Валин Юрий Павлович: другие произведения.

Октябрь, который ноябрь

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


  • Аннотация:
    Чрезвычайно фантастический роман о Великой Октябрьской социалистической революции и попытках изменить ее результаты. Повествование-фарс с попаданцами, пулеметной стрельбой, погонями, тайнами, трагическими ошибками и чудесными спасениями. Альтернативно-историческая трагикомедия, местами нелепая, порою веселая, но чаще грустная. Сюжет спорен, герои неоднозначны, события строго документальны, следовательно, неправдоподобны. Взаимосвязь действий и противодействий основана на теории марксизма-магнетизма.

Октябрь, который ноябрь

  
  

Пролог

  

Взгляд из подвала

  
  
  Примерно за десять месяцев до дня Х.
  
  
  
  Вино горчило, кислятина пирожных забила рот. Или наоборот - вино как уксус? Вспомнить не получалось. Где тут вспомнишь, ежели так больно. Не варит башка, в груди как нож крутят, аж не вздохнешь, и такая кислая гуща в горле. Кровь, небось, до кадыка сгустилась. В спину стрельнул. Ах, князь, душонка распутная, стало быть, осмелел, решился. В спину! А за что? За что?!
  
  Сводчатый подвал, жаркий каминец, расшвырянные кресла, умирающий на полу, рядом шкура белая медвежачья - скалит поганую пасть, клыки торчат как у гадюки. Змеи кругом, что князь подлый, что шкура ехидная. Обманули все ж таки, эх, подстерегли. Ох, прыткий князь, ну, обманщик ...
  
  Умирающий закрыл глаза - смотреть в рожу поганому медведю никаких силов не оставалось. Ладно бы родной зверюга, бурый, сибирский. А то выродок редкостный полярный, в пару князюшке гладкомордому. В душу ведь стрельнул, вот точно в душу...
  
  Снова замутило: от недоброй ли мадеры, от крови, что в бороде и усах хлюпала? От обиды? Кому доверился, на что купился?! Ох, дурень, грешная душа... А если и вправду, смертушка над тобой уж нагнулась? Вон, медведь, - лежит, глаза-стекляшки щурит. Каждая тварь смертна, и тебе, святой старец, исключенья не обещано.
  
  Умирающий умирал уже не впервой, хотя чтоб уж так - до самого донышка, пока не доходило. По башке крепко били, брюхо распарывали: в больничке помираешь-помираешь, да и выкарабкиваешься. Тут главное за жизню изо всех жил цепляться. Полезная привычка. Но как нынче уцепишься, если сил и на вдох нет? Это все мадера - отравили, небось, душегубы. Ох, тягостно - крысиный яд, определенно он, изуверская отрава. Пулька-то, она что, - дура, мошка кусачая, с пульки так душно не будет.
  
  А ведь придут сейчас. Добивать заявятся. Когда стрельнули, вскрикнуть успел, да рухнул, обеспамятев. То хорошо. Душегуб Феликс наверняка приглядывался, носиком своим дамским убиенного принюхивал. За мертвого счел. Но, небось, перстами своими холеными пощупать жилку с пульсом побрезговал. Вот и хорошо. Ох, будет тебе, князинька, на орехи, будет...
  
  Старец верил в свой костистый, еще не особо-то и старческий, сорокасемилетний организм. Выдюжит! Бог хранит, кость крепкая, в грудях дыра позарастет, отлежаться бы с недельку. Но уползти надоть. Добьют, чует сердце, непременно добьют. Позовет князь людей тело прибрать, углядят, что жив и в себя пришел. Бежать надо! Хоть на карачках, хоть ужом на пузе...
  
  Шевельнуться сил не имелось. Умирающий с трудом повернул голову, взглянул на распятье, стоящее на каминной полке. Отблеск углей играл на тонкой резьбе, потолочная лампочка светила на божью маковку из слоновой кости. Хорошая вещь, поставить бы такую в избе, всему селу Покровскому на зависть. Изувера Феликся в вечное изгнанье, а распятие и все цацки во возмещение ущерба здоровью. Не, так легко князюшка не отделается. Весь дом отобрать, все земли - пусть нищенствует! И эту, жену его, княгиньку...
  
  Мысли о знаменитой красавице придали сил, умирающий немедля приободрился, собрался с духом. Перевернуться, на колени восстать и к лестнице...
  
  Ой, не успел. Ну что ты будешь делать. Идут!
  
  
  
  Он закрыл глаза, длинное тело мертво вытянулось, заострившийся нос уставился к потолочному витражному абажуру. Замри, Григорий, еще есть шансец, должен быть...
  
  Мягкие шагают сапоги по коврам. Но один кто-то идет, слава тебе господи!
  
  Умирающий чувствовал, как остановились, склонились - свет лампы ощутимо померк, сквозь запахи мадеры, крови, сухого медвежьего меха (да чтоб ему второй раз околеть, хычнику белесому!) донесся аромат духов. Он! Князь-предатель!
  
  - Убиватьх?! - умирающий широко распахнул глаза, праведная злость придала сил. - Ах, Фелекся!
  
  Лицо князя - холеное, гладкое и красивое - любая гимназистка позавидует - отшатнулось. Но поздно: когтистые лапы умирающего вцепились в княжеские плечи. Онемевший от ужаса Феликс, тщетно вырывался, лишь отрывая от пола огромного косматого мужика-пиявку. С выставленной бороды старца летели сгустки крови, брезгливый князь Юсупов машинально жмурился, смаргивал длинными ресницами, пятился. Борьба, бессмысленная и бестолковая, продолжилась стоя: толкались и толклись, спотыкаясь о медвежью голову. Трещал китель князя, раздиралась расшитая рубашка старца, зазвенели рюмки на задетом столе. Наконец, Юсупов, взвизгнув от напряжения, вырвался, лишившись погона. Потерявший равновесие противник не устоял, рухнул навзничь, выхаркнул сгусток крови, но тут же вскочил на четвереньки, с удивительной резвостью метнулся к лестнице:
  
  - Ну, погодь, Фелекся! Ох, Фелекся...
  
  Уже не на четвереньках, а на ногах, касаясь ступеней лестницы огромными кистями, взлетел вверх, плечом бахнулся в дверь. Не заперто, слав те, господи...Темная комната, будуар или как его тут... показывал князь гарсоньерку (тьфу, пакостное название!), хвастал, заманивал...
  
  Топая по ковру, пытаясь разглядеть, куда бечь, старец услышал, как в полуподвале по-детски скулит перепуганный князь-хозяин, вот застучали по лестнице каблуки. Это наверх побежал, уж точно наведет душегубцев...
  
  - Фелекся, ох, Фелекся... - хрипел старец, отшвыривая с пути банкетку. Понаставят невесть чего, мебелей дурацких уйма. Чуть не сшиб кривоногий, весь гнутый-перегнутый, столик. Да вот же она - дверь!
  
  Чутье вело дальше, к сквознячку, к входным дверям, к жизни! Двор должон быть, там с мотора сходили. Эх, шубу оставил, новая же шуба. Эх...
  
  - Ну, Фелекся, ответишь...
  
  Вот дверь входная. Только бы за нее выскочить. Какой замок-то здесь?!
  
  Длинные пальцы по наитию нашарили запор, дверь распахивалась тяжко, но распахивалась, распахивалась!
  
  Старец, спотыкаясь и делая огромнейшие шаги, выбежал во двор - тьма ночи снежила крупными, влажными хлопьями, на мостовой двора виднелись полузанесенные следы колес - мотор здесь разворачивался. 'Роллс-Ройс-Рандоль'[1] - шикарный авто, в таком по прошпекту, словно в царском вагоне плывешь-катишь.
  
  - Погоди, Фелекся, уж будет те...
  
  На ходу сообразив, что к автомашине или к запертым воротам бежать бессмысленно, старец устремился к забору. Калитка должна быть. Да разве разглядишь: снег слепит, да еще сугробы в глазах прыгают. От двери дворца вслед вроде что-то закричали, донесся выстрел. Дострелят!
  
  Григорий в отчаянии завертелся на месте.
  
  - Куда, дурак?! - злобно зашипели из-за сугроба. Вскинулась навстречу фигура в светлой шинели, боднула в бок, сшибла, увлекла за белый снежный горб. Над головой свистнула пуля.
  
  - Ваше высокоблагородие! - умилился старец, сплевывая кровь, но от счастья не чувствуя боли. - Благодетель!
  
  - Заткнись, пьянь косматая! - зашипел спаситель, страшно топорща длинные усищи. - Лежи, стрельнут сейчас. Да где ж она?!
  
  Длань спасителя - рослого жандармского полковника, мордатого, пухлощекого, истинного красавца, - крепко ухватила старца за бархатные штаны на заднице, вжала в сугроб
  
  Донесся выстрел - вроде прямехонько сугроб и расстреливали - это от дверей из револьверов садят.
  
  - Всем стоять! Работают спецслужбы! Оружие на землю! - звонко и отчетливо проорали с иной стороны.
  
  Старец подивился тому, что голос вроде бабий и приподнял голову.
  
  У дверей дворца плотной кучкой замерло несколько фигур, еще одна тень присела на колено подалее у желтой стены - целилась в шайку убийц разом из двух огромных пистолетов. Неужто, баба?! По стройности так вполне...
  
  - Барышня, а идите-ка к черту! - после замешательства откликнулись от дверей. - Дьявол должен сдохнуть и сегодня он умрет. Не дадим уйти скотине.
  
  - Дадите, Владимир Митрофанович, - вполголоса заверила баба. - Вам же лучше будет.
  
  Теперь двое убийц целились в нее и неспешно, боком, двигались к ограде и спасительным сугробам. Еще кто-то из заговорщиков так и остался торчать у дверей.
  
  - Ваше превосходительство, у вас же револьвер на боке, - в ужасе прохрипел старец затаившемуся жандарму. - Доставайте. Убьют меня!
  
  - Лежи, засранец, без твоих советов разберемся, - шепотом пробасил усач.
  
  - Владимир Митрофанович и вы, князь! Еще шаг и я стреляю, - весьма безучастным тоном предупредила коленопреклоненная девка, поджимаясь в комок, но, не опуская маузеры.
  
  - Да сгиньте, мадмуазель-потаскуха! - истерично вскрикнул Юсупов и выстрелил.
  
  У стены непонятной девицы вроде как уже и не было - вмиг перекатилась, распласталась лягушкой на заснеженной брусчатке, почти невидимая, вся в сверкании вспышек выстрелов. Сквозь частый грохот маузеров донесся крик боли. Смолкло...
  
  Убийцы лежали посреди двора: один корчился, другой прикрывал голову локтями. Вот начал вытягивать руку с пистолетиком...
  
  - Слушайте, Пуришкевич, ну глупо же, - на сей раз весьма раздраженно молвила баба - обряженная во что-то бело-пятнистое, она почти растворялась на фоне снега. - Оставьте в покое свой 'саваж' или я вам сейчас мозги вышибу. Вы, конечно, в монетку попадаете и на иные фокусы способны, но тут вам не тир.
  
  - Не уйти мерзавцу! - упрямо процедил лежащий. - Мы спасем Россию!
  
  Старец узнал голос - Пуришкевич! Точно, он, гнида думская. Глубокий заговор измыслили! И на кого руку поднял, рыло бородатое?!
  
  - Вот и спасайте Россию, - разрешила баба. - А Распутин мне нужен. Для опытов. У меня крысы кончились. Так что мы его забираем. Безвозвратно, то есть навсегда.
  
  - В каком смысле? - не скрыл удивления змей-Пуришкевич.
  
  - В любом, - исчерпывающе пояснила спасительница. - Больше не увидите драгоценного старца. Эй, полковник!
  
  - Я, ваше сиятельство! В полной готовности! - молодцевато гаркнул разом оживший засугробный жандарм.
  
  - Уводите задержанного. Аккуратно, вдоль забора. А то у господина Пуришкевича возникнут всякие искушения, у него пистолет еще не разряженный, - пояснила звонкоголосая бабенка.
  
  
  
  - Пополз на коленках и поживее! - жандарм без всякого почтения дернул умирающего старца за шаровары, одновременно пнув сапогом по ногам.
  
  - Не могу. Обессилил, - прохрипел Распутин, действительно, как-то враз утерявший остатки сил.
  
  - Не, ну, не шмондюк ли?! - возмутился жандарм. - Спасаем непойми кого, будто приличных кандидатур нет. Ползи, бабский целитель!
  
  Старец ответил умирающим стоном.
  
  Жандарм выругался - почему-то иноязычно - ухватил раненого за ноги и поволок вдоль забора.
  
  - Вы что там за дискуссию устроили? - сердито поинтересовалась дамочка.
  
  - То ли симулирует, то ли помирает, - прокряхтел жандарм, буксируя спасаемого, он не забывал предусмотрительно пригибаться. - И вообще чего-то он чересчур тяжелый.
  
  Баба с пистолетами выругалась - правильно, вполне по-русски и сказала лежащим заговорщикам:
  
  - Господа, если сегодняшнее увлекательное времяпровождение было напрасным и старец околеет, я очень расстроюсь. И у меня возникнет мысль вернуться и прострелить князю вторую ногу, а с вами, Митрофаныч, серьезно побеседовать. Есть у меня догадки, что Россия и без вашего черносотенного участия вполне спасется.
  
  - Послушайте, а кто вы вообще такая? - отозвался Пуришкевич.
  
  - Мое имя слишком широко известно в узких кругах, дабы звучать в поганых сырых дворах. Давайте-ка, без имен и официоза. Лучше перетяните Феликсу ляжку, там кровопотеря гарантированно солидная. Шевелитесь, я стрелять не буду.
  
  - Вы удивительно милосердны, - с иронией отозвался думец.
  
  - Не держите зла, Владимир Митрофанович. У меня в планах стояла сугубо гуманитарная акция, могли бы вообще без пальбы обойтись. Но когда в меня стреляют, начинаю нервничать. Объясните князю на будущее. Да, и привет Ирине Александровне непременно передавайте.
  
  - Мадемуазель, зачем вам этот отвратительный мужик? Вы на его безмозглых поклонниц ничуть не похожи. Мы могли бы договориться...
  
  - Вот и договаривались бы сразу, а не стреляли сходу...
  
  
  
  Старец слушал перебранку, скользил вперед ногами и смотрел в снежное небо. Подол рубахи задрался, голая спина ехала по холоду. Полковник, с виду здоровенный, кровь с молоком, оказался не таким уж могучим, - волок с трудом, явно злился и сопел. Григорий хотел ему сказать, чтобы сапоги не стягивал, но шевельнуть языком силов опять не имелось.
  
  Участок по мостовой пересекли быстрее, но хребет словно по голым камням тарахтел. Жандарм заволок длинную ношу за угол и в сердцах поинтересовался:
  
  - Слушай, Григорий, вот ты что жрешь? Окаменелость какая-то мамонтовская, а не постный праведник. У меня уж лапы отваливаются.
  
  Рядок возникла баба с пистолетами:
  
  - Откуда эта торжественность траурного шествия? Тебе повременно платят или что?
  
  - Так тяжеленный! Свинцовые кости, не иначе. Да еще сапоги лакированные, скользкие.
  
  - Хрен с ними, исчезаем. Мешочек с чудесами где?...
  
  Старца мягко, но действенно двинули по голове мешочком с дробью и пытливый ум праведника временно угас.
  
  
  
  Через две минуты, когда Пуришкевич и его сообщники, держа револьверы наготове, выглянули за угол, на мостовой оставались лишь припорошенные снегом следы. Ни дамы со скорострельными маузерами, ни жандарма, ни умирающего Распутина во дворе не было. Исчезли. О подробностях той ночи ни князь, ни бывший монархист и создатель 'Союза Михаила Архангела', ни иные участники в своих дневниках и воспоминаниях не сообщали. Похвастать было нечем, да и вообще упоминать, что следы старца и его неизвестных спасителей, столь четко видимые на снегу, обрывались на полушаге, было как-то глупо - кто в такую чушь поверит?
  
  На следующий день в газетах появилось описание таинственной и дерзкой попытки ограбления дворца Юсуповых. Обыватели полюбовались фотографией мужественного раненого князя - на мутном фото он выглядел еще бледнее и изысканнее, чем обычно. Событие было, несомненно, шумным и незаурядным, но особых слухов и толков вызвать не успело - через два дня в газетах появилась сенсационная весть: Григорий Распутин внезапно и загадочно исчез из столицы. Поговаривали, что старец оставил краткую трогательную записку, в коей намекал о своем желании совершить паломничество: кругосветное, пешее, по 37 параллели. Царская семья не скрывала своего огорчения импульсивным уходом великого советчика и друга, но смирилась. Свят старец, куда чистая душа потянет, туда и побредет.
  
  
  
  ***
  
  
  
  Очнулся старец от шума в ушах. В башке рокотало однообразно и занудно, не иначе разжижженная кровь в мозг долбила. Григорий, не открывая глаз, пощупал грудь - заныло и там. От шелковой рубахи уцелела половина, исподняя сорочка тоже зверски взрезана, зато под ней нащупался толстый слой ткани - бинты. То-то и пахнет так тошно: йодом, еще какой дрянью, сугубо лекарственной. Значит, больница.
  
  Старец приоткрыл один глаз - больничный потолок оказался серым, местами аж черным, весь в копоти. Чего ето так? Не иначе, с бродягами в палату положили. А то и в мертвецкую. То-то так тихо да безлюдно.
  
  Чего-то не сходилось. В хорошую больничку должны отвезти, небось, известный человек, советчик и опора трона. Доктора, сиделки, профессора где?
  
  Григорий оперся на локоть, с трудом сел. В простреленной груди немедля заболело, но терпеть было можно. Старец осмотрелся, выпучил глаза, ухватил стоявший рядом котелок с водой, принялся пить. Прерывался, дико озирался, снова пил...
  
  Наваждение! Пещера каменная, кострище, вместо койки груда пахучей травы, в просвете стены небо голубеет, а под ним неумолчно рокочет. Вовсе не в голове шум, а море.
  
  Не иначе, помер и в чистилище. Но к чему мертвого заматывать, бинты изводить? Саван должен быть. Котелок опять же, вода мокрая, озаботились, чтоб от жажды не сдох. В аду как-то иначе полагается. Или снисхожденье вышло? Ведь до каких высот при жизни вскарабкался, заслужил... Но не рай же?!
  
  Свет на миг застился - заслонила вошедшая фигура.
  
  - Живы, Григорий Ефимович? Ну и славно.
  
  Баба. Светловолоса, ростом высока, в штанах по виду кавалерийских, в бесстыжей безрукавной сорочке. Лицо молодое, злое, красивое. Глаза этакие... сразу видно, из высокородных. Вроде 'ее сиятельством' давеча кликали, если не причудилось. Да что там гадать: княгиня или еще кто, раз бабенка, так вмиг с ней разберемся.
  
  - Ты кто? Отчего полуголой профуркой гуляешь? - требовательно спросил старец, глядя блондинке в глаза и привычно давя своей исконной чудотворной наглостью.
  
  Глаза незнакомки - редкостно-зеленые, таким бы изумрудам, да в царицкиной диадеме блистать - сузились...
  
  Как ухватили его крепкой дланью за шиворот, туго закрутили порванную ткань, Григорий не уловил, просто сразу стало очень душно.
  
  - Вы что?! Нельзя так, я поранетый, - прохрипел старец, тщетно хватаясь, пытаясь оторвать обнаженную загорелую руку душительницы.
  
  Чуть поотпустило, а ведьма прошипела в лицо:
  
  - Разве что 'пораненный'. А ну, лег ровно, святой инвалид!
  
  Что на свете делается?! Не баба, а генерал какой-то. В интонациях и голосах Григорий разбирался, потому покорно вытянулся на охапке сухой травы, потер горло, затем смиренно сложил ладони на животе и принялся дожидаться объяснений.
  
  Баба прошлась по пещерке, пнула носком сапога головню в давно остывшем кострище.
  
  - Что не сдох, и в себя пришел - хорошо. Остальное плохо. О вас, гражданин Распутин-Новых, утверждали: ловок, интуитивен, пронырлив, соображать умеет. И где это? Хамло тупое.
  
  - Дык помутнение в мозгу. Простительно же пораненному, - осторожно намекнул старец.
  
  - Ну-ну. Первое - ко мне на 'вы' обращаемся. Второе - ты, Григорий Ефимович, мне сильно не нравишься, оттого избавлять тебя от ныряния в Неву мне сильно не хотелось.
  
  - Извиняюсь, а Нева здесь при чем? - счел возможным уточнить встревоженный старец.
  
  - В правильном варианте тебя дострелили, и на дно к рыбам отправили. Спасение во дворе помнишь?
  
  - Да как тут запамятуешь? - уклончиво пробормотал Григорий.
  
  - У дворца мы вмешались, тебя сюда выдернули и ныряние пока отменилось. Так-то ты уже покойник.
  
  - Ежели покойник, тогда конечно...
  
  - На меня глянь, святой проходимец, - чуть заметно повысила голос дама. - Убили тебя семнадцатого декабря года одна тысяча девятьсот шестнадцатого от рождества Христова...
  
  
  
  Знал людей Григорий. Да и как их не знать, если с того умения и кормишься? Понятно, это светловолосая, (вот все декадентхки, что за мода этак не по-бабски волосья в стрижке носить?!) насквозь вся непонятная и слоистая, словно замысловатый ресторанный расстегай. Опасная, куда там гадюке. Но ведь не врет. Эх, сразу видно, не врет...
  
  - Это как же?! - растерянно прошептал старец. - Я ж еще живой. В грудях вот жжет. И ссыкать хочется. Неужто и на том свете возжелания этакие... убогонькие?
  
  - Проникся, что ли? - заметно удивилась дамочка. - Вот это правильно. Время поджимает, объясняться и растолковывать мне некогда. Газету оставлю - глянешь, как оно прошло по старому варианту.
  
  Григорий покосился на упавшую на духовитые водоросли свернутую в трубку, газету. Ой, угадывался заголовок, нехорош.
  
  - Не принимай близко к сердцу, гражданин Распутин, - посоветовала баба. - Считай, на курорт попал, отлежишься, мемуары примешься сочинять. Воздух здесь здоровый, пресной воды хватает, а одиночество тебе полезно. Еще и спасибо скажешь.
  
