# Лирика

Minor Ursa

***

Она приручает то буквы,

то облака,

то спицы

и видит вещие сны.

В её замке зима.

Там живут усталые белые птицы,

которые ждут весны.


В её замке живут слова:

им холодно,

они жмутся в стихи и сказки,

эти слова,

и она плетёт для них

междустрочья:

ей некуда торопиться.

Ей некогда тосковать.


В её замке живут слова:

большие, как синие горы

и глубокие, как снега.

Она вяжет, вяжет из них узоры:

тропы, реки и берега.

И она плетёт для них колыбели,

она нянчит их -

строка за тонкой строкой.

И прозрачное небо

течет мимо этого замка -

прозрачной вечной рекой.


***

Too much to watch - this gray enormous sky,

a dots of gulls in it that doomed to float.

The fall is frail like little butterfly

and hard like lump in your constricted throat.


Too much to feel - this humid hogweed field

so sad that rain worn out of the crying.

Too much to deal - too easy to be killed,

to be too late


like little butterfly thing.


***

Ангел спит. Крылья тихо сложены.

Снятся ангелу тонкие хвосты комет.

Спи, мой маленький, ты никому не должен.

Ночь линяет, в неё прорастает свет.


Ангел спит, разметавшись. Кружат

вокруг безлюдные города.

Спи, мой мальчик, ты никому не нужен,

и это, кажется, навсегда.


***

Не носи это тело,

как знак сопричастности с тьмой,

как тавро, что ты раб, не носи.

Будь сильнее и выше.

Будь крылатою сильною птицей,

будь синей волной,

будь весенним дождём,

шелестящим блаженно по крыше.


Не носи это тело, как бремя.

Слепой и немой,

будь хрустальною льдинкой,

горячей рукою согретой.

Не носи это тело,

как знак сопричастности с тьмой -

пусть оно тебя носит.


Как знак сопричастности с светом.


***

Занимается утро.

Над Томом и речкой поднимается белый пар.

Лето. Жарко.

Всё молодо - птицы, шмели... А Том - стар.

У него этих лет,

как волос на седой голове, - полно.

За спиной его зыбкое марево и впереди - оно.

Но


за рекой, над бескрайним ковром

из колючей шуршащей ржи

в бесконечности синей

исходят на крик стрижи.

Высоко в облаках

их стрижиные ждут пути.

Том бы тоже ушёл,

только некуда там идти.


Том устал.

Том сидит, сгорбив высохший тощий стан.

И пусты его руки,

и душа у него пуста.

Но хрустальная вечность

в кружевах из волшебных рос

посылает

ему лёгких своих стрекоз.


***

И свет говорит: я люблю тебя.

Близится ночь.

За синее море бесстрашно спускается вечер.

И воздух прохладен, насыщен туманом и вечен,

и пьётся, и пьётся пьянящею чашей - точь-в-точь.


И мрак говорит: где-то там, где кончается путь

и бродят легко и свободно невнятные тени,

я буду с тобой, я останусь с тобой, я уверен,

я счастлив, что ты во мне есть, я прошу тебя - будь.


И нет ничего, кроме неба до самых краёв

и моря до самых краёв.

И пускай слишком поздно:

мой ветер качает на тонких ветвях воробьёв,

и катятся, катятся, катятся,

катятся звёзды...


***

Тут, где синее небо сливается с синей землёю,

отражаясь в полыни неистовым пеньем цикад,

я себя ощущаю растерянной маленькой тлёю,

тёплой крохотной искрой, влюблённой в безжалостный ад.


Тут, где приторно пахнет земля муравьями и сеном,

если просто лежать, не пытаясь поднять головы,

можно видеть как свет пробирается тихо по венам

недокошенной кем-то упругой зелёной травы.


Если просто лежать в окруженьи ромашек и злаков,

прямо в центре вселенной, на самом высоком краю,

и не видеть, не слышать, не чувствовать звуков и знаков,

можно даже представить, что ты не в аду, а в раю.


***

На тонких ручках мха лежат следы покоя,

и чёрным по зелёному ползёт себе сверчок,

и ангел-девочка изящною рукою

накинет на него свой розовый сачок...