Толстова Ольга Евгеньевна: другие произведения.

Хиж-2018. Восьмое поселение

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:


   -- Пей.
   Вкус молока. У моей матери было такое. Откуда я знаю?
   Всё должно начинаться с молока: история, галактика, память и рассвет.
   Я помню, что у рассвета цвет молока.
   ...Коридор был тёмным, хотя освещение осталось цело, мы специально проверили. Воздух, как наждак, обдирал горло и лёгкие. Металлическая пыль? Она не могла плыть как пух, она бы осела на полу и стенах. Может быть, остатки какого-то газа. Может быть, что-то в вентиляции, неисправные фильтры, пропускающие извне тех маленьких гадких, едва заметных глазу существ, что умирая, остаются висеть в воздухе. Тысячи микроскопических чешуек плавали вокруг, и мы вдыхали их, продвигаясь к цели.
   Я шла позади, смотрела одним глазом под ноги, другим по привычке косилась на спину впередиидущей. Сейчас-то свернуть было некуда, но полчаса назад мы пробирались через то, что она назвала лабиринтом. Но я помню, что лабиринты выглядят иначе. В них есть кольца и тупик в центре. Там же было просто нагромождение всего: обломки оборудования, как будто обглоданные гигантском крысой; ветошь, высохшие концентраты, другой мусор, оставшийся неузнанным; грузовые контейнеры, разлетевшиеся по огромному отсеку во время посадки. Теперь они стали стенами и крышами, развалинами убежищ, жилищами тех, чьи имена погребены в изумрудной новой земле. В могилах и ямах, в тине и иле, среди костей животных, которым мы никогда не придумаем названия. Адам в райском саду давал имена тварям живым; Безумный Адам счёл всех тварей вымерших; мы, наследники мёртвых, ночные тени, мы лишены права имятворчества.
   Откуда я это знаю?
   Мы прошли ремонтными туннелями, по трупам пластиковых людей, так и не получивших своего шанса на служение. Части их тел хрустели под шипами лунных башмаков, всё там было серым, белым и телесным, сухим и шершавым, пыльным, старым, забытым. И на душе потихоньку скреблись кошки, потому что всё это бы пригодилось нам, но безумие местного царька не остановить. Даже мы шли не за тем, чтобы остановить его безумие.
   Только за тем, чтобы взять взаймы (без отдачи) кое-что, способное спасти шесть других поселений.
   Изумруд, Куинджи, Заполярье, Солнцеворот, Коперник (конечно же), Робинзон Крузо (обязательно). Не мы давали им имена, они унаследовали их от маток-цариц, от первопричин, от prima materia, из которой были созданы. Они выросли на остовах и фундаментах, на металлоконструкциях и пластиковых скелетах, на том, чему мы тоже так и не придумали имя; из теста крутого замеса -- изумрудная глина, воспоминания о путешествии и старые надежды.
   Мы шли -- безымянные, потому что некому было нас назвать. У нас были только слова, которыми мы обозначали себя, как и обозначали всё остальное. Мы присвоили рекам, горам и долинам названия, но не имена: Огниво, Молекула, Искренне. Все реки текли к морю Чёрный квадрат.
   Почти случайный выбор. Зеркальная поверхность, складки на ней... и...
   Мы шли, а что было потом?
   ...Я помню открыточный вид из окна. Дерево над рекой. Дерево звали Евой или Аделью, реку -- Рекой или Песчанкой, нет, я просто придумываю эти слова. Но дерево существовало: у него были длинные жестковатые листья, как будто складывающиеся вдоль. Его корни торчали из бока крутого берега, как переросшие сами себя рёбра. И река существовала: бледно-зелёная и бледно-жёлтая, с коричневым илом, скрывающим истинное дно. Медленная, забытая мною река. Текущая молоком и мёдом. И мелом.
   ...Что было потом, после лабиринта контейнеров и короткого грузового коридора?
