйн, повернитесь, я свяжу вам руки и оставлю здесь. Не бойтесь.
  Он умер почти мгновенно, даже не осознав того, что умирает. Радист, все это время сидел на траве, по другую сторону машину. Я подошел к нему:
   - Миша, ты как? Сумеешь передать, что мы узнали?
   - Да. Сумею.
  В машине, в папке полковника, я нашел подробную карту с пометками, которые подтвердили полученные данные, чистую бумагу и карандаш. Зашифровал и записал на бумагу полученную информацию. Спустя десять минут шифрованное сообщение было отправлено, а спустя несколько минут мы получили подтверждение получения информации.
   "Задание выполнено. Остальное не мое дело".
  Ни форма, ни машина, нам не подходили, слишком все было приметное, поэтому оставили вместе с трупами в лесу и помчались на мотоцикле по направлению к лесу, отмеченному на нашей карте, который находился где-то в двенадцати-четырнадцати километрах от нас. Там мы могли укрыться и дождаться наступления наших войск. Это был наш шанс. Удача не покинула нас, и мы добрались до границы леса без приключений. Бросив мотоцикл и рацию, неторопливо двинулись в глубину леса. Продукты и оружие я нес на себе, так как радисту было плохо и с каждой минутой становилось все хуже. Я понимал, что ему надо отлежаться, но нам нужно было уйти как можно дальше. Ближе к ночи пошел сильный проливной дождь, чему я мог только радоваться. Теперь никакая ищейка не возьмет наш след.
  
   Я дремал, прислонившись спиной к сосне. Рядом со мной, в забытье, лежал Миша Кораблев, с грязным и распухшим от комариных укусов лицом. Вдруг неожиданно рядом раздался чей-то голос:
   - Глянь, Николай, чудо дивное. Фрицы в лесу прячутся.
  Остатки сна слетели мгновенно, но вскакивать я не стал. Зачем нервировать вооруженных людей? Открыл глаза. На меня из-за деревьев насторожено смотрели два бородатых мужика и совсем молодой паренек. Партизаны. Радость от встречи была, но какая-то неестественная, придавленная зверской усталостью.
   - Сам ты фриц, пенек бородатый. Мы разведчики. Нам срочно нужна помощь.
  Партизаны удивленно переглянулись.
   - Какие-такие разведчики? - спросил меня подошедший ко мне поближе мужик, пока остальные держали меня на мушке. - Нам о вас ничего неизвестно.
   - Ага. Командование так и рассказало всем партизанским отрядам, что послало разведгруппу гитлеровцам в тыл. Так вы раненому помощь окажите или нет?
  Партизаны быстро посовещались, после чего молодой парень остался с Кораблевым, а меня бородачи отконвоировали в лагерь. Когда мы вышли на большую поляну, и я увидел шалаши вместо обустроенного лагеря, то несколько удивился и спросил об этом, но партизан сразу развеял мое недоумение:
   - Мы в боевом походе. Еще суток нет, как здесь временный лагерь оборудовали.
  Его ответ меня снова удивил, но больше спрашивать не стал. Отдыхавшие партизаны, косились или оборачивались в мою сторону, откровенно не понимая, откуда в лесу взялся немецкий унтер-офицер.
   - Эй, Ефим! Николай! Откуда немца достали?! - со всех сторон неслись подобные вопросы.
  Мои конвоиры ничего не отвечали, придав себе важный вид. Не просто так по лесу ходили, вот немца привели. Меня подвели к группе из трех человек, сидевших на поваленном дереве. Плотный, коренастый мужчина с пышными усами и окладистой, но аккуратно подстриженной, бородой, сразу спросил партизан, которые меня привели: - Откуда вы этого фрица взяли?
  Пока мои конвоиры объясняли, как нашли в лесу двух людей, я быстро оглядел руководство отряда. Командир, слушал своих людей, а сам смотрел на меня хитровато прищуренным глазом. Лицо простое, а вот глаза умные, только усталые.
  Рядом с ним курил свою объемистую трубку, комиссар отряда, как он мне потом представился. У него было худое, нездоровое лицо и в разговоре он постоянно подкашливал. Третьим был широкоплечий, краснощекий здоровяк. Судя по его вооружению, он был заместителем командира отряда по боевым операциям. Это нетрудно было понять по его напряженному и цепкому взгляду, да и вооружение было соответствующее. Две немецкие гранаты, торчащие из-за пояса, деревянная коробка маузера на боку, кинжал в ножнах и автомат, прислоненный к дереву, возле его ноги.
   - Расскажи нам, кто ты есть, мил человек? Форма немецкая, говоришь по-нашему, и в лесу оказался.
   - Я разведчик. Наша группа была сброшена в тыл врага со специальным заданием. Моя фамилия Звягинцев. Позывной группы "Рассвет". Там в лесу остался раненый, он радист группы, ему нужна помощь. Пошлите людей.
   - Какой ты скорый, - усмехнулся здоровяк. - Я, видите ли, разведчик. Может и так, а может и шпион, засланный к нам фашистами, а что ты говоришь по-русски, меня еще больше наводит на такое подозрение.
   - Если рация есть, то передайте мою фамилию, позывной группы и все сразу станет ясно.
   - Может, станет, а может, и нет, - буркнул начальник разведки.
   - Через три часа у нас будет сеанс связи, передадим, - пообещал командир отряда. - Что ты нам еще можешь сказать?
  Я достал из внутреннего кармана карту.
   - Вот держите. Взял с немецкого полковника.