  - Так я и сразу. Спасли - за то нижайший поклон и вам, и господину полковнику. Рассчитываться-то, чем придется? - мрачно уточнил старец. - Аудиенцию желаете? Государь нынче занятой, но сообразить можно, чиркну записку-то, примет.
  
  - Не угадал. Император ваш мне по барабану. Может, попозже накарябаешь царице пару строк, успокоишь болезную. А пока выздоравливай, душу очищай. Питьевая вода в расщелинах скапливается, рыба в море, котелок - вот он. Топорик где-то тут валялся, на уступе аптечка, огниво, трут...
  
  - Нельзя же этак, ваше сиятельство, не по-христиански так, - угадывая крайне нехорошее будущее житие, прошептал Григорий.
  
  - Отчего нельзя? Хорошая жизнь. Да, бумага, карандаши, перо и чернила - вон они. Обмозгуй, что миру желаешь сказать. Через месяц заглянем, проведаем.
  
  - Не погуби! - мертвея, взмолился старец.
  
  - Да кто тебя губит? Выживешь, не так тут плохо. Лето, между прочим, - дамочка вздохнула. - Поразмысли, может вопросы какие по жизнеобеспечению имеются. Я пока схожу, искупнусь, если есть что уточнить, так уточняй. И отлеживайся. Вообще-то такое сквозное ранение рядом с сердцем, а тебе хоть бы хны. Даже завидно.
  
  
  
  Григорий прислушался - ушла. Спасаться нужно. Одному, на безлюдье, пораненному - верная смерть! Нужно в ноги упасть, молить. Эту... стервь зеленоглазую упрашивать бесполезно, но не одна же она здесь гуляет. Или к ним на яхту пролезть, затаиться пока отчалят...
  
  О боли в груди старец забыл, выполз на солнце, зажмурился. Сияли прибрежные камни, внизу накатывали волны, расплывалась пена прибоя... И вода, и белоснежная пенные кружева, и лазоревые небеса, казались истинно нестерпимые цветом - такие яркие, точно в детство попал, прозрел.
  
  Старец пополз между прибрежных глыб, держась за теплый ноздреватый камень, поднялся на ноги. Опять море, торчат утесы поодаль от берега, ни лодок, ни пароходов, ни купален...
  
  Берег круто сворачивал, по правую руку вздымался обрыв. Слабость дрожала в неверных ногах, тянуло сесть и замереть. Господи, хоть кто-нибудь... Распутин протиснулся между глыбами и оторопел. Впереди на камне вольготно развалился рыболов.
  
  Старец истово перекрестился. Трижды. Нет, не сгинул. Вот что ж такое: день светлый-солнечный, серой не пахнет, а тут сидит черт и рыбу удит.
  
  Черт обернулся:
  
  - Здорово, Григорий. Уже скачешь? Молодца, мне б такое здоровье. Если гадить думаешь, так вон там затишок за скалой. Не хуже ватерклозета.
  
  - Мне б по-малому, - мучаясь, прошептал раненый.
  
  - Вот тамочки и облегчайся, - черт указал когтистым перстом. - Остров тебе достался завидный, житие на таком требует аккуратности и ответственности, сам должен понимать. Это тебе не в Царском Селе бухому по клумбам гадить.
  
  
  
  Старец свернул за скальную стену, расстегнул шаровары. Машинально смотрел в море. Не хуже Ялты. Хотя по всему чувствуется - вовсе нежилое. Григорий жалостливо застонал. А что делать? Видать, судьба такая.
  
  С трудом присев к волне, кое-как вымыл морду, выковырял из бороды струпья. Поразмыслив, прошептал молитву, усердно перекрестился. Надоть вернуться и побеседовать. Черт конечно, чрезвычайно мерзкий, но все ж в обхождении попроще 'ее светлости'. Нужно выведать побольше.
  
  
  
  Черт как раз снимал с крючка рыбешку:
  
  - Мелковата идет. Крупная сейчас на глубине. Вот попрохладнет вода, тогда пойдет...
  
  - Величать вас, извините, как? - Григорий осторожно присел на уступ камня.
  
  - Я ж на службе. Так что никаких имен, - вполголоса намекнул черт. - Можно по званию. Профессор я.
  
  - Ишь как оно, - покачал головой старец. - Выходит, и у вас чины да звания?
  
  - А как иначе?! - черт насадил на крючок сопливую мидию. - Порядок должен быть. Опять же жалование по ведомости платят, а не как попало. Все строго!
  
  Вблизи черт был не особо страшен: зеленоватый, с легкой глянцевитостью, худой как вобла, голенастый как сверчок. Копыт и хвоста не имелось вовсе - понятно, на копытцах по таким каменьям не поскачешь. Рога страшенные - острые, матерые, от потертостей аж белесые. На одном рогу рядком блестят серебряные кольца, видимо, обозначают мудреное чертово офицерско-профессорское званье.
  
  - Ты, Грихорий, не журись, - с неожиданным хохлацким акцентом молвил черт. - Делов ты уже понаделал, пора и отдохнуть. Не худшее тут место, между нами.
  
  - Так-то оно так. Но непривычный я к отшельничеству, - признался Распутин.
  
  - Приживешься, - заверила бесхвостая нечисть.
  
  - А ежели зима? У меня шуба там, у Юсупова-гаденыша, осталась.
  
  - До холодов дотянешь - я тебе тулупчик закину. И чего-нибудь съестного притараканю. Люди тут жили, и неплохо жили. Главное, грехи замаливай, размышляй, душой и кишечником воспари. Осенью бабурка пойдет, суши, вяль, она жирная по осени. Сольцы я тебе тоже подкину.
  
  - Мадерки нельзя ли? Хоть бы ящичек? Или водочки...
  
  - Алкоголь - яд! - строго напомнил черт-профессор. - Ты с дурными привычками завязывай. Бороду оскобли, ногти обрежь, голову побрей. Святостный облик тут без надобности, да и вообще современнее и гигиеничнее. Да, если кто случайно заплывет - ховайся как вспугнутая мыша. А то к веслу живо прикуют, тут с этим очень даже просто.
  
  - Да за что меня к веслу?! Разве я каторжник какой?
  
  - Где же на все весла каторжников напасешься? Тут технологии устаревшие, зато законы простые: поймали чужака, значит, гребец. Так что, не высовывайся, весла тяжелые. Советую мемуарами заняться - от них мозолей меньше.
  
  - Дык то понятно, - горестно вздохнул старец.
  
  - О, зовут меня! - оглянулся черт. - Пора на службу.
  
  На площадке у пещеры стояла дамочка, поправляла мокрые волосы, смотрела недобро.
  
  Черт сунул удилище Григорию:
  
  - Крючки береги, не теряй, а то у тех вон камней цепляет шмондец как. Счастливо оставаться!
  
  - Вы уж не забывайте, заглядывайте, - взмолился старец.
  
  - Всенепременно, бывай здоров!
  
  Черт шустро скакал по камням к своей светловолосой хозяйке, та издали насмешливо отсалютовала остающемуся праведнику.
  
  Исчезли...
  
  
  
  Старец, вздыхая и с опаской поглядывая на 'зацепливые' камни, закинул удочку. Едва не стеганул наживкой каменный гребень за спиной. Эх, опыта нет. Ну, то ничего, приспособимся. Вот с этими мемуарами как? Как они вообще пишутся? Это же не просто книженция, а ответственное жизне-писание. Надо было у черта уточнить...
  
  
  
  ***
  
  
  
  Шпионы шли от Почтамского моста. После летнего уюта иного мира в октябрьском Петрограде казалось особенно ветрено и зябко.
  
  - Ладно, старца перекинули, - проворчала молодая дама, пряча нос в лисьей опушке полупальто. - На его письма я особых надеж не возлагаю, но вдруг...
  
  - Да уж какие тут могут быть надежды?! - отозвался ее рослый спутник. - Мы абсолютно безнадежные. Только и опора на энту абсолютизмость. Вот я как-то болтала об этом парадоксе с Лизой Тюдоровой, так та такую ахинею несла, что я даже конспектировать забыла...
  
  - Елизаветы Первая была довольно странной женщиной, - хмуро согласилась дама. - Носит тебя бессмысленно, лишь бы языком поболтать. Ты лучше скажи, зачем было Распутина рогами запугивать? У него и так завихрения в подгнивших мозгах.
  
  - Не понимаешь ты, Светлоледя, основ психологии выдающихся личностей, - в возмущении всплеснул руками фальшивый спутник. - Они, эти выдающиеся, чрезвычайно умственно-устойчивые, только не нужно их лишний раз отвлекать и путать мелочными проблемами. Попал в ад, явился черт и инструктирует - что тут алогичного? Вот если у черта рогов нет - это странно. Странно и подозрительно!
  
  - А рога непременно антилопьи?
  
  - А вот обязательно ли придираться? Тут кто оборотень: я или ты? Подвергаешь сомнению мой профессионализм, что несколько обидно. Хорошие же рога, убедительные. Заметь - именно к рогам никаких вопросов не возникло. Я давеча в охотничьей гостиной Кшесинской такие рожки видела, очень внушающие. Кстати, нужно будет Грише какой-то самоучитель по мемуарному делу закинуть, а то скиснет святой отшельник в безделье. Он толком писать не умеет, а мне потом редактируй всякую галиматью...
  
  - Закинь. Сейчас вернемся к анализу основной операции и попытаемся осознать, что за хрень у нас получается...
  
  
  [1] 'Роллс Ройс Ландоле' 1911 года, регистрационный номер 1947
  

Глава 1. О жабрах и иной земноводности

  
  
  
  За четыре дня до дня Х(по ОВР)
  
  
  
  - Некоторые рыбу ловят, а мы с тобой здесь сидим, - пробормотала Катрин, принюхиваясь к жабрам. - Ну, ничего, судьба уж такая.
  
  Жабры пахли добропорядочно, а сама жертва, хоть и сохраняла меланхоличное молчание, была согласна. Проиграла в честной борьбе, кажется, на Черноозере поймана. Не сетью загребли, на блесну пошла, пенять не на кого.
  
  Катрин с подозрением заглянуло в брюшко с лучинками-распорками. Нет, здесь тоже неплохо.
  
  Вяленье рыбы 'для себя' - отдельное искусство. Несмотря на множество имеющихся рецептов, приходится изобретать что-то свое, собственное. Для массового производства не годится, но как кулинарное хобби...
  
  Леди Медвежьей Долины вздрогнула и быстро повесила полуготовую судачью тушку на крюк. Что-то сейчас случится...
  
  - Чужак! От брода! - донеслось предупреждения с дозорной площадки.
  
  Понятно. Вот так всегда, в самый решительный момент...
  
  Леди выскользнула за тряпичную занавеску крошечного помещения экспериментальной сушилки, тщательно поправила легкую ткань - мухи нам абсолютно не нужны.
  
  - Вообще-то, это господин Эндрю к нам по дороге поднимается, - сообщил с башни часовой. - Но он все равно вроде как не совсем наш, так?
  
  - Все верно, о гостях предупреждение тоже не помешает, - одобрила Леди. - Ты бди, бди. Я пойду, встречу. Наш господин Эндрю вечно торопится.
  
  По летнему послеполуденному времени двор замка был пуст - жарковато, личный состав сам собой в сиесту выпадает. Ну, дни длинные, все само собой успевается, кроме того упущенного, что осенью вдруг возникнет и мы подхватимся как ошпаренные. Впрочем, периодическая ошпаренность - есть главный признак организационной жизнедеятельности.
  
  Катрин вздохнула и вышла за ворота. Андрей - друг дома и вообще хороший человек. Но его внезапное явление наверняка несет новости, а внезапные новости - едва ли хорошие новости. Впрочем, будем надеяться на лучшее.
  
  Хозяйка Медвежьей сидела на перилах моста и смотрела, как сквозь марево на дороге приближается знакомая фигура. Гм, душновато сегодня.
  
  - Привет! Запарился?
  
  - Вы бы замки пониже к реке ставили, - проворчал визитер, пожимая руку старой знакомой. - Уф! Как у вас? Все в порядке? Близнецы стажируются?
  
  - По последним данным, пытаются превозмочь странную систему либерально-цивилизованного образования. С переменным успехом. В остальном, все в порядке. А, еще наша мелкая внезапно научилась плавать. А у вас-то как?
  
  - Если лично у нас, то неплохо. Помидоры уже вызрели, от Мариэтты тот ваш элитный поросенок удрал, уж недели две бегает вокруг усадьбы, в руки не дается, устрашающе визжит вечерами. Ждем, когда клыки отрастит, будет у нас Секач-охрана. В общем, нормально. Вот в остальном... Короче, не вели казнить, Катерина Георгиевна, принес почту, новости не то что плохие, но неоднозначные.
  
  - Это уж как водится.
  
  Андрей передал казенного вида пакет, качнул вторым, потолще:
  
  - Тут второстепенное, терпит.
  
  - Ты спешишь или зайдешь, дух переведешь? - спросила Леди, с тоской глядя на машинописное 'Мезиной Екатерине Георгиевне, лично в руки'.
  
  - Зайду и даже чего-то выпью. Ответа подожду. Вы не спешите, там осмысление требуется. Рад видеть, Флоранс!
  
  Вторая хозяйка 'Двух лап' стояла в воротах - безупречно свежая, словно и не дремала только что в детской.
  
  - Добрый день, Андрей. Зайдешь?
  
  - Всегда приятно у вас побывать, вот только почта сегодня сомнительная. Извини, пожалуйста, - пробормотал гонец. - Слушайте, налейте пива, а?
  
  Посланник остался в каминном зале, потягивать прохладное пиво и беседовать с Энгусом-управляющим о правильных способах починки частокола - теме довольно скучной, если только ты не по горло занятый дипломат и консул, которому переночевать и повозиться в родной усадьбе - уже счастье.
  
  - Даже не хочу угадывать, что там, - призналась Фло, наблюдая, как взрезается плотный конверт.
  
  - Что тут угадывать? Вид официальный, печать очевидная, серпасто-молоткастая, а из Союза нам только один человек пишет, хорошо, что не часто. Раз вспомнил, да еще срочно, следовательно, нужны мы. Зачем, это, конечно, вопрос. Но войны там определенно нет, ты же знаешь. Не волнуйся, пожалуйста.
  
  - Товарищ Попутный, он вообще не военный. Поэтому всегда на войне, пусть и тихой, шпионской, - напомнила Флоранс.
  
  - Да он уже политик куда больше, чем контрразведчик. Да и не в КГБ же он меня зовет, в самом деле. Там профи хватает.
  
  Бумага плотная, хорошая, министерская...
  
  'Драгоценная и незабвенная моя, Катерина Георгиевна!
  
  Рад, что судьба дала повод лишний раз напомнить о себе вашему давешнему другу, почитателю и поклоннику. Ежедневно вспоминая времена давние, романтичные, смаргиваю слезы и даю себе слово непременно закончить либретто 'Степного поезда'. Впрочем, к сути дела...'
  
  - Ой, обычно Витюша на страницу троллинг разводит, - занервничала хозяйка Медвежьей. - Раз так лаконично, точно что-то серьезное стряслось.
  
  '...Возникли серьезные проблемы. Не у нас, а в соседней 'кальке'. Есть веские основания полагать, что это пробный заход и следующие на очереди мы. По понятным причинам, интерес к нам со стороны зарубежных 'партнеров' только нарастает. Наверняка, ты причины понимаешь, как и то, что даже отголоски коррекции соседней 'кальки' на нас могут воздействовать неслабо...'
  
  - Это что ж там такое заваривают?! - застонала Катрин.
  
  '...Вмешались в октябрь-1917. По-видимому, работают две группы, не связанные друг с другом. Воздействие резкое, топорное, методы пакостные и, я бы сказал, любительские. Убиты Калинин, Каменев, Полковников. Цель коррекции неясна - похоже, работают против всех, пытаясь свести ситуацию к полнейшему хаосу...'
  
  - Но там же и так революция, следовательно... - прошептала побледневшая Флоранс.
  
  - Ну да, он так и пишет: 'делают из хаоса хаос в квадрате - и эта бессмысленность пугает. Если только не допустить мыслишки, что операция направлена конкретно против скромных нас и собственно политические результаты инициаторов не волнуют'.
  
  Катрин опустила письмо:
  
  - Витюша допускает, что там начата пробная контригра. Он у себя осторожнее ведет ситуацию к решительной коррекции в 1973-м, а противник вмешается много раньше и обрушит конструкцию. Вообще-то, такого не должно быть, вектор обязан выпрямиться, но... Черт его знает, что из такого буйного эксперимента выйдет.
  
  - Ваши эксперименты в 'кальках' - самое глупое занятие, выдуманное человечеством, - ледяным тоном напомнила Фло.
  
  - Немного категорично формулируешь, но не буду возражать. Просто, раз разновременные пространства и 'кальки' существуют, кто-то должен там шнырять и пробовать это дерьмо на зуб. Поскольку, если не мы там щупаем, пощупают нас.
  
  - Я сейчас сильно ругаться начну, - предупредила подруга.
  
  - Ага, но чуть позже.
  
  '...Нами были посланы три группы. Третья не дошла, сейчас ее ищут. Связи с двумя первыми опергруппами нет. Увы, никаких операций в данных годах нашим Отделом не предусматривалось, специалистов попросту не имеем, результаты спешки и аврала закономерны. Понимаю, что сейчас ты вправе харкнуть мне в морду и это будет справедливо. О реакции драгоценной мадам Флоранс даже не говорю. Готов на кастрацию и сдирание кожи, прошу только отложить до моей пенсии...'
  
  - Подлец, мысли так и читает, - прошептала Фло, торопливо читая письмо и опираясь подбородком о плечо подруги.
  
  - Да, это у него легко. Тот еще экстрасенс.
  
  '...Помогите, очень прошу. По слухам, у тебя появился чрезвычайно талантливый коллега, и повесть о вашем совместном противодействии малоизвестным нехорошим событиям ввергла меня в искренний восторг и зависть. Впрочем, и возгордился я немало - все-таки довелось с тобой поработать. Может, попробуйте, а? Там всего несколько дней, артиллерией не работают, события в большей степени политические. Ликвидировать никого не надо, только понять 'кто и что', да вывести на гадов группу захвата. Собственно, хоть красную гвардию или юнкеров выводи - группы у оппонентов малочисленные, кто угодно их прищемит. Но как найти? Откровенно говоря, мы непоправимо опоздали - коррекция начата внезапно, ОВР[1]-резерва у нас практически нет. Остается надежда на твою личную везучесть и опыт.'
  
  - Гм, оказывается я везучая, - поморщилась Катрин. - И у меня опыт. Видимо, предпенсионный, вот-вот шкуру начнут сдирать.
  
  - Не говори так! - вздрогнула подруга.
  
  - Слушай, я все равно не пойду, незачем нервничать. Я бы, может и помогла Витюше, старая дружба, коллеги, всякое-такое. В конце концов, он любовником был очень даже недурным. Но в данном конкретном случае, что я в 1917-м делать буду? Петербург я знаю слабо, с событиями знакома... в пределах полузабытого учебника. 'Аврору' помню, но, судя по всему, исторический крейсер вне опасности. Что там делать? Бродить по Невскому и присматриваться к подозрительным мордам? Так там в те дни каждая вторая физиономия - подозрительная. А каждая первая - откровенный террорист. Да и вообще уже поздно назад события откручивать. Проще еще одну революцию устроить, чем исправить подпорченную.
  
  - Полагаю, потому твой Витюша и намекает на 'талантливого коллегу'.
  
  - Да ладно, не смеши. Революция - предприятие громоздкое, в одиночку его не раскачаешь. Тем более, революция уже идет, временной люфт всего в пару дней. Что можно успеть?
  
  - Не знаю. Давайте сходим. Втроем. Если среди приличного общества придется работать, то у меня неплохо получается, - со сдержанной гордостью напомнила Флоранс.
  
  - Ага. Ты маленькое обстоятельство упускаешь.
  
  - Но что же теперь прикованной к нему сидеть?! Обстоятельство! У нас здесь десяток опытных нянек.
  
  - Нянек много, но доверяем только мамочке. Очень взыскательный и рафинированный у нас ребенок. Папины гены.
  
  - Ты преувеличиваешь...
  
  Сверху, из детской донеслось пронзительное детское завывание.
  
  Катрин усмехнулась:
  
  - Вот интуиция. Как у нее выходит? Не могла же слышать.
  
  Через минуту Флоранс вернулась с ребенком на руках - младшая дочь зевала и подозрительно хмурилась на стены кабинета.
  
  - Вот - мы абсолютно спокойны, - продемонстрировала Фло.
  
  - Ну, я, когда у тебя в руках, тоже абсолютно спокойна, - согласилась Катрин. - В общем, нужно как-то на письмо ответить. Дипломатично-отрицательно. Хотя он в заключении заверяет что 'все сознает и отнесется с пониманием'.
  
  - Мне на Витюшу наплевать, - сообщила подруга, отодвигая от дочери охотничий кинжал с заманчивым шариком на навершии. - Но ты сама изведешься. Ставка на судьбоносный 1973-й слишком высока. И ты, и уйма наших знакомых сделали очень много для воплощения этого плана. Придется помочь. Если не пойдешь, то разнервничаешься, а нервная ты весьма опасна для мира.
  
  - Ну и перестань тогда смаргивать, - проворчала Катрин. - Я бы сходила и помогла. Но как? Нельзя же переться наобум. Я в том октябре действительно ничего не знаю. Такие тонкие операции годами готовятся.
  
  - Готовятся годами, а в первые пять минут все запланированное идет к чертям. Ты сама это сколько раз утверждала. С другой стороны, если идти с 'коллегой', у которой все 'наперекосяк' по определению, удвоенные 'косяки' могут дать плюс.
  
  - Ты стала очень по-русски мыслить, - отметила хозяйка Медвежьей.
  
  - О, очень странно с чего бы так, да. Пойдем к Андрею, уточним детали?
  
  Во втором конверте оказалась внушительная пачка пропусков и мандатов, с не проставленными датами, скопированы документы были просто шикарно. Еще имелось свежее офицерское удостоверение: МО СССР, капитан Мезина Е.Г., датированное апрелем 1963-го.
  