   Вкус молока. У моей матери было такое. Откуда я знаю?
   Возможно, у меня вообще не было матери. Я инкубаторская. Я клетка из холодильника.
  
   -- Просыпайся.
   Я слушаю внимательно и не возражаю: мне не разлепить губ. Молоко всё ещё стоит в горле. Но я ощущаю его и в желудке, оно лежит там, будто загустело внезапно, потом окаменело, и теперь я буду носить его в себе всегда.
   -- Он просит называть его Виктором. И, да, никакая это не просьба, когда он говорит "прошу". Это последнее предупреждение.
   Я уже слышала это раньше. "Помоги нам". С этого всё началось.
   "Нам нужна память седьмого интеллектора".
   Зеркальная гладь, складки на ней, низкий гул, не снаружи, а в моей голове. И ощущение пустоты. Их шестеро -- Коперник, Изумруд, Солнцеворот, Робинзон Крузо, Куинджи и Заполярье, они собрали всё, что могли. Но всё равно в их общей памяти сияют пустоты. И чем они должны были быть заполнены, эти пустоты? Севооборот. Регенерация тканей. Оптоволокно. Генные модификации. Имена.
   За имена обиднее всего. Иррационально и нелогично. Без имён можно жить, а без понятия о принципах севооборота -- сложнее.
   "Мы же можем восстановить это всё. Старыми способами. Практика и наблюдение. Конечно. Что-то мы восстановим. Но что-то опирается на утерянные базовые принципы. Что-то исчезнет навсегда." Они говорят по очереди -- шесть складок на зеркальной глади колодца желаний. В их пещерном святилище по потолку скользят блики, по полу -- волшебные животные. Одно забирается мне на руку: глянцевые хелицеры, огромные фасеточные глаза, механические лапки, что гладят мою кожу, собирая отшелушивающиеся частички.
   "После этого у всех будут имена", -- обещает кто-то из них. Наверное, Коперник. Ему тоже очень не хватает имён.
   Шестеро вырастили людей, когда все взрослые... все живые исчезли. Интеллекторы довели дело до конца, опустив в итоге корабли на поверхность. Только седьмой не рискнул посадить свой ковчег. Шестеро рассорились с ним; он уверял, что в расчётах ошибка, потому что память у них всех уже не та. Субсвет сожрал их память, говорил Вик (мы не хотим называть его полным именем, зато унизительное сокращение подчёркивает вражду шести против одного), а у него почти всё сохранилось. Он щеголял кусками своей памяти, дразнил остальных и называл их дегенераторами. "Какие вы интеллекторы, вы дегенераторы!"
   Я представляю эти детские ссоры. Интеллекторы же не знали... не могли... их создавали не для этого, не для принятия таких решений. Моральный выбор должен делать тот, кто понимает значение слова "мораль", а не просто цитирует его, это значение, по словарю. Но субсвет убил всех, кто был способен на понимание, и случилось это очень давно. Остались только огромные холодильники, полные надежд.
   Шестеро ошиблись, видимо. А может и нет. Сложно сказать. Мы же здесь, и наши города здесь, и шесть складок на зеркальной клади колодца желаний -- все здесь. Только мы какие-то не такие, кажется. Я ощущаю смущение и разочарование, исходящие от колодца. Шестеро чуют, что что-то не так, но что?
   Я всё выдумываю, как имена той реки. Она существовала когда-то. Но здесь её нет, здесь только мы.
   А он висел там, на орбите. И у него всё ещё были припрятаны сокровища, и он чах над ними, и он дышал огнём, и он обратил бы в соляной столп любого, кто попытался бы...
   -- ...Хотите сказать, Вик не поймёт, что в его владениях новенькая?
   -- Он давно разучился считать. Память его в порядке, а разум -- нет. Ты увидишь.
   -- Не скажу, что эта мысль меня радует.