  Командир отряда взял карту, развернул и все трое, склонившись, принялись ее изучать. Спустя какое-то время командир оторвался от карты и крикнул: - Сашка!
  К нам подошел, стоявший недалеко, молодой партизан. - Накормите человека. И пусть отдохнет.
   Уже вечерело, когда меня растолкали и привели к командиру отряда.
   - Радиограмму мы дали, мил человек, но ответа сразу не получили. Сказали: проверим.
   - Хорошо. И что дальше? - я вопросительно посмотрел на него.
   - Тут вот какая загвоздка, мил человек. Ждать окончательного ответа, у нас просто нет времени. Нам выступать надо.
   - Не вижу трудностей. Оставьте меня в лагере под охраной, а к вашему возвращению и ответ придет.
   - Не все так просто, - вступил в разговор, подошедший к нам комиссар. - Мы в этом лесу не просто так оказались. Командование дало приказ пройти быстрым маршем и ударить в спину фашистам....
   - Погодите! Вы хотите сказать, что наступление уже началось?
  Партизаны переглянулись, потом командир отряда продолжил разговор: - Уже сутки, как Красная армия перешла в наступление. На наш, левый берег, был высажен десант, который должен захватить мост. Захватить плацдарм они сумели, но развить наступление не получается, поэтому нам приказали выдвинуться и ударить немцам в спину.
   - Там же регулярные части. Артиллерия, может быть даже танки. А вас от силы восемь десятков будет. Как вы будете воевать с такими силами? Или собираетесь объединиться с другими отрядами и вместе ударить?
  Партизанские командиры переглянулись.
   - Мы ближайшие оказались к этому месту. Отряд "За Родину" из Сосновского леса сможет подойти только через сутки, а остальные расположены еще дальше. Пойдем одни, - сказал хрипло и натужно начальник штаба, после чего сразу закашлялся. - И ты пойдешь с нами.
   - А Кораблев? Как с ним?
   - Возьмем с собой. У нас в отряде есть сестра и врач. Присмотрят.
  Я мог бы им сказать, что они идут на верную смерть, но они и так это знали. Плохо было другое - они брали меня с собой. Прокрутил в голове сложившуюся ситуацию, потом спросил: - Как думаете действовать?
  Командир невесело ухмыльнулся, показывая большие, желтые от никотина, зубы: - Ты, мил человек, для нас неизвестная личность, поэтому твой вопрос оставлю без ответа. Выступаем через час. Оружие получишь, когда прибудем на место.
   - Спасибо, что сразу не расстреляли, - недовольно буркнул я в ответ.
   В ответ раздалось дружное хмыканье. Уже идя обратно и перебирая в голове разговор, кое-что вспомнил: - А ведь меня здесь ни разу никто не назвал "товарищем".
   Спустя час партизанский отряд снялся с места. Партизаны шли, молча, без обычных шуток, только изредка тихо переговаривались.
   За несколько часов, проведенных в лагере, из разговоров партизан, мне стало известно, что фашисты своевременно заметили переправу наших войск и подтянули резервы, не давая расширить плацдарм, и сейчас там идет жестокий бой. По мосту, который должен был захватить десант, немцы сейчас спешно переправляют свои части, а когда закончат, взорвут его. Вот перед партизанами и была поставлена задача: ударить по немцам и оттянуть на какое-то время их силы.
  
   Рассвет еще не наступил, но на востоке небо уже начало светлеть, когда мы вышли к окраине леса и уперлись в стоявший в ста пятидесяти метрах от леса минометный взвод. Быстро обежал взглядом две большие палатки, затем снарядные ящики, лежавшие аккуратными штабелями, накрытые брезентом. Рядом с ними вышагивал, зевающий в полный рот, часовой. Чуть дальше и левее от него я заметил окопчик с пулеметным расчетом. Возможно, были и другие посты, но полуторка, стоявшая рядом со складом боеприпасов, сильно ограничивала мой обзор. Еще дальше, впереди, с большим трудом, проглядывали пехотные части, залегшие в неглубоких окопчиках. Ситуация была совсем невеселая. Шанс на прорыв нам давала неожиданность, но только в том случае, если мы бесшумно вырежем стоявших прямо перед нами минометчиков. Я подошел к командиру отряда, который сейчас наблюдал за немцами, вместе с комиссаром. До моего прихода они о чем-то разговаривали, но стоило мне к ним подойти, как сразу умолкли и стали на меня вопросительно смотреть: чего пришел?
   - Можно попробовать снять часовых, а потом вырезать минометную обслугу.
   - Хм. Мы сейчас об этом и говорили. Вот только если что-то пойдет не так и гитлеровцы поднимут тревогу, мы потеряем самое главное: неожиданность.
   - Они нам просто из леса носа не дадут высунуть. Только сейчас перед нами стоят минометы, пулемет, а впереди еще около роты пехоты, - следующим высказал свои сомнения комиссар.
   - Настаивать не буду. Вы начальники, вам и решать.
   - Так-то оно так, - вздохнул командир отряда, - вот только как нам продержаться, пока наши подойдут, честно говоря, пока не представляю. Пять пулеметов - вся наша огневая мощь. Вот тут и думай.
   - А тебе, разведчик, зачем так рисковать? Ты ведь вроде не горел желанием идти с нами, - кинул на меня косой взгляд комиссар.
   - Это хоть какой-то шанс выжить, а я жить хочу.
   - Не ты один.... - задумчиво протянул командир отряда, потом посмотрел на комиссара. - Ты как, Василий Иванович?
  Тот перехватил его взгляд, потом внимательно и цепко какое-то время смотрел на меня.