  - Повысили, - Катрин со вздохом налила себе пива. - Фото только очень юное. Недостоверно.
  
  - Ты почти не меняешься, - заверил Андрей. - И форма тебе все-таки удивительно идет.
  
  - Ну да, все та же дура и опять в форме. Кстати, не факт, что наш 'коллега' согласится, - напомнила о очевидных сложностях внезапный советский капитан. - У нее планов громадье, учебный график, командировки, просто удивительно загруженная личность.
  
  - Такой шанс попасть в историю и она не воспользуется? - скептически покачал головой Андрей. - Ты ее попытайся сдержать! Там и так две революции было, а так еще третья наметится. Какая-нибудь Декабрьская-Махновская.
  
  - ОНО походило, посмотрело и свой марксистко-анархический пыл поумерило, - заверила Флоранс. - Даже чуть жаль наблюдать такое крушение веры в азартность человечества.
  
  - Увы, кто из нас не разочаровывался в идеальности мироздания, - согласился консул. - Я пойду, пожалуй. Проводники к месту вам, естественно, не нужны, а как определитесь со снаряжением - забросим. ФСПП в курсе, затребованное изыщем незамедлительно. 'Коллеге' от нас с Маней пламенный привет! Ой, чуть не забыл...
  
  Младшей наследнице 'Двух Лап' был вручен замечательный кукленок с моргающими глазами, и Андрей отбыл по неотложным дипломатическим делам.
  
  - Жуткая жизнь у людей, - проворчала Катрин, - вообще дома не бывают. В этом смысле я, действительно, куда повезучее буду. Собираемся, что ли?
  
  
  
  ***
  
  - ...И кортики достав,
  
  Забыв морской устав,
  
  Они дрались, как тысяча чертей.
  
  Все ленты сорваны,
  
  Тельняшки порваны[2]...
  
  - напевал гуманоид, энергично шагая по пляжу. Голос у певца (вернее, у певицы, ибо женственное начало угадывалось явно и очевидно) был негромок, но не лишен приятственности. Да и сама внешность даркши - легкая и безупречно стройная, лишенная всяких там мясистых излишеств, сомнительных выпуклостей и округлостей, не могла бы не восхитить понимающего человека. Ровные руки и ноги с утолщениями составов-шарниров, небольшая гладкая голова с аккуратными дырочками ноздрей и небольшими круглыми глазками, обладающими необычайно ясным взором. Все это непомерно лаконичное совершенство было обтянуто плотной, слегка глянцевитой безволосой кожей, уникально приятного глазу неповторимого оливкового колера. Всякие там ассоциации с прямоходящим чучелом лягушки - абсолютно неуместны! Во-первых, чучела не поют, во-вторых, каждый образованный человек сразу бы понял, что ему посчастливилось лицезреть представителя племени коки-тэно. Знаменитейшие оборотни, способные имитировать любую личину и образ, непревзойденнейшие шпионы, путешественники и исследователи! В своем естественном облике! Ну не редчайшая ли удача?![3]
  
  
  Из одежды на уникальном дарке имелись лишь тельняшка, почему-то в зеленую пограничную полоску, и ремень с внушительным ножом.
  
  - Да что ж такое тяжеленное?! - вопросила оборотень у волны, перекладывая ведро в другую руку. Ведро, мятое, жестяное, в очевидных остатках ярко-красной нарядной краски, наполняли массивные раковины пяточниц. Судя по всему, емкость для сбора моллюсков была позаимствована с иномирового пожарного щита.
  
  
  Профессор, кренясь под тяжестью ведра, взобралась на песчаный обрывчик и увидела гостей:
  
  - Ого, какие человеки! И с охраной!
  
  Под охраной, видимо, подразумевалась Блоод, которая была скорее проводницей, а не телохранителем.
  
  Дамы-дарки дружески обнялись, Лоуд глянула на двух визитерш-человеков и милостиво разрешила:
  
  - Ладно, можете меня поцеловать. Только без этих... без страстностей.
  
  Флоранс, смеясь, чмокнула, зеленоватую щеку, а Леди Медвежьей проворчала 'обойдешься' и подхватила тяжелое ведро.
  
  - Вот! Практичный деловой подход! - восхитилась оборотень. - Уважаю! А что у вас стряслось? Просто так вы же хрен заявитесь.
  
  - Это к Леди, - Блоод указала великолепным когтистым пальчиком. - Проблемы там. Кормить улитками? Будут?
  
  - Вот прямо для вас и собирала, - вздыхая, заверила оборотень. - Чего ж теперь делать, сварим устриц. Но на шампанское не рассчитывайте!
  
  
  Дамы направились к костру, над которым уже висел котел, испускающий весьма приятный рыбий наваристый аромат. У костра сидело семейство оборотня, оно же шпионско-боевой экипаж, и молча наблюдало за встречей. Невысокий черноволосый мужчина, с вечно-недобрым выражением точеного смуглого лица и именем Укс, и совсем юный парень, тоже худой, поджарый, обветренный-ободранный, хотя и успевший поспешно причесаться при появлении нежданных гостей - этот оболтус отзывался на неофициально-укороченное имечко - Гру. Рядом с бродягами валялся английский бульдожек, на редкость кривоногий, но симпатичный. Гостей он знал, потому беспокойства не проявлял, продолжая бдительно приглядывать за берегом и дюнами.
  
  - Садимся, ложки готовим, раз уж заявились, - радушно пригласила Лоуд. - На первое рыбий кулеш по-речному-морскому, мне Гек рецептик подогнал.
  
  - Гм, это интересно, - признала Катрин. - Авторство рецепта Гека, который с Чуком, или американского происхождения?
  
  - Опять эта въедливость! Ну, вот какая разница с твоим-то аппетитом? - покачала головой оборотень. - Говорю же 'по-речному', по-миссисипски. Падайте!
  
  Гостьи расселись - Блоод, понимающая, что будущий разговор ее касается мало, опустилась между мужчин. Хозяйки 'Двух Лап' заняли место рядом с оборотнихой.
  
  
  Супчик оказался весьма недурен. Трактовать упоминания автора рецепта следовало осторожно: среди своих друзей Лоуд от вранья отдыхала, но шуточки у нее случались столь многослойными, что лучше не особо вникать. Гек Финн или кто другой придумал, но вкусно.
  
  - Так что там у вас зачесалось? - перешла к делу оборотень, вытирая коркой лепешки опустошенную миску.
  
  - Тебя вербуем, - прямо сказала Катрин. Выделенная на двоих с Фло миска уже опустела, а переходить к сути дела следовало сразу и конкретно.
  
  - Понятно, что меня, не Блекх же вам понадобился, - Лоуд указала на встрепенувшегося пса. - Кобелей у вас и так хватает, а я единственная. Что? Где? Когда? И сколько?
  
  - Петроград, 1917-й. Октябрь по старому стилю. Кто-то влез в революцию и события рискуют поменять курс. Изыскиваем виновников, сдаем компетентным органам.
  
  - Органам на органы, гм... - оборотень почесала ушное отверстие черенком ложки и решительно сказала: - Не пойду! Звиняйте, любы друзи. Во-первых, я там уже была. Во-вторых, это воистину замечательные, интересные дни. Но печальные! Только подумать: такой великолепный шухер, а через какие-то семьдесят лет - полный пшик и импотенция. Как вспомню, так у меня наступает меланхолия и отсутствие аппетита. Этак и до проблем с пищеварением недалеко. Это, кстати, от проклятых галет. Да и главное - погода там отвратительная! Ужасен Петербург в осеннюю пору. Особенно, когда октябрь вообще ноябрь. Меня эта двойственность месяце-наименования всегда возмущала.
  
  - Меня тоже, - призналась Катрин. - И насчет погоды совершенно согласна. 'Шухер' я чуть иначе оцениваю, но это суть важно. Тревожит и смущает иное. Слушай, ты ведь когда там изучала революцию и шлялась по митингам, в суть не вмешивалась?
  
  - Катя, это странный вопрос, - кратко отметила оборотень.
  
  - Давай без обид. Это не странный вопрос, а риторический. Я знаю что ты обещанное всерьез выполняешь. Я с другой точки зрения. Ведь имелись мысли и идеи, как 'улучшить и углубить'? Не могли ведь не иметься.
  
  - Что ж я совсем безмозглое?! Конечно, имелись мыслишки и очень даже продуктивные. Но я воздержалась.
  
  - Вот и я воздержалась. Я, конечно, не такой знаток революционного движения, но в свое время имелось желание пойти и вмешаться на ключевом этапе. Прихватить с собой ящик патронов и скорректировать процесс.
  
  - Что ты мне про свою контрреволюционную реакционную сущность толкуешь? - пробурчала оборотень. - А то я не в курсе. Ты с войны вернулась, можно понять. Я поразмыслила и отчасти даже поддерживаю. Конечно, по состоянию хрупкого организма я от фронтов держусь подальше, но пакостное это дело, кто спорит.
  
  Катрин кивнула - оборотень не выносила артиллерий и вообще близкой стрельбы - учитывая тонкий слух коки-тэнов и иные обстоятельства, вполне можно понять.
  
  - Так вот, товарищ Лоуд. Мы с тобой, имея основания и вполне благородные, пусть и противоположные, побуждения, от вмешательства воздержались. А кто-то влез грязными ногами и давай крушить. Убиты Калинин и Каменев...
  
  - Гм, вот же шмондюки вредят. Ладно Каменев, я с ним не знакома. Но дедушку Калинина жалко. Он мне как-то орден хотел вручить. Я, конечно, отказалась, но все равно было приятно. А с чего эти, вмешалистые злодеи, вообще туда встряли?
  
  - Да демоны их знают. В смысле, как раз это и нужно расследовать. Но я тебе сейчас на иное намекаю. Мы уславливались, что не вмешиваемся. Но сейчас как раз нужно вмешаться. Пусть и сдержанно, ограниченно.
  
  - Она мне намекает?! Растолковывай, разжевывай глупому оборотню, - немедля принялась иронизировать многоопытная шпионка. - Обстановка в общих чертах ясна. Но чертт, как известно, притих в деталях. Кстати, а что с гонораром?
  
  - ФСПП оплатит как обычно, плюс зимние командировочные. Глорская гильдия здесь не причем, не их направление.
  
  - В Глоре откровенное жмотье засело, я с ними еще поскандалю, дождутся. Прямо даже не знаю. Дело вроде хорошее, нужное, опять же вы пришли и слезно просите. Но ведь этак, сходу, напрыгом... Мы же с тобой уже не девчушки, этак стрекозками в лампу лететь.
  
  - Угу, не девочки. Но импровизации тебе всегда удавались.
  
  - Импровизации... Тут Великая Октябрьская Социалистическая Революция! Без всякого преувеличения - событие космического масштаба. Заметь - я без шуток и иронии. Как-то боязно браться, да еще и второпях. Я ведь когда-то конспект набрасывала. Чисто для игры ума. Укс, ты ту красненькую тетрадь помнишь? Куда ее засунули?
  
  - Нет ее. Должно быть, тогда у Скара сгорела, - отозвался вроде бы шептавшийся с Блоод, соратник оборотнихи.
  
  - Что это вы мою документацию утериваете?! Спасать нужно было!
  
  - Так вас, маманя, и спасали, - напомнил младший член семейства.
  
  - Неужели я не помню?! Правильно, меня, а потом документы. Там же уникальные мысли были! Тьфу, знала же, что могут пригодиться. Еще у меня тогда пресс-папье сгинуло. Екатерининское, очень хорошее, - принялась припоминать Лоуд.
  
  - Не отвлекайтесь, маманя, - попросил мальчик.
  
  - Да что тут отвлекаться, теперь вот придется идти. Дело принципа! Потом зайду в Зимний, пресс-папье подберу, - приняла обоснованное решение решительная оборотень.
  
  - Ради такого случая позволительно и что-то антикварное присмотреть. Только весь Эрмитаж утаскивать не нужно, - попросила Катрин.
  
  - Куда его весь ваш Эрмитаж, у нас университетский музей не резиновый. Вот каникулы придется продлять, хотя у нас график занятий плавучий, но все равно нехорошо, - озаботилась профессор.
  
  - Это ненадолго. Пять-шесть дней, - заверила Катрин.
  
  - 'Пять-шесть'. Ходили мы уж с тобой, знаем. Месяц, не меньше.
  
  - Нет, там что-то с Общим временем намутили. В цейтноте работаем.
  
  - Ишь ты, какие хитроумные шмондюки, - удивилась ушлая прыгунья по мирам. - Даже интересно. Ничего, разберемся.
  
  - Спасибо, - подала голос Флоранс. - Пожалуйста, присмотрите там друг за другом.
  
  - Не сомневайся, вернется твоя Светлоледя в целости и сохранности, - заверила Лоуд. - Хотя ее приличного поведения я не гарантирую. С ее-то пылким темпераментом...
  
  - Если нужно будет, все что угодно, любые постели. Но с учетом аутентичных зараз, - жалобно напомнила Флоранс. - Слушайте, я пойду, наверное.
  
  - Идите-идите, а то ваша младшенькая и досюда доорется, - ухмыльнулась оборотень. - И в кого такая горластая, даже непонятно, да? Малый, ты что сидишь как обезьян на скале в прилив? Передай ребенку грушу, не жадничай.
  
  
  Катрин отошла с подругой в сторону.
  
  - Удачи! - прошептала Фло, с трудом удерживая три огромных груши. - Если что, вызывайте нас сразу. И поосторожнее, очень прошу.
  
  - Дело политическое, без смертоубийств.
  
  Фло только вздохнула.
  
  Они поцеловались, Катрин с осуждением глянула на груши:
  
  - Похоже, обормот уже практически наш родственник. А я ведь про свадьбу ничего не слышала. И вообще я категорически против. Шпана он откровенная.
  
  - Боюсь, тут слово Леди не решающее. Остается соблюсти приличия. В сущности, он не такой плохой парень. И упорный.
  
  
  Фло и Блоод исчезли, а революционные шпионки спустились на пляж.
  
  - Вот я подумала: чой-то, ты, Светлоледя, меня вечно в противоречивые коллизии втравливаешь, - провозгласила оборотень, сбрасывая просторный тельник. - То не делай вам революцию, то делай - вот как вас, людей, поймешь?!
  
  - Строго говоря, делать нам ничего не нужно - нужно проследить, чтобы другие не наделали.
  
  - Что ж, следить я когда-то умела, хотя вся эта педагогическая возня в универе порядком притупляет интеллектуальные способности.
  
  - Не прибедняйся. Способности у тебя столь необъятны, что...
  
  - Тоже верно. Но так и подмывает взять хворостину и упростить процесс. Кстати, что это на тебе за труселя? Манька подогнала?
  
  - Ныряй уж, - посоветовала Катрин. - Это из наших личных запасов, без сомнительных модных даров Мариэтты обходимся.
  
  
  Лоуд - истинная дочь моря - нырнула и исчезла, гостья неспешно доплыла до отмели и обратно. Волны были теплыми, ласковыми - славные края, безлюдные.
  
  
  Потом сидели на песке и пытались продумать хоть какой-то план.
  
  - Что-то не идет, - признала Лоуд. - Наверное, это от того что нам этих самых... вводных не хватает. Может там уже всех наших постреляли и революцию надоть сначала разворачивать.
  
  - 'Наших'... Ты это прекращай. Мы за историческое равновесие, а не туповатые подыгрывающие полубогини с куцыми послезнаниями.
  
  - Да, знаний маловато, - согласилась оборотень. - Я ведь больше на личности внимания обращала, любовалась интеллектуально-революционной игрой ума. На город не очень смотрела. Ну, каналы там любопытные, мосты, кавалерист на изваянии. О, столб еще этакий, примечательный.
  
  - Но Смольный помнишь? Я там и не была ни разу.
  
  - Еще бы я Смольный не помнила?! Очень интересное место. Только кабинеты путано расставлены и часовые привязчивые. Но что там по округе, подходы и буфет - помнится смутно. Хотя у меня карта Питера есть! Точно! Ее наш Гру почитывал.
  
  - Хм, он карту Петрограда читал?
  
  - Там не только карта, а всякие инструкции, загадочки и прочее. Довольно интересно, я прихвачу.
  
  - Хоть что-то. Я тоже успела в компьютере план глянуть и последовательность событий, - Катрин ссыпала с ладони сухой пляжный песок. - В общем, осмотримся, вникнем, войны там все-таки нет. А для начала пройдемся по верхам и попробуем подправить обстановку на раннем этапе.
  
  - Что-то я сомневаюсь. Ты задолго хочешь вмешаться, а ведь вектор истории заведомо выпрямится, сама все время о том талдычишь. Да и личностей наподбирала каких-то неинтересных, они непойми каким боком к революции.
  
  - Зато их узнать легко, я их даже по учебнику помню. В любом случае раз ситуация уже не классическая, наведем противнику помехи. Хотя этот самый противник у нас, похоже, придурошный.
  
  - Хитро маскируется? - предположила оборотень. - Вот мы с виду тоже не из гениальных, а как до дела дойдет, ого! Отловим шмондюков - хворостиной не отделаются!
  
  
  [1] ОВР - общее время, равно-действительное для соединяющихся версий миров
  
  [2] 'В Кейптаунском порту' слова П. Гандельмана
  
  [3] Огромная сноска! Увы, здесь придется оторваться от лицезрения удивительного трудолюбивого дарка и выслушать авторское пояснение. Иначе все окончательно запутается, а история и так выходит трудноуваримой.
  
  Достойную даму из племени коки-тэно зовут Лоуд. Существо она крайне незаурядное, все из себя противоречивое, с богатой жизненной историей, полной преступлений, наказаний, подвигов, ошибок трудных, открытий, закрытий и иных деяний, присущих истинной героини. Многие черты ее непростой биографии перевраны злопыхателями, кое о чем нам лучше вообще не знать.
  
  По техническим причинам первые истории, где освещается появление нашей замечательной оборотнихи, недоступны читателю. Но можно быть уверенным - коки-тэно по имени Лоуд сыграла заметную роль в истории и политике Эльдорадо. (Возможно, в формировании экологии и геологии без нее тоже не обошлось, но тут твердой уверенности нет).
  
  Что известно достоверно:
  
  Впервые мы застаем Лоуд в тяжелых жизненных обстоятельствах и в весьма скверном настроении, близком к депрессии. Истребив виноватых и прочих, свергнув парочку царей, спалив побережье и преодолев личные пагубные пристрастия, достойный оборотень и ее соратники встречаются с людьми Медвежьей Долины.
  
  После определенных недоразумений и совместного кровопролития Лоуд соглашается поучаствовать в одной любопытной авантюре. Исключительно из любознательности и иных гуманистических соображений наша оборотень отправляется в иной мир и наводит там порядок.
  
  Научившись шнырять между мирами и временами, Лоуд неустанно развивает свои способности. Дав слово не вмешиваться в естественный ход истории и вообще не хулиганить, честнейшая оборотень соблюдает договор. Не то что бы из уважения к мелким формальностям, но хорошо зная и уважая нрав Леди Медвежьей Долины. Как ни странно, дамы дружат.
  
  В описываемый период Лоуд числится на официальной шпионской работе, выполняет особо важные разовые поручения Глорского союза, ФСПП, Дипломатического межмирового корпуса и иных малоизвестных, но серьезных организаций.
  
  В силу особенностей организма, мировоззрения и образа жизни, Лоуд не интересует личное обогащение, алкоголь, секс и прочие человеческие прибабахи. Но поскольку пороки должны быть, то они есть. Врожденную тягу к сбору памяток-сувениров, можно и не считать. Важнее то, что Лоуд увлеклась сравнительной политологией. Случайно познакомившись с Карлом Марксом, наша оборотень встала на платформу интуитивного марксизма с нечеловеческим лицом.
  
  Развитые (скорее, переразвитые) прыжковые способности позволяют Лоуд проводить уик-энды и иные свободные дни-часы в визитах к известным историческим личностям. Спартак, Колумб, Робеспьер и Разин, Кастро и Кропоткин - оборотень знает всех лично. Она давала советы Нестору Ивановичу, благодарный Ильич подарил ей чайник, она учила подсекать сазанов товарища Брежнева, участвовала в эвакуации республиканской Барселоны, снабжала мазью от ревматизма княжну Тараканову...
  
  Увы, жизненный опыт, тщательные сравнения реалий прошлого и будущего, привели Лоуд к мысли о неактуальности и невозможности воплощения теории марксизма в практику в ближайшие несколько эпох. Нет, в силу островного пролетарского происхождения и сочувствия к угнетенным всех времен, миров и океанов, Лоуд осталась на позициях вольного анархо-революционера общемарксистского уклона, но что поделать, если гомо сапиенсы в силу личной несознательности и общего несовершенства еще не готовы к прогрессивному прыжку в развитии общества? Революций сделано много, но результат-то... Не дано пока человекам перешагнуть разом через высокие ступеньки эволюционного развития.
  
  Отвлекшись от анализа развития межмирового революционного движения, наша оборотень сосредоточилась на совершенствовании системы образования на родном острове. Первый Островной университет архипелага Лагуны - целиком и полностью ее детище. Ну, это еще не совсем университет, и на МГУ он будет похож очень нескоро, но на данный момент профессор Лоуд единолично возглавляет столь прогрессивное учебное заведение. Если учесть, что ранее юные коки-тэно учились читать и писать, уже резвясь среди людей, на бегу, - огромнейший шаг вперед.
  
  В общем, личностью наша Лоуд - незаурядная, и ножом и интуитивно-марксисткой теорией, владеющая одинаково виртуозно. А если кто рискнет напомнить о легкой склонности к клептомании и определенному цинизму нашей героини, так смело ответим - идеальных оборотней в природе не бывает!
   Автор еще раз приносит читателям свои извинения. Трудно уместить характеристику внезапного персонажа в одну-две страницы. В конце концов, ведь не зря же писались два романа, повесть и несчетное количество рассказов. Это весьма прописанная героиня, хотя и строго засекреченная. Да, близкие друзья и родственники порой называют профессора 'Оно' или 'Пустоголовая' - этак любя и по-домашнему.
  

Глава 2. Осенняя капель

  
  Девять дней до дня Х.
  Выборгское шоссе, дом 106.
  