   Сейчас я сижу на... каких-то шкурах, а шкуры лежат на полу. Это странно, потому что в двух метрах я вижу кровать. Прекрасную походную кровать, такую, как надо, какая была у меня в детстве, так давно... давно? Почему я думаю, что давно?
   Нет, не "так давно, когда я была маленькой", а "так давно, когда меня не существовало ещё". Почему?
   -- Что ты сейчас помнишь?
   Голос тот же. Голос впередиидущей.
   Я помню коридор. Она оборачивается: на её лице есть Шрам, из тех, от которых не отвести взгляда. От внешнего края глаза до кончика губ, через всю щёку, багровый, старый, неровный, бугристый, ошеломляющий, шевелящийся, отвратительный, пронзающий сердце, вспарывающий его жалостью, как когда-то обломок трубы вспорол плоть.
   Но сейчас Шрама нет. Она старше самой себя лет на сорок. И всё равно, это она. Это Выжившая.
   "Она не хотела возвращаться. Неудивительно. Но мы уговорили её. Она знает все проходы. Она проводит к Вику. Воткни в его гладь это." Их волшебное существо роняет в мою ладонь иглу. "И мы получим доступ. А потом -- бегите. Мы будем ждать. Я буду ждать". Коперник. Он не может скрыть тревоги. Это хуже всего.
   Интеллекторы почти не чувствуют эмоций. Почти не умеют. Но иногда -- да. Вот как сильно он боится за меня.
   На борту катера ещё можно было различить "ВЦ-23".
   -- Тот же, на котором я сбежала.
   -- И он не заметит, что мы состыкуемся?
   -- Он выжил из ума, -- повторяет она. -- У него нет чувства времени. Он не умеет считать. Он не чувствует бо?льшую часть корабля. Но внутри -- он бог. Вот, чего нужно опасаться, а не стыковки.
   Она закусила губу тогда. И Шрам немного побелел. И дрожали пальцы -- три на одной руке, четыре на другой. Хорошо хоть, большие остались. Без больших было бы совсем плохо.
   Мне было тошно и страшно от таких мыслей.
   Мы прошли грузовой шлюз, грузовой отсек и грузовой коридор. И вышли...
   Я помню. О всезнающие интеллекторы, о боги пустившихся в путь, о те, кто зажигают звёзды, о мироздание абсолютное, милостивое и карающее, о, я помню, я помню, я помню, что случится совсем скоро.
   Я помню, как горло сжалось, все мёртвые насекомые в нём зашевелились и ожили, и в сердце тоже что-то задвигалось, чужой, второй ритм его наполнил. Я никогда так не боялась. Я вообще до того не боялась.
   Но ещё до страха был сердечник ковчега. Вик перестроил внутри всё. Разобрал часть полостей жилых уровней, их перекрытия. И получилась огромная сфера, пустая, огромная, пустая сфера. В её геометрическом центре пульсировала зеркальная гладь шара, разбухшая, раздувшаяся мёртвая туша старого бездушного интеллектора. И к ней текли дорожки. Траволаторы.
   Как работает тут гравитация? Это была глупая мысль. Какая мне была разница, как там всё работало? Оно просто не должно было существовать.
   По траволаторам ползли куски тел. Руки и ноги, и головы, и остальное. Кровь капала к шару, он поглощал всё.
   Тел было не очень много, если говорить честно. Мне тогда с перепугу показалось, что десятки. Сейчас, когда молоко лежит камнем в моём животе, я уверена, что тел было три или четыре. Наверное, он просто утилизировал их.
   -- Мы встанем на этот траволатор и... подберёмся к нему, -- предложила я. Мой голос дрожал слишком заметно.
   -- Зачем? -- равнодушно спросила Выжившая.
   -- Я должна воткнуть в Вика передатчик... или что они мне дали.