   - Вижу, ты человек рисковый, разведчик. Глаза у тебя шальные и злые. Может, что и получиться, - медленно, словно нехотя произнес комиссар.
   - Значит, рискнем, - полувопросительно произнес командир, глядя тому в глаза.
  Тот согласно кивнул головой.
   "Конечно, согласны. Куда вам деваться. При таком раскладе, за соломинку цепляться будешь".
   - Так тому и быть. Что тебе надо, разведчик?
   - Ничего. И еще. Услышите шум, тогда уже действуйте сами.
  
   Гитлеровец подошел к краю штабеля, скрытого под брезентом, со вкусом зевнул, зябко поежился и только развернулся идти в обратную сторону, как в следующую секунду я оказался у него за спиной. Заученным движением левой рукой поймал фрица в захват, рванул на себя и немного вверх и тут же с силой ударил ножом чуть ниже ребер. Вырвал клинок и для верности ударил еще раз. Осторожно опустил труп на землю и замер, прислушиваясь. Кругом было тихо. На мне все еще была немецкая форма, правда грязная и измятая, но в предрассветных сумерках это было не так заметно. Потратил несколько минут, чтобы снять с трупа ремень с подсумками. Поднял с земли автомат, надел на голову каску и вышел из-за снарядных ящиков. Второго часового я увидел сразу. Он стоял у ближайшей палатки и смотрел куда-то в сторону реки. Только в последнюю секунду он успел заметить чужое присутствие и начать поворачивать голову.
   - Ганс, это....
  Короткое время, но мне оно показалось часами, пока я держал, дергающее в агонии, тяжелое, остро пахнущее потом, тело, зажимая рот. Потом осторожно, словно оно было стеклянное, положил на землю, настороженно вслушиваясь в храп солдат за тонкой тканью, а затем, пригибаясь, двинулся в сторону пулеметного расчета. Осторожно подкравшись, я увидел, что фрицы решили спать по очереди, что и решило их судьбу.
  Затем я отправился к палаткам, а еще спустя полчаса партизаны незаметно заняли немецкие позиции. Впереди находилась пехота. Глубины порядков, а так же плотность, немецкой обороны никто из партизанских командиров не знал, поэтому ставку делали только на неожиданность. Вырванные из сна, полуодетые немцы в панике метались, сталкиваясь друг с другом и падали под огнем, чтобы больше не подняться.
   - За Родину!! За Сталина!! Бей немецких гадов!! - под эти крики мы бросились вперед, в атаку.
  Если находившаяся перед нами рота немцев была практически уничтожена сразу, попав под автоматный и пулеметный огонь, то пробежав около ста метров, мы наткнулись на заслон из трех пулеметов. Разом, потеряв четверть личного состава, гитлеровцы заставили партизан залечь. Мы лежали прижатые плотным огнем на каком-то лугу и пытались отстреливаться. Об атаке и речи не было. Умирать никому не хотелось, да и поднимать людей в атаку было уже некому. Я не знал где сейчас комиссар, но зато видел, как пулеметная очередь срезала командира партизанского отряда, бегущего в первых рядах атакующих партизан. Потеряв командиров, под немецким огнем, люди стали осторожно отползать. Я предпочел лежать неподвижно, так как на голом пространстве, полностью простреливаемом немецкими пулеметами, это был единственный способ выжить. Я уже было решил, что с нами все кончено, как мои похоронные мысли перебили нарастающие победные крики, которые с каждой секундой все усиливались: - У-рр-а!!
   Армейские части, удерживающие плацдарм, получили шанс. Красноармейцы кинулись в этот прорыв, с бесстрашием обреченных, у которых неожиданно появилась возможность выжить. У меня тоже появился шанс выжить, но только я это осознал, как немцы ударили по линии прорыва артиллерией и минометами. Визг мин и разрывов немецких снарядов смешались со стонами и криками боли, но красноармейцы, невзирая на потери, рвались вперед. Их поддержала авиация: бомбардировщики и штурмовики. В немецких порядках стали рваться бомбы, их косили скорострельные пушки, и только-только воспрянувшие духом немцы, оказавшись под массированным ударом, стали отступать. Нетрудно было догадаться, что сейчас через реку идет полным ходом переправа наших войск, вливая все больше сил в наступающие войска. Гремели разрывы, стреляли пулеметы и винтовки, мимо меня пробегали солдаты, падали раненые или убитые, но сейчас для меня это было только громким гулом в моей голове. Я почти не воспринимал действительность, кроме того, что моя голова раскалывается на кусочки, потом разваливается и складывается вновь. От верной смерти меня спасло навалившееся на меня тело одного из партизан, которого бросило на меня, разорвавшаяся рядом мина. Сколько времени я лежал в воронке, контуженный и раненый осколками разорвавшейся мины, мне было неизвестно, а очнулся от того, что кто-то больно ткнул меня в грудь чем-то твердым, после чего раздался чей-то громкий голос: - Тут фриц живой!
   - Сам... фриц. Пи..ть.
  Очнувшись, я ощутил на губах вкус крови и рвоты, в плечо, словно, огненную иглу вогнали. В голове дико шумело.
   - Товарищ сержант, тут фриц по-русски говорит! - снова раздался тот же голос.
  Я попытался разглядеть крикуна, но стоило повернуть голову, как перед глазами поплыла муть, и сознание снова провалилось в пустоту. Видно какой-то кусок времени стерся из моей памяти, потому что снова я очнулся, лежа на носилках, в брезентовой палатке. Вокруг были раненные. Кто лежал на носилках, кто просто сидел на земле. Были слышны всхлипы, бессвязное бормотанье или выкрики, когда у человека бред и стоны. Я повернул голову и спросил у сидящего в нескольких шагах от меня, с перевязанной головой бойца: - Где я?