  Подмерзшая, невидимая во тьме трава хрустела так, что страшно ногу переставить. Царила ночь середины октября: осень уже сломана, неумолимо подступает бесконечная зима, холодно и мутно серебрится пустынное шоссе, отрезанное от рощицы шатким штакетником. Ветер неровно трогает ветви берез, и оттуда, с, казалось, обнаженных ветвей, летят бурые листья. В глубине рощицы дом: деревянный, двухэтажный, со сложно-изломанным нелепым мезонином. Окна светятся: словно тлеет дешевое и прогорклое постное масло в грязных мерках базарных торговок. Мерзость!
  - Что ж, милостивые государи, пора. Мой выстрел первый, далее по уговору. Будем решительны и беспощадны!
  Игорь-Грант хотел что-то сказать, но лишь поморщился и отвернулся в сырую темноту. Третий боевик - Петр Петрович - весело усмехнулся, в темноте сверкнула белизна острых зубов. Поеживаясь, двинулся к позиции - ему предстояло взять на себя фасадную стену дома с застекленной верандой.
  Предводитель группы стоял, прикрыв глаза. Шорох травы стих, ветер замер, ждали встревоженные березы. Мертвая тишина.
  Алексей Иванович открыл глаза. Дом - это омерзительное даже на вид, чумное строение - дом ждал исполнения приговора. Гости там есть - удалось удостовериться. Все ли в сборе? Этого не узнать. Что ж, рискуем, для того и пришли.
  
  Хам уже давно здесь. Петербург набит хамьем - бунтующим и обнаглевшим - словно бочка подтухшей сельдью. Хам везде: на Невском и на вокзале, в гостиницах, магазинах и лавках, на дворцовых площадях, в проходных дворах и на набережных. Все что скопилось наглого, темного, противоестественного в несчастной России за последние пятнадцать лет - оно здесь, в гниющей столице.
  Хотелось поскорее покончить. Алексей Иванович распахнул пальто и, отчего-то спеша и оттого совершая лишние, глупые движения, принялся собирать пулемет. Раскрыть приклад, вставить лаконичный пенал магазина... Согревшееся под одеждой железо повиновалось с равнодушной готовностью. Боевик обтер ладонь о пальто, освободил затвор из предохранительной прорези. Оружие - обманчиво-неловкое, похожее на тевтонскую руну, собранную из фрезерованной и штампованной стали - было готово к стрельбе. Да, среди родных осин и берез до столь убийственного механизма додуматься не способны. Дреколье, топоры, ржавые ружья и тупая ярость - вот чем они сильны. О хамье, хамье!
  Легкие пулеметы, коробки с патронами и все остальное группа забрала из условленного места десять дней назад. Изучить и испытать оружие, провести пробные акции, испытать себя и соратников - времени хватило на все. Разве что окончательно привыкнуть к псевдонимам, так настойчиво рекомендованным связистом Центра, и перейти строго на нейтральные 'Гранд', 'Шамонит', не получалось. Ну что это за собачьи клички?! Выбирали новые имена, конечно, сами члены группы, связист лишь обозначил принцип принятых в организации псевдонимов. Сам Алексей Иванович, поколебавшись между именами 'Чистый' и 'Понедельник' - взял себе имя первого дня недели. Казалось символичным, но отнюдь не пафосным. Но тут же выяснилось, что из чужих уст псевдоним звучит ничем не лучше мальчишеского 'Гранда' или восточно-манерного 'Шамонита'. Черт знает что такое!
  Вспомнив о перчатках, Алексей Иванович, неудобно зажав под мышкой оружие, принялся натягивать едва не забытый предмет экипировки. Скорострельное оружие требовало тщательного соблюдения осторожности: при пальбе ствол раскалялся так, что голым рукам ожогов не избежать.
  - Глупо, глупо! - сердясь на себя, боевик взялся за оружие - совершенно забылся, взведенное смертоубийство под мышкой держал. Это нервы.
  Боевик обогнул труп большевистского часового - его сняли из пистолета с глушителем - чудесное оружие, переданное Центром. Хлопок не громче удара в ладоши и лежит 'товарищ' как миленький. Петр Петрович выстрелил хладнокровно, точно в голову. Лежит покойник тихо, если склониться, должно быть, услышишь, как поганая кровь на сухую листву из пробитого лба капает.
  
  Третьего дня Алексей Иванович уже убивал. Нет, не убивал! Очищал мир, отмывал опозоренную Россию. Да, грязное, но неизбежное дело. Совесть чиста. Абсолютно чиста! Те двое легли в грязь, такую же истоптанную и загаженную, как их убогая, пропитая матросская судьба. Один из мерзавцев все кашлял, с этакой удивленной, пьяноватой манерой возил в луже локтями. Алексей Иванович добил бандита выстрелом между лопаток. Почему из браунинга, отчего вытащил из кармана именно револьвер, когда начал уничтожение бесов из пулемета? Видимо, что-то бессознательное.
  - Я же говорил - проще, чем закурить, - сказал тогда Шамонит, брезгливо подбирая матросскую винтовку и вынимая затвор.
  Петру Петровичу-Шамониту следовало верить - он давненько... разговелся. Веселый, талантливый, авантюрист до мозга костей.
  
  Притихший ветер, маслянистые окна дома, скелеты берез - все ждало. Есть ли в доме женщины? Это неважно. Вырезать нарывы, безжалостно удалить гниль и гной - русская земля милосердна, все впитает. И гной, и грехи врачевателей.
  Пора. Алексей Иванович зачем-то сделал шаг вправо, прижался спиной к черно-белому стволу и решительно вскинул пулемет. Сначала угловые окна, потом центральные...
  - Дай коры мне, о Береза!
  Желтой дай коры, Береза,
  Ты, что высишься в долине[1]...
  - прошептал стрелок и нажал спуск...
  
  ...Казалось, стрекочет лишь единственная - его - убийственная машинка. Лишь меняя магазин, Алексей Иванович услышал дуэт стволов по сторонам от дома. Группа уборщиков работала. Внутри дома кто-то кричал, но эти звериные вопли слушать было незачем. Вставить магазин в горловину, взвести, перехватить перчаткой под ствол поудобнее...
  Алексей Иванович вновь вел струю пуль по окнам, стараясь косить ниже, 'впритирку'. Никакой уверенности, что легкие пистолетные пули достанут всех, не имелось. Но это и не нужно. Ждите, 'товарищи', прячьтесь, чумные ничтожества...
  Еще тридцать два патрона, затвор лязгнул, ночь пахла порохом и раскаленным металлом - очищением. Стрелок торопливо сунул в карман пальто опустевший пенал магазина, втиснул в горловину следующий...
  
  Со стороны веранды донесся звон стекла (удивительно, неужели что-то уцелело в рамах?!), от фасада негромко крикнул Шамонит:
  - Готово!
  - Готово! - эхом откликнулся с противоположной стороны Гранд.
  Пятясь прочь от дома, Алексей Иванович упер в плечо неловкий металлический приклад и возобновил пальбу. Все шло по плану: хотя он настойчиво предлагал забросить бомбу и со 'своей' стороны, коллеги сочли излишним. Исходили они из уважения к возрасту старшего по группе, или из иных конструкторско-взрывных побуждений, не столь важно. Оба инженеры, едва ли ошибутся.
  В доме блеснуло багряно-черным, раму вынесло наружу, с Алексея Ивановича слетела шляпа. Уханье взрыва накрыло мгновеньем позже. О, нужно было зажать уши.
  Присев, он нашарил головной убор. Темный, словно провалившийся в ночь дом приковывал взгляд. Нет, вот сквозь дым блеснуло чистое пламя, разгорается...
  Вспомнив, что в пулемете еще есть патроны, Алексей Иванович прицелился, но его схватили за плечо.
  - Будет вам, полковник Понедельник! Давайте уносить ноги! - весело скалился Шамонит.
  - Но где Игорь?!
  - Да вон же он...
  
  Перебравшись через заборчик, боевики побежали вдоль пустынного шоссе. Казалось, стало еще темнее. Домов жилых мало, да и те чуть ли не в версте от места акции. Вокруг ни фонаря, ни огонька. Алексей Иванович дважды споткнулся правой ногой:
  - Господа, я так башмак испорчу и ногу вывихну. Есть ли смысл спешить?!
  - От магазина могут приметить, - озабоченно оглянулся Шамонит.
  - Если там есть кто живой, то высунуться побоятся, - заметил Гранд.
  Чайный магазин - нелепая пародия на прибалтийский замок или кирху, возведенная в приступе фантазии купцом-чаеторговцем, оставался далеко за спиной. Укромное место выбрали для своего гнезда большевички.
  - Я больше беспокоюсь за лошадей, - сказал Алексей Иванович, испытывающее поглядывая на бледного Игоря.
  Молодому инженеру нет еще и тридцати, с бомбами и вооружением он по долгу службы дело иметь, безусловно, привык, но использовать оружие собственноручно - совершенно иное дело.
  - Господа, я спокоен. И безжалостен, - лаконично заверил Грант.
  - Как бы то ни было, дело сделано, - отозвался Шамонит. - Был ли в домишке 'цэ-ка' заговорщиков в полном составе или его избранные представители, мне даже не интересно. Центр послал - мы сработали чисто.
  
  Лошади и экипаж ждали на месте. Алексей Иванович отвязал от столба вожжи, коллеги, хватаясь за резные балясины, покрытые черным облезлым лаком, уже забрались внутрь.
  - Позволите ли убрать ваш пулемет, господин Понедельник? - вновь не к месту ухмылялся Петр Петрович.
  - Извольте, - внезапный кучер передал оружие и повел лошадей сквозь жидкие кусты к мостовой. Неуклюжие колеса катафалка норовили застрять в канаве, но обошлось.
  Боевики неспешно катили прочь от места акции. Разобранные пулеметы покоились под фальшивым вторым дном гроба, взятый напрокат покойник протестовать и не думал, лежал сверху. Отрабатывает безымянный труп на пользу отечеству и после смерти, - воистину 'неопознанный неизвестный' герой. 'Вобче тута все молодцы', как обронил санитар морга, размашистым жестом предлагая широкий выбор прокатного товара.
  
  ***
  
  Проснулся Алексей Иванович как обычно - от скрипа собственных зубов. В квартире стояла та предутренняя тишина, что особенно долга в осенние дни, когда и утра-то толком не случается. Из-за шторы пробивалась узкая полоса свинцового света, тяжело упиралась в паркет.
  Группа квартировала на Пушкинской, в этом доме Алексей Иванович бывал и в спокойные времена. Болтовня о литературе и политике, вино, дамы, тщащиеся казаться интеллектуальными до интересности. Танцы... Боже, какой ерундой занимались?! А время неумолимо уходило, вело к этим снам, к этим свинцовым ледяным рассветам...
  
  Алексей Иванович на миг закрыл глаза и кошмарный сон немедленно вернулся. Школьный двор, выборы в волостное земство, грязь под коленями, запах смазанных сапог и собственный крови. Голова вздрагивает: влево-вправо, влево-вправо. Лапы с грязными ногтями держат за ворот как нашкодившего мальчишку, удерживают коленопреклоненным. И пощечины... Кажется, тьма их. Нос уже кровоточит, а этот... палач, убийца, мразь, лишь чуть щурится и бьет. Неуверенно гогочут за спиной зрители, громче, громче...
  Осмыслить невозможно, до чего чудовищно. Да, был чуть выпивши, в скверном настроении. Но ведь спровоцировал тот лощеный. Черт возьми, разве он из пролетариев, из мужиков? Так унизить на глазах у всех, сволочь, ах сволочь! Обдуманно, изощренно. Вера стояла, зажав себе рот, не верила своим глазам. Он и сам не верил, чувствуя как содрогается разум в хрусткой коробке черепа. Влево-вправо. А смешки все громче. И почти все ведь знакомые, савкинские мужики: Егорыч, молоденький матрос Милонов, Мишка Адрианов, все свои, кроме этого... лощеного большевика.
  - Кончилось ваше время, господин бывший барин. Не раззевай пасть на народ.
  А Вера молчала, когда торопливо шагали к дому, он все нагибался на ходу, тер грязные колени. Тщетно. Все кончено.
  
  Он уехал из Савкино тотчас. Сменил брюки, схватил деньги. Разговаривать не мог, горло сжимало клещами, губы распухли. Кинулся к зеркалу, трясущимися руками сбрил бородку. Открылся непристойное голое лицо: бабий рот с лопнувшими губами, огромный красный нос с запятыми ваты в ноздрях. Хотелось застрелиться немедля. Вера стояла у буфета, по-прежнему зажимая рот, а глаза старушечьи, с такими у паперти сидеть.
  
  Он уехал, бежал, малодушно и торопливо, так и не сказав ни слова, оставив Веру без копейки. В поезде курил на площадке, подошел господин в офицерской бекеше, попросил огоньку.
  - Давно вы из госпиталя? - машинально спросил Алексей Иванович, обратив внимание на странную манеру незнакомца держать папиросу.
  - Да уж давненько, - усмехнулся тот. - Что значит писательский глаз.
  - Нет здесь никаких писателей!
  - Как угодно, Алексей Иванович. Узнать вас трудно, но я дважды видел вас в Москве, а память на лица у меня неплохая. Но как вам будет угодно, время для литературы не самое лучшее, тут не возразишь. Я вас об ином хотел спросить. В Москву направляетесь? Но судьба империи ведь не там решается...
  Алексей Иванович понимал, что вербуют. Но это было спасение. Смыть позор, навсегда содрать с себя шкуру жертвенного агнца. Отомстить. И повернуть судьбу страны. Еще не поздно.
  Запомнив легкий адрес и пароль, он ехал в Петербург. Надеясь... На что надеясь? Черт его знает. Стало легче - сразу и значительно. Конкретная цель - вот что нужно избитому, униженному русскому человеку.
  
  - С добрым утром, дорогой вы наш Алексей Иванович! - приветствовал возившийся на кухне с примусом Шамонит. - Сейчас поставлю чай. Ах, нам бы денщика, а лучше горничную. Как вы думаете?
  - Думаю, что сальности с утра - дурной тон, - вяло сообщил Алексей Иванович.
  - Ну-ну, что вы так серьезно, - ухмыльнулся Петр Петрович. - Теперь нам отсиживаться неизвестно сколько, скучно же, честное слово. Кстати, Грант пулеметы еще ночью вычистил. Что значит конструктор - ни часа без винтов и отверток!
  - Просто счастье, что вы как химик не лезете ковырять патроны, - молвил бывший писатель и направился в уборную.
  
  Он брился, разглядывал в зеркале свое узкое, породистое лицо. Барское, нервное, мелкопоместное. Бритый подбородок еще был непривычен. Возможно, стоит отпустить эспаньолку по примеру Шамонита? Выглядит тот щегольски, с первого взгляда нравится женщинам. Что за глупейшие мысли?! Так и к найму смазливых горничных перейдешь. Денег много, продукты берем не торгуясь. И это в голодном городе. Осталось только баб покупать. Мерзость какая! Война. Теперь и здесь, в столице война. Сколько мерзких жизней забрано сегодняшней ночью? Восемь, десять, дюжина?
  Бывший литератор, обладатель трех премии Императорской Петербургской Академии наук 'за словесность', швырнул салфетку, взял флакон одеколона и крикнул в коридор:
  - Петр Петрович, за газетами еще не посылали?
  - Нет, дворник где-то шляется, распустился лакейский пролетариат.
   -----------
  ***
  
  Борька пулей слетел по короткой полуподвальной лестнице, ощупью забарабанил в дверь. Отперли, мальчишка ввалился из пахнущей кошками тьмы в сумрак, благоухающий получше - кашей и стружкой. Сорвал с крупной, стриженной ежиком головы картуз, бахнул им об пол:
  - Постреляли! Гады! Военно-революционный комитет на Выборгском шоссе! Всех насмерть!
  - Всех? - просипел Филимон. - Ты дух переведи, пары спусти, да кепку подбери. Вон - водицы попей. А газету давай сюда...
  Пока Борька пил из здоровенного 'ротного' чайника, норовившего вышибить носиком зубы, остальные подпольщики изучали газету. Статейка была не особо подробная - спешили успеть к выходу - но жуткая. Часть фамилий погибших известна.
  - Ловко, - сказал Филимон, складывая газету. - Ишь, осмелела власть буржуйская, напрямки прет.
  - Странно. Такие радикальные решения, не иначе пытаются опередить восстание, - Андрей по прозвищу Лев, тридцатилетний инженер, еще недавно работавший в воздухоплавательном расчетном бюро, подошел к окну, глянул на полоску серого света над тротуаром - по двору протопали чьи-то ноги в криво-сношенных рыжих ботинках. - Сегодня-завтра все решится.
  - Я и говорю! - Борька, отдуваясь, оторвался от увесистого поильника. - Забыли о нас. О чем Центр думает?! Может, и их уже... того?!
  - Бориска, ты еще воды попей, - посоветовал Филимон. - Носишься как барбоска, панику паникуешь. 'Весь комитет, весь комитет'... Не, с наскока они нас не возьмут.
  - Нас, может и не возьмут, а вон чего творят...
  Старшие товарищи не ответили. Филимон, постукивая деревяшкой протеза, подошел к верстаку, подвинул табурет, нацепил очки и вновь развернул газету. Инженер Лев продолжил разглядывать клочок двора. Думают они, понимаешь.
  
  Борька скинул и повесил на гвоздь у двери пальтишко, стиснув зубы, бухнулся за заваленный чурбачками заготовок стол. На свободном пятачке стоял чугунок с остатками каши.
  - Верно, - одобрил, не отрываясь от газеты, Филимон. - Хлеба возьми да доешь. Наше дело солдатское: спи, жри, команды жди.
  В мастерской подпольщики вполне обжились. Дощатые нары, тюфяки, печурка - топи стружкой и обрезками, тут на всю зиму хватит. По городу гуляй, диспозицию изучай. Филимон с инженером знали Петроград неплохо, а для Борьки огромный город незнаком, если при серьезном деле заблудишься, прощения не будет. Вот только когда эти серьезные дела опять начнутся?
  Было серьезному, хотя и малость запальчивому человеку Борису Салькову тринадцать лет. Свято верил он в скорый приход светлого царства социализма, участвовал в двух серьезных делах: одно по изъятию средств на нужды революции, второе и вовсе боевое - со стрельбой. Положили в доме на 2-й Рождественской помощника министра с сыном и охранником. Прапорщик, министерский сынок, оказался резвым, успел револьвер выхватить. Но дергайся или не дергайся, когда к тебе боевики врываются - песенка спета.
  Борька разогрел кашу - на вкус она была неплоха, умел Филимон варить по-солдатски добротно. Вообще-то, инвалида-подпольщика требовалось называть по боевой кличке - Гаоляном. Но группа была мала, клички как-то не прижились. Борькин, так напряженно придумываемый красивый псевдоним, небось, сразу и позабыли. Да и ладно - не для театральщины здесь собрались.
  Люди в группе подобрались такие разные, что даже удивительно. Вот по каким признакам Центр боевую ячейку формировал? Образованный Андрей-Лев - конструктор, инженер, пусть и относительно молодой, но ведь всякое воздухоплавательное умнейше изобретал, до того как... Ну, не особо рассказывает, что понятно. Все равно видно: почти белая кость, хотя сам к наукам пробивался.
  Гаолян наоборот - три класса церковно-приходской, зато великие военно-боевые университеты. Стрелок, бомбардир, сапер - вояка на все руки, пусть и давненько это было. С япошками без броневиков, газов и дирижаблей обходились, но образование и революционную сознательность даже застарелая война дает, да еще какие. Особенно, если ногу до колена на тот кровавый опыт сменяешь. Пил горькую, конечно, дядька Филимон по своему инвалидному делу в свое время, крепко пил. Дрался, безобразничал. В кутузку сажали, Георгиевского креста грозили лишить. Но спохватился ветеран: если жизнь разменивать, так уж не на водку.
  Серьезные люди. Себя Борька самокритично особо серьезным не считал. Опыта нет. Ненависти по уши, а с опытом пока не особо. Ну, в деле безжалостной борьбы за светлое будущее главное - твердость! Верно ведь?
  Верил Борька, что мать выздоровеет. Твердо верил. Потому что если засомневаешься, руки так начинают трястись, что и голова в пляс идет. Прицел браунинга не видишь, не то, что точно стрелять.
  В сентябре это было. С рынка шли мимо прудов, где, как известно, давным-давно хорошая рыба передохла, только скользких огольцов и выудишь. Овощи подешевели, оттого и нагрузила мать корзину так, что волоки, да только покряхтывай. До дома и оставалось всего ничего - мимо мостков пройти, и к улице подняться. Борька заметил стоящих впереди мужчин: один в штатском, другой в офицерской шинели, в золотых погонах, но по-походному, в ремнях. Чего им на берегу пруда понадобилось?
  - Бориска, ты их обойди, - сказала засомневавшаяся мать. - Зацепишь корзиной, не дай бог...
  - Чего я их буду цеплять, провизию только пачкать.
  Офицер и его спутник не обратили на прохожих никакого внимания, разве что чуть посторонились, пропуская по узкой тропинке. Борька уж собирался переложить в другую руку корзину - едва все жилы не порвала, тяжеленная - как в спину сказали.
  - Вот, извольте видеть - шествуют как мимо пустого места. Уже не существем-с... Свято полагают что революции и свободы все позволили.
  - Быдло учить и учить, - ответил офицер.
  В следующий миг Борьку ударили в спину, да так, что мигом полетел на мягкую землю. Корзина выставить руки не дала - ткнулся мордой, носом влип. В изумлении дух не успел перевести, как на спину сели. Так тяжко, что хоть задыхайся и разом подыхай.
  Очень жалел Борис Сальков что не задохнулся в ту минуту. Но голову словно нарочно на бок повернули, заставляя все видеть. Офицер бил мать, бил страшно: обдуманно и сильно взмахивая ножнами тяжелой шашки, пожевывал папироску, перебрасывал зубами из угла в угол рта, попыхивал и щурился. Мама почти сразу перестала кричать, лежала мертво, ноги заголились, отчетливо хрустели кости под ударами. Борис мычал, вопил в землю - рот забился пахнущей илом грязью, глаз залип, но второй все видел...
  Исчезли оба незнакомца, словно и не было их в городке. Маму отнесли в больницу, доктор полагал, что в тот же день умрет, но, нет, жила. Борька утешал сестренку, слушал докторов. Маму в больнице хорошо знали - все же фельдшерица, лечили на совесть. А в городе, тихом, полном садов и церквей, жуткое происшествие напугало всех жителей. Снова и снова приходили из милиции, из училища, даже настоятель монастыря приперся, гудел тихим лживым басом.
  Что толку? Что?! Ведь убивали за какую вину? За то, что не поклонились, не поприветствовали его благородие?! Или за что?
  Мать ненадолго приходила в себя. Кости рук и ног у нее были раздроблены, переломов десятки. Кололи морфий. Смотреть на маму Борька не мог - у самого руки начинали трястись. Сам бы сдох, хоть десять раз, только бы не она.
  Через четыре дня зашел вечером домой к Сальковым незнакомый человек в солдатской шинели. Был краток, передал денег 'от комитета' на лечение, пожелал матери выздоровления. И спросил, что Борис делать думает. Старый мир, он ведь житья не даст. Решать дело раз и навсегда нужно. Сейчас всё в Петрограде решается. Надежные люди нужны, быстрые и чтоб внешне подозрений не вызывали. Деньги на проезд и житье будут. Да и лечение матери Центр оплатит...
  Позже думал Борька - отчего именно к нему пришли? До Питера не ближний свет. Хотя где Центру более надежного человека найти? Жалости к старому миру у Бориса больше нет и не будет.
  Не ошибся. Таких в группу и брали - безжалостных. Хоть и не обсуждалось, но догадывался Борька, что и у Андрея-Льва подобная история имелась, а у питерца-Гаоляна и вовсе понятно - инвалиду единственную дочь сломали. Не желал старый мир уходить, мстил трудовому народу изуверски, на реванш нацеливался. И нужно было эту ядовитую гадину любым средством добить.
  Связник пришел к вечеру. Записка с приказом, краткие инструкции от курьера. Группа, истомившаяся бездельем, готовая до утра и не ждать, принялась готовиться.
  - Не пойму чегой-то, - размышлял Филимон, протирая затвор. - Посыльный наш вроде как пораненный, в солдатском ходит, но на нижних чинов не похож. Ухватки не те.
  - Возможно, из прапорщиков? - предположил Андрей-Лев. - Явно образован, судя по акценту, не из столицы. Солдатскую шинель из конспирации носит. Из сочувствующих.
  - Я, брат, прапорщиков как облупленных знаю. Да и калек навидался, - Гаолян усмехнулся, пристукну об пол своей деревяшкой. - Щас все ряженые, любое превосходительство норовит на себя солдатскую портянку навертеть. Вон - и Керенский в солдатской шинели щеголяет, прохиндей судейский. Но наш-то поводырь иное дело. Может, из поляков?
  - Какая разница? Весь народ на нашей, революционной, стороне. Что поляки, что финны и татары, - Борька навскидку прицелился в фуганок из браунинга.
  - Про татарву я не знаю, а ты заканчивай попусту курком щелкать, - Гаолян пристально глянул из-под косматых бровей. - Пойдешь завтра первым?
  - Пойду! Сомневайтесь, что ли? - Борька почувствовал как загораются уши.
  - Не в том дело. Злости в тебе вдосталь, хладнокровия маловато. А оно в нашем деле не на последнем месте, - спокойно пояснил Филимон. - Ежели, готов да уверен, тогда иное дело.
  - Стоит ли? - буркнул Андрей, собирая пулемет. - Нет, я Борису доверяю целиком и полностью, но все же опыт и возраст. Да и сила не последнее дело. Я сделаю.
  - Ты-то сделаешь. Но случай удобный, а Бориске тоже когда-то нужно самолично начинать. Если что, деру даст, мы все одно будем прикрывать. А что касается силы - ты на него сам глянь. Физиономия на все шестнадцать годков, загорелый, что цыган.
  - Я не нарочно, - оправдался Борька. - Сделаю я дело. Вот честное слово, сделаю!
  А на душе разом кошки заскребли - все ж страшно, вдруг опозоришься...
  