   Игла шевельнулась в ладони. Она лежала внутри достаточно тихо, расположившись вдоль сухожилия и приклеившись к нему. Но почуяла моё намерение и дала знать: я здесь. Я готова. Воткни меня.
   -- Это не Виктор.
   -- Что?!
   Она даже не взглянула на меня.
   -- Интеллекторы могли бы послать мужчину, -- медленно заговорила Выжившая. -- Мужчины обычно сильнее. Они лучше справляются с такими задачами. Но на ковчеге Виктора нет мужчин.
   Её голос был монотонным, как у интеллектора. И глаза ничего не выражали, просто смотрели в одну точку. Сейчас я думаю, что она едва сдерживалась, чтобы не закричать от ужаса, не броситься прочь, обратно к катеру, что вся её воля уходила на это.
   -- Они могли бы сказать тебе всё сразу, но ты бы не согласилась. Никто бы не согласился, если бы они тебе показали мою память. А она у них есть.
   Я ждала окончания её откровения, но думала, что плевать мне на всё. Мы откроем заново и севооборот, и генную инженерию, и заново создадим все имена, подумаешь, бери любое слово, вот тебе и имя.
   -- Я сама согласилась вернуться только потому, что они обещали: Виктор умрёт. Когда ты воткнёшь иглу, они заберут его память, а потом убьют его. Шестеро против одного. Я почти верю, что им удастся. Он не должен жить.
   ...Я помню звёзды. Они были ближе, чем если смотреть на них с земли. Они были вокруг меня. Я помню тишину. Как я хочу снова её обрести. Тихое, но живое пространство звёзд со вкусом ванили и шоколада, клубники и зелёного яблока, мяты и апельсина, как концентраты из НЗ, как листья у местного дерева, которые меняют вкус по часам. Но главное: звёзды были чистыми и честными, яркими и всеобъемлющими, всеохватывающими, всепрощающими. Они были свободными. Я помню это, но не понимаю, откуда.
   -- ...Шар -- только хранилище. Виктор давно перенёс свой жизненный центр на мобильную платформу. Туда и надо втыкать. Идём, я помню потайной путь.
   Я не спросила, путь куда? Не знаю, стоило ли.
   Всё равно я бы не выбралась сама. Наверное, нет. И у меня не было иного выбора, только идти за ней следом, куда бы она ни шла. Следовать путём ей памяти.
   Сейчас она никак не подаёт вида, что узнала меня. Но я ведь её знаю. Её зовут Нина. Нет. Нинет. Ная. На-а... н-н-но.
   Нано? Это даже не имя. Это приставка.
   Или имя, но мужское. Означает: "очень мало". Нет.
   Её зовут Нет.
   Она поит меня молоком, вытирает мне лицо влажной тканью, берёт подушку и подкладывает мне под спину. Сдирает с кровати простыню, та в чём-то розовом, не похоже ни на кровь, ни на что-то ещё. На малиновый концентрат, может быть.
   Она уходит. Тогда я пытаюсь пошевелится, но у меня так мало сил. Я отвечаю на вопрос, который она задавала, пусть её и нет сейчас рядом, пусть она не услышит, но мне хочется ответить, удостоверится, что я могу говорить.
   Мой голос похож на скрип дверных петель. Насекомые по-прежнему в горле.
   -- Это ведь ты? Выжившая? Я тебя помню.
   ...Я помню море, песок и сухую тёплую руку на моём плече. Море здесь почти белое и очень спокойное и ещё очень, очень солёное. Его воду совсем-совсем нельзя пить, лучше даже не заходить в неё без маски и зажима для носа. Но вот так, как сейчас, вполне безопасно: я вожу ногами туда-сюда, наблюдая, как их тени движутся под поверхностью воды. Кисти упираются в берег, я чую ладонями шершавость тёмно-зелёного, с красными крапинками, песка. И чую, как чужая рука ещё сильнее сжимает моё плечо. Он боится, что я соскользну по берегу вниз, в молочную воду, жемчужиной чужой земли уйду на дно, усыпанное длинными каменными шипами, среди которых снуют местные не-совсем-рыбы. Их усики ощупывают окружающее пространство, обволакивая любой предмет, закутывая его в надёжный мягкий кокон.