   - Очнулся! Значит, жить будешь! В тылу ты, брат. Наши немца до самого вечера гнали. Без продыху. Так что теперь мы с тобой в глубоком тылу находимся. Ты из партизан?
  Солдату видно хотелось поговорить, но я закрыл глаза. Мне было плохо. Снова очнулся я уже под утро, потом заснул и меня уже разбудил врач. После осмотра, я узнал, что из меня, пока я был без сознания, вытащили три осколка.
   - Скоро вас заберут и отправят в госпиталь. Не хватает машин. В первую очередь отправляемых тяжелораненых.
   - Что у меня еще, доктор?
   - Сильная контузия, потеря крови, осколочные ранения. Лежите, отдыхайте. У меня еще много работы.
  Ближе к вечеру пришел лейтенант из контрразведки.
   - Здравствуйте. Как вы себя чувствуете?
   - Здравствуйте. Жить буду, как сказал врач.
   - Вот и отлично. Теперь расскажите мне, кто вы?
   - Звягинцев. Константин. Разведгруппа 4-го управления НКГБ. Были заброшены в тыл немцев. Позывной группы "Рассвет". Почти вся группа погибла, но это только мои предположения. С радистом Михаилом Кораблевым, мы только вдвоем вышли к партизанам, потом был бой за плацдарм, и вот, я тут.
   - Интересная история, вот только какая-то она мутная, - он порылся в планшете, затем достал блокнот и, перелистав пару страничек, продолжил. - По показаниям бойцов, которые нашли вас, вы были в немецкой форме. Это первое. Дальше. Партизаны, подтвердили, что их разведчики обнаружили вас в лесу, но при этом вас они не знают, и подтвердить вашу личность категорически отказываются. Радист, с которым, как вы говорите, вышли к партизанам, погиб.
   - Кораблев погиб?
   - Да. Сейчас я запишу, что вы мне сказали. Будем проверять.
  
   Десант был высажен на другом берегу реки с одной целью: захватить мост через реку и не дать его взорвать, но операция провалилась в самом начале. Немцы обнаружили переправу, подтянули силы, блокируя наши части и не давая им развить наступление. Это был срыв плана наступления, разработанного Генеральным штабом, за провал которого сначала полетят с погон звезды, а затем и головы. Командующий армией это прекрасно понимал и лихорадочно искал выход из создавшегося положения. Выход подсказала разведка: в ближайших лесах действует партизанский отряд, с которым есть связь. Тут же летит приказ: ударить в тыл фашистам, в срочном порядке! Авантюрность плана была очевидна, но она сработала и наступление продолжилось. Все бы на этом закончилось, но гитлеровцам удалось взорвать один из трех пролетов моста, резко замедлив продвижение резервов и тылов наступающих частей. Несмотря на эти промахи, командующий армией, сумел выдержать темп наступления и тем самым сохранил звезды и звание, но при этом отдал приказ начать расследование и найти виновных, что оказалось не так-то просто.
  Старшие офицеры, командовавшие переправой и захватом плацдарма, все погибли, как и партизанские командиры, зато есть непонятный человек, которого партизаны не знают, а он заявляет, что является младшим лейтенантом государственной безопасности.
   Дело закрутилось еще быстрее, когда командующий узнал, что к нему прибыла комиссия для проверки, состоящая из представителей Главного штаба, военной прокуратуры и государственной безопасности для того, чтобы разобраться на месте, кто или что стало причиной ряда ошибок при наступлении наших войск.
   За день прибыла комиссия, меня из госпиталя перевели в фильтрационный лагерь, где я неожиданно встретился с партизанами. Пообщаться не удалось, так как по отношению ко мне они держались отчужденно. Через несколько дней меня вызвали на допрос. Он начался по обычной схеме, но скоро свернул в неожиданную для меня сторону. Началось все с вопроса, почему все погибли, а я остался живой. Я рассказал, как было, но мои слова были встречены презрительным хмыканьем, за которым последовал новый вопрос: - В бою, в составе партизанского отряда, вы опять выжили. Командование отряда все погибло, а вы остались живой! Как это так?
   - Вот так и получается. Вы лучше мне ответьте: запрос по поводу меня делали?
   - Здесь я задаю вопросы! А ты на них отвечаешь! - какое-то время он смотрел на меня, ожидая возражений, а когда не дождался, продолжил. - Мне вот что интересно: все те, кто может подтвердить твою личность, мертвы. Тебе самому не кажется это странным?
   - Не кажется!
   - Может и был такой разведчик, Звягинцев Константин. Может, нам действительно подтвердят его личность на наш запрос, вот только ты можешь оказаться человеком, который присвоил себе имя и фамилию честного человека. Сразу напрашивается такой вопрос: с какой целью это было сделано?
  Если до этого я довольно спокойно все воспринимал, то теперь серьезно забеспокоился. Как-то все шло не так. Новый вопрос следователя подтвердил мои опасения. Он поинтересовался, за сколько сребреников я продался фашистам. Это было чистой воды провокация, но я неделю жил между жизнью и смертью, потом ранение, за ним долгое и непонятное ожидание. За это время я сжег в себе все запасы сил, хладнокровия и здравомыслия.
   - Это ты мне говоришь?
  Я произнес это тихо, боясь выплеснуть наружу дикую злобу, которая кипела внутри меня.