  ***
  
  Английская набережная.
  Восемь дней до дня Х.
  
  От парадной трехэтажного доходного дома Николаевский мост просматривался недурно. Оттуда и должны прикатить. Борька дважды деловито прошелся по тротуару в сторону моста и обратно, примерился. Выбрал место у дома номер двадцать шесть. На разгон получалось шагов тридцать. Главное не поскользнуться, зацепиться и удержаться одной рукой. Надо, надо удержаться...
  Скучающий парнишка топчется у дверей, смотрит на проезжую часть, на простор Невы, ждет кого-то. Физиономию непременно скучающую нужно скорчить, воротник поднят - ветер-то свеж. Облик 'мещанский', только полупальто незаурядного горохового цвета. Колер и запомнят. Но морду сейчас надлежит корчить непременно скучающую...
  Борька почувствовал, как кисти рук начинают дрожать, засунул в карманы. В левом болтались насыпанные предусмотрительным Филимоном семечки, но грызть их едва ли выйдет - горло перехватило, разве что воды изловчишься глотнуть. Или водки. Говорят, в таких случаях водка помогает. Борька дома дважды пробовал - ну гадость же.
  Пальцы принялись пересыпать в кармане семечки - ядреные, пузатенькие, без всякой горьковатой прелости. Дорогие нынче семечки. Да и на все цены так и прыгнули, за хлебом хвосты длиной в крестный ход, хорошо хоть псалмы в очередях не гнусавят. Довели столицу, заморить голодом хотят - проверенный буржуйский маневр. С народом что хотят, то и творят. Да только шалишь, не выйдет...
  Пальцы в правом кармане гладили рукоять браунинга. Подкладка кармана безжалостно прорезана, считай, в кобуре пистолет. Филимон заставил края прорехи прошить, чтоб не расползались. Самому ему, старому солдату, иглой орудовать, что дышать. Но ведь посадил 'давай, Борька, учись амуницию вправлять, оно пригодится'.
  Пригодится ли портняжно-солдатское умение Борису Салькову? Или все и кончится вот сейчас здесь на набережной? Об охране объекта сведений не имелось. Не всесильна разведка Центра. Вся надежда на внезапность и решительность. У капитана Сорви-Голова получалось, а сейчас дело и нужнее, и справедливее - стрелок точнее любого книжного героя обязан быть.
  Вновь прошел толстый чиновник - уж из присутствия возвращается, быстро управился. Протопал точильщик со станком за плечами, шумные бабы с корзинами, расхристанный солдат без винтовки. Катили извозчики, из-под поднятого верха коляски несся возмущенный писклявый дамский голос. Ну, капризничайте буржуазия, капризничайте...
  Читал Борька книжки Буссенара, Майн Рида и Дойла. Герои там непременно сохраняли хладнокровие и присутствие духа до самого нужного момента. И в истории так же: Гриневицкий и иные народовольцы - истинные герои, не дрогнули, знали на что шли. Вот только как бы это сказать... как у них с организмом получалось?
  Чем больше Борька размышлял о слабости собственного организма, тем больше злость брала. Чаю перед уходом перепил, вот же бестолочь. Меньше часа прошло, как на Английской торчим, а уже поджимает. Понятно, прохладно и нервы, но разве такие мелочи должны отвлекать?
  Стрелок вздрогнул - стоящий на противоположном стороне набережной, любующийся рекой и мостом Андрей-Лев снял шляпу и пригладил волосы. Уже?!
  --------------
  Автомобилей в городе немного. Но ошибиться вполне можно: номера грязноваты, да и указать время могли неточно. Хотя Лев 'форд' военного министерства от 'руссо-балта' или 'рено' уж точно отличит. Да и вообще трудящийся люд в авто не разъезжает.
  - А мне вообще без разницы кто там, - прошептал Борька, стискивая в кармане рукоять пистолета.
  Нет, кисть порасслабить, дыхание перевести. Браунинг модели 1903 - отличная машинка, осечки не будет. Предохранитель наказано спускать в последний момент, инструкция в голове застряла намертво.
  'Форд', потрепанный, с поднятым верхом, снизив скорость, вывернул на набережную. Невысокий юноша в гороховом мешковатом пальто уже двигался параллельным курсом по тротуару - слегка неестественные движения, но вполне спокоен, смотрит в сторону мостовой и реки. Внезапно метнулся наискось, проскочив под мордами лошадей ломовика, рванул чуть ли не под фырчащую машину, вскочил на подножку...
  Они! Борька увидел лицо генерала - с роскошными усами, удивленное, но не испуганное, рядом сидела дама - шляпа на глазах, качается дурацкая эгретка. Спереди обернулся шофер в кожаной фуражке, усы-стрелки возмущенно дернулись...
  Стрелок крепко держался за стойку, пистолет в руке, предохранитель послушно поддался пальцу. Хотелось крикнуть достойное, что-то вроде 'да здравствует революция и свобода!', Борька и сочинял, и слова подбирал. Но сейчас просто сунул ствол в лицо генерала и сказал:
  - На, сука!
  Выстрел опалил шинель, отверстие оказалось крошечным, сидящий заметно вздрогнул. Дама ахнула, нелепо распахнулся рот с мушкой над верхней губой...
  Борька выстрелил еще раз, изо всех сил пытаясь угадать под шинельным сукном расположение генеральского сердца. Теперь как инструктировал связник - контрольная пуля в голову. Выстрел ожёг седеющую бороду, убитый как китайский болванчик откинул голову, за спинку сидения слетела полевая фуражка. Над скулой появилась крупная 'мушка' пулевого отверстия. Так тебе, сволочь!
  - Отвернись, дура! - крикнул стрелок, с трудом удерживаясь на раскачивающейся подножке.
  Генеральша отворачиваться не стала, только плотно заслонила лицо ладонями в перчатках. На подколотой вуали багровели крупные влажные пятна из разбрызганного генеральского черепа, вот капнуло алым на ворот светлого пальто...
  Глянув на затылок шофера - тот скорчился за рулем, видимо, предчувствуя пулю в башку - Борька выдрал из-за пазухи увесистый сверток посылки, уронил под ноги мертвеца.
  Нужно было крикнуть шоферу, чтобы притормозил, но тут стрелок сбился с плана, просто спрыгнул с подножки. На ногах не удержался, покатился по булыжнику, но тут же вскочил, увернулся от извозчика. Суетливо пихал в карман браунинг...
  Оказалось, Замятин переулок уже проскочили, пришлось, прихрамывая, бежать назад. С тротуаров смотрели, но не особо понимали, что к чему. Под одинокий удивленный вскрик, Борька шмыгнул за угол. Еще шагов полста и вот она дверь...
  Впереди лестница в ажуре кованых перил, налево закуток привратницкой. Натоплено, пусто. Борька содрал с себя гороховое облаченье, швырнул за стол - там виднелись подогнутые ноги с засаленными на коленях брюками. Тревогу их хозяин уже не поднимет и вообще орать не станет - Филимон заходил, все сделал. Борька отодрал от верхней губы усики - больно, насмерть примерзли, что ли?! Черт, а браунинг?!
  Мальчик подхватил с трупа пальто, выдрал из кармана пистолет. Глупить незачем, спокойней...
  - Ты лежи, я на минутку, - прошептал Борька мертвому обрюзглому лицу в пего-рыжих бакенбардах, спрятал браунинг под тужурку. Спокойнее, спокойнее. Стрелок заставил себя смотреть в бледное лицо покойника, и тщательно выгреб из кармана семечки. Вот так, спокойно, мы дело делаем.
  Пальто и шляпа полетели на мертвеца, Борька надел гимназическую фуражку, аккуратно повешенную Гаоляном на вешалку привратницкой, еще раз проверил под тужуркой пистолет...
  Где-то наверху отперли дверь квартиры, затопали по ступенькам. Спокойно, до них высоко и далеко.
  Борька сдвинул фуражку на нос и вышел на улицу.
  Коляска с дремлющим кучером-Гаоляном ждала за углом, на Галерной.
  - Сидай живо, да шинель напяль, - сказал Филимон, не поворачивая головы.
  - А что там? - спросил Борька, запрыгивая в коляску.
  - А ничего. Шумят потихоньку.
  Старая лошадь тронулась, копыта неспешно зацокали по мостовой. Экипаж свернул на набережную. Путаясь в гимназической шинели на тесноте сиденья, Борька слышал крики на набережной.
  - Убили! Генерального комиссара Оверьянова убили!
  - Я шпиона вот так видел! В двух шагах! По поребрику как дунул! Чисто обезьяна...
  Ага, шпион, держи карман шире. Вот так мы вас, нигде от народа не скроетесь.
  Борька высунулся из экипажа: вокруг влезшего колесом на тротуар 'форда' собралась толпа, большей частью в военной и полувоенной форме, но размахивал там тростью и какой-то сугубо гражданский мордатый господинчик, кто-то кого-то отгонял, звали доктора...
  - Ну чего ж Лев-то тянет, - пробормотал Борька.
  - Не знаю, заело, небось, - ответил Гаолян. - Башку-то спрячь, не на променаде...
  Боевики остановились за мостом. Должен был подойти Андрей-Лев, но почему-то не шел. Борька стоял, прислонившись к борту коляски - в гимназической шинели, тесноватой в плечах, зато длинной как ряса, было поначалу жарко, теперь озноб пробирал.
  - Да что ж он не идет?
  - Не знаю. Рот закрой, да жди, - процедил Филимон.
  Вдруг сверкнуло, поднялось рваное облако дыма - это уже на самом мосту. Донеся вздох взрыва.
  - Бахнуло все-таки! - не удержался Борька.
  Гаолян только глянул с облучка и качнул кнутом.
  - Не слышит же никто, - прошептал стрелок. Руки снова дрожали.
  На мосту облако взрыва рассеялось, доносились истошные крики и ржание лошадей.
  Подошел Андрей-Лев, ни слова не говоря, запрыгнул в коляску. Поехали.
  В мастерской было тепло, пахло стружкой. Борька посидел за столом и почувствовал как слипаются глаза. Хотелось лечь, натянуть одеяло на голову. Лучше и одеяло, и шинель. Подремать капельку...
  - Спит, - сказал Андрей.
  - А чего ему? Дело сделал и бахнулся, - Филимон разлил по чашкам самогон из большой бутыли. - Поспит, походит, подумает, а потом достанет его. Блевать и рыдать не станет, не из тех. В себе понесет.
  - Ну и зачем тогда? Мы и сами могли.
  - А затем, Андрей Николаевич, что раз мы начали, нам уже не свернуть. И ему так же. С нами ли, без нас ли, Бориска револьвер на человека вскинет. Пущай уж под присмотром, я и грех на себя возьму, готов, чего уж там.
  Андрей-Лев сглотнул мутное содержимое чашки, выдохнул, отломил кусок зачерствевшей сайки:
  - Может и обошлось бы с ним. Мальчишка совсем.
  - С ним-то может и обошлось. Только ты вокруг глянь. Оно обойдется?
  - Вряд ли.
  Гаолян неспешно выпил, пододвинул ближе бумагу с селедкой:
  - Я мертвецов видел поболе, чем ты, Андрей Николаевич, заклепок вырисовывал в своих чертежиках. Оно ведь как... Сидит человечек в траншее, курит, до ветру присаживается, а у самого глаза вот этакие - на селедку глянь. Может и предрассудок, да только сейчас на улице у каждого пятого прохожего взор рыбий, снулый. Ежели приглядеться и вникнуть. Так что деваться нам некуда, уж лучше с пулеметиком сидеть. Такое уж время наступило.
  - О нас речи нет. Но мальчишку жаль.
  - Чего тут возражать. Жаль, ага. Мне и себя жаль. Так бы мозг и вышиб, благо, вон какие револьверы знатные нам подвернулись. Но Глашку еще жальче - помрет девчонка с голоду и горя. Она и так-то... Взять бы девку в охапку, да бечь прочь. Подале, за горы-океаны. В Америку или хоть Африку. Но на одной ноге от судьбы не ускачешь. Да и куда я из России?
  - Ну, вы это оставьте, товарищ Филимон, - без особой уверенности сказал Андрей. - Все только начинается. Мы и здесь очень хорошую жизнь построим. Будет настоящая революция, снесет всю дрянь и мерзость...
  - Может и так. Как Бориска говорит - воссияет светлое царство социализма. Все может быть, отчего же. Да только хватит ли у нас патронов? К слову сказать, ты, Андрей Николаич, чего вовремя не рванул заряд?
  Молодой боевик помолчал, потом признался:
  - Как палец свело. Не решился. Там всякие обыватели набежали, посыльные, торговки. Мне же видно как на ладони. Опять же дама эта... Бьется в истерике.
  - Через дам и пропадаем, - без особого осуждения кивнул Гаолян. - Мог бы и добить вдовицу, глядишь бы и спасибо сказала. Да и офицерья там хватало. Удобный был момент. Ну да ладно. Когда на мосту рвануло, многих положило?
  - В машину трое офицеров село, казаки поблизости скакали... С местом я подгадал, лишнюю пролетку только одну зацепило. Слушай, я все равно не могу кого попало разрывать.
  - Не ты, так другие, - равнодушно напомнил Филимон, берясь за бутыль. - Я не осуждаю, не думай. Раз ты кнопку взял, значит, тебе и решать было. Вот бомбу жаль. Дорогая штуковина, хитрая.
  - Да, миниатюрность радиодетонатора поражает. Не уверен я, что это германское производство, уж очень тонко.
  - Нам без разницы. Ты же чуешь, к чему Центр дело ведет? Тут у нас такая рукопашная наметилась, что после бомб непременно за штыки да дреколье возьмемся. Полгорода в могилы ляжет. Колья да дубины - не бомбы, хрен они кончатся. Быстрей бы в Смольном решились. Пора всерьез выступить...
  
  ________________________________________
  [1] Генри Лонгфелло. 'Песнь о Гайавате'
  ---------------

Глава третья

Цветочницы-попрыгуньи

  
  Берег Лагуны
  
  - Ну, если ничего не забыли, тогда - вперед! Нас ждут великие дела! - провозгласила оборотень.
  - Хорошо, что ты мирозданье предупреждаешь. Пусть заранее вздрогнет и подожмется. Но я очень прошу - можно поосторожнее? Сосредоточься, не отвлекайся, попадем мирно, спокойно.
  - Слушай, Екатерина, с возрастом ты становишься все ворчливее и ворчливее, - намекнула межмировая проводница. - Если знаешь кого-то надежнее по части Прыжков, так не стесняйся, просись к тем таинственным виртуозам. Я ничуть не обижусь. Но помни, что полную гарантию прибытия к месту назначения дает только скромная старенькая коки-тэно!
  - Угу, старенькая ты... В том-то и дело, что ты к своей гарантии еще что-то норовишь прицепить.
  - Так это в тренде! Бонусы, милые сюрпризы и мимишные презенты - ну кто сейчас без них обходится? Не капризничай. Или тут кто-то кота за хвост тянет, побаиваясь Прыжочка?
  Прыжков Катрин действительно опасалась. Дом, семья, политика местная, политика континентальная, виды на урожай, а тут вдруг выпадаешь из всего, пытаешься переключиться - это само по себе непросто. А мыслишки о том, что можно и вообще не вернуться... До сих пор, конечно, возвращалась, иной раз глубокими обходами и кругами, но возвращалась. Нет смысла нервничать, Лоуд - действительно прыгунья, как говориться, 'от богов'. Другое дело, боги эти крайне сомнительные и шкодливые.
  - Ты ни о чем не думай, глаза закрой и считай баранов. Или свинок, как у вас в долине заведено некоторыми суровыми личностями, - великодушно посоветовала оборотень. - Я тебя за благородную длань придержу, живо передерну, охнуть не успеешь. Багаж не забываем!
  Багажа у шпионок было не чрезмерно: небольшой чемоданчик с оружием и оборудованием, плетеный короб-сундучок с 'перекусом' на первое время и здоровенная корзина с цветами. Насчет последнего шпионки немало подискутировали - уж очень объемный и яркий груз. Но Лоуд заверила, что все встречные-поперечные только эти цветы и будут замечать. А это немаловажно, ибо товарищ капитан - дамочка яркая, приметная, натуральный георгин-переросток, причем никакой маскировке в принципе не поддающийся. И как люди с такой навязчивой внешностью пытаются в шпионы наниматься?!
  Катрин отвечала, что как раз она никуда не пытается наняться, это ее все время нанимают или мобилизуют. В общем-то, опыта в маскировке и отводе глаз у Лоуд имелось заведомо больше, идея с цветами могла сыграть, хотя возни с ними...
  - Померзнут ведь, там практически ноябрь.
  - Так укутаем, - заверила оборотень, заботливо расправляя тряпочку на корзине. - А померзнут, я новых прихвачу. У меня знакомцы на мелкооптовой базе, по гроб жизни мне обязаны за одну житейскую ситуацию. Прям рыдают: 'возьми, да возьми'. Надо же уважить, мне уже неудобно отказываться.
  За что оборотню должны 'по гроб жизни', где та цветобаза находится - гадать было бесполезно. Оборотень вела столь 'прыгучую' жизнь, что любая блоха от зависти сдохнет.
  Торчать над берегом моря, среди чистого песка и убаюкивающего шума прибоя с багажом, цветами и брехливой профессоршей - занятие бессмысленное.
  - И что? - пробормотала Катрин.
  - Да щас. Вот волна временного перестроения накатит...
  Шутит или вправду так чувствительна напарница, Катрин осознать не успела - ее цапнули за руку, песок под ногами сменила каменная мостовая, в горле мгновенно запершило от смены воздуха. Дышать стало куда неприятнее, но главное...
  