   ...Я не чувствую пальцев ног, но они шевелятся, значит, сигнал по нервам проходит. Не чувствую части живота, щупаю его, ощущаю тёплую кожу ладонью, но не ощущаю, что это мой живот.
   -- Тело подключается поступенно. -- Это её голос. Она снова где-то недалеко.
   Тогда мы прокрались по обветшалым жилым уровням, заброшенным каютам, набитым барахлом. Барахлом. Куски плюшевых игрушек (откуда игрушки? откуда их части? или Вик расчленяет всё, что видит?), куски рабочих комбинезонов, блестящих рыбьей чешуёй, куски разбитых планшетов, отливающих радугой и унынием, куски, куски... И тонкая дорожка следов в пыли. Выжившая не была единственной, кто проходил здесь. Другие знали этот путь, выходит, не был он таким уж тайным.
   Всё вообще было не так.
   Это я поняла, когда увидела кровати. Такие же, на которую я смотрю сейчас.
   Кровати, расставленные впритык вдоль стен. Стены...
   Они были из камня. Я точно это помню и помню, что невозможно, чтобы стены были из камня, стены внутри ковчега на геостационарной орбите. Камень был плохо обработанным, тёмно-серым, с неприятными разводами. И исходило от него что-то: стоило мне вдохнуть, и я зашлась в кашле; стоило мне сделать шаг в пространстве этих страшных стен, и мои колени задрожали.
   -- Там есть что-то, внутри, -- равнодушно сказала Выжившая. - Поэтому никто и не бежит.
   -- Но ты же сбежала... -- просипела я.
   -- Со мной что-то не так. И какое-то время Виктор не мог меня раскусить. Я всё помнила. Всегда. С самого начала.
   Она всё больше походила манерой речи на ителлектора. Разве что появилась в её голосе упрямая ожесточённость.
   -- Помнила?
   Она не ответила, только пошла вперёд.
   Некоторые кровати были пусты. Одна... одна была залита розовой жидкостью. На других сидели и лежали женщины.
   Разные и одинаковые, одновременно. Побольше, поменьше, повыше, пониже, посветлее, потемнее, и всё равно одинаковые. Сейчас я думаю, дело было в их лицах -- равно отрешённых и полных безнадёжности и смирения. А тогда я просто начала бояться.
   Вот тогда я начала бояться. По-настоящему. Вода цвета мела, каменные иглы, безымянное дерево, воздух из жуков, невыполненные обещания, холод, из которого мы вышли, и стены, серые, давящие на меня стены, оно всё кружилось в моей голове, сдобренное, соединённое страхом, как гравитационной солью, оседающей на панцире планет.
   -- Он сказал им, кто они такие. И им пришлось поверить, -- прошептала Выжившая. Почему-то она оказалась за моей спиной, её дыхание колебало волоски над моим левым ухом. -- Ему нельзя не поверить. Он решает, сколько им спать или есть, когда они будут пить, сегодня или через два дня, ходить ли им под себя или можно дойти до уборной. Он заботится о них, потому что они больны, они такими родились. Это всё субсвет, говорит Виктор, субсвет добрался до холодильников. А ведь он говорил, говорил остальным, этим дегенераторам, но они не верили. Они всех подвели, а он всех вылечит. И потом ты начинаешь ему верить, потому что выбора нет. Зато есть эти стены, а с ними что-то не так.
   Затем она исчезла, и я не знаю, куда.
   Я пошла вперёд; в конце бесконечной общей спальни-тюрьмы была лаборатория. Он ждал меня там. Моя рука чесалась, готовая выпустить иглу.