   - Тебе, трус и предатель! Ты у меня под трибунал пойдешь, сволочь фашистская!
   В моей жизни было несколько моментов, когда я терял самообладание. К ним добавился еще один, так как я сделал то, что нельзя было делать. Последовал молниеносный рывок к столу следователя, после чего выверенным движением я ткнул растерявшегося следователя в нервный узел на шее. Он даже не успел откинуться назад или закричать, как его тело скрутила жуткая боль. Он открывал рот, а из него не раздавалось ни звука. Он не знал, умирает или нет, но ему было так больно и страшно, как никогда в жизни. Когда спустя несколько минут боль отступила, и он понял, что будет жить, следователь почувствовал громадное облегчение, а в следующую секунду понял, что его штаны мокрые. Но что еще унизительнее всего было в этой ситуации, так это было то, обвиняемый, как, ни в чем не бывало, сидел на своей табуретке, и презрительно смотрел на него. В следующую секунду дикая злоба заполонила его мозг, и он заорал: - Конвойный!!
  Когда солдат вбежал, лейтенант уже хотел вскочить из-за стола и уже начал подниматься, как почувствовал мокрую, прилипающую к ногам материю, и снова быстро сел.
   "Ну, сука, ты у меня попляшешь! Я тебя, сволочь.... - но мысль так и осталась незаконченной, стоило ему только посмотреть в глаза Звягинцеву. Взгляд этого человека изменился, стал злым, холодным и острым, как бритва. Такого тронешь, в кровь порежешься. Несмотря на свое положение, сердце следователя сжал страх. Тем временем вбежавший солдат, пытался понять, что произошло, из-за чего следователь орал истошным тоном, ведь ничего не изменилось. Лейтенант сидел на своем месте, а задержанный на табуретке.
   "Чего так орать надо было? - читалось в его взгляде. - Ишь, крикун какой!".
   - Отведите задержанного! - наконец буркнул следователь.
  Уже вернувшись в барак, я осознал, что зря горячился, поддавшись на уловку следователя, который хотел вывести меня из себя. Мне надо было промолчать, но было поздно, а спустя два часа меня под конвоем перевезли в тюрьму. Сначала была комната, где мне пришлось пройти унизительный осмотр.
   - Все из карманов на стол! Живо! Снять пиджак и рубашку.... Поднять руки... Рот открой.... Так... Можешь захлопнуть.... Снять брюки и трусы! Раздвинуть ягодицы.... Одевайся! Опись готова. Подпиши.
  Одежду вернули. Шнурки вынули, брючный ремень изъяли. Оделся, после чего конвойный повел меня снова по коридору. Спустились по лестнице вниз. Новая дверь, на этот раз решетчатая. Коридор. Железные двери.
   - Стоять! Лицом к стене!
  Сопровождавший меня конвоир, остановившись у двери-решетки, крикнул: - Смитко! Принимай нового!
  Спустя минуту появился надзиратель. Лязгнул замок. Вдоль коридора, по которому мы шли, по обеим сторонам протянулась длинная вереница камер. Смутно поблескивали глазки в дверях. На тяжелых железных засовах висели солидные замки. Было тихо, только гулко раздавались шаги расхаживавшего взад и вперед дежурного.
   - Стоять! Лицом к стене!
  Ключ в замке звякнул, дверь приоткрылась, и меня втолкнули в продолговатую и узкую камеру. Не сразу я разглядел внутреннее убранство своего нового пристанища: сквозь затененное железной решеткой оконце слабо проникал свет. Вскоре глаза привыкли к полумраку, и перед моим взором предстало мое нынешнее жилище во всей ее убогости. Нары, рассчитанные на восемь человек. И параша, красовавшаяся у самого входа. Уже сейчас в камере находилось двенадцать человек, но только двое из них, оба молодые парни, при моем появлении поднялись с пола и, подойдя, стали засыпать меня вопросами. Их тоже привезли сегодня. Другие спали, а кто не спал, скользнули по мне безразличными взглядами и снова замкнулись в своем собственном горе. По их окровавленным и опухшим от побоев лицам можно было судить о тактике местных допросов. Глядя на них, у меня по спине забегали холодные мурашки. Ситуация мне нравилась все меньше и меньше. Следующие двое суток я был предоставлен сам себе. Мне ничего не объяснили и не вызывали, что было еще хуже, так как неизвестность еще та пытка. Впрочем, одна догадка у меня была, вот только ее мог подтвердить или опровергнуть только следователь.
  На первый допрос меня повели ночью, после отбоя. Провели по коридорам, потом поставили перед очередной металлической дверью. Стрелок НКВД постучал, открыл дверь и с порога доложил:
   - Арестованный для допроса доставлен, - потом повернулся ко мне. - Заходи!
   - Иди пока.
  Конвойный вышел. Я огляделся. Холодное, сырое подвальное помещение. Над потолком лампочка под жестяным абажуром. Прямо под ней стоял табурет. Посредине этого каземата, язык не поворачивается называть комнатой для допросов, стоял письменный стол. На нем стояла лампа. Рядом чернильница с перьевой ручкой. Папка с бумагами соседствовала со стаканом чая в подстаканнике и пачкой папирос. Рядом лежал маленький кулечек, скрученный из бумаги. Аналог пепельницы. За столом сидел молодой человек с уставшим лицом и мешками под глазами. Большие залысины его еще больше старили. Младший лейтенант госбезопасности. Он спокойно дал мне себя оглядеть и только после этого сказал с легкой усмешкой: - Ну что осмотрелись? Тогда, присаживайтесь, Звягинцев. Разговаривать по душам будем. Или не будем?