  - Это что?!
  - М-да, даже излишне точно, - озадаченно признала Лоуд.
  Шпионки, задрав головы, стояли перед каменным столбом. В смысле, перед колонной розового гранита псевдоантичного столбовидного вида. Венчал ее ангел, придерживающий крест - впрочем, снизу, от подножья скульптура угадывались лишь зеленоватой патиной.
  - Почистить не могли? - возмутилась Лоуд. - Политический режим еще старый, а отношение к скульптурам атеистическое как будто...
  Критическое замечание было прервано перепуганным воплем:
  - Стой! Откуда за оцеплением?!
  Вопил юнкер, порядком шокированным необъяснимым явлением двух гражданских лиц женского пола за периметром ограды постамента.
  - Солдатик, мы так, одним глазком на красотищу глянуть, - заверила Лоуд.
  - Стоять! - юнкер неловко сдергивал с плеча длинную винтовку.
  Катрин двинула напарницу коленом пониже спины и шпионки устремились к ограде, стараясь оставить монумент между собой и взволнованным воином. Рослая шпионка взлетела на полутораметровую бронзовую решетку, подхватила заброшенную корзину цветов. Помогать собственно оборотню не требовалась - опыта в убегании профессору было не занимать.
  - Стоять, чертовы бабы! - донесся стук затвора.
  Нарушительницы спрыгнули и немедля надбавили ходу.
  - Стрелять буду! - истошно вопили в спину.
  - Не надо! Мы нечаянно! - отозвалась Лоуд, взмахивая здоровенной цветочной корзиной. - Служивый, случаем своей барышне розочек не возьмешь? Недорого отдам...
  Юнкер отозвался невнятно, но сугубо неодобрительно...
  - Молодой, а грубый, - осудила оборотень.
  Вообще-то, Дворцовая площадь практически пустовала. Кроме Александрийского столпа, четырех замысловатых фонарей-стражей по его сторонам и пятого вполне живого нервного часового поблизости никого не было. Дальше, вдоль зданий дворцов громоздились то ли недостроенные баррикады, то ли груды стройматериалов, толклись фигуры в шинелях, вот несколько человек двинулись наперерез беглянкам...
  - Курс меняем! - прошипела Катрин.
  Дамы устремились в сторону Певческого моста, там вояки оказались повеселее - под свист и улюлюканье, шпионки выскочили к Мойке. Задерживать их никто не пытался, но всякие заманчивые предложения высказывались казачками в изобилии.
  По набережной спешили прохожие, мрачные, торопливые, но гражданские, не озадаченные отловом подозрительных личностей. Беглянки замедлили ход, дабы не выделяться.
  - А бегать ты не разучилась, - отметила Лоуд, поправляя сбившуюся тряпку на пестрой цветочной корзине.
  Катрин не ответила. Свернули на Волынский, проверились - 'хвост' не прицепился.
  - Не орешь, что даже немножко странно, - продолжила намекать оборотень. В теплом платке, темной юбке, скособоченная дурацкой корзиной она вписалась в городскую атмосферу мгновенно и уверенно.
  - Орать я не буду, даже и не надейся, - пробормотала Катрин. - Но вообще ты дура.
  - Чего это 'дура'?! Вообще какое-то убогое обзывательство. Вот не ожидала от благородной воспитанной дамы...
  - А ты ожидала, что мы как прыщ перед Зимним вскочим? Это что, очень смешно было?
  - Да чего тут смешного? Я вообще не люблю, когда на меня винтовкой щелкают. Неприятный случился сюрприз, да.
  - А какого... ?!
  - Откуда мне знать? В теории перемещения внутри временных пространств зияет уйма белых пятен. Мы в тот тихий проездик у Конюшенной метили? Так вот он проездик. Ничего страшного, чуть прошлись, прогулялись.
  - Ну, да, профланировали, - Катрин в ярости перекинула багаж из руки в руку - чемоданчик оказался на редкость неудобным.
  - Случайность, она на то и случайность. Кстати, я в прошлый раз на Дворцовую площадь заходила, там атмосферка была как-то поприветливее. Народ бродил, юнкера табунками, все оживленные, общались. Вообще-то я насчет ударниц любопытствовала - так оказалось, они на тебя вообще не похожи.
  - Неужели?
  - Это к слову. Ты вообще уникальная, тут спору нет. Я о том говорю, что ситуация явно поменялась. В худшую сторону, - озабоченно поведала многоопытная оборотень.
  - Именно поэтому мы здесь.
  - Вот и я говорю - мы здесь. А с площадью - случайность. Если думаешь, что я нарочно всякие шмондецовые шуточки шучу...
  - Не думаю. Но было бы круто, если бы нас мгновенно подстрелили. Так быстро меня на прицел вообще еще не брали.
  - А у меня случалось, - призналась Лоуд. - Иной раз так вляпаешься... Впрочем, о чем вспоминать? То было, когда я еще не напрактиковалась. Ладно, идем по плану...
  Действительно, без эксцессов пересекли Невский. В скверике Катрин переложила один из пистолетов под одежду - между прочим, носить крупное, почти полуторакилограммовое оружие за поясом юбки, крайне неудобно.
  - Ну, вот сейчас тебе-то определенно полегчало, - отметила ехидная оборотень. - Злая, вооруженная, только и ищущая повод пальнуть - нормальная Светлоледя на тропе войны, все скальпы наши! О, помнишь, как мы про ирокезов шпакам втирали?
  - Это ты втирала, а я вместе с ними охреневала, - усмехнулась Катрин.
  И действительно: обычно начинается все по-идиотски - традиция такая. Но, тем ни менее, успеха мы все равно иногда достигаем. Но сначала нужно добраться до квартиры и позавтракать. Желательно, плотно и незамедлительно. Прыгаем-то мы по старой памяти натощак.
  
  3-й Рождественский. Дом двухэтажный. Первый этаж - конурка прислуги и обивочная мастерская - мастерская пустует, ворота тесного двора заперты наглухо. Второй этаж - квартира домовладелицы и крошечные номера-пансионы, в количестве трех штук. Вход к ним с другой стороны, с хозяевами жильцы не пересекаются, да и вообще номера не пользуются спросом - дорого и вид отвратительный. Зато при желании из номера можно попасть во двор, на хозяйскую половину, на чердак и крышу, с возможностью перехода оттуда на соседний дом - потенциально пять вариантов отхода.
  - Как описывали, так и есть, - признала Катрин, озирая многообещающие домовладение.
  - Да, удачно подвернулось, - согласилась оборотень. - Полезная у меня память. Да и твои не подкачали.
  Подготовку к операции, пусть и скомканную, все же провели. Что-то успело ФСПП, чем-то помогли иные бывшие коллеги. Для начала есть на что опереться.
  -----------------------------
  
  Невысокая, замученная жизнью, экономка-управляющая, она же 'прислуга за все', отзывавшаяся на Лизавету, дважды перечла письмо хозяйки - там сухо поручалось принять давешнюю знакомую Екатерину Олеговну Темпорякову, коя срочно прибыла в Петроград по семейной юридической надобности. Сама хозяйка дома уже год разумно пребывает за границей, перепроверить - она ли автор письма сложно, а почерк недурно имитировала компьютерная программам.
  - Темпорякова, вдова, - кратко представилась Катрин. - Дела покойного мужа пытаюсь завершить, с пенсией и вообще.
  - Да разве ж сейчас чего добьешься, - вздохнула Лизавета, с сомнением вертя письмо.
  - Вот и я говорю - все эти хлопоты - безнадега! - немедленно подтвердила помолодевшая и попростевшая Лоуд. - Даром на билеты потратились. Такие деньжищи!
  - Это моя племянница, - пояснила Катрин. - Цветочками приторговывает, в оранжерее на паях растит, заказец у нее тут был, завезла с оказией. Времена смутные, страшновато даме в одиночку разъезжать, вот и решили сообща приехать. Знали бы что в Петербурге так... нехорошо, не рискнули бы.
  - Совсем плохо в городе, - закивала тщедушная экономка. - Хлеба нет, каждый день стрельба, а сегодня ночью, говорят, и жечь дома принялись.
  - Ничего, к нам не сунутся. Я так визжать умею - лошади глохнут! - заверила боевитая 'л-племянница'. - Я на Москве-реке с паровым катером соревновалась - у меня гудок громче. Верно говорю, а, теть Кать?
  - Люда, ради бога, не позорь перед людьми, хватит глупости болтать, - поджала губы тетушка. - Да вы, Лизавета, не беспокойтесь, мы на три дня, максимум на четыре, и немедля домой.
  Из глубины комнатушки, больше похожей на дворницкую, выбралась маленькая тень с котенком на руках и тут же стеснительно спряталась за юбки мамы. Девчушка оказалась крошечной копией Лизаветы, хотя куда уж, казалось, миниатюрнее.
  - Ух ты, кто тут есть! - восхитилась 'л-племянница', немедля выдрала из корзины огромную розу и одарила обомлевшего ребенка.
  - Что вы, куда Ниночке такую редкость?! - испугалась хозяйка. - Это же так дорого.
  - Ничего, мы еще вырастим, - заверила великодушная профессор. - Только не уколись, там шипищи, ого!
  - Не уколюся, - прошептала девчонка, не спуская очарованных глаз с великолепного цветка.
  Катрин отсчитала задаток за комнату.
  - Уж не знаю, удобно ли вам будет, - вновь засомневалась Лизавета. - Вы дама из благородных, а у нас скромненько, да и... В первом номере жених-приказчик с девицей проживают. Сомнительные жильцы, да только...
  - Да только иных сейчас и вообще не сыщешь, понятное дело. Платят хоть исправно? - заинтересовалась л-племянница.
  - Как сказать, - вздохнула экономка.
  - Ничего, будут безобразничать, я взвизгну, - решила Лоуд. - Верно я говорю, тетя?
  - Люда, ты знаешь, я скандалов не терплю, - напомнила Катрин.
  Видимо, тон был слишком, гм, не вдовий - Лизавета вздрогнула.
  - Какие скандалы?! Откуда?! - л-племянница подхватила корзину и сундучок, устремилась к входной двери. - Я в номер! Самовар-то будет? Ой, сколько дел, а я ж еще в синематограф хотела.
  - Вы на Людмилу внимания не обращайте, - доверительно попросила Катрин. - Безотцовщина, воспитание ужасное, но, в сущности, добрая душа, хотя и шумная. Ох, дал бог племянницу. Ах, пусть и троюродная, но все же родная кровь.
  - Я понимаю, - робко закивала экономка. - Живите. Не 'Астория', но клопов у нас нет!
  - Вот это главное, - Катрин вздохнула, погладила девочку по серым волосикам:
  - Нина, значит? Хорошее имя. А наша на годика два помладше будет. Скучает, уж, наверное...
  
  Переходя по улице к узкой двери 'номеров', Катрин подумала, что мама Ниночки на редкость не подходит характером к хлопотливой должности управляющей мини-гостиницей. Тут в кармане передника заряженный 'бульдог' нужно носить, а жильцов пинками периодически воспитывать.
  На крутой лестнице оказалось темновато, а стоило начать подниматься, как стало еще темнее. Катрин глянула наверх - на верхней площадке стоял бухой взъерошенный джентльмен - судя по виду, не просохший со вчерашнего.
  - У, ты какая... - пошатываясь, отметил абориген.
  - Сударь, застегните брючата и свалите в комнату, - посоветовала вдова. - Иначе...
  Она пояснила, что будет иначе - слушатель, похоже, понял не все, но счел за благо исчезнуть.
  - А что мы так сразу и материмся? - заинтересовалась лежащая на кровати оборотень.
  - Сосед мне не понравился. Удобно?
  Лоуд поерзала на кровати:
  - Не особо. Но спать можно. Слушай, я как вижу такую койку, так мне сразу хочется шарики со спинки свинтить. Прям непреодолимо!
  - Это нормально. Всем хочется свинтить. Вон - тут на две кровати всего три шара осталось, да и те облезлые.
  - Хочешь, все на твою накрутим, будешь лежать и любоваться? - благородно предложила оборотень. - Завтракаем и по плану?
  - Да, съездим на место, потом решим.
  Позавтракали недурно, хотя обои в пятнах навевали уныние, а меню было странновато: роскошнейшая рыбина из конгерских коптилен, печенье 'Юбилейное', хрустальная вазочка с паштетом непонятно из чего, и лоток с сырыми куриными яйцами.
  - Покидала из провизии чего под руку подвернулось, мы с тобой все равно не чревоугодницы, - пояснила оборотень, зажевывая ломоть рыбы, зажатый между парой печений.
  - Я поняла. Но паштет любопытный. Из чего он все-таки сочинен?
  - Понятия не имею. Изъяла исключительно в знак протеста. А то они меня по кухне и чуланам гонять вздумали. Удивительно негостеприимный замок попался, да. Ты не боись, он, паштет, вообще не портится. Даже интересно. Я думала, банка с секретом необыкновенной хрустальной консервации. Так нет, наживка стухла вмиг.
  - Но это не та вазочка, не наживочная?
  - Нет, ту Блекхук закопал. Он привередливый, вроде некоторых.
  
  На Выборгское шоссе катили довольно долго. От сгоревших остатков дома еще несло дымком, зевак осталось немного - собрались табунком мальчишки, их отгоняли двое унылых милиционеров с револьверами на боках и неприятно-белыми повязками на рукавах. Лоуд немедля принялась строить глазки служителям временного правопорядка, а Катрин обошла пожарище, прогулялась по березовой рощице. Увлекшиеся л-флиртом милиционеры не обратили на даму в черном особого внимания.
  Через полчаса шпионки встретились на шоссе и двинулись к дожидающемуся извозчику.
  - Что так долго? - поинтересовалась Лоуд. - На мне уж жениться хотели.
  - Оба?
  - Нет, один женатый. Страшно расстроился, бедняга, осознал, что поторопился и обмишулился. Так чего там? Следы, улики, отпечатки копыт?
  - Затоптано все. Многовато народу толклось, да еще подводы подъезжали, видимо, трупы вывозили. Вот нашла - Катрин показала гильзу.
  - И чего это значит? Давай-давай, рассказывай, знаешь же - я в огнестреле не сведуща.
  - Да ничего не значит. От немецкого пистолета, я таких гильз порядком навидалась. Здесь 'парабеллумов', конечно, поменьше, но тоже отнюдь не редкость.
  - А в газетке 'расстрел из пулеметов, сотни пуль истерзали застигнутых врасплох жертв еще до охватившего все строение всепоглощающего адского пламени'. Брехуны!
  - Если и были пулеметы, то стреляли, наверное, с машин, прямо с шоссе. Хотя как-то все странно. Может, жертв прямо в доме убили? Стрельба накоротке, кто-то выбежал, добили снаружи. Там на траве пятна крови остались.
  - Если в упор, да за столом, то это чужаки. В смысле, наши коллеги, из пришлых, - авторитетно заявила Лоуд. - Здешние за столом только ругаются, ну, могут по роже двинуть. Консерватизм и партийная дисциплина! Потом-то, конечно, и по-иному приноровятся, но то позже будет.
  - Хрен его знает. Нам бы материалы следствия глянуть, но пока их добудешь... долгая возня. Да и есть ли они, те материалы? В нынешней смутной ситуации могли толком и не оформлять.
  - Это да. У вас, у людей, вечный бардак с делопроизводством. Между прочим, я в университете всю эту бюрократию вообще упразднила. Дабы не уподобляться! Ладно, значит, пока здешнюю пальбу обдумываем, а сами по списку упрыгиваем?
  - Именно что упрыгиваем, - засомневалась Катрин. - Что-то я нервничаю из-за твоего легковесного подхода к перемещениям.
  - А ты не нервничай и все будет хорошо. Главное, мы все продумали, а черный траур так вообще тебе к лицу. Что, кстати, будет отвлекать потенциальных клиентов.
  - Не в клиентах дело. Безнадежные у нас перспективы. Как на снегу каллиграфией заниматься - придет весна, в смысле, вот эта осень - все истает, одни лужицы останутся.
  - Вот совершенно с тобой согласна! Глупейшие и наивнейшие у тебя идеи - с величайшей готовностью подтвердила оборотень. - Но раз ты думала, напрягалась, лоб свой гладкий морщила, то отчего не попробовать? Убедимся, что глупо и вот потом перейдем на мою тактику.
  -----------

Глава 4. Петр и много тезок

  
  
  
  11 лет до дня Х.
  Аптекарский остров
  12 августа 1906 года
  
  Слегка парило, словно перед дождем, пахло смородиной, пылью и чуть подгоревшими пирожками - как и надлежит на даче. Увы, день приемный, после обеда придется заняться делом. От дома доносились голоса - просители, прожектеры, а вечером еще и приедут гости, опять суета. Старшая дочь - Мария - слегка манерничает, а сама вне себя от счастья - жених как из романа, моряк в белом летнем мундире - красавец немыслимый. И что удивительно, совсем не глуп.
  Петр Аркадьевич машинально отряхнул колени собственных брюк - тоже белых, но хозяин их уже, увы, не юн, да и никогда не тяготел к военно-морской карьере. С другой стороны, моложав, подвитые в колечки эффектные усы, в сорок четыре года премьер-министр, семья, возможность повернуть историю России. И повернем! Дайте срок...
  Хотя бы десять минут подышать в относительной тишине, отдохнуть от бумаг и неотложных решений. Тропинка под старинными липами уводила от оранжереи к зарослям симпатичной одичавшей малины и глухому забору, за которой тянулась тропинка, выводящая на дачную улицу. Где-то там скучает филер охраны, непременно сунется проверять. Смотреть на потную унылую рожу не имелось ни малейшего желания и Столыпин повернул обратно к дому. Сельтерской выпить, а потом и в кабинет. Что-то неспокойно на душе, и бог его знает, что ей, душе нужно. Пусть уж минеральной водой удовлетворится.
  - Петр Аркадьевич? - окликнули малиновые джунгли. - У вас тут доска на заборе оторвана. Непременно велите приколотить.
  Голос, как ни странно, был женским.
  Хозяин дачи, как человек счастливый в семейной жизни, всяких там незнакомых и молодых женских голосов сторонился. Этак прицепится неизвестная мамзель из-за забора и жди сюрпризов.
  - Не бегите, Петр Аркадьевич. Я у вас две секунды отниму, причем по сугубо хозяйственному, далекому от лирики вопросу, - с определенным пониманием заверила невидимая незнакомка. - Подойдите по-соседски, не кричать же мне на всю округу.
  Столыпин пожал плечами. Еще не хватало от дам бегать.
  - Что угодно, сударыня?
  При ближайшем рассмотрении незнакомка, стоящая за отодвинутой доской, оказалась весьма недурна собой. Да, весьма. Хотя могла бы быть и пониже ростом. Вся в черном, видимо, в трауре. Хотя на голове не шляпка, а косынка, причем, повязанная с определенной долей фривольности. Впрочем, траурный черный креп лишь подчеркивает огромные зеленые глаза. В руке что-то бумажное. Видимо, прошение желает передать.
  - Нет, Петр Аркадьевич, у меня не просьба, и не жалоба, - усмехнулась молодая дама.
  Столыпин уже и сам видел, что отнюдь не прошение - вела себя незнакомка на редкость независимо, если не сказать, нагло.
  - Что же в таком случае? - ответно усмехнулся премьер-министр.
  - Пресса, - дамочка помахала свернутой в трубку газетой. - Возможно, вам будет интересно взглянуть. Там и про вас есть немного.
  - Опять какая-то гадость? - разочарованно догадался Столыпин.
  - Нет, на этот раз не 'опять', а действительно гадость, - уже без улыбки пояснила незнакомка. - Сочтете уместным взглянуть, так лучше просмотрите в кабинете, без свидетелей. Семье и адъютантам спокойнее будет.
  - Боюсь, любая грязь, выплеснутая из газет, до моих домашних все равно дойдет.
  - Случается и иначе. Так ознакомитесь, Петр Аркадьевич?
  Премьер-министр отвел колючие стебли малины, принял из заборной дыры газету. Чувство нелепости происходящего только нарастало. Ладонь незнакомки оказалась аристократично-узкой, пальцы ухоженные, без колец, но загорелые почти по-цыгански. Действительно, странная женщина.
  - Жаль что не могу предложить более веселого чтения, - красавица вновь улыбнулась, но на этот раз показалась гораздо постарше. - Всего хорошего, Петр Аркадьевич.
  - И это все? - не скрыл удивления премьер-министр.
  - Увы. Возможно, попозже загляну к вам на чашечку чая с коньяком. Если позволите, исключительно по-соседски.
  - Что ж, заходите, я предупрежу супругу, - с иронией пообещал Столыпин.
  - Благодарю, вы очень любезны, - молодая дама отступила от забора и сказала, уже невидимая: - Да, чуть не забыла. Вы бы, Петр Аркадьевич, детей и посетителей от ворот и калитки отозвали. Сейчас улице бешеная собака мечется. Я сама видела: шерсть клоками, пена с морды так и капает. Ужас! Запросто может в ворота заскочить и тяпнуть ненароком. Я абсолютно серьезно предупреждаю, Петр Аркадьевич.
  - Позвольте, но вы-то сами как же? - изумился премьер-министр.
  - Так я и поглядываю. Но меня вряд ли покусают: во-первых я сама бешеная, а во-вторых у меня револьверчик.
  Послышались шаги, видимо, дама, уходила вдоль забора.
  Столыпин сунул газетку под мышку и зашагал к дому. Разговор, сначала показавшийся забавным и игривым, закончился странно. Можно бы принять за розыгрыш, но... Не очень похожа на шутницу зеленоглазая гостья. Что-то этакое в ней... 'Револьверчик', только подумайте...
  Рассердившись, Петр Аркадьевич издали крикнул:
  - Михаил, закройте-ка ворота. Сейчас мне такой вздор сказали, что даже не знаю как расценить. Сергей Львович, будьте любезны усадить посетителей. И скажите Ольге Борисовне, пусть возьмет детей и идет в сад, там прохладно и спокойно...
  Глянули удивленно, но повиновались. Смешной рыжий мальчуган в матроске - чей же это такой? - ухватил Наташу и Леночку за руки, заливаясь заразительным смехом увлек в сад. Наблюдая, как закрываются ворота, Столыпин поднялся на крыльцо, вошел дом. На лестнице в кабинет задержался. Оттуда он все и видел.
  По улице катило ландо: истуканом сидел кучер, в коляске двое жандармских офицеров - тоже замерли надутыми изваяниями. Странные они, не по форме одеты, шлемы... Наверняка какие-то дурные новости...
  Черная женская фигура возникла дальше по улице, взмахнула рукой - нечто небольшое и цилиндрическое полетело навстречу экипажу. Звонкий хлопок - на бомбу не похоже, но резкий звук напугал лошадей. Рванули вперед, жандармы судорожно вскочили на ноги, у одного в руках портфель, другой выхватил револьвер.
  - Назад! - звонко и необычайно решительно крикнула женщина - бесспорно та самая, стройная любительница подсовывать газеты.
  Стрелять она начала мгновенно - блеклые частые вспышки, хлопки выстрелов - словно огромной палкой вели по штакетнику. С облучка - раненый или испуганный свалился кучер, ландо опрокинулось, седоки вылетели с сидений. Из рук жандарма выпал портфель, офицер пополз к нему на коленях.
  - Не трожь бомбу, сука! - грубо закричала дама, бестрепетно пропуская промчавшихся мимо лошадей.
  Пуля высекла искру из булыжной мостовой перед лицом жандарма, тот отпрянул. Его товарищ вскинул револьвер и немедля опрокинулся с простреленным плечом. Маузер безумной дамы не умолкал...
  Петра Аркадьевича поразило как может массивный и тяжелый пистолет выглядеть столь естественным продолжением женской руки. Человек ли она?! Несколько минут назад он мельком коснулся этой ладони, столь обманчиво хрупкой. Боже, что творится с миром?!
  Кучер и один из ряженых жандармов, пошатываясь, убегали по улице. Дама пальнула им вслед - явно поверх голов, опустила маузер, развернулась и как-то мгновенно исчезла, видимо, шагнув под прикрытие ограды.
  На миг наступила тишина, перед воротами стонал раненый. Потом закричали десятки голосов. Начался хаос.
  - Портфель не трогай! Бомба там, - истошно кричал кто-то из охраны. Заливались трелями полицейские свистки.
  - К воротам никого не подпускать! - опомнившись, закричал из окна премьер-министр.
  В саду поднялась беготня, кричали дети, успокаивала их няня, бледная Ольга успокаивала няню...
  Удивительный хаос может создать избыток катастрофически опоздавшего и стремящегося продемонстрировать свое рвение, начальства. Полиция, жандармерия, чины всех мастей, оцепленная улица, солдаты, казаки, выведенные через заднюю калитку женщины и прислуга. Все чудовищно затянулось. Столыпин еще мог понять минеров, вдумчиво и осторожно разбиравшихся с дьявольским портфелем, но с какой стати необходимо ежеминутно докладывать о ходе работ по обезвреживанию, поискам беглецов и следственных мероприятиях непосредственно премьер-министру? Прошляпили, идиоты!
  О газете Петр Аркадьевич вспомнил уже вечером, когда все утихомирилось. Заперся в кабинете, раскрыл мятый лист и замер.
  'Кровавое покушение на Столыпина!' - восторженно орали огромные буквы первой страницы. 'Более тридцати убитых, полсотни раненых. Сын и дочь Столыпина искалечены и при смерти! На самом премьере не царапины! Сами бомбисты партий социалистов-революционеров разорваны в клочья!'
  