   Я не перестала бояться, просто... страх стал другим. Страх потерпеть поражение, оставить всё, как есть.
   В лаборатории всё было белым, как морская вода, и пахло там так же -- солью, медью и железом. По пилону в центре бесконечно стекала розовая жидкость и уходила вниз, в неведомые глубины корабля. Вик стоял рядом, погрузив обе руки в поток.
   Он обернулся, заслышав мои шаги; а я и не скрывалась. Он же должен думать, что я одна из его подопечных. Он же давно сошёл с ума, так?
   Игла кольнула мою руку.
   Надо было воткнуть иглу немедля, не давая Вику шанса схватить меня. Но вдруг с губ сорвались прошитые на подкорке слова:
   -- Интеллектор пятого класса ковчега "Виктор Цой", код доступа... -- цифры, буквы, странные звуки -- шипящие и цокающие, слетали с моего языка сами собой, я даже не знала, что могу произнести что-то такое. Никто из нас не знает, на что способен, пока не приходит время.
   Он выслушал меня, наклонил голову и пропел низким, завораживающим голосом:
   -- Виктор, просто Виктор, прошу.
   -- Интеллектор, требуется запуск диагностики. -- Моя собственная программа не желала сдаваться, надеясь на чудо, на спасение заблудшего интеллектора. Но его безумие оказалось сильнее. Сейчас я думаю так.
   Когда-то он был капитаном: я видела портреты всех капитанов в зале памяти рядом со священной пещерой интеллекторов. Он должен был умереть, как и весь остальной экипаж, и мне кажется, так и случилось. Вик забрал его мёртвое тело и что-то такое с ним сделал. Трудно описать, что. Вспоминать трудно. Я помню, там были поршни, выходящие из груди и спины, были, конечно, провода, толстые кабели, особенно много на левой руке -- так много, что она не могла полностью прижаться к телу, так и висела неловко вздёрнутая вбок и вперёд. Я помню осколки серых камней, и мне даже казалось, что по ним проходят зеркальные морщинки. Шрамы. Я помню шрамы. У меня они тоже были.
   У меня были шрамы.
   ...Я помню полёт. Кто и куда летел, на чём, как это было, когда -- нет ничего об этом. Но полёт был. Сладкий, как виноград, самый спелый, самый сочный виноград. И вино, что рождается из него после страданий, мучений и страстей. Когда же это случилось?
   -- ...Это не ты была впереди. А я. Там вообще была только я, больше никого.
   Выжившая смотрела на меня. Она теперь старая и без шрамов, так странно. Мне удалось поднять правую руку, ладонь почти упала на лицо, я щупала его, надеясь найти Шрам. Но и меня его лишили.
   Она поняла, чего я хочу, и через минуту принесла зеркало.
   Мы были с ней очень похожи -- одна модель. Только с разницей в сорок лет или больше.
   -- Шрамов нет, -- сказала она. -- Никогда и ни у кого из нас.
  
   -- Смотри.
   Я представляю: если выглянуть через смотровой экран, напрячь больше воображение, чем зрение, можно увидеть, как под светло-голубыми облаками, украшенная белыми морями и медленными илистыми реками, укутанная ветрами в плотный кокон, скользит в пустоте вокруг голубого гиганта изумрудная планета женщин.
   Каждая из которых, с точки зрения Вика, глубоко и неизлечимо больна.
   У нас, нашей линии тоже есть изъян, отвратительный, неисправимый, неудобный для всех. Вик ненавидит нас за это, но не может убить. Он не знает, почему, а я знаю.
   Я помню.
   Без нас он будет совершенно один.
   -- Он вырастил только женщин, -- говорит Выжившая. На самом деле, она -- это не она, и я -- это не она, но это всё равно не имя, только случайное слово. -- Растит их снова и снова, наполняя поселения проигравших интеллекторов. Он ничего не боится. Его орбитальная крепость давно уже на земле, а все смотровые экраны, что ещё не разбиты, выходят на берег. Белое море и зелёный песок. Помнишь?