   - Почему не поговорить с хорошим человеком? - сказал я, усаживаясь на табурет.
   - Вы мне где-то даже нравитесь. Чаю хотите?
   - Хочу.
  Он поставил стакан на край стола и сразу предупредил: - Только без резких движений. К тому же он не горячий, а теплый. К чему я это все говорю? Был у меня подобный случай, когда в меня пытались кинуть стаканом с чаем. Мне не хотелось бы подобного повторения. Да и вам это не нужно, гражданин Звягинцев. Зачем усугублять свою вину? Ну что сидите? Берите. Пейте чай.
  Я взял стакан с чаем. Отпил. Действительно, теплый.
   - Вот и хорошо. Моя фамилия Дутин Степан Трофимович. Следователь. Ваше дело передали мне, а значит, мне с вами и работать. Курите?
  Я покачал головой.
   - Хорошо. Давайте приступим.
   - Один вопрос. Можно?
   - Попробую ответить.
   - Почему меня вызвали на допрос именно ночью?
   - Отвечу. Причем честно. У меня в производстве двадцать восемь дел. Люди все разные, и только схожи в одном: никто не хочет признавать свою вину, упрямятся, а у меня на каждое дело дан определенный срок. Если будешь тянуть, то начальство сразу вызовет и по шее даст. Вот мне и приходится работать в любое время суток. Да еще бумаги! Знаете, сколько мне писать приходиться?! Вот ваша папка сейчас еще тонкая, а когда я закончу с вами, она будет в два раза толще. Все! С этого момента только я могу задавать вопросы! - он хлопнул ладонью по папке с бумагами, затем открыл ее. - Начинаем работать! Звягинцев Константин ...... Год рождения ..... Родители ..... Все верно?
   Уже позже я узнал, что за каждый ночной допрос следователю НКВД полагалась особая доплата в сумме пятидесяти рублей. Кроме того, следователь получал тридцать рублей "на папиросы для арестованных", хотя, мне так кажется, редко, кто из заключенных, смог воспользоваться этим правом.
   - Все верно, гражданин следователь.
   - Отлично. Теперь перейдем к конкретным фактам, согласно которым ты оказался у меня в гостях, - и следователь засмеялся.
  Снова пошли вопросы, которые мало чем отличались, от заданных мне ранее другими следователями. Допрос закончился укоризненным покачиванием головы и словами: - Разочаровал, ты меня Звягинцев. Разочаровал. И тем самым сильно огорчил. Конвойный!
  Его огорчение я ощутил на себе следующим утром. Кроме следователя в допросной комнате стоял крепкий, с литыми плечами, мужчина. Судя по закатанным рукавам гимнастерки, он только ждал отмашку следователя, чтобы приступить к работе.
   - Садись, Звягинцев. Говорить будешь? Факты, изложенные в твоем деле, подтверждаешь?
   - Нет. Наговаривают на меня, гражданин следователь.
   - Значит, не хочешь по-человечески говорить? Попросим по-другому, - устало произнес следователь и он кивнул здоровяку. - Займись им.
  До этого момента тот стоял неподвижно где-то сзади меня, но как только услышал приказ, обойдя, встал в метре от меня. Правильные черты лица, мощные плечи, широкая грудь, пудовые кулаки. Русский богатырь, одним словом, вот только глаза мутные, ничего не выражающие.
   - Встать, сволочь! - зло рявкнул богатырь.
  Я только привстал с табурета, как верзила ударил меня в лицо. Падая, я опрокинул табурет и, разбрызгивая кровавые брызги, рухнул на пол.
   - Ну, что? Говорить будем или Ваньку валять? - спросил меня следователь.
   - Не будем говорить, - прошлепал я разбитыми губами, одновременно прикидывая варианты своего освобождения.
   "Положить обоих не составит труда. Как и с конвойным разобраться. Вот только что дальше делать? Дорогу отсюда я не знаю. Да и форма конвойного на мне будет сидеть как на пугале, к тому же охрана друг друга в лицо знает. Просто пристрелят. А так что?".
   - Ладно. Упрямый, значит. Василий, займись им, - и сразу резкая боль обожгла мой бок.
   После непродолжительной физической обработки следователь снова пытался достучаться до моей совести, а так как у него и сейчас ничего не вышло, то меня снова наказали.
   Карцер был холодным и промозглым, с пятнами сырости и склизкими потеками на стенах. Тусклая лампа под потолком. Кормили раз в сутки. Ломоть хлеба, комковатого и плохо пропеченного и большая алюминиевая кружка с горячей водой. С какой радостью я брал руки горячую кружку, исходящую паром, нельзя передать словами. Чувствовать тепло хоть несколько минут среди постоянного холода и сырости было для меня истинным наслаждением. Спал я урывками, постоянно просыпаясь от холода. Спустя трое суток меня вывели из карцера, но повели не в камеру, а в комнату для допросов. В теплом помещении я буквально почувствовал, как во мне, где-то глубоко внутри, тает ледяной шар, в который смерзлись все мои внутренности. Меня начала бить дрожь, потом страшно захотелось спать. Я держался из последних сил, стараясь кратко и четко отвечать на вопросы следователя, но того словно подменили. Он стал кричать на меня, а потом выскочил из-за стола и схватил по пути коричневый портфель из толстой кожи, с которым неизменно приходил на допросы, стал бить им меня по голове. Сразу, без команды, к моему избиению подключился Василий. В какой-то момент я потерял сознание и очнулся уже в камере.