  ***
  
  Повторный визит гостьи, столь сведущей в оттенках бешенства, состоялся через два дня. Почти столкнулись там же, в саду - забор и раззявы-часовые гостью, естественно, не смутили.
  - Вечер добрый, Петр Аркадьевич. Вам надо бы час дышать свежим воздухом. Я уже час здесь малину патрулирую.
  Столыпин коротко кивнул:
  - Здравствуйте. В кабинет или здесь?
  - Лучше здесь. Там у вас охраны многовато, навязчивость проявит.
  Гостья была все в том же черном наряде, но привлекательной уже не казалась. Теперь премьер-министр догадывался, почему на ней жакетка даже теплым летним вечером.
  Безумная дама поняла, коснулась талии:
  - Да, господин премьер, я с оружием. Прошу прощения, привычка.
  - Пустое, не извиняйтесь, - Столыпин приглашающее указал в сторону садовой скамьи. - Могу я задавать вопросы? Или вы меня будете спрашивать и требовать?
  - Нет, что вы! Я о вас знаю достаточно. Так что, право вопроса у вас. К сожалению, исчерпывающих ответов от меня дождаться вряд ли получится. Но, в общем и целом...
  - Что вы хотите взамен?
  Она сказала, что ничего не требует, но солгала. Несомненно, гостья хотела повлиять на будущие решения премьера. Собственно, в середине затянувшейся беседы речь об этом пошла откровенная. Горничная повторно подала поднос с рюмками и чашечками кофе.
  ...- Полагаю, вас все равно убьют, - безжалостно сказала гостья, назвавшаяся 'Просто-Екатерина'. - Покушений будет много.
  - В этом я не сомневаюсь, - Столыпин отмахнулся от надоедливого комара. - Когда последнее? Можете сказать? Не волнуйтесь, истерики не случится.
  - Ну, в вашей твердости я не сомневаюсь, - молодая женщина улыбнулась, вновь показавшись немыслимо красивой. - Человек вы мужественный и упорный. Но дату называть бессмысленно. Во-первых, после сегодняшней беседы события пойдут чуть иначе. Возможно, вы вообще доживете до глубокой старости и тишайше испустите дух в окружении любящих правнуков.
  - Бросьте, рассчитывать на такое везение просто глупо, - премьер, наконец, прихлопнул комара. - Я постараюсь успеть сделать как можно больше. Но ваши сомнения по поводу военно-полевых судов я понять не могу. Третьего дня вы на моих глазах стреляли в людей. Без малейших колебаний. Стреляли и могли убить.
  - Могла. Террористов ненавижу. Но к собственно идейными революционерам у меня отношение более сложное. Нам нужен компромисс, Петр Аркадьевич. Изловчиться, закончить вешать, стрелять-взрывать и поднимать на вилы. Утрамбовать все дерьмо в благообразную, бескровную форму парламентских дебатов - пусть там бурлит и смердит. Идея крайне наивная, утопическая, но, видимо, единственно верная...
  
  Она ушла в малиновую темноту и сгинула. Оставив без ответов тысячи незаданных вопросов и предположение, что эта беседа была странным умопомешательством и галлюцинацией. Что было бы недурно и объяснимо. Премьер играл пустой рюмкой, смотрел во тьму под вековыми липами. Отдохнуть, забыть наваждение, погрузиться в привычную работу. Или нет? Призрак ли Просто-Екатерина, или нет, едва ли она лгала. А если и лгала, то, что это меняет? Она ведь ничего не предлагала. Смешно представить, что дерзкая дама с пистолетом способна излагать связные обширнейшие проекты экономического и политического переустройства страны. Не в этом была цель визита. Но в чем? По сути, гостья сказала одно - у вас мало времени. И в этом она, несомненно, права.
  
  Столыпин спешил. Но катастрофически не успевал. 2-го сентября 1911 года премьер-министр был убит на перроне киевского вокзала - три пули из браунинга - две из них в голову - мгновенная смерть. Успел ли он больше за отведенное ему время? Кто знает, кто может сравнить, и как вообще можно взвесить варианты? В любом случае, после смерти премьер-министра основной вектор истории резво отыграл свое. Что неминуемо при любом вмешательстве. Но остались крошечные нюансы...
  
  
  ***
  
  - Вот так прыгаешь-прыгаешь, обессиливаешь, а ведь никто не ценит, - жаловалась Лоуд, наворачивая паштет.
  - Не-не, я ценю, - заверила напарница, энергично жуя.
  Два ювелирных последовательных прыжка в 1906-й год против ожидания оказались довольно успешными. Второй раз угодили прямиком в малину, и пришлось стряхивать с себя пахучих садовых клопов. Впрочем, некусачие жуки и расстрелянная обойма - убыток допустимый. Польза от визитов опять же сомнительная, но на иное рассчитывать было неразумно. Зато дачный сад оборотню понравился - в первый визит, успокаивая запаниковавших домочадцев премьер-министра, Л-мальчик под шумок слопал три порции мороженого. Ну, оно все равно бы потаяло и зазря пропало.
  - Аппетит после этих перепрыгов зверский. Я раньше как-то не замечала, - сказала Катрин, с опаской пробуя чай.
  - А я о чем говорю?! Вот так настигнет внезапный голодный обморок - и все, бесславный конец! Ты в Глоре скажи, чтоб нам с Уксом командировочные прибавили. Ты там в авторитете.
  - О боги! Да что тебе та пара лишних 'корон'? Бедствуете?
  - Дело принципа! И вообще инфляция зверствует.
  - Это здесь инфляция. Чай ужасно дрянной. Надо как-то прикупить приличного, а то пить невозможно.
  - Уже сходила я к Лизавете, дала денег. Пусть в лавку поприличнее сходит и закупится, а то нам некогда.
  - Надо бы Лизину малую чем-то угостить, - сказала Катрин, выплескивая невыносимый чай.
  - О, вот она душевная, добросердечная благородная Светлоледя! Не то, что убогое жадливое земноводное. Я когда ходила, презентовала два яйца и печеньку. Больше у нас ничего детского на данный момент нет.
  - Молодец, это правильно.
  - Вот у вас язык изощренный. Я не 'молодец', и даже не 'молодица', а приличный практически цивилизованный профессор. А Лизино дите моих студентов напоминает: тоже зеленоватое. Только мои от большого ума и здоровья, а здешняя девчонка наоборот. Разве это жизнь для малой девки? Вот как тут революцию не делать, а?!
  - Не разоряйся, революция все равно будет. Только нам бы какую-нибудь поспокойнее революцию, без избытка пулеметов. Давай не отвлекаться. Дальше по плану?
  Оборотень запила легкий обед из носика заварочного чайника и поведала:
  - По плану-то по плану, но давай его упростим. Если допустим, просто пристукнуть императора, все само пойдет. Похороны, отпевания, иные мероприятия, заодно и широкая амнистия. И никого не надо уговаривать!
  - Хороший план, - Катрин встала из-за кривоватого стола. - Но уж слишком упрощенный. Давай подойдем к делу творчески и никого убивать не будем.
  - Опять не убивать? - заворчала оборотень. - Эстетка ты. Извращенная причем!
  - Мне уже говорили...
  
  ***
  
  Апрель 1887 года
  20 лет до дня Х.
  Гатчина
  
  Весенние сумерки в конца апреля печальны и волшебны. Потолки и лестницы плавают в легких тенях, статуи и лики портретов оживают. Естественно в иные, многолюдные дни торжеств и праздников, все во дворце совершенно иначе, но император шума и сборищ избегал, предпочитая общество жены и близких.
  Доносился легкий шум и звон серебра - накрывали стол к ужину. Александр в легкой меланхолии спускался по лестнице, мыслями воспаряя к далекой Беловежской пущи и близкому лафитнику с горькой. Оттого и фигуру, стоящую на лестнице заметил не сразу. Слегка поморщился - кто-то из военных, придется заговорить о Балканах. Всмотрелся и замер.
  Отец?!
  Александр II - Освободитель снизу строго смотрел на сына и наследника. Стройный и подтянутый, в темном мундире со сверкающими аксельбантами и пышными эполетами - словно сошедший со знаменитого портрета.
  Призрак?! Галлюцинация?! Или время повернуло вспять?
  - Папа, это вы? - в смятении прошептал Александр Миротворец.
  Александр Освободитель раздраженно махнул рукой, шагнул к настенному зеркалу, дохнул на стекло и размашисто начертал несколько слов на затуманившейся поверхности. Резко повернулся, совершенно не свойственной ему мельчащей походкой сбежал вниз. Отчетливо скрипнула дверь...
  Александр III тяжело спустился по пролету - ноги стали ватными. Слабость не удивительна - такое яркое и явное видение. К чему это?! К чему?!
  Надпись на зеркальной поверхности уже меркла, таяла на глазах. 'Пусть живут!' - гласили печатные буквы. Почерк абсолютно не походил на почерк отца. Уже не говоря о том, что Александр Николаевич определенно бы не опустил букву 'ять'. Александр Александрович дотронулся до зеркала с пропадающими буквами - над поверхностью витал едва заметный запах банного веника. Неужели розыгрыш?! Но кто дерзнул?!
  Император сбежал по ступенькам - дверь там одна, за ней длинный коридор, шутнику некуда деться. Но как похож, боже, как похож!
  Александр III рванул двери, ожидая увидеть спину убегающего шутника. Спины не было, зато император чуть не сшиб невысокую пухленькую служанку с ведром и шваброй.
  - Ой! - пискнула конопатая особа, роняя швабру и склоняясь перед самодержцем в неловком поклоне.
  - Кто-то здесь только что проходил? - нетерпеливо спросил Александр III, перешагивая через швабру.
  Перепуганная служанка замотала головой.
  Наберут же дур в прислугу. Да еще шляется с ведром в неурочное время.
  Император тяжелыми прыжками поспешил к дальней двери. Шустрый шутник и как мог успеть проскочить?
  Дура-служанка цапнула швабру, юркнула прочь, как нарочно бахнув дверью. Грубый звук отрезвил императора - коридор гулок, здесь слышен каждый шаг. Пытаясь бежать или спрятаться, неизбежно выдашь себя. Это не шутник. Что-то иное... иное...
  В сверхъестественное и чудесное Александр Александрович не слишком верил. Супруга, да, иногда склонна, но император не может позволить себе...
  Он остановился, с чувством выругался, повернул назад. Сердце колотилось.
  В конце коридора распахнулась дверь. Император увидел горячо обожаемую супругу. Мария Федоровна, почему-то в светлом летнем платье, выглядящая крайне юной и милой, странным жестом вскинула руку ко лбу - казалось, она сейчас лишиться чувств.
  Супруг встревожено протянул к ней руки.
  - Ничего не говори! - страстно вскрикнула императрица. - Мне было видение. Помилуй их, Сашка, помилуй!
  - Кого? - потрясенно вопросил Александр Александрович.
  - Этих глупых мальчишек, что готовили на тебя покушение. Видит Бог, ни не ведали что творили. Мы должны быть добрее! Иначе всем будет хуже. Ах, Сашка...
  Императрица резко развернулась, шагнула за дверь. Мгновение эхо ее слов витало меж стен, потом его разорвал грохот закрывшейся двери.
  Александр машинально перекрестился. Что все это значит?! Нужно что-то сделать. По крайней мере, с этими оглушающими дверьми. Черт знает что такое, не двери, а мортиры какие-то.
  Он вошел в столовую. Супруга уже была там. Естественно, не в неуместном светлом платье, а в элегантном, темно-синем, вполне к месту. И сама Мария Федоровна очень уместная - не юная, но красивая, стройненькая, абсолютно понятная. Удивилась, что супруг задержался, но всмотрелась и обеспокоилась.
  - Что с тобой, Саша?
  - Сейчас шел и вдруг задумался, - император сел, взял салфетку. - Возможно, их стоит помиловать? Не смотри на меня так. Я об этих мерзких мальчишках из 'Народной воли', так мечтавших меня укокошить.
  - Но они ведь и на суде ведут себя весьма дерзко, - осторожно напомнила супруга. - Помилование будет выглядеть нашей очевидной слабостью и подаст дурной пример их последователям.
  - Полагаю, это зависит от формулировок приговора, - задумчиво поведал Александр. - Мне пришла в голову мысль, что выставить человека глуповатым гораздо действеннее, чем сотворять сомнительного лже-героя и мученика. По крайней мере? лично мне крайне тяжело чувствовать себя круглым дураком.
  - Боже, Саша, но разве ты дурак?!
  - Порою. На меня вредно действуют хамские двери.
  Александр Александрович любил жену и не собирался ее мучить нелепыми рассказами о потусторонних видениях и запахах веников. Что касается помилования... Воспитанные и цивилизованные люди могут себе позволить проявлять милосердие. Иногда. И всякие сверхъестественные явления к этому милосердию никакого отношения не имеют.
  ***
  
  - Так, с двумя Александрами мы управились. В целом, император произвел приятное впечатление, - сообщила Лоуд. - Хотя водочкой от него попахивает и вообще медведь какой-то - швабру мне чуть не сломал. Но так молодец - визжать и звать охрану не вздумал.
  - Ты тоже была недурна, - признала напарница.
  - Естественно. На будущее нужно учесть две вещи. Во-первых, я нормальное земноводное с естественной температурой тела. Парить на зеркало мне трудно. Задумка с чаем недурна, но сначала в пасти шибко горячо, потом боишься что остынет. Императоры они не электрички, отнюдь не по графику на меня выбредают. Во-вторых, копировать людей нужно по современным им изображением. В мою императрицу ваш Александр не поверил. Слишком миленькой вышла моя версия. Ну, да ладно, результат положительный.
  - Да, теперь третий Александр на очереди.
  - Вот никакого разнообразия. Хотя бы Степана какого или Ермолая предложили. Худо, что мы номер камеры не знаем...
  - Да с этим не успели.
  
  ***
  
  Апрель 1887 года
  Шлиссельбургская крепость
  
  Ночь, ни звука. Даже шаги часовых не слышны. Треугольник стен, окруженный холодной Невой, а внутрь тьма, камень, но камера уже не кажется тесной западней. Она, камера, часть мира. Огромного, в котором, так много всего. В могиле куда теснее.
  Умирать в двадцать четыре года не хочется. Но нужно. Честь народовольца требует.
  Скоро. С исполнением приговора тянуть не будут. Жаль, мало успел. Мало, как мало...
  Вытянувшись под тонким одеялом, Александр смотрел во тьму потолка. Мысли скользили туманные, неопределенные. Свидание с матерью, короткие письма, густо измаранные цензорами. Не о чем думать.
  Узник вздрогнул - тьма рядом наполнилась. Что-то живое, пахнущее духами, дымком самовара, чуть-чуть рыбой.
  - Сидите, товарищ? - осведомилась тьма требовательным женским голосом. - Ульянов Александр Ильич, так?
  Узник рывком сел, судорожно стиснул одеяло.
  - Ага, вы значит, он и есть. Это хорошо, наконец-то, - резковато одобрила тьма.
  Что-то щелкнуло, замерцал живой огонек. Александр прикрыл ослепленные глаза, но успел заметить узкую руку, блеск круглых очечков.
  Фантастическая гостья зажгла свечу и сухо сказала:
  - Подвиньтесь, Александр, я присяду. Если не возражаете.
  Узник смотрел сквозь пальцы на свечу и гостью, пристраивающую ярчайший источник света на каменный выступ стены. Девица: невысокая, сухощавая, в строгом под горло платье и странной меховой безрукавке.
  - Вы - бред?
  - Отнюдь! - девушка строго поправила очки. - Я связная. Прежде всего, позвольте пожать вашу руку. С методами 'Террористической фракции' я категорически не согласна, но отдаю должное вашему личному мужеству.
  Узник машинально подал руку. Ладонь в перчатке была небольшой, но рукопожатие гостьи оказалось крайне энергичным.
  - Послушайте, но этого не может быть, - прошептал Александр.
  - Может! Возможности науки безграничны. Прогресс не стоит на месте! Методика тайного проникновения по технологии Уэллса-Глорской. Вы Уэллса не читали? Напрасно! Поразительной фантазии человек. Ну, еще прочтете.
  - Едва ли, - прошептал приговоренный.
  - Как раз об этом и речь, - девушка вытащила из рукава письмо. - Вам послание от товарищей.
  Александр взял письмо. Бумага, конверт были настоящими. Как и запах духов - тонких, невыносимо волнующих, экзотичных. Узник на миг зажмурился, взял себя в руки и повернул бумагу к свету.
  Письмо было коротким...
  - Это невозможно! - сказал Александр, складывая лист. - Это будет слабостью. Слабостью нашей организации и моей лично. Лучше умереть с достоинством.
  - Знаем-знаем. 'Двое стоят друг против друга на поединке. Один уже выстрелил в своего противника, другой ещё нет...' сказали вы матери. Достойные слова. Но борьба не окончена. Она будет длинной эта борьба, и вы нужны партии!
  - Я не проявлю малодушия!
  - Естественно, не проявите, товарищ Александр. Между нами говоря, каторга - не курорт. Но пребывая там, мы оставляем возможность продолжать борьбу. Так надо, товарищ Ульянов! Вот сунуть голову в петлю, да ногами подергать, это, уж извините за цинизм, дело нехитрое. А кто новую Россию строить будет? Утром немедля пишите прошение о помиловании и отдаете надзирателю.
  - Я не могу.
  - Можете и должны! Нам нужны проверенные борцы, опытные серьезные товарищи. Устроим побег с каторги или из ссылки, придете в себя, поведете настоящую революционную работу, женитесь. Нам нужны племянники...
  - Кто? - узнику показалось, что он ослышался.
  - Дети, внуки, племянники и племянницы - нам все нужны! Революция и строительство нового справедливого общества - это задача на ближайшие десятилетия. А то и столетия. Ясно, товарищ Ульянов? - девушка ободряюще хлопнула узника по плечу. - Все, я исчезаю. Свечу оставлю, а письмо давайте сюда.
  Александр наблюдал, как связная комкает лист и с явным отвращением запихивает в рот.
  - Можно было сжечь.
  - Фефел фыдаст, - невнятно пояснила подпольщица.
  Узник подал ее кувшин с водой.
  - Благодарю, - девушка управилась с уничтожением улики, поправила очки. - Нужно все же потоньше бумагу использовать. Непременно поставлю на вид товарищам, а то взяли моду... Что ж, товарищ Ульянов, прочь сомнения. Пишите прошение на помилование, не сомневайтесь, пусть поганое самодержавие подавится. Нас ждет работа и роковые бои. Да, кстати...
  Простонародно крякнув, девушка извлекла из-под душегрейки бутылку:
  - Шустовский. Сама, естественно не употребляю, взяла для товарищей. Вы в четвертой камере оказались, коллеги чуть согрелись. Серьезно помочь всем не могу, так хоть по капельке. Тут еще на донышке булькает...
  Узник медленно тянул маслянистую ароматную жидкость. Посланница подождала, пока он выцедит последние капли, забрала бутылку и дунула на свечу...
  Опустевшая камера показалась огромной.
  Бред. Откровенный бессмысленный бред. В ожидании смерти случается и не такое. Не было здесь никого.
  Александр вытянул руку, нащупал свечу. Фитиль слабо и приятно ожёг пальцы. Хорошая свеча. Нужно будет спрятать от надзирателей.
  Спрятать свечу, написать прошение. Пусть это и кажущаяся слабость, товарищи правы - пользы от живого Ульянова больше, чем от мертвого. Да, трудно решать, когда все уже решено. Но иногда нужно повернуть и пойти иным путем. Пусть некоторые примут за трусость. В борьбе применима различная тактика.
  