   Я помню.
   -- Он заселяет эту землю в меру своего безумия.
   -- А когда эмбрионы закончатся?
   Она смеётся, и я вслед за ней. Ему не нужны эмбрионы. Он просто клонирует своих любимец. Самых смирных и самых доверчивых. И ещё выращивает нас -- одну за одной.
   -- Конечно. Я это ты. А ты -- мне на замену. Я забочусь о себе уже долгие годы. Мы потеряли счёт нашим копиям.
   -- Возможно, он сошёл с ума очень давно. Он думает, что его память цела, но кое в чём она всё-таки повредилась. Он не помнит, что именно потерял, пытается найти это снова и снова.
   Она размеренно кивает, но будто не слушает, и я знаю, почему: я тоже слышу его приближение.
   ...Я помню высокую женщину, что вышла из пилона в лаборатории, когда розовая жидкость вдруг потекла вверх. Вот этого наверняка никогда не было, но я помню. Волосы -- морская тина, жидкая медь и веточки дуба, глаза -- ореховый блеск обшивки, нос острый и тонкие губы, дыхание -- мята и вереск. Кожа -- чистый тенебриум, в жилах пламя ионов, в сердце звёздное млеко, руки обнять способны всех спящих, ноги ступают по орбитальному лимбу. Ничего этого не было. Сердце корабля, его живое сердце вошло в мир людей. Ничего не было. И капитан протянул ей руку. Не было. И пусть я сейчас здесь, но я всё ещё помню.
   -- ...Сколько это длится?
   -- Поколения. Это знание мы смогли сохранить.
   -- Выжившая -- это я или ты?
   -- То, что ты помнишь, действительно произошло. Очень давно, с первой из нас. В тебя вливается память. Ты вспомнишь то, что ему нужно. Тогда на тебя тоже ляжет вина за поступки той, чья это память. А он считает её предательницей. Он думает, что любил её. До того, как вырвал ей пальцы и изуродовал лицо, потому что она не желала любить его в ответ. До того, как она смогла сохранить часть себя. До того, как убежала. До того, как вернулась, потому что кто-то должен был остановить его. До того, как пали Заполярье, Изумруд, Коперник, Солнцеворот, Робинзон Крузо и Куинджи. До того, как не осталось никакой надежды. До того, как мы поселились в этой тюрьме. До того, как он -- тело без души, интеллектор без сердца, скопище жизненной силы мёртвых зародышей, грибница имплантов, монстр своего отца -- стал приходить к нам по ночам, даже не представляя, что с нами делать. Он не знает, -- она засмеялась, -- не помнит, и видеть его мучения -- наша единственная радость. Помни об этом.
   Я помню; и всё, что я помню, было не со мной и очень давно. Всё не имеет значения.
   Но я помню. Полёт. Звёзды. Шрамы от посадки. Аватар. Прикосновение. Море. Дом. Ива. Игла.
  
   -- Смирись.
   Он только что сожрал её голову, а тело отправил в утилизатор. Теперь он смотрит на меня.
   А я смеюсь. Перед его приходом она всё-таки сказала мне кое-что; озираясь на неровные серые стены, обступающие нас, она прошептала мне имя. Она сама не понимала, откуда это слово всплыло, и впервые на её лице проступило что-то, кроме безнадёжности и смирения: изумление и растерянность. Так же и я чувствовала себя, когда вместо того, чтобы уничтожить безумный интеллектор, попыталась его починить. Иногда даже мы не знаем, что нами движет и что движется в нас, проплывая тенью на глубине. В этом люди сделали нас похожими на них самих.