   Так я прожил около десяти дней. С самого первого дня моего заключения я ждал, какой следующий шаг сделает судьба в лице следователя. Пробовал просчитывать варианты, при этом удивлялся тому, что били меня не каждый день и, если можно так выразиться, без особой озлобленности, но так как я продолжал стоять на своем, рано или поздно, следователь должен будет сделать все, чтобы меня сломать. Физически и морально. Когда этот миг настанет, так я решил про себя, и мне больше нечего будет терять, я был согласен умереть, но не на грязном заплеванном полу, забитый насмерть, и главное, не один. Этот план я неоднократно обдумывал и пришел к выводу, что при удаче смогу забрать три, а если повезет, то четыре жизни своих врагов.
   Этот день ничем не отличался от других дней. Следователь, в который раз пытался меня уговорить дать признательные показания, а я в который раз отказывался.
   - Да пойми ты, дурья башка, с этого табурета еще никто и никогда не уходил домой. Все уходили туда,- и он показал рукой куда-то за мою спину. - Так что не валяй дурака и сознавайся! Шесть лет, поверь мне, не такой большой срок. Ты еще молодой....
  В этот момент в дверь постучали.
   - Кто там?! - недовольно крикнул следователь.
  С легким скрипом дверь открылась, на пороге стоял солдат.
   - Товарищ младший лейтенант! Вам приказано срочно передать....
   - Давай быстрее!
  Не успел посыльной закрыть за собой дверь, как следователь бросил на меня поверх бумаги, которую читал, удивленный взгляд, потом снова опустил глаза и еще несколько минут изучал листок, будто не верил своим глазам. Потом положил бумагу на стол, снова посмотрел на меня, будто видел впервые, затем встал и сказал: - Товарищ Звягинцев, ваше дело закрыто. Вы свободны.
   - Шутить изволите, гражданин следователь? - я был настолько удивлен его заявлением, что этот вопрос вырвался у меня чисто импульсивно. Если до моего вопроса на его лице читалось злость, недоумение и досада, как такое могло произойти, то теперь он взял себя в руки и придал своему лицу служебно-казенное выражение.
   - Не имею такой привычки в служебное время! - отчеканил следователь, и вдруг неожиданно закричал: - Конвойный!!
  Его крик просто подкинул меня с табурета, на котором я сидел. Все произошло так неожиданно и главное, без всяких объяснений, что я просто даже не понимал: это очередная хитроумная пытка, придуманная следователем, или меня действительно решили освободить?
  Скрипнула дверь и на пороге встал солдат.
   - Отведешь товарища в канцелярию, - солдат бросил взгляд на меня, потом на следователя. Было видно, что он изумлен не меньше следователя. Тот прекрасно понял его взгляд, поэтому подтвердил свой приказ. - Товарищ Звягинцев свободен, согласно полученного мною приказа!
  Только теперь я окончательно поверил, что меня действительно выпускают на свободу. Кто и почему это сделал, меня совершенно не волновало. Важен был сам факт. Я свободен. Не будет больше сырого потолка с пятнами плесени над головой. Не будет больше холодного карцера. Не будет статьи и не будет лагеря. Ничего этого не будет. Зато будет небо, свежий воздух и свобода. Как только я это понял, то резко развернулся к следователю. Мне хотелось посмотреть еще раз в его тупую и наглую морду, но он понял это по-своему и резко отшатнувшись, стал медленно отступать, не отрывая от меня глаз. Я усмехнулся. Плюнул ему под ноги, развернулся и пошел к двери.
   В канцелярии я получил продовольственный аттестат, деньги и проездные документы.
  Над городом, видно прямо перед моим выходом, прошел дождь. В воздухе запарило, легкий туман поднялся над лужицами на дороге, превратил пыль на обочинах в жидкую грязь, блестел на сгибах крыш. Какое-то время я с нескрываемым наслаждением вдыхал теплый и сырой воздух, потом неспешно пошел, наслаждаясь ощущением полной свободы. Сначала шел просто бесцельно, а когда эйфория прошла, спросил проходившую женщину насчет местного рынка. Добравшись до него, прикупил кое-что из белья на смену и только после этого отправился в баню. Там мне дали номерок на нитке, которую я обмотал вокруг пальца, как делали все остальные клиенты. Заплатив деньги, арендовал у банщика обмылок, помазок и бритву. Положив все в шкафчик, прошел в парную. Долго сидел, впитывая всем телом жар, и только потом стал мыться.
   Вышел, сел на лавку, и только сейчас почувствовал, как из меня стало вытекать напряжение, которое почти три недели держало мои нервы натянутыми до предела. Разведка в тылу врага, партизаны, тюрьма, карцер, ожидание приговора - все это ушло, растворилась в обжигающем облаке пара и горячей воде. Как-то само собой получилось, что я отогрелся в этом месте не столько телом, сколько душой. Сел так, чтобы оказаться подальше от людей. Мне не хотелось никого не видеть и уж тем более ни с кем не разговаривать. Мне повезло, что день был рабочий, и народу в бане было немного. Только где-то за шкафчиками слышался негромкий разговор, да в дальнем углу раздался негромкий звон стаканов. Так я и сидел некоторое время, чистый телом и помыслами, пока из парной не вышел и не присел недалеко от меня крепкий старик с большими седыми усами, замотанный в простыню. Ему явно хотелось поговорить, поэтому он бросил один взгляд на меня, потом второй, и, наконец, сказал: - Ох, и худющий ты парень. Кожа да кости. Где ж тебя так голодом морили?