  ***
  
  Его ждал Сахалин, каторга, работа зоолога-исследователя, затем поселение на материке. В 1901 году Александр Ульянов ввиду тяжелой болезни был окончательно помилован. Успел вернуться в Симбирск. Умер 1-го февраля 1902 года в кругу родных, на руках матери и жены.
  
  ***
  
  - Мерзкая крепостица эта Орехово-Шлиссельбургская, - сообщила Лоуд, падая на кровать. - Сырость, на речку страшно глянуть, да еще с камерами напутано. Но нашла, убедила. Ну, если он не совсем спятил на жертвенной почве, напишет.
  - Я думала, ты освободишь кого-то, раз уж туда нагрянула, - осторожно намекнула Катрин.
  - Да я их, тамошних зэков не особо знаю. И потом, разочарованная я в этих освобождениях.
  - Что так?
  - Одно время, каюсь, работала в этом направлении. Без всяких там искажений историй, ты не думай. Выдергивала в последний момент, с эшафотов, крестов и прочего мемориального мгновения. По сути, властям даже облегчение: хоронить не надо, пепел развеивать. Собралась неплохая команда, так сказать, заново-рожденных. Мир не земной, условия хорошие, планы были шикарные - типа, показательную конкисту утроить.
  - И что?
  - Не сошлись они характерами, - раздраженно пояснила Лоуд. - Замудохалась я им ножевые и прочие психологические травмы лечить. Индивидуалисты они, эти лидеры разновременные, оттого мало-сочетаемые. А какие люди были?! Степа Разин, Марат Жаннович, Ваня Каин, Пугач, Эрнесто с Криксом. Кстати, в истории наврано - сам Спартак вовремя свалил на 'заранее подготовленные', это он молодец.
  - Гм, даже боюсь спрашивать о деталях. Но Нестор-то как?
  - Святое не трожь, - мрачно отрезала оборотень. - Никуда я его не выдергивала, но дружили мы крепко. В смысле, и дружим, поскольку... Э, вот что у вас за жизнь, у людишек? И оглянуться не успеешь, а уже...
  - Да, коротковата жизня.
  ----------------

Глава 5. Ошибки

  
  Набережная Фонтанки
  Три дня до дня Х.
  
  Октябрьская утренняя тьма все еще укутывала улицу. Коляска и конвой показались по другую сторону моста. Казаков всего двое, рысят позади упряжки.
  - Что ж мы всех с трескотней класть будем? - быстро прошептал Филимон. - Остановим, да кончим аккуратно. Они все одно не ждут, да и конвой смешной.
  - А приказ? - напомнил Лев. - Об осторожности говорили...
  - Вот и соблюдем. И патроны сбережем. Давай, Бориска...
  Конвойные приостановились у моста - караул у заграждения проверял документы. Стояли на Семеновском мосту юнкера, надо думать, своих пропустят живо.
  Борька поднатужился, выкатил на середину мостовой тачку, вывалил комья мерзлой земли со щепками. Андрей-Лев разложил лопаты, кайло, бросил фуфайку. Действовали в тишине, но живо. Экипаж уже миновал мост, сворачивал на набережную. Гаолян, опираясь на метлу, поковылял навстречу. Надевший дворницкий фартук, бородатый дядя Филимон смотрелся вылитым дворником. Остальные боевики, одетые под рабочих, тоже подозрений вызвать не должны, благо темновато на улице, на электростанции чудят, свет нынче дается с перебоями.
  Центр вывел на цель точно - коляска появилась минута в минуту, катит генерал Полковников и в ус себе не дует - главный начальник Петроградского военного округа и такое легкомыслие. Временное уже отдало приказ на ликвидацию ВРК и красной гвардии, войска вовсю стягивают. Но без генерала врагу будет потруднее управиться. Странно, что конвой такой хилый у завзятого гада в лампасах.
  - Стой, куда вас несет! Разрыто тута! - засемафорил Гаолян воздетыми фонарем и метлой.
  Реквизит изъяли у дворника в соседнем доме. Теперь несознательный представитель дворового пролетариата сидел в своем полуподвале связанный и, должно быть думал, что грабители вовсе озверели - метлы и фонари отбирают.
  - Стой, говорю! Сторонкой, вдоль панели правь! - невнятно указывал самозваный дворник-боевик.
  Кучер-солдат и вовсе натянул вожжи:
  - Сдурел, борода? Под лошадей лезешь?
  - Так в яму влетишь, кому отвечать? - ворчливо возмутился Гаолян. - Сам-то ослеп, что ли?
  На тротуаре остановились двое ранних прохожих, воззрились на перебранку. Вот же ротозеи, что б их...
  - Шо бурчишь, дед? Не вишь, кто едет? - из-за коляски двинули лошадей казаки. Старший из станичников с намеком поигрывал нагайкой.
  - Как не видеть? - Гаолян выпустил метлу, мгновенно выхватил из-под фартука и вскинул браунинг. - Ну-ка, руки, хлопцы!
  Борька, швырнув лопату, выхватил из-под поддёвки пулемет, торопливо вбил магазин, передернул затвор. Андрей-Лев уже несся резвыми прыжками к коляске, держа пистолет и бомбу наготове.
  - Та вы шо?! - пробормотал молодой казак, не сводя взгляда с близкого пистолета. Старший казак неуверенно потянулся к шашке.
  - Так давай, - ласково ободрил его Филимон.
  Карабины у станичников через плечо, а выхватывать шашки против браунинга и пулемета, то поступок красивый, но заведомо не полезный для здоровья...
  Выстрелов что-то нет. Замер на подножке коляски Андрей-Лев, вроде той каменной химеры на фасаде дома на Садовой.
  - И что? - со сдерживаемой яростью спросил Филимон, грозя казакам - старший станичник, словно невзначай сжимал коленями коня, понуждая надвигаться на 'дворника'.
  - Так нет его, - растерянно отозвался Андрей. - Не генерал.
  - Вали кого есть, да пошли отседа. Зябко сегодня, - злобно процедил Гаолян, целясь уже строго в лоб храброго казака.
  - Так женщина тут. И юнкер-сопляк.
  - Кто сопляк?! - взвизгнули тонким голосом из-под поднятого верха коляски. - Да как, ты, мерзавец, смеешь?!
  Повинуясь кивку командира, Борька бегом обогнул всадников, держа на прицеле кучера - тот с сомнением косился на легкий пулемет - не иначе вообще не мог понять, что за странное оружье.
  - Срежу в миг, - грозно предупредил генеральского лакея-кучера юный боевик Сальков. Глянул в коляску: бледное и отчаянное мальчишеское лицо, фуражка, съехавшая на затылок. Рядом с юнцом-юнкером дамочка, молодая и хорошенькая, перепуганная до полусмерти, аж подбородок отвис. Над ними с пистолетом и бутылочной бомбой грозно нависал Андрей-Лев, но физиономия у боевика-инженера была примерно такая же - растерянная и смущенная.
  - Тут не те. Вообще не генерал, - озадаченно подтвердил Борька. - Ошибка, похоже.
  - Ошибка, определенно ошибка, господа хорошие, - сипло заверил кучер. - Мы - не те.
  - Господа, мы совсем-совсем не те, - пролепетала пассажирка.
  Филимон выругался и указал пистолетным стволом казакам:
  - Карабины бросайте, да с коней слазьте.
  В ответ младший казак послал дворника-налетчика по короткому адресу.
  - Дурик, неужто я позволю себе в спину палить? - усмехнулся Гаолян. - Уж лучше я первым стрельну.
  Казаки неохотно сняли карабины - оружие, с лязгом бухнулось на мостовую, сошли с седел.
  - Граждане-товарищи, а вы вообще кого казните? Ежели что, так тут рядом прокурорская квартира, - намекнули с тротуара. Там уже стояло четверо зевак, с интересом наблюдали за разоружением.
  - Не суйся. Кого надо, того и разоружаем, - буркнул Филимон, неловко поднимая карабины. - Эй, экипаж освобождайте, наша очередь прокатиться.
  Пассажирка полезла из коляски, всхлипывая, но охотно. Андрей-Лев, сунул пистолет за пазуху и поспешно помог дамочке. Неуместная галантность боевика в сочетании с взведенной гранатой в руке выглядела нелепо. Борька не удержался, хихикнул.
  Тут юнкер, вроде бы соскочивший на мостовую, выкинул форменный фортель: быстро сунул руку в карман шинели и выхватил пистолетик:
  - Бегите, Анна Сергеевна! Бегите!
  Блестящий пистолетик начал разворачиваться куцым стволиком прямиком в живот Борьке, и юный боевик машинально нажал спуск пулемета.
  На краткое нажатие оружие ответила одиночным звонким - тук! Боевик Сальков нажал еще и еще раз, - тук-тук! - с готовностью сказал немецкий ствол.
  Шарахнулись лошади, затопали ноги убегающих зрителей - стрельбу петроградцы все еще считали чересчур опасным развлечением.
  ...Юнкер оседал на мостовую, слабо цепляясь за колесо коляски.
  - Чтоб, вас... - дядя Филимон прохромал к коляске. - Поехали!
  Гаолян зашвырнул карабины, неловко запрыгнул внутрь, Борька, грозя пулеметом пятящимся к поребрику казакам, вскочил на подножку. Экипаж тронулся, что-то хрустнуло под колесом.
  Молча покатили, сзади тоже была тишина. Борька оглянулся - казаки бежали за напуганными лошадьми. Не, о преследовании не думают. От моста шли трое вояк из встревоженных, но пока ни черта не понявших юнкеров.
  - Это рука была, - прервал молчание Лев.
  - Какая еще рука? - проворчал Гаолян.
  - Под колесом. Юнкер, ну, он упал и...
  - И что?! Кто его под руку толкал, за пугач хвататься велел? Стукнули героя и черт с ним. Все равно через год-два стал бы отъявленной гнидой. Эй, извозчик, ты генерала должен был везти или кого?
  - Граждане-товарищи, не знаю я про генерала, - ответил втянувший голову в плечи, кучер. - Велено было забрать барышню, чемоданы, довезти до штаба, а опосля прямиком на вокзал.
  - Что за фря такая твоя барышня? Генеральская дочь, что ли? - сумрачно уточнил Филимон.
  - Не могу знать, товарищи. Разве ж я из денщиков? Я ж с конюшни, не думайте, меня в батальонном комитете знают. Я глубоко сочувствующий...
  
  'Глубоко сочувствующего' и коляску оставили на Канонерской.
  - Что-то сегодня вовсе без пользы, - удрученно сказал Гаолян. - Барышню перепугали, мальчишку застрелили. Что-то напутали в Центре. Разве это наводка? Вот - два карабина прибытку всей пользы.
  - Ну, еще кучеру радость. Сейчас по чемоданам шарить возьмется, - заметил Андрей, возясь с гранатой.
  - Ты нас не взорви случаем, - посоветовал Гаолян. - Энта система усидчивости требует, это тебе не на кнопки жать.
  - Да, тут с зацепом оттяжки требуется доработка конструкции.
  С бомбой совладать удалось. Андрей-Лев, сунул замысловатое детище Рдултовского за пазуху, забрал пулемет и направился на 'штабную' квартиру-мастерскую. Борька повозился с отверткой, откручивая от деревянной ноги командира маскировочный сапог и пошел провожать дядю Филимона - требовалось занести карабины в штаб фабричной красной гвардии - не пропадать же паре стволов в такие горячие дни.
  - Заодно ко мне в казарму зайдем, дочку проведаю, - угрюмо пояснил Гаолян. - Совсем плоха, не жрет вовсе. Раздавила жизнь девчонку - не человек, а горсть костяшек. Вот так бывает, Бориска, когда весело да законопослушно с водочкой живешь, а не с револьвером в кармане гуляешь. Ох, и дурнем я был.
  Что сказать Борька не знал, потому ляпнул глупое:
  - Пережить надо. Она ж у вас молодая. Организм должен справиться.
  - Дурак ты. Двенадцать весен Глафире, а в зенки глянешь - бабка столетняя. Чую, до тринадцатых именин не дотянет. Вот же уроды...
  Гаолян замолчал, лишь постукивал протезом.
  Борька размышлял - такое вообще возможно? Бить женщину насмерть, измываться, силой девчонок брать. Это что такое в голове должно быть?! Выродки какие-то. Вовсю вырождаются от разврата и обжорства, вот и издеваются напоследок. Уничтожать их надо. Без всякой жалости стрелять и рубить на улицах, в квартирах, поездах, театрах. А дворцы вообще все сжечь. Загонять туда уродов, да жечь, керосина не жалея, вместе с золотом, кружевами и мебелью расфуфыренной.
  
  Карабины пристроились к делу быстро - Гаолян переговорил с часовыми у фабричных ворот, оружие мигом забрали.
  
  Квартировал дядя Филимон по-рабочему - при казармах фабрики Ерорхина. Полуподвал, поделенный с большой семьей жестянщика: перегородку соорудили сами, двери навесили - сосед тоже был рукастый, да еще не зашибал, как Гаолян в былое время.
  - Я снаружи обожду, - заикнулся Борька
  - Еще чего удумал. Щас к соседке загляну, узнаю новости, да пойдем, чаю выпьем.
  Рабочие казармы, развернутые фасадом к фабрике, стояли почти темные, мрачные. Только на втором этаже кто-то жалостливо-пьяно невнятно выводил 'Ямщик, не гони лошадей'.
  Вернулся дядя Филимон живо, буркнул 'все одно постится, дура'.
  - Я лучше подожду, вы уж сами, - вновь замялся Борька, но его взяли за плечо, развернули к ступенькам.
  - Башку пригни, низко тут. И пойми, Бориска, я тебя не для забавы волоку. Чего и говорить, нынче любоваться на дочку мою - невелика радость. Да чего делать прикажешь? И я по-отцовски говорю, и бабы к ней с успокоениями лезут. Была б моя супружница жива... А так толку - чуть. А тут ты мимоходом. И бояться тебя резону нету, и все ж новая рожа. Может, хоть как воздействуешь.
  - Я-то что. Понимаю. Но вдруг напугаю...
  - Ты-то? Чего тебя пугаться? Глашка у меня жизнью давленая, а не на голову малоумная.
  Слышать такое было даже слегка обидно. Два браунинга в карманах, штаны едва не сползают, так патронами набиты, а бояться тебя станет только вовсе уж слабоумный человек - так что ли?
  
  В комнате было темно и нехорошо. Дядя Филимон зашарил по полке:
  - Глафира, опять лампу прибрала? Я с гостем, с работы идем. Приехал к нам парень, в подручные поступил, ремесло осваивает.
  Комната молчала.
  Гаолян без стеснения выругался, отыскал лампу и чиркнул спичкой.
  Борька вздрогнул, увидев недвижно сидящую на кровати фигуру - худая, с распущенными волосами, чисто мертвая. А если и правда...
  Девчонка шевельнулась, натянула на голову платок и отвернулась.
  - Сидишь? - проворчал отец. - Ну, сиди-сиди. Чисто жидовская плакальщица, скелет-скелетом.
  Он, постукивая деревяшкой, ставил вариться картошку, вроде как стенам рассказывал, что в городе черт знает что творится, там и сям стреляют, хлеба, видать, так и не привезут, а вообще все должно разрешиться со дня на день. Борька скованно сидел за столом, на кровать смотреть опасался, разглядывал инструменты на полках, календарь на стене. Были у дяди Филимона дни и получше, не всегда пил, держался, пока жена жива была. И ходики с кукушкой, и кровать с шарами, и чашки красивые, с голубыми ободками. Этажерка вон какая, прямо барская, видно сам мастерил.
  
  ...- Советы свое возьмут, ежели, конечно, казаков в город не нагонят, - хозяин потыкал в булькающий чугунок самодельным, жутковатым ножом. - Сварилось. Иди, Глашка, за стол. Я пузырек постного масла принес, вкусно будет.
  Сутулая статуя на кровати не шевельнулась. Филимон в раздражении махнул рукой, слил с чугунка воду, высыпал картофелины на тарелку.
  - Давай, Бориска, налегай. Сейчас до работы возвращаться, работать ее нам, не переработать.
  Съели по картошине - ничего так, душистая, рассыпчатая, аж в животе заурчало.
  - Тьфу, я же Карпычу гайки принес, - спохватился Филимон. - Схожу, отнесу, пока не забыл. Вы тут поболтайте пока, тока без шуму, время позднее.
  Борька панически замотал головой. Дядька Филимон страшно пошевелил рыжими бровями и поковылял к двери:
  - Картошку ешьте. Я скоро, а то чай остынет.
  Борька без всякого удовольствия запихнул за щеку кусок переставшей быть вкусной картошки, покосился в сторону кровати. Вот что это за дело?! Понятно, горе есть горе, но раз жизнь, то нужно и жить.
  - Глафира, я извиняюсь, но вы это бросьте. Отец переживает, картошка пропадает, а вы сидите как сфинкс на том мосту. Не могу же я в одиночку все слопать?
  - Можете, - сердито прошептали из-под платка. - Вон вы какой... щекастый.
  Гм, и когда увидеть успела?
  - Я не щекастый, а круглолицый. Это разные вещи, - объяснил Борька. - Так-то я поджарый.
  Из-под платка глянули одним глазом.
  Опять же было чуть-чуть обидно. Разве сразу не видно, что поджарый? Ну, куртка широковата, так она рабочая, под иную пулемет и не спрячешь. Впрочем, про пулемет Глашка, конечно, не знает.
  Борька решительными движениями очистил большую картофелину, сковырнул ногтем черное пятнышко, тяжелым хозяйским ножом разрезал на четыре красивых части, щедро плеснул маслица, добавил четвертушку луковицы, посыпал на кромку тарелки соли. Вот, не хуже чем в ресторане!
  Двинуться к кровати было, все же, страшновато. Вдруг разрыдается? Хотя чего тут рыдать? Самое простое, товарищеское дело.
  - Кушайте. А то я вовсе неуместно себя чувствую, а меня сегодня дураком и так уже вовсю шпыняли.
  - А вы дурак и есть, - заверили из-под платка. - Кто вас нянчиться заставляет?
  Борька, наливая в красивую кружку кипяток, пожал плечами:
  - Чего меня заставлять? Я сам без башки, что ли? Работаю с вашим батькой, учусь у него, уважаю за умение. Мог бы напрячься и про сочувствие лично вам сказать, но я не особо умею.
  - Мордатый вы, да глупый, - с неожиданной досадой сказал платок. - Совсем еще мальчишка.
  - Возраст-то что, - хладнокровно парировал Борька. - Возраст пройдет. А так уж и не совсем мальчишка. Спорный вопрос. Давайте я вам лучше еще картофелины почищу?
  - Вы мне лучше так ее дайте. Чистить не умеете и масла много бухаете, - упрекнули из-под платка.
  На критику Борька не обиделся - чистят картошку каждый в своей манере, а с пропорцией масла так вообще дело темное. Выбрал картофелины покрасивее...
  Так и сидели. Борька рассказывал, что настоящей революции не миновать, очень скоро всю Россию от бар, попов, и прочего эксплуататорского и разбойного класса до дна вычистят. И война кончится. Очень даже быстро. Под платком жевали, недоверчиво хмыкали, но сообщили, где на полке сахар лежит.
  
  Вернулся дядя Филимон, глянул на кучку картофельной шелухи, почесал нос и сказал:
  - Пошли, что ли, Борис? А то придет подряд в неурочное время, а мы все шляемся.
  - Ежели завтра придете, я чугунок сама сварю, - сказал платок. - Мне одной в горло все равно не лезет.
  - Придем, да только подгадать не выйдет, - кашлянул отец. - Я денег оставлю, за хлебом зря не стой, попробуй муки купить. А то вообще дурь выходит: деньги есть, а обедаем как попало. Только если вздумаешь на улицу выходить, волосья причеши, а то перепугаешь прохожих.
  - Шли бы вы, отец, себе, - сердито сказали из-под платка.
  
  - Гм, имеешь ты, Бориска, подход, - отметил Гаолян на улице.
  - Это дух картофельный. В нем крахмал, а он бодрящее вещество, - скромно объяснил Борька.
  - Это тоже. Только есть в тебе простота, немудреная, но доходчивая, - похвалил дядя Филимон. - Как закончим, и если живы будем, может тебе в учителя пойти учиться?
  - Мне?! - изумился Борька. - Да я и с уроков ремесленного деру давал. Разве время в классах штаны просиживать, закон Божий зубрить?
  - Ну, так иные школы будут, наверное. Детей по-новому учить станут. По-рабочему. Чтоб слабины никогда не давали, делом занимались, не сидели с горя под платками.
  
  Борька подумал, что такие школы очень нужны. Но это уж когда-то потом случится и другие люди в тех школах будут учить. Тут бы с руками совладать, чтоб в нужный момент прицел браунинга и пулемета куда попало не уводили.
  
  ***
  --------------

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Э.Шторм "Тёмный лорд: Бери пока дают " (Любовное фэнтези) | | Д.Сойфер "Остров перевертышей. След орла" (Приключенческое фэнтези) | | Т.Бродских "Я вернусь" (Попаданцы в другие миры) | | Л.Ангель "Серая мышка и стриптизер" (Современный любовный роман) | | А.Максимова "Ангел для Демона" (Попаданцы в другие миры) | | К.Корр "Искусство темной материи или укрощение адептов" (Историческое фэнтези) | | А.Медведева "Изгои академии Даркстоун" (Приключенческое фэнтези) | | С.Шёпот "Ведьма Вильхельма" (Приключенческое фэнтези) | | С.Александра "Демонов вызывали? или Попали, так попали! " (Попаданцы в другие миры) | | А.Медведева "Герои академии Даркстоун" (Приключенческое фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Котова "Королевская кровь.Связанные судьбы" В.Чернованова "Пепел погасшей звезды" А.Крут, В.Осенняя "Книжный клуб заблудших душ" С.Бакшеев "Неуловимые тени" Е.Тебнева "Тяжело в учении" А.Медведева "Когда не везет,или Попаданка на выданье" Т.Орлова "Пари на пятьдесят золотых" М.Боталова "Во власти демонов" А.Рай "Любовь-не преступление" А.Сычева "Доказательства вины" Е.Боброва "Ледяная княжна" К.Вран "Восхождение" А.Лис "Путь гейши" А.Лисина "Академия высокого искусства.Адептка" А.Полянская "Магистерия"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"