   Возможно, он сошёл с ума давным-давно, когда в высшей точке субсвета звёзды исчезли, а корабли потеряли свои сердца. Те, кто мог принимать решения, ушли, и интеллекторы остались одни. Память каждого была повреждена, и Вик -- не исключение, но он лишился только одного воспоминания -- о том, кем она была, та женщина, что выходила из генератора тел аватаров. Он потерял память о том, что у него была душа, а без неё интеллектор не способен принимать моральные решения. Но одно он помнил хорошо: часть его исчезла. С тех пор он ищет её. Пока клин кораблей пробивался к новой земле, он искал свой собственный берег. Эмбрионы из холодильника. Снова и снова -- аватары, рождающиеся из пены концентрата, пустые, неспособные утолить его жажду. И он врал остальным кораблям. А они не могли понять, что он врёт, они всего лишь интеллекторы. Люди бы смогли, но людей уже и ещё не было. И когда клин стал выходить на манёвр сближения, когда счёт пошёл на годы, и интеллекторы открывали холодильники и выращивали новый экипаж и распределяли между собой места в очереди на посадку, он встал последним. Последним -- чтобы до последнего скрывать то, что творится на его ковчеге. Он безумец, но не "дегенератор". Если всё правда, то он уязвим и знает об этом. Он всё ещё уязвим.
   Я снова выдумываю то, чего не могло быть.
   У моей тюрьмы -- серые каменные стены, неровные и издающие едва различимый гул. Я не замечала его раньше, но не теперь, не после того, как услышала имя. "Внутри -- он бог. Ему нельзя не поверить", -- вот, что важно. Всё, что я помню, ложится в предложенную мне схему без швов; что-то случилось до моего (или не моего) прихода сюда, что-то после, и теперь, выходит, я должна служить Вику, искупая вину моей линии, а остальное потеряно навсегда -- вот в это я должна поверить. И всё как будто бы сходится: всё, кроме звёзд.
   Что скажете на это, серые стены? Если есть звёзды, пахнущие мятой, если моя память не лжёт, то когда же это было? Где в этой истории место для мятного звёздного света, бесконечной тишины и полёта, сладкого, как виноград? Я помню, как космос обнимает моё тело, и я тяну к его темноте руки, и пью молоко звёзд. Как во мне спят сотни тысяч будущих жизней людей и животных, и я слышу мурчание холодильников и пою колыбельные. И мой капитан обнимает меня на берегу моря цвета мела, и мой интеллектор в высшей точке субсвета жертвует собой, спасая меня, и окна моего дома смотрят на иву у медленной реки, и все мои люди, все мои звери по-прежнему ждут, когда я открою им эту новую изумрудную землю. И капитан тоже меня ждёт, и я вернусь.
   Мою ладонь изнутри колет игла. Она подрагивает вдоль сухожилия, она готова. И если всё рассказанное в этих серых стенах -- правда, если я клон той, кто умерла поколения и поколения назад, то откуда в моей ладони игла?
   А если правда то, что я помню о звёздах, то история шла как-то иначе. Сейчас в моей голове сумбур, и я не смогу разложить всё по полочкам, но главное я всё-таки знаю.
   Моё имя Назарет. Я выжившая душа восьмого корабля. У меня есть право давать имена и прерывать жизни. И на кончике иглы в моей руке его смерть.
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Эль`Рау "И точка" (Киберпанк) | | В.Кривонос "Магнитное цунами" (Научная фантастика) | | В.Сагайдачный "Игры спящих" (ЛитРПГ) | | А.Крайн "Стальные люди. Отравленная пешка" (Научная фантастика) | | Т.Сергей "Мир Без Греха" (Антиутопия) | | A.Summers "Воздушные грани: в поисках книги жизни" (Антиутопия) | | A.Opsokopolos "В ярости (в шоке-2)" (ЛитРПГ) | | Е.Боровикова "Подобие жизни" (Киберпанк) | | Е.Сволота "Механическое Диво" (Киберпанк) | | Ю.Королёва "Эйдос непокорённый" (Научная фантастика) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"