  Его слова словно спустили меня с небес на землю, и я недовольно буркнул, желая, чтобы тот отвязался от меня как можно быстрее:
   - В подвалах НКВД.
  Тут он меня сильно удивил. Я ожидал, что старик примет отсутствующий вид, будто ничего не слышал или просто встанет и уйдет, но только не этих слов:
   - Ты потерпи, сынок. Жизнь она ведь длинная, а ты еще такой молодой.
  При этом в его глазах была неприкрытая тоска, а в голосе чувствовались виноватые нотки. Я сразу простил его навязчивость и в другое время, может быть, поговорил с ним, но только не сейчас. Вместо этого встал, достал из шкафчика свои вещи. Подошел к мутному зеркалу и неожиданно увидел седую прядь волос на виске. Автоматически пригладил ее, усмехнулся новому приобретению и стал бриться, после чего переоделся в чистое белье. Одевать свою, пропахшую потом, одежку очень не хотелось, но ничего другого у меня просто не было. Выйдя из бани, я отправился на вокзал. С поездом и билетами все разрешилось неожиданно быстро, и спустя несколько часов я уже сидел в вагоне, глядя на уплывающее назад здание железнодорожного вокзала. Только сейчас окончательно меня отпустило зажатость моего сознания. Ушел страх и неопределенность своего положения. Поздоровавшись и перебросившись несколькими незначительными фразами с попутчиками, я углубился в свои мысли, пытаясь понять, что же все-таки со мной произошло. Признание, которое из меня выбивали, а это пособничество фашистам, ни в какие ворота не лезло. Я прокручивал все это в голове, пытаясь найти логику во всем этом, пока меня вдруг кто-то не толкнул легко в плечо. Вскинувшись, я развернулся, но сразу замер, глядя на удивленные лица моих попутчиков. Похоже, я настолько ушел в свои мысли, что не сразу понял, что мои соседи по плацкарту пытаются достучаться до моего сознания.
   - Извините. Задумался, - при этом я изобразил виноватую улыбку и одарил ею попутчиков, - и сразу не представился. Звягинцев Константин. Еду после госпиталя домой, на побывку.
   - Я так и подумала, - жалостливо улыбаясь, сказала, сидевшая напротив меня, женщина, с добрыми и усталыми глазами. - Молодой, а с лица осунулся. И бледный весь. Тяжело пришлось, сынок?
   - Нелегко, - честно ответил я.
  Затем я узнал, что семейная пара Бирюковых ехала забирать своего младшего сына из госпиталя, находившегося где-то под Москвой.
   - Мы с мужем сына, нашего Сашеньку, из госпиталя едем забирать, - объяснила мне Варвара Николаевна, сразу после знакомства. - Врачи говорят, что у него со зрением после ранения стало плохо, но мы узнали, что в Москве, вроде, в специальной клинике, нам смогут помочь. Мы очень на это надеемся.
   Пожилой, худой мужчина с запавшими глазами, инженер-технолог, ехал в столичный наркомат решать вопросы с поставками сырья. Не успел он сесть, как начал жаловаться, что их продукцию, такую необходимую для фронта, задерживают эти проклятые бюрократы. Правда, увидев недоуменные взгляды людей, осекся. Смущенно хмыкнул, провел пару раз рукой по пышным черным усам с обильной сединой и стал читать газеты, которых у него было с десяток штук. Когда его об этом спросил супруг Варвары Николаевны, инженер ответил, что у него просто времени ни на что не хватает.
   - На сон еще выкроишь шесть-семь часов, а остальное время - работа. Вот я и решил воспользоваться командировкой, чтобы хоть немного отоспаться, да почитать газеты.
   Соседи видно уже успели все рассказать о себе, и теперь им хотелось знать о попутчике, который как-то сильно задумался.
   - Может, для скрепления компании тяпнем по рюмочке, - неожиданно предложил супруг, при этом кося глазом на жену.
   - Поддерживаю! - повеселел технолог. - У нас тоже кое-что в запасе имеется!
  Он кинул очередную газету на стол и встал, чтобы достать с верхней полки небольшой чемоданчик. Только начал разворачиваться к своему худому сидору, лежавшему у меня за спиной, в котором лежало три банки консервов, полбуханки хлеба, бутылка водки, при этом чисто случайно мазнул взглядом по раскрытой странице. И замер, когда глаза зацепились за знакомые мне фамилии.
   "За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.... Наградить посмертно.... капитана Мирошниченко Владимира Васильевича,... старшего лейтенанта Павла Ивановича Швецова..., младшего лейтенанта Звягинцева Константина Кирилловича,....".

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  У.Соболева "Восемь. Знак бесконечности" (Психологический триллер) | | О.Обская "Дублёрша невесты, или Сюрприз для Лорда" (Попаданцы в другие миры) | | В.Радостная "Еще много денег, пожалуйста!" (Городское фэнтези) | | Л.Свадьбина "Попаданка в академии драконов 4" (Любовное фэнтези) | | А.Тарасенко "Демон для попаданки" (Попаданцы в другие миры) | | Н.Самсонова "Мой (не) властный демон" (Попаданцы в другие миры) | | Л.Свадьбина "Попаданка в академии драконов 3" (Любовное фэнтези) | | Д.Рымарь "Девственница Дана" (Современный любовный роман) | | М.Старр "Будь моим тираном" (Современный любовный роман) | | С.Грей "Гадалка для миллионера" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Смекалин "Ловушка архимага" Е.Шепельский "Варвар,который ошибался" В.Южная "Холодные звезды"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"